# Улицы Магдебурга

Гидеон Джурич

Роман о любви и о выборе, который каждый из нас делает ежедневно. Мистика сплетается с обыденностью, настоящие улицы - с выдуманными, реальные люди и персонажи старых сказок ходят по одним улицам. Роман публикуется в авторской редакции.

für den geliebten Maax.


Как я смог написать все это?

Мне потребовалось разбить свою жизнь на кусочки и составить их в другом порядке.

## Внезапная покупка

Вообще-то Рейнхард зашел в аптеку за аспирином. Но ожидая своей очереди, успел понять, что без солнцезащитного крема ему не обойтись этим летом. Зубная паста заканчивалась, бритвенные станки, салфетки. Нельзя оставаться в аптеке, если очередь больше одного человека, непременно вернешься домой с кучей ненужных вещей.

—Доброе утро, герр Рейнхард, — несомненным достоинством аптекаря было то, что он помнил всех своих покупателей.

—Доброе утро, герр Мюллер. Пожалуйста, аспирин.

Мюллер молча покачал головой и отправился за аспирином. В следующий раз он скажет, что Рейнхард слишком часто покупает аспирин. Пока аптекарь не торопясь шуршал в подсобке, Рейнхард из любопытства порылся в коробке со скидками. Шампунь, ну разумеется, и да, крем от загара.

—Что это, герр Мюллер?

—Это? Да как вам сказать… Уценка, герр Рейнхард. Тридцать процентов для вас.

—Почему же так много?

—Бракованный попался, — пожал плечами Мюллер.

—Сильно?

—Немного. Не говорит.

—Совсем? — Рейнхард вскинул глаза, но Мюллер не глядя пробивал ему аспирин.

—Не совсем. На вопросы отвечает.

Рейнхард протер рукавом пленку на коробке. Блондин. Он сглотнул.

—Стакан воды? — Мюллер всегда знал, что ему нужно.

—Да, как обычно, герр Мюллер, спасибо. И это тоже пробейте.

Он запил таблетки и взял с прилавка коробку. Придется вернуться домой, чтобы оставить его.

Когда вечером Рейнхард вернулся, коробка стояла посреди комнаты, как он ее и поставил. Он думал весь день, но не чувствовал, что допустил ошибку. Все правильно сделал. Он встал на колени и начал открывать упаковку.

—Привет, — сказал Рейнхард, — Как тебя зовут?

—Готфрид, — ответил блондин.

—Я Рейнхард, Рейнеке.

—Как лисица?[1]

Вот тебе и бракованный, опешил Рейнхард. Никакого вопроса, а он уже интересуется. Хорошо или не очень, но неожиданно. Готфрид, просто и без затей.

—Да, — Рейнхард улыбнулся, — Как лисица. Ванная там.

Наутро Рейнхард зевая и улыбаясь варил кофе на двоих.

—Готфрид! Тебе с молоком? — крикнул он.

—Как себе! — раздалось сверху и Готфрид спустился в кухню.

Рейнхард пил без молока и без сахара. При утреннем свете Готфрид оказался симпатичным. Не в том смысле, что он был привлекателен внешне, но на него хотелось смотреть. Рейнхард смотрел. Прятал в чашке улыбку.

—Ты всегда будешь пить как я, или только сегодня?

—Я пока не решил, — сказал Готфрид.

Наверное, показалось, подумал Рейнхард. Он ожидал вопроса вроде того, всегда ли он пьет кофе без молока и сахара. Но тут, видимо, проявился брак. По пути с работы Рейнхард сделал второй комплект ключей для Готфрида.

—Не скучал? — он заглянул в гостиную и опешил.

—Не успел немного, — Готфрид поднял голову от старого ундервуда[2], который чистил ватной палочкой и спиртом, — Я посмотрел машинку, теперь каретка не заедает.

Это было немного больше, чем ответ на вопрос. Рейнхард подумал, что надо учиться разговаривать вопросами. Или перестать разговаривать вообще. Он сел за стол, действительно каретка стала ходить гладко. Раньше Рейнхард думал, что машинка любит одни руки, и эти руки его. Оказалось, что у Готфрида получается не хуже.

—Не скучал?

Теперь прежде чем задать свой вопрос, Рейнхарду пришлось поискать Готфрида в доме. Нашелся он в гараже.

—Я починил хорьх[3], — ответил Готфрид и размазал по щеке мазут.

Рейнхард опешил. Хорьх стоял в гараже несколько лет и не подавал признаков жизни. Просто удивительно. Теперь у него будет машина. Или у Готфрида? Для кого он чинил старый автомобиль с откидным верхом? Ведь не для него же, не для Рейнхарда. Но Готфрид молча принес и положил перед ундервудом ключи от машины. Рейнхард немного подумал, колотя по клавишам, посмотрел в светлый затылок Готфрида, сидящего у камина, и принес две бутылки пива. Одну поставил перед Готфридом и молча вернулся за машинку. Тот тоже не сказал ни слова.

На следующее утро Готфрид налил молоко в кофе и на вопрос, что он еще собирается починить, ответил, что хочет попробовать устроиться в автомастерскую за углом Андерштрассе. Рейнхард отмолчался и трусливо сбежал на работу. Разумеется, парня, который за день починил старый хорьх, без разговоров возьмут в любую мастерскую.

Так оно и вышло. Через неделю аптекарь Мюллер заметил, что герр Рейнхард слишком часто покупает аспирин, и возразить тут было нечего. Когда Мюллер поинтересовался, как себя чувствует новое приобретение герра Рейнхарда, пришлось отвечать. Нормально чувствует. Работает в мастерской у Ланге. Отвечает на вопросы. Починил старый ундервуд.

Не быть больше одному, вот что нравилось Рейнхарду. Ему не требовалось общение, его не тянуло поговорить, он не нуждался в помощи. Но находиться дома не одному много значило. Готфрид, который не задавал вопросов, не приставал с рассказами и практически никак не проявлял себя, был то, что надо. Просто теперь Рейнхард варил кофе на двоих. А вечером, если Готфрид освобождался раньше него, то приезжал за ним на старом хорьхе. Если Рейнхард засыпал за столом, уронив голову на ундервуд, то утром он просыпался на диване и накрытый пледом. Он привык засыпать под звук льющейся воды, привык к тонкому запаху мазута, исходящему от ботинок Готфрида, привык к его безмолвному присутствию по вечерам.

Ему нужно было в ком-то отражаться. Аптекаря Мюллера было мало, чтобы засвидетельствовать присутствие и реальность Рейнхарда. Простой утренний вопрос: тебе кофе как себе или с молоком? – запросто доказывал, что такой человек, как Рейнхард, действительно существует. Это было важно.

Однажды у калитки его окликнула Марике. Марике с Форратгассе, самая красивая девушка в их квартале. Не скажет ли герр Рейнхард, не сможет ли герр Готфрид починить ее швейную машинку? Наверное, что-то испортилось внутри, и лапка перестала прижимать стежку, отчего строчка не выходит ровной. Это большая проблема для Марике.

Почему же не сможет, дорогая фройляйн Марике, давайте его и спросим. Готфрид! Готфрид, ты мог бы починить старый зингер[4] фройляйн Марике? А фройляйн не откажется угостить тебя кофе и сырным печеньем. Готфрид вынес ящик с отвертками и отправился с Марике на помощь старому зингеру.

Рейнхард стоял на крыльце и смотрел им вслед. Кофе с сырным печеньем. Почему он не научился в юности чинить механизмы? Вот кусок хлеба, достойный мужчины. Рейнхард вернулся к ундервуду. Через час он протер крышку фортепиано и обнаружил, что Готфрид ухитрился настроить его. Наощупь вспоминая ноты, Рейнхард провел достаточно времени, чтобы уничтожить все сырное печенье и починить все швейные машинки в округе. Но недостаточно, чтобы Готфрид вернулся домой. Рейнхард перебирал клавиши и чувствовал, что истончается, как тень в сумеречном утреннем свете. Через два часа он встал и выпил аспирин в кухне. Он хотел заснуть на клавишах, но побоялся, что так и проснется утром, потому что некому будет переложить его на диван и накрыть пледом.

Возвращаясь домой, Готфрид запнулся о сидящего на ступеньках Рейнхарда.

—Это ты? — вскинулся тот.

—Да, Рейнеке.

Рейнхард открыл глаза. Его сто лет никто не называл Рейнеке. Как лисицу. Готфрид присел перед ним, поставил ящик с отвертками.

—Ты починил все зингеры в округе? — поинтересовался Рейнхард.

—О да, и принес тебе сырного печенья.

—Спасибо, что не сифилис, — Рейнхард поднялся и тут же схватился за перила, тело затекло и отказывалось подчиняться, — А что еще?

—Ты только скажи, — рассмеялся Готфрид, — И в другой раз я принесу все, что скажешь.

—Не скажу, — буркнул Рейнхард, потирая глаза.

Готфрид усмехнулся, закинул его руку себе на плечо и повел его в дом. Рейнхард шел и молчал, понемногу чувствуя себя все более реальным. От Готфрида пахло машинным маслом и совсем немного сыром.

—Что ты там делал так долго? — спросил Рейнхард, лежа в постели.

—Ты ей нравишься, — сказал Готфрид, закрывая его одеялом.

—С чего ты взял?

—Она все время о тебе спрашивала, — Готфрид задернул шторы.

—Это ничего не значит, — сказал Рейнхард и заснул.

Утром он пришел в спальню Готфрида раздвинуть шторы.

— Готфрид? Тебе кофе как обычно, или как себе?

## Молочник и его ангел

В то время, как ангел в темноте принимался за утреннюю работу, Стефан Фальк, молочник, еще сладко спал. Ангел ворочал тяжелые бидоны в молочне, мыл бутылки и ставил поддоны в кузов. После этого он заворачивался в крылья и прикреплялся к балке в молочне вниз головой и спал весь день до вечерней дойки. Когда Стефан просыпался, фургон уже ждал его на Мильхштрассе, готовый к тому, чтобы доставить утреннее молоко всему Магдебургу.

Вот и сегодня, Стефан еще только умывался, а двигатель был уже прогрет и ключи торчали в замке зажигания. Ангел позавтракал свежим хлебом, маслом и мягким сыром, выпил кофе с первым молоком, свернулся в тугой кокон под крышей молочни и уснул. Он никогда не мыл за собой чашку и не убирал посуду со стола, но Стефан завтракал сразу после него, и конечно, ему не составляло труда убрать сыр и масло.

Но сегодня на столе лежала красная гвоздика. Стефан растерянно смотрел на цветок. Конечно, гвоздику принес ангел, но зачем? Быть не может, чтобы ангел дарил цветок ему, Стефану. Что за чушь. Стефан сунул гвоздику в петличку и поехал развозить молоко.

Магдебург утром особенно красив, находил Стефан. Улицы пустые, тихо, и он всегда успевает развезти молоко по домам до того, как зазвонят колокола кафедрала. Стефан иногда задумывался, ходит ли ангел к мессе, и как к этому относится патер Юрген. Ангел, очевидно, пренебрегал всеми догматами веры. Мысли о том, что ангел придерживался иных догматов, Стефан категорически не допускал.

Принимаясь за дневную работу, Стефан переколол гвоздику с сюртука на рабочую куртку. Он не до конца разгадал загадку красного цветка, но использовал его в меру своих сил.

На следующее утро Стефан снова увидел красную гвоздику между масленкой и грязной чашкой. Стефан машинально заткнул ее за воротник и отправился развозить молоко.

На другой день гвоздики на столе не оказалось. Стефан даже немного растерялся. Теряться в догадках о ходе мысли ангела ему пришлось недолго. Открыв фургон, Стефан увидел гвоздику, лежащую на поддонах. От облегчения молочник рассмеялся прямо на дороге у открытого кузова фургона. Конечно, гвоздика предназначалась кому-то из жителей города. Но кому? Ангел наверняка что-то задумал. Стефан был уверен, что догадался, он сунул гвоздику в пакет вдовы Браун, что жила на Липовой аллее, у нее был день рождения.

Днем позже гвоздика нашлась в четвертом поддоне, ближе к Бирнштрассе. Ангел не хотел, чтобы Стефан нашел цветок сразу и оставил его кому-то незапланированному. Отчаявшись, молочник просто положил гвоздику в один из очередных пакетов, и даже не обратил внимания на то, к какому крыльцу он ставит пакет. Весь день он думал о том, чего добивается ангел. Но ум человеческий, очевидно, был не слишком приспособлен для ангельских мыслей.

Наутро гвоздика была перевязана тонкой ленточкой. Стефан понял! Он привалился к фургону и рассмеялся с облегчением. Красная гвоздика – не тот цветок, который благодарный молочник кладет в пакет щедрого покупателя. Это цветок, который мужчина дарит девушке. Похоже, ангел намекает, что ему, Стефану, пора жениться. Но разве им плохо вдвоем? Стефана вполне устраивало его одинокое существование. Стефан постоял еще минутку, спешить ему было некуда. Свободный молодой мужчина, он мог приударить за любой девушкой, но не спешил связывать себя обещаниями. Больше других ему нравилась Урсула Кляйн, и он, не задумываясь всерьез, положил цветок в ее пакет.

Обратно Стефан ехал насвистывая. Он был горд и доволен собой оттого, что разгадал замысел ангела. Не так уж сложно. Стефан вспоминал стройную фигурку Урсулы и ее волосы в шелковой сетке, и хотя им с ангелом было совсем не плохо вдвоем, уж если жениться, то на Урсуле Кляйн. Она лучше всех девушек в городе.

На другой день, вытаскивая из фургона первый поддон, Стефан увидел гвоздику уже в пакете. Стефан заглянул в пакет – бутылка молока, масло, мягкий сыр. Это не пакет Кляйнов. Судя по расположению пакета, это для кого-то на следующей улице. Стефан раскинул мозгами – на Апфельштрассе не жила ни одна красивая девушка. Ангел что-то перепутал, и Стефан смело положил гвоздику в пакет Кляйнов.

Несколько дней гвоздика пряталась в поддонах и Стефан находил ее и засовывал в пакет, который оставлял у дверей Урсулы. Несколько раз он даже стоял и ждал, чтобы Урсула вышла и взяла пакет, но ни разу не дождался. То ли Кляйны еще спали, то ли Урсула не хотела встречаться с ним на пустой утренней улице. Оправдывая поведение девушки ее смущением, Стефан уезжал довольный целомудрием будущей невесты.

Одним утром Стефан обнаружил, что ангел разлил молоко по столу. Не придавая этому значения, он совершил объезд и сделал все точно так, как раньше. На другой день ангел разбил бутылку прямо у фургона. Потом он разбил полную бутылку. Не понимая, почему ангел бесится, Стефан задумался о том, не стоит ли ему быть более настойчивым по отношению к Урсуле. Может быть, уже пора пригласить ее на танцы? Или прийти прямо к ее отцу и попросить позволения с ней встречаться? Почему бы ангелу не сделать еще что-нибудь, обнаруживающее его намерение? Еще через день ангел не надел крышечки на бутылки с нижнем поддоне и молоко расплескалось. Стефан всерьез задумался, не стоит ли ему поговорить с патером Юргеном, но не пришел к однозначному ответу.

На следующее утро Стефан не обнаружил никаких разрушений в молочне и в фургоне. К пакету, их которого торчала гвоздика, булавкой был приколот маленький листок, на котором было выведено непривычной к письму рукой «Эльке Нойманн». Стефан опешил. Эльке Нойманн, смешливая вертлявая девица с Апфельштрассе. Но она совсем не хорошенькая! Он не может жениться на Эльке Нойманн! Стефан недрогнувшей рукой переложил гвоздику в пакет Кляйнов. Ангел просто должен немного узнать Урсулу, и он непременно полюбит ее.

На следующее утро молоко осталось в бидонах. Ангел не разлил его по бутылкам, не разложил масло и сыр в пакеты и не стал завтракать. Полные бидоны просто стояли посреди холодного зала молочни, и ангел висел вниз головой на балке, завернувшись в жесткие крылья так туго, что они хрустели. Стефан понял, что дело плохо. Весь Магдебург остался без молока в то утро, когда ангел решил проявить характер. А Стефан, все утро ворочая тяжелые бидоны и разливая молоко в бутылки, понял, что придется ему либо жениться на Эльке Нойманн, либо убираться из молочни вовсе. Потому что без ангела и думать нечего заправлять всем в молочне. Скрепя сердце, Стефан положил красную гвоздику в пакет с молоком, маслом и мягким сыром, и повез его через весь город на Апфельштрассе, к дому Эльке Нойманн.

Через неделю весь Магдебург только и говорил что о ветрености молочника Фалька. Сначала цветы Урсуле Кляйн, теперь Эльке Нойманн, что за манера у нынешних молодых людей. Да ведь Урсула ни разу не выглянула из окна, когда Стефан привозил молоко, а в доме Кляйнов рано встают. Стефан просто понял, что ему не на что рассчитывать, вот и перестал выставлять себя на посмешище. Слишком быстро утешился, уже на другой день повез цветы Эльке, вместо того, чтобы привезти молоко жителям! Весь город пил утренний кофе без молока, а Стефан Фальк поехал к Эльке в такое время, когда добрые жители уже подумывают об обеде.

С того дня Стефан аккуратно оставлял пакет с гвоздикой на крыльце Эльке Нойманн, а ангел безупречно выполнял свою работу. Ни разу Стефан не остановился на лишнюю минуту у дома Нойманнов, чтобы посмотреть, не выйдет ли Эльке забрать пакет. А ангела, похоже, совершенно не интересовало отсутствие склонности к Эльке у Стефана. Ангел вообще многого не понимал. Может быть, и правда следует поговорить с патером Юргеном. Какая может быть Эльке Нойманн, когда на свете есть Урсула Кляйн, и как можно не понимать этого?

Однажды утром, когда Стефан ставил пакет на крыльцо Нойманнов, дверь вдруг приоткрылась и из нее был вытолкнут пакет с чистой молочной бутылкой, из горлышка которой торчала масляно-желтая гвоздика. Стефан тяжело вздохнул и забрал пакет. Н поспешно вернулся в фургон и поставил полученный пакет на сиденье рядом с собой. Хорошо хоть Эльке не вышла на крыльцо, и ему не пришлось с ней столкнуться нос к носу. Деликатности ей хватило, чтобы просто подтолкнуть пакет и быстро прикрыть дверь. Но в супружестве такой подход не помощник.

С тяжелым сердцем Стефан приехал домой и поставил желтую гвоздику в молочной бутылке посреди стола.

Всю ночь Стефан ворочался в постели и не мог заснуть. Он слышал, как ангел слетел с потолочной балки и в глухой ночи, когда люди еще спят, принялся за утреннюю дойку. Он слышал, как шуршали крылья, и ангел напевал какую-то веселую мелодию и иногда посвистывал. Слышал, как громыхали тяжелые бидоны, как звякали бутылки, как ангел включал насос и начисто отмывал пол в молочне, убирал ведра и носил поддоны в фургон. Когда рассвело, Стефан услышал, как ангел наливает и ставит на огонь чайник, звенит посудой в кухне. А потом ангел взлетел и крепко свернулся в тугую гильзу под крышей. Тогда он встал и пошел пить кофе.

Посреди стола в банке от мармелада стоял большой букет алых гвоздик, обмотанный шпагатом так же туго, как ангел в своих крыльях. На петельке из шнура висел маленький белый листок. Стефан повернул его и прочитал «Эльке Нойманн, выходи за меня. Ангел».

Стефан кинулся назад, в холодную молочню, где на несущей балке под крышей вниз головой висел ангел, туго завернутый в кокон из своих жестких крыльев. Запрокинув лицо, он вглядывался, пока не различил в складках крыльев масляно желтеющую гвоздику.

## Печатник Майер

Ротгер присел на краешек скамейки и положил руку на крышку магнитофона. Пары заканчивали разминку. Он сам никогда не разминался, и в любой свободный момент предпочитал сесть, чтобы не трудить попусту связки. Косточки корсета давили на ребра, не давая сгибаться. Он знал, что его корсет служит вечным предметом сплетен для курсантов, но никогда не комментировал, не объяснял, и никогда не расстегивал рубашку. Рельеф костей корсета на ощупь знала каждая пара рук – Ротгер стоял в паре с каждым учеником и с каждой ученицей, и с ним никогда не проходил фокус под названием «со мной – прекрасно». Его задачей было не сгладить их промахи, а напротив, безжалостно высветить все недоработки. Он знал, что его боятся и не любят, и знал, что его не за что любить. Ни одна девушка не влюблена в него, ни один парень не пригласит его выпить пива после урока. Конечно, ему было все равно. Все люди, которые когда-то не были ему безразличны, так или иначе оставили его.

Он нажал кнопку и встал. Заложил руки за спину, дождался, пока все остановятся и посмотрят на него.

—Итак, господа, кто расскажет мне про фокстрот?

Ротгер знал по именам всех своих курсантов, но предпочитал никак не называть их. Он внимательно выслушал ответы.

Краем глаза Ротгер увидел силуэт в дверях. Вагнер. Точеная фигура, небрежно прислонившаяся к косяку. Он отвел глаза. Вагнер не был ему интересен. Пришел, так пусть смотрит. Все-таки он владелец школы. У него камеры в каждом классе, так какая разница, глядит ли он в монитор слежения, или соизволил спуститься вниз. Имеет право.

Ротгер никогда не произносил никаких оценок, ни хорошо, ни плохо, ничего не имело значения. Он спрашивал и слушал ответы, но никогда не поправлял и не дополнял их. Курсанты сами знали, хорошо они отвечают или дурно.

—Пожалуйста, все ранее выученные связки, — сказал он и снова вернулся к магнитофону.

Никогда не стоял, когда можно было сидеть, и никогда не сидел, когда можно было лежать, вслед за Черчиллем мысленно повторял Ротгер. Хотелось согнуться, сжаться в комок, но корсет держал крепко. Магнус Вагнер, человек, который платил ему деньги, стоял в дверях, засунув руки глубоко в карманы брюк. Лощеный, невозмутимый, оценивает уровень курсантов. Уровень преподавания оценивать бесполезно, Ротгер учит только так, и учит всегда хорошо. У Магнуса полный кабинет кубков и на половине из них имя Ротгера Майера.

Курсанты показывали очень хорошо, и вдруг Ротгеру захотелось утереть Магнуса. Не давая себе возможности передумать, он ударил по кнопке и встал. Круг танцующих рассыпался, пары распались.

—Сегодня вариация. Кто пройдет со мной?

Окинул оценивающим взглядом лица. Все глаза опустились, курсанты боялись. Никому не хотелось оказаться в глупом положении, показывая с преподавателем новую связку элементов. Особенно учитывая, что он не был «со мной – прекрасно», и каждый недочет будет, как на ладони. Курсанты форсили друг перед другом, каждому хотелось выглядеть выигрышно, а быть моделью на новой комбинации – отнюдь не то, что сделает тебя популярным. Мейстер Майер не скажет, конечно, но все увидят. Потому что он покажет. Ротгер Майер был мастер ненавязчиво и бесспорно продемонстрировать чужое несовершенство на фоне собственного мастерства.

Ротгер сделал движение к курсантам, и весь ряд отшатнулся от него. Он закусил губу. Владелец школы, Магнус Вагнер, стоит в дверях, а курсанты, будто отливная волна, все как один делают шаг назад.

—Позвольте?

Магнус отклеился от косяка и сделал шаг вперед. Тот вызов, который Ротгер только что бросил курсантам, был возвращен ему сполна. А отступить назад он не мог. Ротгер втянул живот, чтобы корсет стал немного свободнее, повел плечами и шагнул вперед, высоко протягивая левую руку. Вагнер снял на ходу пиджак, сунул кому-то в руки. Рубашка была глубоко расстегнута и шею туго опоясывала нитка грубых кораллов.

Магнус подал ему свою правую руку, левая легла на впадинку бицепса. Впервые за много лет Ротгеру стал тесен корсет, захотелось расшнуровать, расслабить, вдохнуть глубже. Вместо этого он крепко взял Вагнера за спину и краем глаза проследил округлую линию шеи, когда тот откинул голову налево.

Ротгер шагнул вперед и неожиданно не встретил никакого сопротивления. Сначала Ротгер хотел подловить его, поймать на технике, показать всем его действительный уровень, но сразу стало ясно, что партнер ему под стать. Магнус следовал за ним точно и безучастно, откинув корпус с небрежностью действительно сильного человека, ничуть не смущаясь близости мужчины, точно удерживая баланс в движении. Завершив демонстрацию красивым разворотом, Ротгер немного постоял и приступил к уроку.

—Разбираем партию партнера.

И снова медленно повел Магнуса вперед, объясняя и комментируя каждый свой шаг. Замедляясь, останавливаясь, возвращаясь на начало элемента. Продолжая держать в руках крепкое тело человека, который слушался его, следовал ему, и вместе с тем профессионально не демонстрировал никакой личной реакции. Ротгер надеялся, что ему удается то же самое.

—Партия партнерши.

Ротгер выпрямил корпус Вагнера, разжал ладонь на его руке. Не отходя друг от друга, они сменили руки, поменяли диспозицию так легко и естественно, словно танцевали вместе каждый день. Крепкая ладонь Магнуса подхватила его спину, и Ротгер отложил корпус на баланс, дождался, пока колено Вагнера подтолкнет его, и шагнул назад. И будучи ведущим, Магнус мастерски выдерживал темп объяснения, возвращая Ротгера на позицию когда это было необходимо, замирая именно в том месте, где он демонстрировал линии и проделывая все настолько медленно, насколько это было оправдано. Идеальный манекен, чуткий и бесчувственный. И взявший новую комбинацию с первого раза. Вести – это совсем не то, что быть ведомым, это все равно, что задняя передача у гоночной машины, только кардан совсем короткий.

—А теперь как это будет выглядеть слитно под музыку.

Снова сменили диспозицию, Вагнер гибко прогнулся, но не лег на его руку, и сейчас Ротгер особенно ясно это понял – Магнус не только держал баланс, он делал это полностью сам. Его не нужно было нести, ему не нужна была традиционная поддержка от партнера.

Музыка была сложной, Ротгер был готов к этому, а вот будет ли готов Магнус. Взять связку под счет и с объяснением это все же не то, что пройти вариацию с первого раза. Ротгер рисковал очень многим, угрожая продемонстрировать несовершенство владельца школы, пусть и в женской партии, которую тот имел полное право не знать даже в общих чертах.

Но Магнус танцевал, как рукой писал. Он ловил каждый намек, и блаженно откинутая голова и прикрытые глаза, и обостренное чувство партнера, и легко, едва заметно сжимающаяся на поворотах в его руке ладонь, все говорило Ротгеру, что Магнус Вагнер не даром ест свой хлеб и свое масло. Широкоплечий, с рельефной спиной и вздувшимися венами на шее, Магнус Вагнер кружился в его руках, словно ажурный мотылек, не имеющий собственного веса. Ротгер точно знал, что ни одна девушка из его класса не могла бы быть такой чуткой и такой послушной, и ни одна не попадала бы с ним так точно в синкопу музыки. К концу вариации Ротгер понял, что Магнус с легкостью мог бы пройти этот рисунок один, в идеальном прогибе и без партнера.

Ротгер остановился, повернул голову к курсантам. Давно он не видел такого благоговейного почтения на лицах. Да, раньше мейстер был один, теперь они видели, как работают сразу двое.

Магнус продолжал стоять, замерев, демонстрируя точку и откинув корпус далеко назад, словно бабочка свела крылья в линию. Ротгер увидел закушенный рот, ощутил окаменевшие на его руке пальцы и поспешил поставить Вагнера ровно, и скорее ощутил, чем услышал облегченный выдох. Магнус церемонно поклонился ему, щелкнул каблуками и развернулся, выхватил свой пиджак из рук курсанта. Едва заметно, видимо только наметанному глазу тренера, припадая на левую ногу. Он не оглянулся, выходя, а Ротгер смотрел ему в спину, словно буквы на ней хотел прочитать.

—Итак, кто продемонстрирует то же самое медленно под счет? А я посмотрю.

Он нажал кнопку на магнитофоне, сел на скамейку и вдруг увидел, что Магнус никуда не ушел. Он стоял в дверях, стиснув пальцы на косяке, и смотрел на него так, словно не видел несколько столетий, словно между ними была по меньшей мере сотня миль и тысячи и тьмы чужих войск. Он сжал руку в кулак, но ладонь все еще ощущала спину Магнуса Вагнера, не нуждающуюся в поддержке.

Отпустив курсантов, Ротгер Майер расстегнул корсет и вдохнул, словно впервые. Встал перед зеркалом, прогнулся, нашел баланс, шагнул назад, пробуя на зуб партию партнерши. Взгляд Магнуса до сих пор словно тащил его по ледяным торосам и обломкам скал на рифы. Он пошел из класса. Выключил свет и услышал голоса курсантов, выходящих из раздевалок. Он остановился за дверями, не желая встречаться с ними. И вдруг понял, что они рассказывают друг другу его историю. Вся его жизнь неожиданно оказалась сложена из обрывков фраз, коротких рваных слов и легкомысленных усмешек.

—Да это же хозяин школы, — девичий смешок, — А ты думал..?

—Я не стал бы работать с ним после этого. Да еще вот так.

—Ну а он, судя по всему, поумнее тебя, — дружный хохот.

—Но это же ужасно, так поступить с другом!

—А Майер не простил.

—А смотрит, как… — смущенная заминка.

—Он часто приходит, — вжикнула молния, — Стоит в дверях и смотрит, словно голодный на хлеб.

—А камеры?

—Ну, видимо, не устраивают его камеры.

—Майер? Не видит. Вагнер ходит, как привидение. Постоит и исчезнет неслышно.

—Я тоже думал, у него травма, танцевать не может больше, а он вон как…

—Лучше Майера, — фыркнул кто-то.

Ротгер прикусил щеку. Вот и устроил показательные выступления.

—Не лучше, — произнесла одна из девушек, — Никто не лучше Майера. Майер все чище делает, он текст ногами произносит так, что читать можно.

Ротгер Майер с облегчением криво улыбнулся. Его наука не только в ногах, но и в глазах. Не всем дано чисто танцевать, но ведь кто-то должен судить конкурсы, отбирать составы.

—Так вот почему Печатник! — кого-то осенило, кто-то только что открыл для себя смысл прозвания мейстера.

—А Вагнер словно от руки пишет – бегло, чисто, но не печатно.

—Да у него обе стопы переломаны, — бросил кто-то, — Все мелкие косточки, откуда четкости взяться. Потому и не танцует.

Ротгер замер. Переломаны стопы, где формируется почерк танцора. Легкость, с какой Магнус проходил раз за разом сложный фокстрот, обе партии, медленно, с повторами, беглость, с которой он протанцевал конкурсные минуты с синкопами. И сам держал спину. А еще и его поддерживал.

—А мне нравится его почерк! — рассмеялась одна из курсанток.

—А Майер красивый, — они завернули за угол, голоса стихли.

Ротгер переоделся в своей собственной уборной. Как мейстеру, ему полагалась эту комната с душем, а старый диван он привез из дома. Уборная выглядела гораздо более жилой, чем его квартира. Дома у Ротгера было очень чисто и очень пусто. Это нравилось женщинам. А уборная была завалена дисками, обувью и инструментами для ее починки, колодками, спортивными мазями и таблетками. В углу на высоком комоде стояла печатная машинка, кажется одна из первых в мире, раритетная, под стеклянным колпаком. На заправленном в нее листе толстой кремовой бумаги стояли подписи его друзей и напутственные слова. И подпись Вагнера там была, он так и не решился перекрутить печатный вал, чтобы убрать автограф Магнуса, боясь сломать механизм. Это был дорогой подарок, но Ротгер не знал его истории. Дома машинка неизменно вызывала острый интерес и неуместные вопросы, так что едва получив собственную раздевалку и статус мейстера, Ротгер перенес свою первую награду сюда. Здесь никто не спрашивал, что это такое.

Ротгер привычно взял ключи с гвоздя, застегнул куртку и пошел по лестнице вниз. Магнус, непрощённый. И сил нет злиться, и простить нельзя. И забыть не получается. Вот и жизнь прошла. У него спина, у Вагнера ноги сломаны, а они за двадцать пять лет не сказали друг другу ни слова. Как голодный на хлеб. Как привидение. Как от руки пишет…

Позднее него из школы уходил только Вагнер, да и то не всегда. Он привычно набрал код и поставил здание на сигнализацию. Вышел на крыльцо, нажал кнопки брелока и завел машину, включил подогрев сиденья. Пока запирал дверь на два замка, двигатель прогрелся и спинка кресла стала теплой и безопасной. Да, дома никто не ждет, но может быть, пара набранных номеров скрасит его существование.

Магнус Вагнер смотрел сверху, как Ротгер, такой же красивый, как в молодости, с легкой проседью в черных волосах, заводит машину, запирает дверь. Магнус знал свое здание почти как часть самого себя, он научился замирать в тот момент, когда Ротгер ставит объект на сигнализацию. Ротгер Майер, Печатник Майер, просто лучший. В темноте глянцево светлели гладкие бока кубков в витрине. На половине было имя Ротгера. На второй половине – его имя. Магнус дождался, пока Ротгер сядет в машину и уедет, отошел от окна и нажал единичку на телефоне. Автонабор соединил его с охранным агентством.

—Добрый вечер, фройляйн. Магнус Вагнер, школа танцев в Политическом тупике. Пожалуйста, снимите с охраны, я в здании.

## Пентаграмма

Мужчина в черном костюме вышел из поезда на вокзале Магдебурга. В руках у него был черный портфель, на плечи накинут черный плащ. Серьезный, солидный человек, вероятно, сотрудник похоронного бюро. Сверился с адресом на черной карточке и с картой. Карта не была черной, обыкновенная туристическая карта. Он остановил такси.

Через полчаса черный господин вышел из машины перед многоэтажным домом на Штербенштрассе. Еще раз уточнил по карточке адрес, запрокинул голову, глядя на здание снизу вверх. Потом он вошел в подъезд. Не выпуская карточки из рук и даже почти не отрывая от нее глаз, черный господин прошел к лифту и поднялся на самый верх. На площадке ему пришлось поискать нужную дверь, она оказалась обычной и обшарпанной. Черный господин накинул на голову капюшон черного плаща и нажал кнопку звонка. Несколько минут он стоял перед закрытой дверью, напряженно уставившись на карточку.

Он сверлил глазами черный картон, когда за дверью раздались неторопливые шаги, повернулся ключ в замке, еще один, еще один, еще один, и наконец, дверь открылась. И только тогда черный господин поднял голову и посмотрел в дверной проем.

В проеме стоял тощий босой юноша. Одной рукой он придерживал дверь полуоткрытой, другая была засунута в карман светлых шортов-сафари, затянутых на талии резинками по бокам. Больше никакой одежды на нем не было, и никаких украшений. Светлые волосы грязными волнами спускались к плечам, на гладком теле не было ни единого волоска, и весь он был кремово-сливочный, но несвежий и помятый. Слишком костистый для пятнадцати лет, но недостаточно развитый для восемнадцати, решил черный господин и спрятал карточку в свой черный карман.

—Барон здесь? — спросил черный господин.

Блондин молча кивнул, но остался неподвижен и не сделал никакого приглашающего движения.

—Я хочу его видеть, — заявил черный господин.

Воцарилась пауза. Юноша безучастно смотрел на него, видимо ожидая продолжения. И не дождавшись, равнодушно стал закрывать дверь. Черный господин вцепился в ручку двери, но это было все равно, что пытаться остановить поезд.

—Ничего еще не начиналось, — торопливо проговорил он.

Дверь остановилась на расстоянии двух пальцев от косяка. Потом снова начала открываться. Юноша сделал шаг в сторону, пропуская черного господина в квартиру.

—Где барон? — немедленно спросил он, оказавшись внутри.

—Я барон, — спокойно сказал блондин, — Дальше.

—Барон?! — черный господин расхохотался, — Не смеши меня, мальчик.

—Не похож, знаю, — безразлично произнес тот.

—Я желаю видеть барона! — угрожающе произнес черный господин.

—А так?

В хрипловатом молодом голосе вдруг прорезалась басовая мощь нижнего органного регистра, грохот громовых колес и шум штормового прибоя. Он провел тонкой ладонью перед лицом, и глаза цвета грязного неба вдруг загорелись ядовитой зеленью, кругом заскакали едкие блики, и пламя лизнуло черные ботинки посетителя. Черный господин с грохотом рухнул на колени.

—Ладно, ладно, — юноша небрежно взмахнул рукой, — Будет.

Пламя погасло, он развернулся, и шлепая босыми ногами пошел вглубь квартиры. Черный господин шел за ним почти на цыпочках, сгибаясь от почтения. В потертой кухне блондин взял со стола чашку, от которой поднимался горячий пар, прислонился к краю буфета, небрежно заложив ногу за ногу, отхлебнул.

—Сядьте, — распорядился он.

—Я не смею, ваша светлость, в вашем присутствии… — залепетал черный господин.

—Я сказал – сядьте, — без нажима повторил юноша и посетитель немедленно опустился на табурет.

—Что надо? — прямо спросил блондин.

—Почтенный барон, я явился…

—Избавьте, — с царственной небрежностью повел рукой тот, — Я ясно спросил – что надо?

—Мне нужен демон Ленми.

Черный господин понуро опустил плечи, все получалось не так, как он себе представлял.

—Ленми, ну надо же, — произнес блондин без всякого выражения.

—Анвайя, — поспешно поправился черный господин.

—Анвайя, — покатал ртом новое слово юноша, снова отпил из чашки, — Почему не Конпайя?

Черный господин поднял голову и уже открыл было рот, но блондин повел рукой:

—Не отвечайте, — и черный господин снова поник и ссутулился.

Юноша допил свой напиток и поставил чашку на буфет позади себя.

—И что у вас есть?

Черный господин с готовностью открыл на коленях свой черный портфель. Он был набит пачками купюр.

—А еще что?

Он запустил руку в боковое отделение портфеля, достал прозрачный пакет, наполненный белыми фишками, и протянул его барону. Тот отшатнулся и зашипел, как рассерженный кот.

—Вас не предупреждали?! Я ничего не беру в руки! Положите на стол!

Черный господин испуганно отдернул руку и положил пакет на поцарапанную столешницу так осторожно, словно в нем была взрывчатка.

—Откройте. Достаньте, — скомандовал барон.

Он наклонился к рассыпанным по столу предметам, достал из кармана руку и черный господин увидел в середине ладони яркий ультрамариновый глаз. Барон аккуратно повел ладонью над столом, прищурился. Стремительно выпрямился.

—Здесь два полных человеческих ряда, — опасливо произнес черный господин, — Без пломб, без пропусков, без сколов.

—Анвайя, — произнес барон и взмахнул рукой, сверкнул синий глаз.

Черный человек с облегчением выдохнул. Видимо, даже на это он не осмеливался рассчитывать.

Тощий юноша в шортах махнул рукой, чтобы черный господин следовал за ним, и пошел прочь из кухни. Зубы остались рассыпанными по столу в кухне. Под босыми ногами скрипели ссохшиеся половицы. Черный господин заметил, что ступни ног барона густо покрыты татуированным узором, а вдоль смуглой спины колесной колеей бегут два шрама.

Дверь была покрашена белой краской когда-то очень давно, и краска уже успела облупиться. В перекрестье филенок был вбит толстый гвоздь, на котором висела плеть. Беспокойно озираясь, черный господин вошел за ним. Комната была очень грязной, неприбранной, словно в ней жил кто-то с множеством вещей, а потом нагрянула полиция в поисках одного-единственного предмета не больше наперстка, а найдя, или не найдя, искомое, забрала с собой хозяина, после чего сюда никто никогда не входил.

Насвистывая, барон расшвырял ногами груды мусора на полу, открывая небрежно намалеванную пентаграмму. Ни в углах ее, ни по краям, ни вокруг, не было нарисовано ни одного другого символа, и звезда смотрелась сиротливо голой. Черный господин смотрел на происходящее расширенными глазами, но не решался никак выказать свое отношение.

Юноша принялся рыться в шкафах и грудах мусора. Последовательно он доставал разные предметы и некоторые бросал на пол, а другие продолжал держать в руках. В сторону полетели тряпичная кукла, кольцо с камнем, веревка, челюсть какого-то животного, кожаная фляга, палочка корицы, солонка, подкова, перетянутый резинкой надкушенный сандвич, билетик в кино, ножницы, зеркальце, коровье копыто, и наконец, морская фуражка с кокардой.

Когда барон развернулся к пентаграмме, у него в руках была чашечка из самолета, красная туфля, карандаш, бумажный кораблик, перо павлина, половина расколотого стакана, гнутый гвоздь и резиновая уточка. Черный господин с шумом выдохнул воздух. Все эти предметы юноша вывалил на пентаграмму и ногами распихал по сторонам, совершенно не заботясь ни об ориентации, ни о точном положении артефактов.

Барон сошел с пентаграммы, сунул руки в карманы и несколько раз перекатился с носка на пятку, размышляя. Потом вдруг вспомнил о чем-то и принялся расстегивать шорты. Черный господин замер и побледнел. Шорты упали с бедер на грязный пол. Белья под ними предсказуемо не оказалось. Зато было кое-что другое.

Рельефное бедро выше колена перетягивал потертый кожаный ремень с железными заклепками-конусами в два ряда, некоторые из которых были ржавыми, а некоторые хорошо заточенными. От широкого ремня вверх шли два ремешка поуже, которые скрепляли подвязку с поясом, низко сидящим на бедренных косточках. Барон втянул плоский живот и начал расстегивать пряжку ремня. Черный господин в ужасе зажмурил глаза.

—Анвайя, — скучным голосом произнес барон, и повторил, словно окликал кого-то в соседней комнате, — Анвайя.

Воцарилась тишина и черный господин осмелился немного приоткрыть один глаз. Барон стоял над пентаграммой, придерживая расстегнутые ремни одной рукой и протянув другую вперед. В этом жесте не было никакого напряжения или требовательности, поза его была не властной, а простой и обыденной, словно он подставил ладонь, чтобы поймать снежинку.

— Анвайя, — третий раз произнес он ласковым шепотом, и в его руке замерцал огонек.

Продолжая удерживать на весу шипастую портупею, барон повернулся к черному господину, держа в пальцах резную фигурку.

—Как обращаться знаете? — спросил он так спокойно, словно читал скучную книгу, и дождавшись судорожного кивка, опустил фигурку в протянутую руку.

Стоило барону выпустить ее из пальцев, как столб пламени взвился в потолок, запахло сухим песком и йодом. Барон стремительно подхватил падающую фигурку.

—Мда, — сказал он сам себе, озираясь, — Попили пивка.

Чтобы застегнуть пряжки ремней, ему пришлось повозиться, но наконец, он привел свою сбрую в порядок, наклонился, сжимая фигурку в ладони, и потащил шорты наверх. Застегнул ширинку, снова заметил фигурку, повертел ее в пальцах и отбросил в кучу мусора, сплюнул на пол. В половицах медленно начала образовываться дыра, от которой пошел дымок.

—Умеют они обращаться, — раздраженно пробормотал он, закрывая за собой дверь из комнаты.

## Хороший секс

Хороший секс – это когда покурить выходят соседи. За стеной секс всегда был такой, что покурить выходил весь третий этаж. Иногда за ним тянулся четвертый. Удивительно, что не вся Герадештрассе. Кто жил в застенье, Ларс не знал. Он даже не знал, мужчина там живет или женщина, или может супружеская пара, если такой секс после свадьбы еще возможен. Квартира находилась в соседнем подъезде. Словечко «застенье» Ларс придумал сам, потому что… Это фантастика.

Не спасало и то, что стена, за которой располагалось застенье, была несущей. А это на два кирпича больше, чем аналогичная стена в той же секции. Это Ларс Фогель, как архитектор, мог утверждать уверенно. С определенной долей вероятности можно было думать, что в плане квартира симметрично отражала его собственную. Но все это было неважно. Важно было то действие, которое хороший секс в застенье оказывал на Ларса Фогеля, архитектора и одинокого мужчину. Неудивительное, в общем-то, действие… Странным образом соседи с другой стороны тоже не спешили жаловаться в полицию.

Сначала Фогель начал отжиматься. Когда количество подходов стало отнимать слишком много времени, он стал ставить ноги на скамейку. Через некоторое время он обнаружил, что рубашки стали тесны. Густав Мерц, сматывая сантиметровую ленту, поставил в известность, и зеркало подтвердило, что грудная клетка раздалась и руки стали объемнее. Успех у женщин стал более явным. Но ни одна их девушек, которые попадали в его квартиру, не стонала так, как неизвестный обитатель застенья.

Следующим этапом стали подъемы корпуса. Засунув ноги под диван, Ларс начал качать пресс. К тому времени, как пресс покрылся отчетливыми кирпичиками, успех у девушек в конторе стал слишком явным. В какой-то момент Ларс заметил, что затянутый брючный ремень морщит штаны на бедрах и Мерц посоветовал ему носить подтяжки.

Отто Шмидт из проектного отдела постучал по стене костяшками пальцев.

—Стена несущая, это факт, — заключил он, — Но в ней проходят пустоты вентиляционных шахт. Слышите? Планировки симметричны, с той стороны тоже спальня и ванная. Плюс трубы… Вот и акустика. Могу утверждать, что в соседних квартирах такого нет.

—Покурить выходит весь этаж, — брякнул Фогель.

—Ну, не до такой степени… Спорим, вы не слышите, о чем они говорят в кухне.

Фогель мотнул головой. Он не отказался бы послушать.

—Вот, — Отто поднял указательный палец, для него все было ясно, как день.

Потом Ларс Фогель купил гантели. Подаренный ему на Рождество абонемент в спортзал он с легкой душой передарил Отто Шмидту из проектного отдела, потому что в спортзале никто не будет стонать с таким воодушевлением, как за несущей стеной в три кирпича. Гантели выручали очень сильно. Если прижать гантель к груди, то число подходов на пресс значительно уменьшается, а если закинуть гантель на спину, то отжиматься становится не так просто. Вскоре Отто Шмидт из проектного, не иначе после посещения подаренного ему спортзала, открыл Ларсу, как вытягивать гантель из-за головы, и Фогель начал делать себе трицепс.

Но что бы он ни делал, каждый подход заканчивался в душевой кабине. Звуковой эффект, который давала гулкая ванная, заставлял Фогеля усомниться в целесообразности вентиляционных шахт. Эмрис ван Данциг на день рождения преподнес ему щегольские подтяжки и галстук-бабочку, и успех, которым Ларс стал пользоваться, стал ошеломительным. Любое телодвижение архитектора Фогеля сразу становилось предметом обсуждения у женской части коллектива. Очень быстро он исчерпал все резервы употребления своей мужской привлекательности, перепортив всех девиц на предприятии, как метко выразился главный инженер Хартман. Ни одна барышня не могла сравниться по акустике с загадочным обитателем застенья.

Наконец Ларс Фогель сдался. Он хотел знать, кто жил за стеной. Разумеется, спросить у соседей он не мог, а звонить в дверь – об этом и подумать страшно. Можно было вызвать разок полицию, а потом ознакомиться с протоколом. Но такой шаг сразу отрезал бы ему путь к знакомству.

Потом Ларс начал наблюдать, кто выходит из подъезда. Он стоял на балконе и качал гантелью руки, придерживая другой ладонью локоть. Вскоре он выяснил, что на спортивном порше приезжает хрупкий парнишка с выбеленной прядью на виске. По крайней мере, расписание хорошего секса совпадало с его визитами. Ларс засекал время, выходило, что до получаса уходит на подготовительные мероприятия, и минут пятнадцать на то чтобы одеться и покинуть квартиру. Это значило, что тот парень вскакивает с тела и принимает душ, а потом очень быстро одевается и убегает. О, если бы ему было позволено, он никогда не встал бы с такого инструмента раньше времени. Однако, что такого есть у этого парня, что он извлекает такие звуки?

Ларс купил бинокль. Иногда тот парень курил у автомобиля, а иногда садился и уезжал. Порой он долго сидел в машине прежде чем уехать, а порой выжимал газ и уносился на пределе всех возможностей спортивного двигателя. Видимо, у него было свое расписание.

Понемногу Фогель так втянулся в расследование, что гантелей стало недостаточно. Немного поломав голову над тем, как ему разнообразить свою жизнь, он решил посоветоваться с Свеном Херингом из программного.

—Турник у тебя есть? — только и спросил Свен Херинг.

На Фогеля снизошло прозрение. На следующий день Херинг пришел в гости с дрелью и бутылкой анисовой настойки. Они повесили перекладину и напряженно прослушали сеанс хорошего секса, после чего сходили покурить на балкон.

—Вот этот? — переспросил Свен, когда тот парень хлопнул дверцей машины, — Да ладно…

—Ручаюсь, — вздохнул Фогель.

—Чем он это делает, Фогель? — задал сакраментальный вопрос Свен.

—Черт его знает…

Чем и как тот парень это делает, Фогеля и самого занимало.

Вес собственного тела делал чудеса. С удивлением Ларс Фогель открывал мир гравитации и закон всемирного тяготения. Криво усмехаясь, Отто Шмидт поведал ему о прямом и обратном захвате и воздействии, оказываемом ими.

—Не выдумай бегать по утрам! — предупредил его как-то Свен Херинг, — Убьешь ноги, с твоей-то массой. И про приседания забудь.

Таким образом, мысль, которая поначалу казалась ему удачной, была забракована.

Фогель бросил курить. И снова начал через две недели. Прижавшись лбом к холодному стеклу, он смотрел, как знакомый ему уже намного лучше, чем хотелось бы, тот парень выходит, дрожа и шатаясь, как пьяный, но садится в машину, а значит, он не пьян, и колени трясутся совсем не от этого. Как дрожащими руками подносит зажигалку и курит одну за одной три штуки подряд, и переводит дух, пока сможет, наконец, выжать тугое сцепление спортивного автомобиля.

Господи, какой силы надо иметь связки, чтобы так стонать? Иногда Ларсу казалось, что он непосредственно участвует в процессе. Он наизусть уже выучил темп, и ритм, и частоту, и все периоды, как в матче по боксу. Он научился по звуку определять, что вот здесь он закусывает руку, или подушку, а если увеличить темп, то крик достигает апогея за каких-то десять секунд и далее всегда безотказно следуют волнообразные гортанные стоны, которые в своей кульминации неизбежно венчаются воплем, который можно было бы считать жутким, если не слышать предшествующей арии.

Он пытался представить, как выглядит обитатель застенья. Представлялось разное, однако в этом доме такой персонаж определенно не жил. Нелегко воспроизвести человека по голосу, и даже зная, кто его партнер в постели, нелегко. Вскоре Фогель оставил всякую мысль о том, что будет делать, когда выяснит личность соседа. Он просто хотел знать. Это скинуло бы флер загадочности с ситуации. Фогель подозревал, что знание его освободит. Невозможно заводиться всякий раз, когда точно знаешь, кто там, за стеной.

Все места у его подъезда были заняты и Фогель припарковался у соседнего. Начинался дождь. Девушка в красном пальто побежала к подъезду, спеша укрыться под козырьком. Фогель отбросил сигарету. Одновременно застегивая пальто, перехватывая коробку в другую руку и доставая ключи, девушка пыталась войти в подъезд. Из сумки появилась бутылка вина, которую она прижала к боку, пытаясь отыскать ключи, что не упростило ситуацию.

—Позвольте, я помогу, — архитектор Фогель поднялся по ступенькам и взял из ее рук коробку с тортом, перевязанную ленточкой.

—Спасибо, — с облегчение выдохнула она, выуживая связку ключей из глубины сумки, — Оставила зонт на работе…

—Вам только зонта и не хватает, — заметил он, придерживая дверь, и посмотрел на ее руки, в которых одновременно были перчатки, ключи, бутылка вина и ремень сумки, снисходительно качнул головой, — Нет уж, фройляйн, позвольте проводить вас. Хотя бы до лифта.

Девушка приподняла бровь, потом улыбнулась.

—Как вам будет угодно, герр...?

—Фогель, — сказал Ларс.

Он вызвал оба лифта и они некоторое время поворачивали головы, следя по табло, какой из них спустится раньше. Короткая стрижка девушки открывала шею, волосы начинали завиваться от влаги.

—Идете на день рождения? — спросил он.

—Да, на свой, — ответила девушка.

—Я вас поздравляю, — серьезно сказал Фогель.

—Спасибо, но не стоит, — она махнула головой, стряхивая капли воды с темных кудрей, — Как видите, только я и герр Захер.

—По-моему, неплохая компания, — предположил Фогель, качнув коробкой с герром Захером.

—Ах да, и герр Вайнхоф, — она в ответ повертела бутылкой.

—И что же, никто не придет?

—Никто, — просто сказала она.

Лифт открыл двери.

—Какой этаж? — спросил Фогель, понимая, что не может вернуть девушке коробку, пока она не упорядочит свои вещи в руках.

—Третий, — с благодарностью улыбнулась она.

У дверей той самой квартиры он передал ей коробку с тортом и откланялся.

Не помня себя, Ларс Фогель вышел из соседнего подъезда и вошел в свой. Полчаса он ходил из угла в угол, но тишина не была нарушена ничем. Он смотрел в окно каждые пять минут, но спортивный порше не появился. Он подтянулся на турнике полсотни раз, поменял захват и подтянулся еще полсотни раз. Мысль о том, что сосед, который свел его с ума, оказался девушкой, и она сидит сейчас одна за стеной с три кирпича, и отмечает свой день рождения в компании шоколадного торта и бутылки вина, оказалась невыносима. Никакого покоя ему это знание не принесло.

Ларс Фогель застегнул рубашку и завязал бабочку, подаренную ван Данцигом. Накинул на плечи подтяжки, провел щеткой по новым туфлям. Он достал из бара самую дорогую бутылку, преподнесенную партнерами, застегнул пиджак на одну пуговицу и закрыл за собой дверь.

Почти четверть часа архитектор Фогель стоял на крыльце, ожидая как раз в этот момент увидеть и спортивный порше, и его владельца, но потом вдруг выдохнул, развернулся и вошел в подъезд.

—Пожалуйста, ничего не говорите, — поспешно произнес он, когда дверь в застенье открылась, — Ваш друг не приедет сегодня?

Темная бровь вскинулась, девушка качнула высоким бокалом в руке, рассматривая Фогеля. Он остро почувствовал, что в одночасье ему пригодились и бицепсы, и пресс, и грудные пластины.

—Нет, он не придет, — медленно произнесла она и отпила светлого вина, — Он не знает.

Ларс Фогель, архитектор, судорожно сглотнул. Да он с ума сошел, этот парень. Но Ларс Фогель, определенно, еще в своем уме. Определенно.

—Мы совсем не знакомы, — сказал он, — Но я хотел бы пригласить вас в ресторан. Нельзя быть одной в день рождения.

—А как же герр Захер?

—Он вас дождется, — пообещал Ларс Фогель.

—Судя по вашему виду, мне стоит надеть длинное платье, — девушка наклонила голову к плечу, продолжая изучать его. — Войдите, герр Фогель. Я быстро. Выпейте пока бокал вина.

Ошеломленный, архитектор Фогель ступил через порог в святилище своего безымянного божества. Он налил себе вина и осмотрелся. Как и ожидалось, застенье оказалось симметрично его квартире, но немного иным по конфигурации. Там, где у Фогеля была просторная гостиная, в застенье была устроена гардеробная, полная необычных стильных нарядов. Соседку было не смутить модными подтяжками и галстуком-бабочкой! Но и гостей, судя по всему, она не принимала…

Девушка из застенья одевалась очень, очень быстро. Фогель только успел допить вино, когда она вышла в длинном закрытом платье без рукавов, которое абсолютно не подчеркивало фигуру. Она была очень красивой, но совершенно не выглядела сексуальной. Не старалась быть соблазнительной, женственной, в отличие от девушек, которые пытались привлечь его внимание. Фогель никогда бы не заподозрил, что эта девушка вообще занимается сексом.

—Скажите мне, как вас зовут? — спросил Ларс, рассматривая косточки на ее запястьях.

—Андреа, — она улыбнулась, — Андреа Шрайер.

Через месяц Ларс Фогель на практике сумел применить все свои теоретические познания относительно ритма и темпа и получил в свое распоряжение самый невозможный инструмент, какой он только мог представить в своих мечтах. Спортивный порше больше не парковался у подъезда.

## Невосполнимый ресурс

Время было невосполнимым ресурсом. Так гласила вывеска над дверями часовой лавки на Феркауфцайтштрассе. И люди верили в это. Все, кроме тех, кто покупал часы у Эрика Таксы. Своим покупателям Эрик улыбался. И улыбался он так, что те, кто после этого могли еще вспомнить свое собственное имя, сразу начинали подозревать неладное.

Время, которое отсчитывали часы Таксы, не было невосполнимым ресурсом.

Эрик Такса был человеком без возраста. Когда он шагал по улице, то выглядел на сорок пять. Когда стоял за прилавком магазина – на пятьдесят. А когда улыбался, отдавая покупателю часы, то становился похож на двадцатилетнего юношу. Правда лежала где-то в стороне, потому что Эрику давно перевалило за полсотни. Подумаешь, какие-то полсотни с хвостиком, да в хвостике полтораста лет. Совсем не возраст для мужчины.

И с самого того часа, как он научился заводить часы, он продавал время.

Дверь в лавку бесшумно открылась и плавно захлопнулась за покупателем. Эрик по старой привычке считал всех входящих покупателями, не желая привыкать к словечку «клиент». Он поднял голову и уголок рта, уже привычно поехавший в сторону, застыл, лукавая улыбка не получилась.

Перед дверью стояла и озиралась по сторонам юная брюнетка в алом платье в белый горошек. Совсем молоденькая, подумал Эрик. Старомодное винтажное платье с пышной юбкой делало ее нереальной, несвоевременной в настоящем мире, словно девушка сама прошла сквозь время из послевоенной эпохи, или сошла со снимка в старом журнале. Возможно, она собралась на тематическую вечеринку в «Дайте два», или может быть, на фотосессию у Мессершмидта, или подружки невесты договорились одеться в одинаковые платья в горошек?

Короткая стрижка открывала линию шеи, и он видел светлые в полумраке ключицы, край щеки, линию скул. Она подняла руку и повернула голову, откидывая с лица волнистую прядь. Эрик увидел личико сердечком, темные брови и удивительно прозрачные глаза. Часов на запястье не было.

Он встал из-за прилавка и покрутил рукоятку, увеличивая освещение в магазине. Она улыбнулась ему. Эрик не привык, чтобы ему улыбались. Обычно улыбался он, и уже успел сжиться с тем эффектом, который он производил на людей. Но эта девушка не собиралась ни насторожиться, ни испугаться. Как будто не он, а она была хозяйкой в этой истории. Она накручивала на палец прядь около скулы и улыбалась ему сама. Не такая уж молоденькая, как ему показалось сначала.

—Чем я могу помочь фройляйн?

—Не знаю, — она как будто удивилась предположению о том, что ей нужна помощь — Ничем?

—Но вы зашли в часовой магазин, наверное, вы хотели посмотреть часы?

—Нет, — она рассмеялась, — Дождь начался, а у меня нет зонтика.

—Счастливая случайность, фройляйн, — Эрик наконец смог улыбнуться.

Судя по тому, как девушка закусила губу и наклонила голову набок, увиденное ей понравилось. Это было редкостью и потому особенно ценно. Людям редко нравилось, как улыбается Эрик. Дети порой начинали плакать, а взрослые спотыкались на ровном месте.

Эрик судорожно соображал что ему следует сказать, пока дождь не прекратился, и не нашел ничего умнее очевидного.

—Раз уж вы зашли, я мог бы показать вам, что тут у меня есть. Просто чтобы скоротать время.

—Простите, что ввела вас в заблуждение. Я не собиралась ничего покупать.

—Это не обязательно, — продавец времени вышел из-за прилавка, — Хотя вы в любой момент можете переменить свое мнение.

Она огляделась:

—Почему бы и нет..? Выглядит многообещающе.

Эрик очень рассчитывал, что в магазине интересно. Столько часов! Он водил ее от прилавка к прилавку, между полок и мимо витрин и рассказывал о часах. Это было то, что он очень хорошо умел, он любил часы и время, которое они производили.

Он рассказал о старинных часах, которые только что достали из карманов джентльменов надели на ремешок, чтобы водитель автомобиля мог посмотреть на часы, не отвлекаясь от вождения. Потом об армейских часах, наградных, с надписями. О тонких дамских часиках, в которых не было секундной стрелки, потому что барышням не стоит отвлекаться не счет секунд. О часах, которые дарили детям, когда им исполнялось десять лет. О солидных дорогих часах, которые являются пропуском в мир большого бизнеса и больших денег. О спортивных часах, умеющих считать пульс и расстояние с которыми можно нырять, и которые даже волейбольный мяч не разобьет. Показал часы без циферблата, в которых был виден весь механизм с шестеренками и колесиками.

И все равно проверял – не скучает ли девушка? Она не скучала. Молча с интересом рассматривала часы, брала в руки то, что он ей подавал, гладила пальцем заводные головки, пускала зайчиков, поймав свет сапфировым стеклом . Ей нравились часы.

—Дождь закончился, — зачем-то сказал Эрик.

Она глянула на улицу через стеклянную витрину.

—И верно. Мне пора, — но не двинулась с места.

—Очень жаль, — Эрик наклонил голову, — Надеюсь, вы не скучали.

—Спасибо вам, было увлекательно.

—Вот, возьмите.

Сам не понимая зачем, Эрик протянул ей маленькие песочные часики. Она смотрела на него и не спешила их брать.

—Здесь всего пять минут, — смутился он, — Но пять минут это… Прошу вас.

—Спасибо, — девушка протянула руку.

Дверь за ней закрылась. Эрик видел, как она перепрыгивает лужу у порога, как приподнимается широкая юбка в белый горох, заметил, что пояс на спине завязан бантом. И вдруг бросился из магазина за ней по Феркауфцайт.

—Постойте, пожалуйста, постойте!

Эрик догнал ее и протянул руку, чтобы взять ее ладонь, но замер, не решаясь прикоснуться и не зная, что еще сказать. Он смотрел ей в лицо и отмечал какие-то детали, видел, что слева у нее коротко пострижен висок и затылок, а справа волосы падают косыми волнами на лицо, что у нее разные сережки в ушах, что в руке она держит маленькие песочные часы на пять минут…

И вдруг девушка сама взяла его за руку и вложила в нее часы. Сжала его ладонь и кивнула, не отрывая взгляда от его лица. Время остановилось. Она дарила ему пять минут, которые он подарил ей. Она отдавала ему это время, чтобы он мог сказать ей то, что собирался.

—Как… Как вас зовут..? — растерянно спросил он.

Это было совсем не то, к чему он привык. За полсотни лет с хвостиком отвыкаешь задавать такие вопросы, но ничего интереснее он не смог придумать. И он в самом деле хотел это узнать. И еще много чего, что не могло найти своего выражения в словах. Потому что ответы на эти вопросы могло дать только время. Она медленно наклонила голову и чуточку улыбнулась, подбадривая его, призывая продолжать, и молчала.

—Я Эрик, Эрик Такса. Может быть, вы согласились бы встретиться со мной как-нибудь. Попить кофе. Прогуляться. Возможно…

Девушка улыбнулась шире и быстро закивала, соглашаясь. Продолжая сжимать пять минут в его ладони, она медленно подняла руку и коснулась пальцами его щеки. Эрик замер. Он несмело положил руку на пояс ее платья. Она подняла лицо к нему и Эрик поцеловал ее. А потом пять минут кончились, и им не нужно больше было сжимать часы в ладонях.

К Эрику вернулась способность улыбаться, а девушка заливалась на его плече счастливым смехом, когда он подхватил ее и закружил над мокрой мостовой. Случайным взглядом он увидел свое отражение в витрине. Пора забыть о полусотне лет с хвостиком. Ему снова тридцать и ни минутой больше.

## Новый парень

Открывал глаза Эмрис со стоном. Рука непроизвольно поползла к горлу, нащупала бархотку, повозилась и сорвала. Длинные пепельные волосы разметались по лицу, он отодвинул их ладонью. Походя отметил французский маникюр на пальцах, блестящий, но практически бесцветный. Хотелось пить и на воздух.

Он поднялся, держась за голову обеими руками. Голова не болела. Пошёл в кухню и напился прямо из-под крана. Там же умылся. Открыл окно и встал перед ним, глядя на начало утренней жизни на улицах. Потом сообразил, что недурно бы одеться хоть во что-нибудь, и пошёл в спальню.

На постели лежал крупный складный парень и спал мертвецки – бесшумно и беспробудно. Какого черта, спросил себя Эмрис, какого проклятого черта он обнаруживает утром в квартире незнакомого мужчину? Откуда он взялся, было в целом понятно, но… Какого черта?! Скандал не улучшил бы ситуации, Эмрис задумчиво постоял над ним, потом нехотя признал, что юноша красив и выглядит прилично. Что не являлось оправданием, разумеется.

Эмрис натянул джинсы, закатал рукава белой рубашки, прикрыл дверь и пошёл варить кофе. Варил долго, полусонно мотая головой, разгоняя светлые прямые волосы, пока не додумался связать их ремешком в хвост, плотный и упругий, как у пони. Пока завязывал, кофе сбежал из джезвы. Эмрис зажёг другую конфорку, переставил джезву и начал заново. Достал масло и хлеб, положил противозаконный нож, опустил в чашку золотую ложечку. На этом сервировку посчитал законченной.

От запаха пригоревшего кофе спящий проснулся. Появился в кухне голый, русый, растерянный. На шее золотая цепочка. Эмрис повернулся от плиты с джезвой в руке. Он был ниже парня почти на голову и значительно тоньше в кости.

—Кофе будешь? — буднично спросил, — Садись.

Парень молча исчез в спальне. Пока он, судя по всему, одевался, Эмрис снял с пальца одно кольцо, надел другое, вынул из одного уха серьгу. Поставил вторую чашку и сахарницу. Парень вернулся одетый в джинсы и рубашку. Эмрис разлил кофе на две чашки.

—Меня Эмрис зовут.

—Хенрик, — назвался парень.

Пили кофе с бутербродом. Эмрис молчал, размышляя. Ему хотелось наброситься на незваного гостя, но Эмрис хорошо понимал, что набрасываться надо на Эрику. Парень тут ничего не решает, это Эрика притащила его домой и оставила. Но так нельзя делать, это запрещено. Что могло случиться плохого, что Эрика пренебрегла запретом?

Парень молчал от неловкости. Потом решился спросить:

—Эрика ушла?

—Да, — коротко сказал Эмрис.

—Не попрощалась… — констатировал парень.

—Она, бывает, и приходит, не здороваясь.

Парень промолчал снова, хотя было видно, что его это не радует.

—Она ничего не передала?

Хенрик смотрел выжидающе, но Эмрис, подумав, не стал его обманывать. Какое ему дело до этого парня и его чувств?

—Нет.

Парень, кажется, расстроился. Поджал губы, опустил голову.

—Я её не видел. Пришёл, когда её уже не было. Разминулись, — сжалился Эмрис.

—Как ты думаешь, она мне позвонит?

Эмрис задумчиво окинул взором рослого статного красавца с глазами синими, как море.

—Вряд ли.

И широко улыбнулся, неожиданно для себя самого. Потом подумал, что улыбка может напугать парня, и прогнал ее. Парень не обратил внимания. Вероятно, очень расстроился от такого заключения.

—Ну я пойду…

Он засобирался, встал, продемонстрировав отменную фигуру атлета, пошёл к дверям. В прихожей стояли его тяжёлые ботинки. Рядом лаковые туфли Эмриса. И бархатные лодочки Эрики. В этом доме обувь оставляли у порога, а не у кровати.

—Она ушла без туфель? — удивленно спросил Хенрик.

—Думаешь, у нее одна пара обуви? — раздраженно ответил Эмрис и тот сник, смутился.

—Спасибо за завтрак, — пряча глаза, Хенрик сунул руки в рукава куртки.

Когда парень скатился по лестнице, Эмрис закрыл дверь. Покачал головой, снял рубашку и сел за работу. Чертежи надо было сдавать через две недели.

Звонка на двери не было, потому что гостей не бывало. И не должно было бывать. По крайней мере, пока Эмрис не обнаружил в постели Хенрика. Так что о своём очередном визите он сообщил стуком. Сначала Эмрис не слышал. Потом не хотел открывать. Потом, помянув всех родственников стучащего до седьмого колена, встал, накинул что-то и пошёл к двери. Может, что-то случилось.

В дверях случился Хенрик. Потомок викингов стоял, сияя на всю лестничную клетку негородской красотой непуганых племён, за плечом имел рюкзак.

—Что? — спросил Эмрис.

—Привет.

—Привет, — ответил он, — Что?

—Эрика… дома?

—Нет.

—А где?

—Хотела бы, чтоб знал, сама б сказала, — неприветливо буркнул Эмрис и хотел уже закрывать дверь.

—Эмрис…

Рука, закрывающая дверь, сама собой замерла. А парень-то помнил его имя…

—Что? — дверь снова начала открываться.

—А Эрика… когда придёт?

—Поздно, Хенрик, — смягчился он, — Она всегда поздно приходит.

—Ничего не случилось?

—Что должно было случиться?

—Мало ли…

—Больше не виделись?

Хенрик молча покачал головой. Эмрис вздохнул и прислонился к дверному косяку. Не иначе, парень облажался в постели и Эрика не хочет больше его видеть. А может, и не в постели. А может быть, Эрика испугалась случившегося и не хочет повторения?

—Не переживай, — сказал он без энтузиазма, — Мало ли что у девчонок на уме… Позвонит ещё. Может быть.

—У неё всё в порядке?

—Да, — Эмрис улыбнулся, — Определённо.

—Ладно. Тогда я пойду.

—Давай.

—Передай ей, что я заходил.

—Обязательно.

—Пока, Эмрис.

—Пока, Хенрик.

Закрыв дверь, он долго не мог успокоиться, постоял у окна, повертел на пальце кольцо, стащил с волос резинку и потряс гривой, потом снова завязал хвост и сел за чертежи. Из головы не шёл Хенрик, и почему она ему не позвонит? Парень видный, и она ему нравится. Может быть, он и правда не смог?.. Нет, тогда бы Эрика сразу выставила его за дверь. Скорее всего, смог он слишком хорошо, а потом оба заснули.

Нравилась Эрика легко. Она же была ван Данциг. Но сама она западала редко. С удовольствием заводя знакомства, Эрика так же легко и умело избавлялась от них, никого при этом не обидев. Это качество было очень ценным.

Вечером Эмрис написал на листочке записку. Это неожиданно отняло у него несколько минут. Сначала он написал: «приходил Хенрик, просил позвонить». Потом порвал листок. Хенрик не просил ему позвонить. Подумав, написал просто «приходил Хенрик». Снова порвал. Глупо было писать записку, в которой определённо не сообщается ничего нового. В конце концов, Эмрис обозлился и написал: «позвони Хенрику». Вот так. Пусть позвонит парню, и он перестанет обивать порог. И посчитал свою миссию выполненной.

## Точная копия

Уве Штольц вернулся из армии. В армию молодой красавец Уве уходил любимцем всех женщин Магдебурга, а когда пришел, то оказался еще выше, красивее и мужественнее, чем был юношей. Рослый, загорелый, светловолосый, Уве к тому же обладал счастливым характером и смотрел на мир с воодушевлением.

По вечерам Уве стоял за стойкой в баре, ему такое было не в новинку, еще до армии он разносил пиво, а теперь вроде как пошел на повышение. Постепенно отец начал приставлять его к делу. В старой пивоварне на Штолленштрассе всегда достаточно работы для молодого здорового парня, но отец позволял Уве делать только самые простые вещи, а прочие лишь показывал, говоря о них всегда одними и теми же словами.

—Отец, почему вы не позволяете мне делать все самому? — спросил Уве.

—Потому что тебе еще рано, — отвечал пивовар Штольц.

—Я же должен узнать, как варить пиво.

—И ты узнаешь, — отвечал отец.

—Но почему мне нельзя сделать это самому? — спрашивал Уве и не получал ответа.

Однажды пивовар Штольц спросил сына, закрывая крышку чана:

—Не собираешься ли ты жениться, сынок?

—Нет, отец, — удивленно ответил Уве, — А почему ты спрашиваешь?

—Я хотел бы, чтобы ты женился.

—Но зачем, отец? Я еще молод и успею найти себе жену.

—Есть вещи, которые в пивоварне не может делать юноша, не знавший женщину.

—Но я знал женщину, — воскликнул Уве и тут же прикусил язык.

—Нашел чем хвастаться, сопляк, — проворчал пивовар Штольц, — Пивовар должен любить свою жену, иначе пиво не будет у него получаться. Пока ты не женишься, я не смогу показать тебе все секреты своего мастерства.

Уве вышел из пивоварни озабоченным и угрюмым. Любимец всех магдебургских девушек должен был выбрать себе жену, которую он будет любить всю жизнь, иначе пиво не будет у него получаться. И эта проблема виделась ему неразрешимой.

Потому что ни одна девушка Магдебурга не вызывала сильного чувства в Уве Штольце.

После демобилизации Уве несколько недель был героем светской хроники, его приглашали в гости, он ходил на танцы, девушки заигрывали с ним, а парни звали с собой на футбол и в кино. И Уве с удовольствием снимал сливки с своего успеха. Он встречался с девушками, и вероятно нечаянно разбил не одно сердце, но надо заметить, что никогда он не делал этого намеренно. Нет никакой вины в том, что в армии он раздался в груди и заматерел, что волосы выгорели добела и глаза кажутся такими синими на загорелом лице. Уве Штольц был честен и никому ничего не обещал. Ему нравилось наслаждаться жизнью, пока такая возможность еще есть.

Уве должен был искать себе девушку. Но что он мог поделать, если ему было весело в дружеской компании, когда парни и девушки вместе шли в кино или на танцы, но ни одну из девиц ему не хотелось обнять или проводить домой, или даже прижать к забору. Но Уве планомерно выполнял свой долг, приглашая девушек на прогулки и провожая до ворот. И ничего при этом не испытывал.

Он мечтал об обычной жизни порядочного человека, о том, что у него будет жена, которую он будет любить, не прилагая к этому усилий, о пивоварне, в которой он станет всем заправлять, о том, что вскоре его начнут называть «герр Штольц» а не «молодой Уве». Он хотел иметь детей, которых стал бы провожать в школу, выдавать дочерей замуж и в свою очередь приставить к делу старшего сына.

Парни играли в футбол на старом поле за мастерской Ланге между Крайсштрассе и Андерштрассе. Сбросив на траву рубашки и подвернув штаны, открывая крепкие ноги, орава магдебургских юношей носилась в по вытоптанному полю, крича и толкаясь. Мяч надували тут же в мастерской Ланге. Древний, видавший все на своем веку, красный мяч уже был не раз заклеен и вулканизирован на шинном станке Ланге, и будучи хорошо надутым, мог запросто отбить ноги в легкой обуви, поэтому в футбол играли всегда в крепких ботинках и колотили по мячу со всей дури. А дури в молодых парнях всегда хватает.

Опять порвался красный мяч, и после матча Уве пошел в мастерскую Ланге. На щеке у него красовалась ссадина от ботинка.

—Добрый день, герр Ланге! Вы почините наш мяч? — крикнул Уве в глубины мастерской.

—Ищите Готфрида, — раздалось из-под машины, — Он как раз на станке.

Уве перешагнул через ноги Ланге и отправился на поиски. Герр Готфрид улыбнулся Уве и взял мяч.

—Нет ли у вас пластыря еще и для меня, герр Готфрид? — спросил Уве.

—Могу завулканизировать, — не оборачиваясь откликнулся тот, — Но тогда тебя девушки не будут любить.

—Вам не нужен пластырь, юноша, — сказал аптекарь Мюллер, — Если вы заклеите ссадину, останется след. Сейчас я посыплю порошком, и не вздумайте смывать его или тереть лицо руками.

Уве покорно подставил лицо. У аптекаря Мюллера была репутация человека, который понимает что к чему, и точно знает, с какой стороны хлеб мажут маслом. Щеку немного щипало, но мужчины должны уметь терпеть такие вещи.

—Если вы поможете мне в одном деле, я не возьму с вас денег, Уве.

—Конечно я помогу вам и просто так, герр Мюллер, — ответил Уве, — Мне совсем не сложно. А сколько я вам должен за порошок?

—Совершенно ничего, если вы пойдете мимо дома Краузе.

—А в чем дело? — растерянно спросил Уве.

Он не собирался идти мимо дома Краузе, но не мог отказаться от соблазнительной возможности заглянуть в гости.

—Я попросил бы вас передать пакет Реджи.

—Конечно, я передам.

Держа в руках небольшой пакет с надписью «Молодой Реджи», Уве Штольц шагал вниз по Обстгартенштрассе к дому Краузе. На крыльце он еще раз проверил, правильно ли отвернут воротничок рубашки и не торчат ли волосы. И позвонил. Дверь открылась.

Перед ним стояла точная копия Реджинальда Краузе в голубом платье. Заколотые волосы были немного растрепаны, в одном ухе не доставало сережки и ее девушка держала в руках. Наверное, она одевалась перед зеркалом, когда он позвонил.

—Привет, — выговорил Уве, чувствуя, что жаркая краска подступает к его лицу, а сердце начинает колотиться, как безумная птица.

—Привет, — так же, как ему показалось, растерянно ответила девушка.

—У меня пакет для Реджи, аптекарь Мюллер послал.

—Спасибо, — она протянула руку, — Давай его сюда. Я Реджи.

—Я Уве Штольц, — произнес Уве, отдавая пакет, — Ты не хочешь пойти со мной на танцы сегодня вечером?

## Ловец душ

Рейнхард хлопнул дверью. Надо было собирать чемодан. Снова! Герр Вебер, главный редактор, снова посылал его и никого другого! Ну почему? Потому что у него нет семьи, вот почему. Никого не волнует, что у него есть Готфрид и Марике. У него нет жены и детей, вот только что важно для Вебера. А он, Рейнхард, вместо приятных выходных, должен лететь в городок, где наверняка нет даже аэропорта, только потому, что Веберу нужен материал. Нечестно. Но что и когда было честно в его жизни? Он заставил себя подняться и идти наверх. Не надо было просить Готфрида забросить его чемодан на шкаф.

Когда он уже снял чемодан и разложил вещи, внизу хлопнула дверь. Через пару минут Готфрид вошел в комнату с чашкой кофе.

—Это как себе? — спросил Рейнхард, — Или с молоком?

—Как себе, — ответил Готфрид, проглатывая вопрос.

Он улыбнулся и сел рядом на пол возле чемодана, поставил чашку. Рейнхард благодарно кивнул. Готфрид по-прежнему не говорил, только отвечал на вопросы, и если он не хочет свести его с ума, то лучше рассказать.

—Вебер посылает меня в девятьсот последнюю дыру, — пожаловался он, — Писать про ловцов жемчуга. Как будто я не могу написать это из головы! Там даже аэропорта наверняка нет.

Готфрид покачал головой, сжал руки. И вдруг поднялся с пола одним ладным движением, встал на табурет и достал с верхней полки шкафа дорожную сумку. Рейнхард допил кофе. В самом деле, сумка будет уместнее. Зачем много вещей в приморском селении, где даже нет аэропорта? Готфрид редко бывал неправ.

Аэропорта не было. В девятьсот последнюю дыру Рейнхард приехал в старом лендровере, с дурацкой шляпой на голове. И только когда закрыл за собой дверь комнаты в пансионе, понял, что Вебер сделал ему огромный подарок, отправив в командировку именно его, хотя любому женатому человеку она пригодилась бы намного больше. Небольшое приморское селение, крошечный бар, и лодки на акватории за пирсом. Отпуск!

Утро Рейнхард уже встречал на пирсе с ловцами. Они прыгали в лодки, у них были кривые ножи для раковин, сетки, камни на веревках, которые позволяли погружаться мгновенно. Они были смуглые и тонкие. Он напросился в одну лодку и ловец, усмехнувшись, пустил его на весла. Забота была довольно простая – грести пока не скажут, выкидывать камень за борт и вытягивать, когда ловец дернет дважды. А между этим держать ладонь на веревке не снимая, чтобы не пропустить рывок.

Ловец молчал и смеялся, напоминая ему Готфрида. Каждый раз, вываливая раковины на дно лодки, он протягивал Рейнхарду кривой короткий нож и предлагал открыть одну раковину на выбор. Рейнхард выбирал и открывал, там всегда были моллюски и больше ничего. Остальные раковины ловец потрошил на берегу, иногда находил жемчужины. Рейнхард внимательно наблюдал, но не мог выделить признаков жемчужных раковин. Потом ему пришло в голову, что если бы признаки существовали, ловцы бы уже знали их и никогда не вытаскивали бы пустых раковин.

Командировка напоминала кусок янтаря с застывшей букашкой, бесконечная и мгновенно короткая. Рейнхард каждое утро произносил благодарность Веберу за то, что отправил его сюда. Он научился плавать как морской змей, не боясь запутаться в веревках и сетках, загорел и облез за два дня, стер руки канатом и веслами и был бездумно счастлив.

Однажды, открыв раковину кривым ножом, он увидел жемчужину. Ловец ахнул и нагнулся, выхватил кривой помятый шарик из тела моллюска. Что-то быстро заговорил на своем языке, хлопая Рейнхарда по плечу. А после работы ловец подошел к нему в баре и сел рядом у стойки. Он был тонкий и смуглый, как янтарь, и в белой рубашке его было не узнать. Бармен переводил его слова, ни на секунду не отвлекаясь от своей работы.

—Это тебе. Никто никогда не находил жемчужину с первого раза. Это на удачу ему, потому что она твоя. Жемчужина выбирает людей. Ты добрый человек. Тот, кому ты ее подаришь, никогда тебя не покинет.

Ловец положил на стойку перед Рейнхардом жемчужину, оплетенную тонкой сеткой рыболовного шнура.

—Я не могу взять, это ваша добыча, — сказал Рейнхард.

Бармен на секунду прекратил наливать пиво и взглянул на Рейнхарда, как смотрят на полного идиота.

—Ты хочешь его обидеть? Тебе не нравится жемчужина?

—Нет, очень нравится.

—Если ты не возьмешь, удача оставит его, — равнодушно сказал бармен и отошел на другой конец стойки.

Рейнхард взял жемчужину и положил в нагрудный карман рубашки. Утром за ним пришел лендровер. Через сутки Рейнхард сошел с трапа в аэропорту Магдебурга.

Когда он открыл дверь, его встретил сильный запах кофе и полная тишина. Готфрида не было. Чего и следовало ожидать. Рейнхард бросил сумку и упал на кровать, не раздеваясь. Он адски устал. Полежать пять минут и разобрать вещи… Сквозь сон он почувствовал, как его закрыли пледом и сухие губы коснулись лба.

Наутро Готфрид принес ему кофе в спальню, а когда Рейнхард встал, оказалось что все вещи волшебным образом оказались на своих местах – в стиральной машине, на полке, на столе перед ундервудом. Жемчужина в обвязке из шнура по-прежнему лежала в его кармане.

Никогда тебя не покинет, вспомнил Рейнхард, садясь за старый ундервуд. Никогда не покинет тебя, подумал Рейнхард, вытаскивая листы из каретки. Не покинет тебя никогда, размышлял Рейнхард, возвращаясь из редакции. Он надеялся, что Вебер будет доволен материалом. Жемчужина тяжело тянула его карман. Он перешел Пфандхаусштрассе и зашел в ювелирный салон Майринка.

Когда Рейнхард покинул магазин, в его кармане кроме жемчужины лежала синяя коробочка с изящной золотой подвеской-ракушкой, украшенная бантиком. Он обещал привезти подарок.

—Готфрид! — крикнул он в двери мастерской Ланге, — Готфрид!

Ответа не было, но через минуту Готфрид появился в дверях, вытирая руки ветошью.

—Я привез тебе одну вещь. В подарок.

Готфрид удивленно поднял брови и протянул ладонь, испачканную мазутом.

—Повернись спиной, — скомандовал Рейнхард.

Он немного помедлил, но развернулся. Рейнхард накинул ему на шею плетеный жгут, завязал сзади узлом, как его научили на лодке. Готфрид рефлекторно вскинул руку к шее и накрыл пальцами то, чего не мог увидеть. Закончив, Рейнхард быстро вышел из мастерской Ланге, не дожидаясь вопросов и не желая объясняться. Он не хотел встречаться взглядом с Готфридом. Ему надо было повидать Марике.

—Что это, Готфрид? — спросил Ланге.

—Ничего, безделушка… Рейнхард привез из командировки.

Готфрид блаженно улыбнулся и поправил рукой жемчужину в сетке на шнурке между ключицами.

## Вторая виолончель симфонического

Ули Редстафф, нотариус, приехала в аэропорт пораньше. Ули была очень пунктуальной девушкой и всегда приезжала пораньше. Никаких опозданий, никаких задержек. Нотариальная контора работала, как часы. В Магдебурге не было более аккуратно работающей организации, чем нотариальная контора Редстафф. Поэтому те, кто доверял составлять свое завещание Ули Редстафф, могли быть совершенно уверены, что все достанется именно тем, кому вы и хотели при жизни. Что ничего не будет оспорено. Что все будет как надо вам, а не кому-то другому. Закон служил Ули, как верный пес. В отличие, например, от адвоката Краузе, который воевал с законом, и не всегда одерживал победу.

Ули летела в Гетеборг на поиски наследников вдовы Шуман, которая в свою очередь наследовала герру Шуману. Значит, Гетеборг. Это нельзя было сделать почтой.

Поэтому Ули, в одном из лучших костюмов, аккуратно причесанная и подкрашенная, вела пальчиком с прозрачным маникюром по колонке отлетов. Ее рейс через полтора часа.

Ули пила кофе, когда в терминал ввалилась шумная толпа веселых и очень громких людей. Они говорили все одновременно и все были в очень приподнятом настроении.

Да это же магдебургский оркестр, догадалась Ули. На днях в газетах писали, что оркестр даст дюжину концертов в разных городах, что все билеты были распроданы за полгода, что в каждом зале выступления пройдут при полных аншлагах. Весь Магдебург радовался такому успеху. И вот она своими глазами видит оркестр в полном составе. Их первый рейс на Инсбрук, через час. За полчаса до ее рейса.

—Вы позволите?

Вокруг было достаточно свободных столиков, но молодой мужчина с чашкой, над которой поднималась белая пенка, стоял именно около нее. Отказаться было бы невежливо, хотя перед Ули лежала папка с бумагами, которые она собиралась еще раз просмотреть.

—Да, конечно, — она подвинула папку в сторону.

—Я Вальтер Гесс, — отрекомендовался он, хотя чтобы выпить кофе за одним столиком, не нужно было представляться друг другу.

—Очень приятно, герр Гесс. Я Ули Редстафф.

Вальтер Гесс, симпатичный кудрявый музыкант оркестра, помешал кофе ложечкой.

—Я понимаю, что навязываю вам знакомство, и это совершенно нескромно.

Он улыбнулся и Ули немного смутилась. Это было так, но то, что он об этом сказал, было еще более нескромно.

—Но мне слишком хотелось узнать ваше имя. Мы ведь больше не встретимся.

—Почему? — вылетело у Ули раньше, чем она успела осознать.

—Потому что я улетаю.

—Но я тоже.

—Тем более, — вздохнул Вальтер.

—Вы не намерены вернуться в Магдебург?

—Я-то намерен, и через две недели всего лишь. Но вас здесь уже не будет, вы же улетаете через полчаса после нас.

—Откуда вы знаете?

—У вас билет на столе, — смутился он.

Ули рассмеялась. У нотариуса Редстафф была репутация человека, которого сложно рассмешить.

—Это билет в два конца, герр Гесс. Я возвращаюсь в Магдебург через два дня.

—И сколько вы пробудете..?

—Герр Гесс, я живу в Магдебурге.

Он смутился. Почему-то Ули Редстафф, которая никогда не манипулировала эмоциями людей, понравилось видеть его смущенным.

—Я нотариус, нотариальная контора Редстафф.

—Простите, — он смешался еще сильнее, — Но я ничего об этом не знаю, мне ни разу не доводилось обращаться…

—Вот и прекрасно.

Ули Редстафф, которая всегда чрезвычайно дорожила своей репутацией и тщательно создавала ее, вдруг ощутила приятное чувство удовлетворения от того, что кто-то оценивает ее безотносительно ее репутации профессионала, о которой знают все.

—А я вторая виолончель оркестра, — сказал Вальтер.

—Вальтер! Уже пора! — крикнули от стойки регистрации.

—Мне пора, — сказал Вальтер Гесс, вторая виолончель магдебургского симфонического, и поднялся.

Ули встала вместе с ним.

—Если вы проводите меня до стойки, я улечу счастливым, — просто сказал он.

Из всего магдебургского оркестра регистрацию не прошел только Вальтер, и импресарио ждал его за стойкой, нервно постукивая ботинком. Самолет не будет ждать никого, даже вторую виолончель оркестра, отбывающего на важные гастроли. Уже за стойкой регистрации Вальтер обернулся.

—Ули! — крикнул он, — Ули! Ждите меня через две недели, Ули! Я прилечу в четверг, восемьсот пятым, в полседьмого утра!

Она растерянно смотрела на него, люди вокруг улыбались. Вальтер Гесс, вторая виолончель магдебургского оркестра, не делал секрета из своих намерений. Но она не могла назначить свидание, выкрикивая слова в полный голос посреди зала отлета. Вальтер взмахнул рукой над головой, откинул падающие на лоб волосы…

И вдруг Ули Редстафф, о которой никто никогда не слышал, чтобы он вела себя несдержанно, кричала или даже громко разговаривала, вдруг шагнула вперед.

—Я приду, Вальтер! — крикнула она.

Вальтер Гесс, вторая виолончель магдебургского симфонического, просиял, словно выиграл в конкурсе. Он оглушительно свистнул на весь терминал, еще раз помахал рукой, развернулся и бегом скрылся в воротах.

В четверг через две недели, в полседьмого утра восемьсот пятый не прилетел. Ули стояла в зале прилетов и чувствовала себя глупо первые полчаса. Потом еще час она сидела спиной к табло и делала вид, что никого не ждет. Ули Редстафф, которая никогда не притворялась, усердно делала вид, что не слушает объявления о прилетах.

А потом она обратила внимание на то, как на нее смотрят работники аэропорта. Смущенно, с жалостью, и сразу отводят глаза. Она этого не заслужила! Или заслужила, когда выставила себя на посмешище перед всем аэропортом.

—Фройляйн Редстафф, простите.

Молодой пилот с отменной выправкой не иначе был послан на заклание. Никто не любит сообщать плохие новости. Хороших Ули не ждала. Она была нотариусом, и ей приходилось сообщать людям неприятные известия.

—Не ждите, восемьсот пятый не прилетит.

У нее сердце упало. Не прилетит рейс. Ули слишком хорошо знала, что самолеты разбиваются. На лице пилота было написано именно такое ужасное сожаление, с которым она сама сообщала людям, что их близкие погибли, почили, не оправились после болезни.

Она развернулась и стремительно пошла к выходу. Она не слышала ничего, что говорил этот человек, продолжающий идти за ней. Она не должна была расплакаться раньше, чем дойдет до машины. А лучше – раньше, чем доедет до дома. Или до офиса на Рюгенштрассе. Самое время начать работу пораньше. Восемьсот пятый не прилетит.

Ей навстречу по пустой парковке бежал Вальтер Гесс.

—Ули, простите меня, — он остановился прямо перед ней, запыхавшийся, растрепанный, растерянный, — Я не мог позвонить. Еще одно выступление, в Мюнхене, дополнительное. Рейс перенесли, в Баварии туман и нулевая видимость. Но я не остался, Ули. Виолончель там, а я…

Ули смотрела на него и не могла произнести ни слова. Но она видела, что он очень хотел бы обнять ее, но не решается. Тогда она сделала это сама.

## Редкая тварь

В дверь позвонили. Самди открыл глаза.

Он лежал, уютно откинувшись в кресле, сложив руки на груди крестом, так что кончики пальцев касались плечевых косточек, скрестив вытянутые ноги в щиколотках. Все его приключения, как правило, начинались с того, что кто-то звонил в дверь. Он поправил ремень, натирающий кожу, снял ноги с журнального столика, на котором был раскрыт огромный рукописный гримуар[5], и поднялся. Подтянул шорты.

Перед дверью стоял высокий человек в длинных одеждах. Это было все, что можно было рассмотреть в дверной глазок. Самди открыл дверь, свет упал из-за его спины на посетителя. Черная сутана, белый воротничок. Сияющая улыбка, плеснувшая светом ему в лицо с такой силой, что на миг он был ослеплен. От этого гостя было бесполезно ждать ритуальной фразы, растерянно подумал Самди, и прежде чем он успел сориентироваться, визитер пошел в атаку.

—Мир дому сему, — напористо заявил он.

—Да в общем-то…—растерянно ответил Самди.

—Барон Суббота?

—Он самый, что случилось?

—Позволите войти?

—Да, разумеется, — ничего хорошего это не предвещало.

Самди отступил открыл дверь пошире и посланник просочился в проем с изяществом танцора. Только в тесноте помещения Самди увидел на перевязи фальчион[6]. Оба молча, с пристальным любопытством рассматривали друг друга в полумраке прихожей. Как он сам выглядит, Самди знал, а вот посетитель был достоин внимания. Легкая сутулость, крепкий стан тяжелого фехтовальщика, впалые щеки аскета. Резкое, острое лицо, состоящее из одних углов – скулы, нос, подбородок. Голый череп под форменной шапочкой. Он был смуглым, а глаза темные, как вишни, злое зелье. Только широкая искренняя улыбка делала этого человека неопасным.

—Ринальдо Эспозито, Конгрегация доктрины веры. У меня вам повестка.

Инквизиция. Мало хорошего, судорожно соображал Самди, когда святая инквизиция является по душу барона Субботы.

—Пожалуйста, проходите, — Самди широко повел рукой, — Чаю? Кофе?

—Сто грамм коньяку, с вашего позволения, — обаятельно улыбнулся белоснежными зубами.

—Меч вы можете оставить здесь, — указал Самди на подставку для зонтов.

—Если вы позволите, я возьму его с собой.

—Как вам будет угодно, — Самди поджал уголок рта, это было лишнее, он всего лишь был вежлив.

Он развернулся и пошел в кухню, шлепая босыми ступнями по скрипучим половицам. Эспозито бесшумно следовал за ним.

—Черный ром, — Самди достал из буфета бутылку, — Будете?

—Черный? Конечно, буду!

Легат удобно расположился в кресле, устроил фальчион так же естественно, как часть собственного тела, положил кожаный планшет на низкий столик возле гримуара, глянул было на страницы, заполненные неровными буквами, но барон стремительно взмахнул рукой и книга захлопнулась.

Самди встряхнул бутылку, в жирной толще темного рома на донышке шевельнулось глазное яблоко, посмотрело через стекло наружу.

—Может, вы сами за собой поухаживаете? — осведомился он, ставя бутылку и стакан возле планшета Эспозито.

—С удовольствием, не беспокойтесь.

Ему нужно было собраться с мыслями. Он взял джезву и банку кофейных зерен. Поглядывая через плечо на инквизитора, расположившегося в его кухне, как у себя дома, Самди принялся варить кофе и увлекся, добавляя то одну специю, то другую, нюхая пар, проверяя жар ладонью. Он знал, что инквизитор за ним наблюдает, попивая его собственный ром с глазом.

—Вы так вкусно готовите, можно и мне чашечку?

Самди вздохнул и поставил на стол еще одну чашку.

—Мы можем перейти к цели вашего визита?

—Да, конечно, — он ослепительной улыбки инквизитора у Самди мороз прошел по хребту и заломило рубцы.

—Приступайте, ваше преподобие.

Эспозито отставил чашку и расстегнул пряжку планшета, шумно пролистал страницы.

—Барон Суббота?

—Да.

—Самеди Ленми Леман?

—Да, — Самди поморщился, — Правильно произносить Самди.

—Я запомню, — он широко улыбнулся.

—Будьте так любезны, — пробормотал Самди.

—Доказательства? — каноник оторвал глаза от планшета.

—Вы мне не верите, — не поверил своим ушам Самди.

—Простите, такова процедура, — он развел руками, — Я должен убедиться.

Самди вздохнул и протянул руки. На ладонях открылись пронзительно-синие глаза и уставились на каноника. Он с интересом наклонился, рассматривая их.

—Яд ха-хамеш…—пробормотал он.

—Никогда не видели?

—Не приходилось.

Глаз на левой руке подмигнул ему, Эспозито вздрогнул и разогнулся.

—Это все?

—Да что же вам все мало, преподобный? — с досадой мотнул волосами Самди.

Он провел рукой перед лицом, глаза полыхнули зеленым огнем, по комнате прокатилась жаркая волна, огонь коснулся рук каноника. Он сбил его с рукавов, приласкал пламя голой ладонью и не выказал никаких признаков страха.

—Теперь я спокоен, барон.

—К ваши услугам, монсеньор, — церемонно наклонил голову Самди.

—Самеди Ленми Леман, барон Суббота, Конгрегацию доктрины веры беспокоит ваша деятельность в Магдебурге.

—Но помилуйте, преподобный Эспозито, — возразил Самди, — У меня нет никакой деятельности. Я просто здесь живу. Прелестное местечко.

—И тем не менее, — неожиданно серьезно произнес Эспозито и поднял глаза-вишни.

—А то, что у вас тут настоящий ангел это нормально?

—Ангел не беспокоит Конгрегацию, — невозмутимо отвечал легат.

—А то, что он собирается жениться? — вздернул бровь Самди.

—В добрый путь, благослови его господь, — лучезарно улыбнулся преподобный.

—Но почему вы? — с отчаянием спросил Самди, — Почему сразу инквизиция?

—Конгрегация, — поправил Эспозито.

—Но почему не патер Юрген?

—Мы должны беречь патера Юргена, — покачал головой тот.

Он заполнил бланк и оторвал по линии перфорации. Пододвинул к Самди.

—Ознакомьтесь со всем написанным, и вот здесь мелким шрифтом. Здесь подпись. Нет, пожалуйста, не пальцем, моей ручкой. Здесь пишите от руки: с моих слов записано верно, мною прочитано, дополнений не имею, дата, подпись, имя полностью, как в паспорте. Благодарю вас. Эта половинка вам, а эту я заберу с собой. Явитесь на слушание в этот день и час, с собой паспорт, регалии, символ веры.

Самди шумно выдохнул. За что? Почему? С какой стати?!

—А теперь, — преподобный Эспозито с лучезарной улыбкой откинулся на спинку кресла, — Позвольте перейти к неофициальной части моего визита.

—А есть и неофициальная? — Самди передернул плечами.

—Мне не приходилось еще бывать в дома лоа[7], — объяснил Эспозито, — Вы не откажете мне посмотреть, как вы живете?

Отказать было невозможно. Самди поднялся.

—Прошу вас, ваше преподобие. Как видите, я живу скромно.

—Более чем, — пробормотал преподобный, оглядывая потертые стены и потрескавшийся потолок, — Но с вашими возможностями..?

—Мне это не нужно, — отрезал Самди.

Они прошли мимо облупленной белой двери, на которой висела плеть.

—Вы снимаете ее, когда заходите в эту комнату? — учтиво спросил инквизитор.

—Нет, напротив, прежде чем войти, я ее сюда вешаю, — любезно ответил он, — А здесь у меня пыточная.

С неудивительной сноровкой Эспозито ловко проверил зажимы и приспособления.

—Да у вас все работает! — с удивлением заключил он, — А где же алтарная часть?

—Я этим не пользуюсь, — отмахнулся Самди, — И у меня нет алтарной части.

—Нет алтарной? — недоуменно переспросил Эспозито, — А регалии?

—В спальне. Сюда, прошу вас. Еще по рюмочке?

Не дожидаясь ответа, он плюхнулся в кресло и сам себе налил из бутылки, на дне которой все еще болтался глаз. Ему нужно было подкрепление. Баронские регалии Самди содержал в прискорбном беспорядке, но проверять барона было некому, а сам он всегда мог найти любой предмет даже вслепую. Зрячие руки это очень полезная в быту вещь. Эспозито с любопытством оглядывался, не выказывая ни малейшего беспокойства. Понимает ли он, что ему очень повезет выйти отсюда, размышлял Самди. Залезть в самую глотку, в спальню барона Субботы, и всерьез рассчитывать выйти невредимым. И против воли забеспокоился сам, потому что не хуже Эспозито осознавал, что если каноник не покинет пределов его дома невредимый, то очень скоро инквизиция явится по его душу с зажженными факелами, и мало ему не покажется.

Он импульсивно поджал ногу под себя, шорты задрались, открывая ремень, пересекающий бедро. Эспозито присел на соседнее кресло, взглянул с интересом.

—Это орден Законченный Мерзавец пурпурной подвязки?

—Нет, это Редкая Тварь первой степени, лиловая подвязка.

—Редкая Тварь по номиналу ниже, чем Законченный Мерзавец..?

—Да, но Законченный Мерзавец мне натирает, — ответил Самди на незаданный вопрос и неосознанным движением коснулся рукой бедра, где ремень причинял неудобство.

—А во всем блеске славы своей?

—Оставьте, легат, — Самди махнул рукой, — Нам с вами не до регалий. Мы же не будем перебирать побрякушки, как малые дети?

—А я бы для вас надел, — просто сказал Эспозито, — Если бы они у меня были.

Самеди Ленми Леман минуту молча смотрел на легата инквизиции, свободно откинувшегося в кресле, а потом медленно начал вставать. Не отрывая взгляда от лица Эспозито, он начал надевать на запястья ремни, зубами затянул пряжки, накатил на руки многорядные браслеты из черепов и самоцветов, держа руки перед лицом, надел перстни. Вставил в левое ухо восемь заклепок и лунное кольцо в правое. Затянул на груди косой ремень портупеи. Наклонился на прямых ногах, чтобы застегнуть шумные браслеты на щиколотках, прерывая зрительный контакт с каноником. И распрямившись прикрыл глаза, сосредотачиваясь. Водить руками во всем блеске славы своей было неприемлемо. Наощупь расстегнул шорты, перешагнул через них на цыпочках, откинул в сторону ногой, ни один браслет не подал голос.

Он постоял с закрытыми глазами, во весь рост и во всем блеске славы своей, в почти полной баронской амуниции, давая канонику полюбоваться и устрашиться.

Открыл глаза, плеснул огнем и сам замер. Инквизитор Эспозито смотрел на барона Субботу во всем блеске славы своей без тени страха и даже уважения. И вишневые глаза инквизитора были ничуть не менее жгучими, чем его собственный зеленый пламень. Без всякого опасения Эспозито протянул руку к ремню на бедре.

—Лиловый, — прошептал он, проводя кончиком пальца по краю подвязки, — Как епископская сутана.

—И что теперь со мной будет? — спросил Самди.

—Под мою ответственность, — пробормотал Ринальдо.

## Колыбельная Томаса

—Томас! Том!

Эскива перегнулась через балюстраду второго этажа, волнистые пряди упали на лицо, выбравшись из заколки. Где же Том?

—Да-а?

Томас всегда произносил слова растянуто, не как она. Он появился из входной двери, словно ждал на крыльце, в руках были ключи от машины. На секунду она залюбовалась его подтянутым силуэтом, Томасом нельзя было не любоваться. И конечно парадный костюм делал его неотразимым. Вы видели второго такого мужчину, которому так идет фрак? Томаса фраки, визитки и смокинги не делали глупым и неуклюжим, как большую часть мужчин, напротив, он держался в этих сковывающих движение латах этикета с уверенностью рыцаря в доспехах.

—Ты берешь машину? — она совсем не это хотела сказать, конечно.

—Конечно, — невозмутимо ответил Том.

—Ты уверен? — господи, зачем она спрашивает.

—Конечно.

—Но я думала ты сможешь позволить себе бокал вина..?

—Ну разумеется, — хоть какое-то разнообразие, она уже приготовилась к третьему «конечно».

Томас поднимался по лестнице, а она молча смотрела на него и не чувствовала никакого желания сопротивляться широкой глупой улыбке, расползающейся по лицу. Она до сих пор была в него влюблена.

—Зачем ты меня звала? — эти слова оказались произнесены непосредственно в ее растрепавшиеся волосы, Томас предпочитал беседовать с собственной женой на минимальной дистанции.

—Ох Том…

—Правда? — он был неподражаем.

—Я еще не оделась!

—Разве? — Томас окинул ее взглядом.

Ох уж эти мужчины, он думают, что если на тебе платье, то ты уже и одета!

—Не совсем…

—Так может и не стоит? — он прижал ее к балюстраде.

—Ты-то уже одет!

—Это легко исправить…

—Том..!

—Без нас ничего не начнется, — уверенно успокоил ее он.

—Мы же не будем всех задерживать, — задыхаясь от смеха произнесла она, пока Том шарил губами по ее шее.

—Если не мы, то кто же? — он сплюнул в ладонь сережку, которую только что достал ртом из ее уха, и опустил в декольте ее платья.

Способность Томаса проделывать ртом самые непредсказуемые вещи была общеизвестна.

—Томас! Ты невыносим!

—Да и двери узкими не назовешь, — промурлыкал он, но отстранился.

—Ой, она провалилась! — Эскива смеясь изогнулась, пытаясь нащупать сережку в недрах своего наряда.

—Давай я достану.

Он опустился на колени и бесцеремонно задрал длинный подол, пошарил ладонью по ее животу и упруго вскочил.

—Voilà, — и вдел сережку ей в ухо.

—Ох Томми…

Он не был Томми, он был всегда только Томас. Томми он был только в спальне, или в местах ее заменяющих, и Томас однозначно среагировал на сигнал.

—Четверть часа, Шкив…

Что за наказание для женщины иметь имя, сокращаемое до элемента механики! Она уже готова была ответить да, но вдруг подумала, что лучше им обоим явиться на презентацию его пластинки не встрепанными и запыхавшимися, а в полной боеготовности. Когда она изложила Томасу свои соображения, он с тяжелым вздохом отстранился от нее.

—И как я должен идти? — он положил ее ладонь туда, где брюки топорщились.

—Так же, как и я, — хихикнула она, — Уложишь ребенка?

—Отличное лекарство, — снова вздохнул он, но отправился в детскую.

Эскива побежала в спальню, ей предстояло сделать прическу, и это было не то чтобы легко. Она подняла волосы наверх гребнями, которые Томас подарил ей в самом начале из знакомства, выпустила на виске волнистую прядь, которая всегда рано или поздно выпадет сама, провела пальцем по нижней губе. Что ни говори, а вопроса что Томас Мур нашел в этой девушке, не возникало никогда и ни у кого.

Она взяла в руки туфли и вышла из спальни.

У дверей детской Эскива остановилась и прислушалась. Томас пел, но она никогда не слышала прежде такой песни. И он пел не своим голосом. Это не был тот насмешливый надтреснутый тембр, которым он исполнял свои партии с эстрады и за который его так любили. Это был его настоящий голос – глубокий, мягкий, очень камерный. Надо думать, поскольку он пел колыбельную.

Вот только слова у этой песни были странными.

—В далеком краю, где царствует брат мой, фрегаты летают и люди крылаты, — медленно и очень четко выводил Томас на тягучий старинный мотив,

Она прислонилась к косяку дверей снаружи. Песня с завораживающими зловещими словами исполнялась так мягко, с такими нежными вкрадчивыми интонациями, и вместе с тем Томас так ясно проговаривал каждое слово, словно оно отдавалось эхом под сводами пыточной. Это околдовывало. Сочетание безжалостного текста и ласкового исполнения с самыми сладкими интонациями, на какие Томас был способен, а способен Томас был на многое, делало канцону мистически жуткой, и будь девочка постарше, она никогда не уснула бы под эту жестокую песню.

Эскива вспомнила слова своего брата: если он так артикулирует, можно представить, как он делает минет. От артикуляции Томаса у нее самой дрожь проходила по коже и тело предательски тяжелело. Она подумала, что если бы мотив был быстрее, он мог бы не успевать проговаривать каждый звук так отчетливо, а вслед за этой мыслью она вдруг неожиданно услышала жесткий внутренний ритм в казалось бы бескаркасной льющейся мелодии. Эта не была канцона.

Это был строевой марш. И Томас успел бы выговорить все звуки, даже если бы пел вдвое и втрое быстрее. От такого понимания у нее по спине прошел мороз. Она представила это и возблагодарила бога, что малышка не понимает слов, а слышит только мелодию. В интонации ошибиться было невозможно, Томас пел о любви. Но слова этой песни были жуткими.

—Ты покинул меня однажды и назад никогда не жди, этот выбор делает каждый, ты навеки теперь один…

Когда Томас перешел к бесконечному рефрену «ты теперь один», повторяя его на все мелодические лады во всех тональностях, которыми располагал в камерном диапазоне, Эскива осмелилась прервать гипнотическое воздействие музыки и тихо приоткрыла дверь. Том повернул голову и одними глазами улыбнулся, потому что рот был занят бесконечным «ты теперь один».

—Она спит? — одним ртом спросила Эскива.

Томас кивнул, встал, одернул фрак и наклонился к кроватке, уверяясь, что колыбельная подействовала. Светловолосая, как русалка, девочка обещала стать точной копией отца. Эскиве это очень нравилось.

—Одно лицо, слава богу, — привычно улыбнулась она.

—Ничего, мальчик будет похож на тебя, — Томас уткнулся ей в шею.

—Но Том, я не хочу мальчика! — засмеялась она.

—Шкив, мальчика хочу я, — Том шутливо погрозил ей пальцем.

—Что тебе мешало постараться с первого раза?

—Я постарался, Шкив, ты хотела девочку!

Возразить было нечего.

У дверей Эскива надела туфли и сразу стала почти одного роста с Томасом. Ей нравилась эта разница положений, когда она могла глядеть ему почти прямо в глаза на людях и заглядывать ему в лицо снизу дома и в спальне.

Хлопнула пробка от шампанского. Во дворе стоял красный хорьх, Готфрид разливал вино в бокалы, расставленные на капоте.

—Маленькое домашнее предисловие!

Рейнхарду не так шел смокинг, как Томасу, но по крайней мере, он выглядел очень хорошо для человека, который лучше всего себя чувствует в вещах, которым по мнению Эскивы, самое место было на помойке, и уже лет десять назад.

Пока Томас пожимал руку Готфриду и брал у него шампанское, Эскива тихо спросила:

—Почему вы не вошли, мы могли были выпить в холле, — она подозревала ответ.

—А мы вошли, — так же неслышно ответил Рейнхард, — Услышали то, что услышали, и вышли.

—Спасибо, что заехали, — Томас взмахнул бокалом, — Мое появление будет безупречно.

Это было правдой, старый довоенный хорьх подходил для презентации намного лучше, чем машина Томаса.

—Не хватало еще самому садиться за руль в такой день, — подмигнул Рейнхард, усаживаясь на переднее сиденье рядом с Готфридом.

## Подтверждение

В церковь ангел явился заранее. Он стоял на своем месте у алтаря с самого утра, пока пастор Юрген готовился к венчанию, и ни на кого не смотрел. Когда люди начали собираться, обнаружилось, что свидетелем ангела является аптекарь Мюллер.

Эльке Нойманн, вся светящаяся, вошла в церковь под руку с отцом, непривычно спокойная, без тени улыбки на лице, и встала подле жениха, не поднимая глаз.

Все ждали, как ангел будет говорить, никто еще не слышал его голоса. И когда момент настал, он оправдал ожидания. Звучным голосом, глубоким, как органные низы, ангел начал произносить первые слова:

—Я, ангел…

Все камни кафедрала откликнулись на его голос. Собор вздрогнул и колокола на звоннице отозвались тем загадочным звуком, какой производит бокал, если провести по его краю пальцем. Стекла витражей запели, свечи заметались и дверь хлопнула. Прихожане затихли. Патер переменился в лице и ангел послушно понизил тон. Он произносил слова клятвы и голос струился, словно драгоценная вышивка и переливался, как жемчужное ожерелье. Каждое слово отдавалось эхом под сводами собора. Каждому было ясно, что этот голос они больше никогда не услышат.

Мюллер достал коробочку и новобрачные обменялись кольцами. Потом ангел осторожно откинул фату с лица Эльке. Он коснулся ее щеки ладонью и поцеловал так бережно, что всем стало ясно, что они действительно проделывают это в первый раз. Адвокат Краузе и аптекарь Мюллер переглянулись.

Сумасшедший банкет, который ангел закатил в честь свадьбы, гулял до позднего вечера. Столы были поставлены прямо во дворе. Когда настал момент молодым удалиться, ангел легко подхватил Эльке на руки и пинком откинул тяжелый стул со своего пути. Развернулся и зашагал в дом. Мюллер и Краузе переглянулись и встали, за ними последовал и патер Юрген. Они поднимались за ним по неосвещенной лестнице. Спальня оказалась просторной, с широченной тяжелой кроватью темного дерева. Свадебные простыни были застелены и за уголок одеяла заложена гвоздика. Ангел опустил Эльке и обернулся. Тяжело коротко взглянул мрачными золотыми глазами – как под дых бревном ударил.

—Пожалуй, мы удалимся, — кротко произнес Мюллер.

Одну руку он положил на плечо патера, а другой подтолкнул адвоката Краузе, но ни тот ни другой не стронулись с места. Ангел нахмурился, крылья жестко встопорщились за спиной. Он принялся снимать сюртук.

—Мы ведь вполне верим герру ангелу? — с небольшим нажимом спросил Мюллер, сжимая плечи своих товарищей, по лицам которых было заметно, что они не верят никому, — И фройляйн Нойманн.

—Фрау ангел, — вдруг сказала Эльке.

—Фройляйн Нойманн, — повторил адвокат Краузе, — Пока брак не будет консуммирован[8] надлежащим образом.

Эльке вскинула ладонь к лицу и залилась краской. Она только сейчас поняла с какой целью священник, адвокат и свидетель поднялись в спальню новобрачных. Ангел пожал плечами и развернулся к ним спиной, расстегивая жилет и рубашку. Молодые супруги переглянулись в зеркале. Неизвестно, что увидела Эльке в лице мужа, но она отвернулась и стала вынимать из волос шпильки. Когда ангел освободился от жилета и рубашки, приблизился к невесте сзади и медленно начал расстегивать ряд мелких пуговичек на спинке платья, Мюллеру удалось развернуть свидетелей к выходу и мягко, но настойчиво выставить их за дверь.

Они молча спустились по лестнице. В скромной чистой кухне на каменном столе было накрыто салфеткой сырное ассорти и несколько бутылок вина. Аптекарь звонко вытащил пробку и раздал свидетелям стаканы.

Наверху ритмично скрипела старая кровать. Краузе сидел пунцовый, патер Юрген заметно нервничал. Когда кровать стала стучать в стену, патер вскочил, а адвокат начал истерически смеяться. У Мюллера в руке задрожал стакан и все трое подумали об одном и том же, аптекарь озвучил общую мысль:

—Кто бы осмелился там присутствовать, — прошептал он.

По дому разнесся звучный органный стон, которому отозвалось все стекло в кухне, стены вздрогнули, и все затихло. Свидетели перевели дух. Дом, вопреки ожиданиям, не обрушился им на головы. Краузе одним глотком допил полстакана вина, патер с трудом расцепил сжатые руки.

На лестнице раздались шаги босых ног и ангел вошел в кухню со свадебной простыней в руках. Из одежды на нем были только короткие кожаные штаны, и ему в них явно было неудобно. На светлом плече виднелись ссадины от ногтей, сочащиеся перламутровым золотом. По белоснежному батисту, украшенному кружевными прошвами и вышивкой, расплывалось кровавое пятно, а рядом с ним радужно сияло золотое. Патер Юрген молча открыл рот, но не смог ничего сказать. Краузе поперхнулся и закашлялся. Ангел молча протянул им простыню, взять ее осмелился только Мюллер.

—И ты тоже..? — ошарашено пробормотал он.

Ангел помедлил, покосился на простыню в руках аптекаря и смущенно кивнул, свидетелей коснулось горячее дуновение. Он поставил колено на стул и сунул ладони за пояс, маскируя неловкость. Адвокат Краузе достал батистовый платок и стер с плеча ангела следы золотистой крови.

—Поздравляем!

Мюллер обнял его. Краузе присоединился к нему, патер протянул руку и некоторое время ангел провел в объятиях, смущенно отвечая на них. Адвокат открыл еще одну бутылку и они выпили стоя за потерю новобрачными невинности, а патер произнес короткую речь об уместности такого события.

Когда стаканы опустели, Краузе подтолкнул ангела:

—Иди, она тебя ждет.

Ангел смущенно кивнул и отправился назад, вверх по лестнице. Мужчины остались стоять, провожая его глазами. Когда дверь наверху за ним закрылась, они перевели глаза на окровавленную простыню, а потом медленно посмотрели друг на друга. Некоторое время прошло в натянутом неподвижном молчании.

—Ангел должен был жениться, чтобы мы трое снова встретились вместе, — тихо произнес Мюллер.

Патер Юрген, напряженный и бледный, медленно, словно преодолевая огромное сопротивление, поднял ладонь и протянул ее Эрвину Краузе. Адвокат секунду смотрел на него, а потом качнулся и порывисто его обнял.

—Господи, Юрген, прости меня, прости, — судорожно шептал он.

Прошло несколько мгновений, пока патер справился с потрясением. Он стремительно обнял Краузе, погладил его по спине, бережно, чтобы не растрепать, провел рукой по уложенным гелем волосам.

—Эрвин, господи боже, — едва слышно прошептал он, — С возвращением.

И поцеловал его в макушку.

Наверху снова заскрипела кровать. Мюллер рассмеялся и взял еще одну бутылку. Они просидели в кухне ангела всю ночь под аккомпанемент старинной мебели наверху.

Когда ангел спустился к утренней дойке, аптекарь Мюллер спал, положив голову и руки на стол, голова Эрвина Краузе лежала на коленях патера Юргена, который вздрогнул и вскинулся на звук шагов. Рука, невесомо скользившая по шелковому воротничку рубашки адвоката, замерла под взглядом ангела. Они встретились глазами, и ангел едва заметно улыбнулся и подмигнул. Патер Юрген вздохнул и отвел глаза.

Наутро свидетели вышли из дома ангела, покачиваясь, и поставили в ратуше на Альтермаркт и в церковной книге свои подписи в том, что брак завершен надлежащим образом и является законным. Никто не сомневался, что вскоре брусочки масла украсятся изображением детских башмачков.

## Исповедник

—Может, выйдем в город? Прогуляемся… Пообедаем…

—У тебя выходной? — прямо спросил Самди.

—Да, — улыбнулся Эспозито.

—Почему-то мне не хочется спрашивать почему, — вздохнул Самди.

—Есть у тебя что-то кроме этих шортов?

—Баронская амуниция.

—Это было бы забавно, — мечтательно произнес Эспозито, потягиваясь всем телом.

—А у тебя что есть кроме сутаны? — перешел в наступление Самди, натягивая на себя покрывало, которым с другой стороны обматывался каноник.

—Пиджак и джинсы, — неожиданно заявил Ринальдо.

—Ах, так фальчион придется оставить здесь? — сладко улыбнулся Самди.

Расчет не подвел барона. Несколько секунд он наслаждался растерянностью Эспозито, который, оказывается, вовсе не задумывался над вопросами вооружения в штатском.

—Я одеваюсь здесь, а ты в пыточной, — заявил он, — Посмотрим можно ли будет выйти из дома в таком виде.

Когда преподобный Эспозито вышел из пыточной, барон присвистнул.

—В сутане отлично, в пиджаке бесподобно.

Сам он стоял в белых брюках-сафари и свободном свитере, сползающем с плеча, рукава были засучены и на запястьях красовались баронские браслеты.

—Чего нельзя сказать о тебе, — хмыкнул преподобный, — Почему не черный костюм со шляпой?

—Слишком вызывающе. Так что обо мне? — недобро прищурился барон.

—Неплохо.

—Ты выглядишь, как бандит.

—А ты – как оборванец.

С этим они и вышли из дома на Миртовый бульвар и не торопясь пошли к центру Магдебурга. Время от времени они останавливались и рассматривали витрины.

—Смотри, белое платье… Примеришь? — подмигнул Эспозито.

—Да я не брился с утра, а ты говоришь белое платье…—с досадой отмахнулся Самди.

—Тень на стене в белом платье… — протянул мечтательно каноник.

—Странные у тебя фантазии, инквизитор, — против воли улыбнулся барон.

—Послушай, давай уже где-нибудь присядем и позавтракаем?

—Я понятия не имею, где это можно сделать, — неохотно признался Самди, — Я никогда не выхожу, чтобы позавтракать.

Преподобный Эспозито молча взглянул на него и приподнял бровь, улыбнулся. Потом чуть крепче сжал руку на белом свитере.

—Тебе понравится, — очень тепло и очень мягко произнес он, и Самди заметил, что в пыточной каноник успел еще и побриться, — Я буду часто приходить, если хочешь.

—Будешь, как миленький, если мне понравится, — усмехнулся Самди, — Спорим?

—На белое платье?

Наметанным взглядом человека, которому часто приходится оказываться в незнакомых местах и завтракать в незнакомых кафе, преподобный Эспозито выбрал из заведений на Кафедральной площади одно и уверенно направился туда. Как по волшебству появились сандвичи, круассаны, масло, джем и кофе. Самди вдруг обнаружил, что ужасно голоден.

Перед третьей чашкой кофе он вдруг обратил внимание на человека, который точно так же, как они, пил кофе в кафе напротив, на другой стороне площади. Самди поставил чашку на блюдечко. Заметив его напряженный взгляд, обернулся и Эспозито. И вдруг этот человек поднялся и пошел к ним прямо через Домплатц. Мужчина лет пятидесяти, подтянутый и аккуратный, в строгом дорогом костюме, и как выяснялось по мере его приближения – удивительно красивый, он вызывал у Самди неприятное ощущение беспокойства.

—Доброе утро, вы позволите?

Эспозито поднял глаза, кивнул, но не произнес ни слова.

—Позвольте представиться, Эрвин Краузе, адвокат, — и не давая никакой паузы для ответа, он продолжил, — Ваше преподобие, я бы хотел исповедаться.

Самди медленно поднял глаза и только сейчас заметил под воротничком рубашки Эспозито белую полоску, знак сана. Он сглотнул. Да что же это такое, стоило выбираться в город, если они даже вместе побыть не могут! Но какова человеческая подлость – надеть джинсы и пиджак, засучить рукава, чтобы было видно браслет из резных бусин на запястье… Проклятье, это же четки. Но все равно, белый воротничок он мог бы и дома оставить.

—Не препятствую, молодой человек, — спокойно отозвался каноник, — Кафедрал через площадь, патер Юрген, я не сомневаюсь, на месте, и он, разумеется, не откажет вам в таинстве.

—Я…я не могу исповедаться у патера Юргена, — с запинкой выговорил адвокат.

—Позволено ли мне будет спросить, почему?

—Мы должны беречь патера Юргена.

Лицо Эспозито омрачилось, он быстро глянул на Самди и тот демонстративно отвернулся.

—Сколько вы уже не исповедовались?

—Две недели, — с облегчением произнес Краузе, — Я езжу для этого в Мюнхен и обращаюсь к иезуиту Томазо.

—Я знаю Томазо, — медленно проговорил Эспозито и допил свой кофе, — Идите в кафедрал, я подойду.

Он достал бумажник и заложил в счет купюру. Самди с ненавистью во взгляде провожал глазами стройную фигуру адвоката, который по какой-то причине не может нормально исповедаться. Ринальдо наклонился и протянул руку, взял его ладонь.

—Я скоро.

—У тебя выходной! — простонал Самди, — Патер Юрген его прекрасно исповедует!

—У инквизиции нет выходных, — сказал Эспозито.

—У Конгрегации, — желчно поправил барон.

—Пусть так, — согласился каноник, — Я скоро. Дождись меня, пожалуйста.

—Я буду внутри, — сказал Самди, — Я не стану сидеть на этой витрине в одиночестве.

—Ты барон Суббота, — весело прошептал Эспозито.

—Именно поэтому!

—Прошу тебя, не подслушивай.

—А ты мне все потом расскажешь? — язвительно спросил Самди.

—Разумеется, нет! Это же исповедь.

Упругим шагом свободного человека преподобный Эспозито вошел в кафедрал, а барон Суббота мягко ступил под арку бара, где все словно плавало в янтаре теплого цвета бурбона. Кроме него в неурочный час здесь никого не было. Он взгромоздился на высокий стул у стойки, заказал коктейль и одарил бармена таким тяжелым взглядом, что тот предпочел увеличить дистанцию с одиноким мальчишкой до максимума.

Самди задумчиво грыз соломинку. Происходящее ему не нравилось. В рассеянном свете бара, не имеющем четкого источника, ему сложно было укрыться в тенях. Не то чтобы его это беспокоило, но и благодушия не добавляло. Больше всего его раздражало то, что у него отобрали игрушку. Кто же так, он, барон Суббота, самое могущественное существо в городе, а то и в регионе, должен ждать, пока исповедуется какой-то человечек?! Тем не менее, почему-то он сидит и ждет, а не встает и не уходит. Его раздражала дерзость этого человека, поступок Эспозито, и сам он себя раздражал, но почему-то не уходил.

Через полчаса Самди плюнул и заказал виски. О чем может рассказывать на исповеди человек, который исповедовался две недели назад? О каких таких грехах? Да если даже он убил всех своих соседей, это одна фраза! Ну максимум две-три. Но не час же излияний! С ума можно сойти в темной исповедальне, выслушивая об обыденных грехах.

Эспозито появился минут через двадцать. Даже в янтарной темноте бара было заметно, как он бледен.

—Виски, — сказал он и опрокинул порцию еще до того, как сел, — Еще виски. Еще виски.

Следующие две порции постигла та же участь. Потом Эспозито провел рукой по лбу и выражение его глаз сменилось на осмысленное.

—И чаю, — вздохнул он, снимая белый воротничок и пряча его в кармане.

Единственное здравое решение. Самеди Ленми Леман мрачно смотрел на преподобного Ринальдо Эспозито и чувствовал, что против воли глаза наливаются зеленым.

—Какого черта ты вытащил меня из дома? — начал он с простого, — Чтобы я час ждал, пока ты побеседуешь с человеком в кафедрале?

—Я же священник, — Эспозито поднял глаза и вдруг этих слов оказалось достаточно.

—Ох Ринальдо, — вздохнул Самди, подпирая подбородок кулаком.

—Что? — неожиданно весело переспросил каноник, — Прости, что?

—Что? — уточнил Самди, — Что случилось?

—Ты назвал меня по имени, — удивление и благодарность мешались в голосе Эспозито.

—Действительно, вот незадача. А тебе станет от этого легче?

—Становится, — он опустил взгляд в чашку.

Самди ухмыльнулся.

—Ринальдо, — промурлыкал он, и опустился на регистр, — Ринальдо, а дальше?

—Ринальдо Джанлоренцо Чезаре Лючиано Эспозито, — смеясь отрапортовал преподобный.

—Не надейся, что я буду это все повторять! — возмутился Самди.

—Пойдем?

—Домой?

—Нет, разумеется! Гулять дальше! Я же должен следить, чтобы ты ничего не натворил.

—Что-то быстро вы поправились, преподобный Эспозито, — проворчал барон, выходя из бара на улицу.

На его плече крепко лежала смуглая ладонь.. Иметь своего персонального инквизитора ему нравилось все больше.

## Крыса ищет дом

Редактор Вебер посмотрел на часы. Пора было собираться, но никакого желания идти домой у него не было. Он взял в руки материал о ловцах жемчуга и отложил в сторону. Мальчишка Рейнхард прекрасно пишет, каждое слово, как жемчужина. Он даже в редакторе не нуждается, разве что в главном редакторе.

Вебер делал из Рейнхарда звезду. Пока что у него получалось.

Он взял пальто. Если бы у него был такой друг, как Готфрид, возможно, и он снова начал бы писать. Если бы дома его кто-то ждал. Если бы… Возможно, не в Готфриде дело, а ему самому стоит обратить больше внимания на окружающих девушек. В Магдебурге хватает хорошеньких барышень, за которыми он мог бы поухаживать, да и женщины постарше, которые подошли бы ему гораздо лучше, легко нашлись бы. Дело было в том, что он разочаровался в собственной жизни.

Редактор Вебер повязал шарф и вышел из редакции. Уже начинало светлеть. Он пошел вверх по Фогельштрассе, засунув руки в карманы. Уже два года в Магдебурге, а он все еще пропускает нужный поворот от редакции к своему дому. Не так уж хочется ему домой, судя по всему.

Крысиный дом стоял на тротуаре. Хозяин дома собственной персоной сидел на лесенке и задумчиво созерцал верхнее направление Штолленштрассе. Редактор Вебер остановился и посмотрел на крысу. Крыса посмотрела на него с вполне осмысленной скорбью, как ему показалось.

—Доброе утро, — сказал Вебер, — Прекрасный денек, не находите?

Ему было забавно посреди пустой утренней улицы разговаривать с крысой. Почему бы не позволить себе милую причуду, пока никто не видит его.

—Доброе утро, господин.

Вебер никак не ожидал, что крыса ответит. Он пораженно поднял глаза, отыскивая собеседника, и предсказуемо нашел его прямо перед собой. Мальчик в сером твидовом костюме спустился с крыльца. Занятый крысой, Вебер не заметил его раньше.

—Доброе утро, молодой человек.

Ради мальчика Вебер сделал то, чего не сделал ради крысы – достал руку из кармана и приложил пальцы к околышу кепки.

—Не сообщите ли вы мне, что общего у вас с этой крысой?

—Это моя крыса, — со вздохом сказал мальчик, — Но она не может жить со мной. Сестры завели кота, и он охотится на бедного Чипса.

—И что же, нет никакого способа оградить беднягу от посягательств?

—Есть, но это нам не подходит.

—В чем же дело?

—Для этого нужно затянуть дом сеткой, мельче, чем кошачья лапа, и никогда не выпускать Чипса из дома. А это тюрьма, господин. Так нельзя обращаться с живым существом.

—Что на это сказал ваш отец?

—Ничего, — мальчик вскинул глаза, — Я не стану жаловаться отцу.

—А сестры?

—Кот нужен, чтобы мыши не портили зерно в пивоварне, — объяснил мальчик, — Но сестры привадили его приходить в дом, гладят и угощают его. Кот, в общем-то, тоже не виноват, что должен охотиться на крысу…

Последнее он признал неохотно, но искренне. Это понравилось Веберу.

—Как вас зовут, юный господин?

—Хайнц. Хайнц Штольц.

—Вас зовут, как и меня, — Вебер улыбнулся, — Позвольте представиться, Гейнрих Вебер. Я главный редактор газеты, которую ваш отец читает по утрам.

—Отец сказал, что когда я вырасту, меня будут называть Хайнрих.

—Разумеется, но там, откуда я родом, произносят именно так. В этом есть положительная сторона – когда вы вырастете, Хайнц, нас никто не будет путать.

Мальчик удовлетворенно кивнул, объяснение его удовлетворило.

—А теперь позвольте вернуться к крысе, Хайнц. Что вы двое делаете так рано утром на улице?

—Мы ушли из дома, герр Гейнрих, — сообщил мальчик.

—Достаточно ли здравое решение вы приняли? — усомнился Вебер.

—Вообще-то нет, — признал Хайнц, — Но я не нахожу другого выхода.

Вебер посмотрел на крысу. Крыса забралась в гамак и раскачивалась. Помимо гамака в крысином доме была лесенка в спальню, софа и миски для еды. Животное, которое достаточно рассудительно, чтобы спать в спальне и использовать гамак по назначению, не может быть глупым, подумал Вебер. Он решительно развернулся.

—Берите крысиный дом, Хайнц, пойдемте со мной.

—Вы хотите взять Чипса к себе домой? — недоверчиво спросил мальчик.

—Нет, молодой человек, я слишком мало времени провожу дома, чтобы обрекать это животное на одиночество. Я возьму его в редакцию. У крысы, которая знает, для чего предназначен гамак, есть все шансы стать звездой этого клуба.

Вебер и Хайнц пошли обратно в редакцию. Крыса в гамаке раскачивалась с удвоенным энтузиазмом. В редакции крысиный дом был помещен на самое видное место в приемной.

—Теперь Чипсу никогда не будет скучно, — сказал Хайнц.

Редактор Вебер повернул голову и внимательно посмотрел на него. Удивительное здравомыслие и нестандартный взгляд на вещи. Не каждый расстроенный мальчик способен признать, что ни кот, ни сестры не виноваты, а крыса на тумбе в первую очередь развлечет сама себя, а не окружающих.

—Кем вы хотели бы стать, когда вырастете, Хайнц?

—Я пока не знаю, — сказал мальчик, — Но пивоваром будет мой старший брат Уве, так что мне придется искать для себя что-то на стороне.

—Как насчет того, чтобы попробовать со временем стать главным редактором?

—Отличная идея, — просиял Хайнц, — Вы будете учить меня?

—Да, когда ты будешь навещать Чипса, я буду показывать тебе, как функционирует эта адская машина, которую называют прессой.

—Я буду часто приходить, герр Вебер, — пообещал Хайнц, — И не только из-за Чипса.

Вебер улыбнулся. В течение какого-то получаса его жизнь приобрела определенный смысл, в ней появилась разумная крыса и перспективный юноша. Он подошел к крысиному дому и просунув палец внутрь, погладил мягкий серый бок Чипса.

—Вы уже достаточно взрослый, чтобы пить кофе, Хайнц? — спросил Вебер.

—Полагаю, с этого момента да.

—Отлично, тогда идите к автомату и принесите мне двойной эспрессо и что сами пожелаете для себя. И не переживайте, все журналисты начинают с того, что приносят кофе главному редактору.

## Увольнение

—Он меня уволил!

Стефан Фальк чуть не плакал. Весь бар грохнул хохотом.

—Утром он оставил мне в кухне расчет, и никакой записки, ничего!

—А выходное пособие? — выкрикнул кто-то.

Стефан пересчитал деньги.

—На месте, — вздохнул он.

—Так чего же ты хочешь? — снова засмеялись мужчины.

Пивная Штольца была полна народу, казалось, каждый взрослый мужчина Магдебурга сидел сейчас у стойки или за столиками. Уве снова бегал по залу с кружками, а за стойкой стоял сам пивовар Штольц.

—Но как он мог уволить меня?! За что?

Весь бар внимал Стефану.

—Мы так хорошо понимали друг друга!..

Пивная снова зашлась хохотом.

—Видели мы, как вы понимали! Сколько пари ты разрушил, Стефан, когда догадался, кому на самом деле надо везти цветы!

—Это не я, — Стефан вытер лоб салфеткой, — Это ангел написал записку.

Стекла зазвенели от хохота. Кто-то подавился пивом, не вовремя отхлебнув. Пилот Бауман, которого даже слегка оживленным никогда не видели, утирал слезы от смеха.

—Ты заставил ангела написать записку! — пивовар Штольц покачал головой, — Да ты талант, Стефан. Тебе цены нет.

—Да уж, чего нет, того нет, — понурился Стефан.

—Ангел прав, — сказал Рейнхард, — У него теперь молодая жена. Неужели ты не сделал бы того же?

—Но я-то тут причем? Мало ли у кого жена. Никто же не увольняет из-за этого человека. Это не по закону.

Бар затих. Стефан понял, что что-то не то сказал.

—Я не то хотел сказать, — пробормотал он.

—Ты не то хотел сказать, Стефан Фальк, — с нажимом повторил пивовар Штольц.

Стефан вздохнул и, кажется, немного протрезвел. К нему тут же были пододвинуты несколько кружек пива и он с облегчением уткнулся в одну, снимая неловкость.

—А что я теперь буду делать…? — беспомощно спросил он.

Бар снова грянул хохотом. Стефан озирался, не понимая, чем вызвана такая реакция.

—Что смешного я сказал? Я остался на улице без заработка, а надо мной потешаются, словно на ярмарке! И всей моей вины только то, что ангел решил жениться, и я теперь недостаточно хорош.

—Уве, отнеси ему это, — пивовар Штольц поставил на стойку рюмку крепкой анисовой настойки.

—Он же пьет пиво, — резонно возразил Уве.

—Именно, — кивнул Штольц, — Утром у него будет такое похмелье, что ему будет не до того, чтобы убиваться.

Уве понемногу начал постигать мудрость своего отца. Он отнес рюмку и поставил ее перед Стефаном. Фальк опрокинул ее и поморщился.

—Эй, парни! — крикнул Штольц и пивная затихла, — Кто в молодости развозил молоко у ангела?

Стефан Фальк ошеломленно огляделся кругом – он сидел в лесу поднятых рук. Половина дееспособных мужчин города сидела, ухмыляясь и задрав руки. Все начинали свою трудовую карьеру в молочне ангела.

—Был ли кто-то уволен иначе, чем Стефан?

—Мм… Я был, — неожиданно произнес Эрвин Краузе.

—Ты?! — все повернулись к нему, никто явно не знал таких деталей биографии адвоката.

—Да, я был уволен без выходного пособия. У меня молоко в руках кисло, — признался Краузе.

Все снова засмеялись с облегчением.

—Я даже не знал, что ты служил у ангела, — прошептал аптекарь Мюллер.

—Это только неделю продлилось, — так же шепотом ответил Краузе.

Пилот Бауман озвучил общую мысль:

—А кто теперь будет развозить молоко, уже известно?

—Можно предположить, что один из кузенов Эльке или ее младший брат.

—А разве Лукас Нойманн уже получил водительские права?

—Аккурат в день своего рождения, — кивнул инструктор Келлер, — На редкость смышленый парнишка, такой же вертлявый, как Эльке.

—Эй, осторожнее, герр Келлер, вы говорите о фрау ангел.

—Прошу прощения, но на мой взгляд, это характеризует его с наилучшей стороны. Бесподобно водит, я уже на втором занятии с ним спал.

Пивная недобро затихла. Келлер поставил кружку на стол, обернулся и вдруг неприлично захохотал.

—С ума сошли! Я мог поспать, пока он занимался на площадке, и не бояться, что он разобьет машину!

—Сошли не сошли, а ты следи за языком, Келлер, — буркнул герр Ланге.

—Будто ты меня не знаешь, — ухмыльнулся инструктор.

Вздох облегчения пронесся по бару, в самом деле, кто же не знает инструктора Келлера, которому никогда не позволяют заниматься с девушками во избежание неловкостей; который все еще не женат, потому что ни одной честной девушке гуляка не нужен, а нечестная девушка не нужна ему самому; который не пропустил в жизни ни одной юбки даже там, где девушки ходят в брюках.

—Так он заранее все продумал, этот Лукас? — спросил Ланге.

—Судя по всему да, у него было время подготовиться, пока длилась помолвка, — сказал адвокат Краузе.

—И он уже умел водить, когда пришел учиться?

—Не знаю, кто натаскивал мальчишку Нойманна до меня, но уже на втором занятии я мог выйти из машины и читать газету, пока он выполнял повороты на площадке! Кто-нибудь знает?

—Я его учил, — неожиданно сказал Готфрид.

Все посмотрели на Готфрида. Никто не ожидал, что он стал бы этим заниматься.

—Погоди, а он тебе что? — спросил Ланге, — Откуда у младшего Нойманна деньги?

—Не было у него никаких денег, — ответил Готфрид, — Он носил цветы.

Пивная затихла. Раскручивалась интрига такой величины, что безмолвие установилось, как в церкви.

—Какие цветы? — вкрадчиво спросил Рейнхард.

— Я попросил его приносить от тебя цветы Марике.

—От меня?! Да я в жизни не послал Марике ни одного цветка!

Готфрид хмыкнул в свой бокал.

—Да, и я сделал это за тебя.

Кружка Рейнхарда с грохотом опустилась на стол, пиво выплеснулось.

—Кто тебя просил?! — прошипел он, как рассерженный кот, вскочил и пулей вылетел из пивной.

Готфрид вздохнул и покачал головой, развел руками, иронично усмехаясь, обвел взглядом бар, как будто прося прощения у окружающих. Допил пиво, встал, поигрывая ключами от машины в руке, и пошел к выходу.

Гроза пронеслась мимо. Все с облегчением выдохнули и снова вернулись к разговорам.

—А кто вел расходные книги в молочне? — спросил бакалейщик Кляйн.

—Я и вел, — ответил Стефан, — И уверяю, я их вел очень тщательно.

—Какие статьи в книгах ангела, Стефан?

—Сколько молока израсходовано на сыр и масло, — с готовностью отвечал Стефан, — Какие суммы выручены, что приобретено. Расходы на автомобиль, бензин, счета за электричество. Закупки. Налоги. Выплаты по закладным.

—А закупки ангел делал сам?

—Нет, — Стефан показал головой, — Закупками тоже занимался я. До последнего пфеннинга.

—Завтра я приду в молочню и посмотрю на расходные книги, — Кляйн поставил кружку на стол, — И если они меня устроят, я предложу тебе место помощника.

Стефан ахнул. Такого поворота он не ожидал. Он сидел молча так долго, что все занялись своими разговорами и перестали обращать на него внимание. Когда публика начала расходиться, Уве вернулся за стойку, а Штольц с бутылкой анисовки подсел за столик к аптекарю и адвокату, Стефан Фальк встал со своего места и расплатился с Уве новенькими купюрами из перехваченной резинкой пачки, которую утром ангел оставил ему на столе в кухне.

—То есть получается, что все знали, что так будет, кроме меня? — спросил Стефан.

—Почаще держи глаза открытыми, Стефан Фальк, — пивовар Штольц налили еще одну рюмку настойки и подвинул к нему, — За счет заведения.

## Карьерный рост

Ринальдо Эспозито, персональный инквизитор барона Субботы, позвонил в обшарпанную дверь своего подопечного в Магдебурге и прислонился к косяку. В руках у него была коробка от туфель, в которой что-то билось, и пачка бумаг, перевязанная веревкой крест-накрест. Когда дверь открылась, он уже почти что задремал, что, конечно, было крайне неразумно перед дверью барона.

Фальчион больно ударил Самди по ногам, когда каноник обернулся закрыть за собой дверь и свалил свою поклажу прямо на пол.

—Что это?

—Доносы.

—А почему так много? Или это все на меня?

—Нет, не все. Хочешь, я тебе их почитаю?

—А в коробке что?

—Смерть, — зевнул Эспозито и Самди шарахнулся к стене, — Да не твоя, твою тебе принесет Легба.

—Никогда не открою ему больше дверь, — пробормотал Самди.

—Кстати, как открываются твои двери? — спросил Эспозито, проходя в кухню.

—Руками.

—А если я приду, когда тебя не будет дома?

—Для тебя я всегда дома, — усмехнулся Самди, — А когда меня нет дома, эта дверь открыта. Она закрывается только изнутри.

—Я умею открывать замки, но у тебя нет ни одного замка.

—Поэтому мне не нужны ключи. Ключами открываются замки, а не двери.

Эспозито сел в то самое кресло, точно так же уложив перед собой планшет на низком столике, фальчион в этот раз остался у двери в подставке для зонтов.

—Ну а ты чем занимаешься?

—Да вот, у меня тут мрачный гримуар, — Самди кивнул туда, где в раскрытые двери спальни виднелась огромная раскрытая книга с железными пряжками на переплете.

—Читаешь? — полюбопытствовал Эспозито.

Самди замер на полуобороте. По кончикам пальцев заскакало пламя, и он сжал кулаки, чтобы каноник ничего не заметил.

—Пишу, — мрачно процедил он, отворачиваясь.

—Сделаешь мне кофе? Как тогда, в первый раз?

—Так почему у тебя с собой смерть в коробке и пачка доносов?

—Взыскание, епитимья, выговор с занесением в грудную клетку. Я доложил, что проиграл тебе.

—Но ты же выиграл!

—Нет, дорогой мой, — усмехнулся Эспозито, — Я просто взял всю ответственность на себя.

—Ты же вручил мне повестку.

—Ты думаешь, этого было достаточно?

—А если бы ты остановился на повестке..?

—Меня бы повысили, тебе следовало бы явиться на слушание, и мы больше не увиделись бы до следующего серьезного проявления твоей природы, — немедленно ответил преподобный.

—Ты променял карьеру на наблюдение за мной?

—Проиграть барону Субботе – не позор даже для меня, — улыбнулся Эспозито, — У меня уже есть карьера, Магнето, и я достаточно помотался на службе Конгрегации.

—Записи о чем красноречиво свидетельствуют на твоем теле, — задумчиво произнес барон.

—Разбудишь через час, ладно? — он устало откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

—Так может, ты ляжешь?

—Если я лягу, — усмехнулся Эспозито, — Ты меня через час не разбудишь.

—Я? — улыбнулся барон, — Я – разбужу. Ложись.

Несколько секунд каноник молча смотрел на него, а потом улыбнулся в ответ, встал, расстегивая бесконечный ряд пуговок на сутане, и направился в спальню. Самди мог быть очень убедителен, когда хотел.

Сказанное продолжало его беспокоить. Ему начало казаться, что он догадывается, он вернулся в кухню, забрался в кресло с ногами и глубоко задумался. Подозрения медленно складывались в одну картинку, и она его тревожила. Он поправил подвязку на бедре, взял планшет Эспозито и принялся планомерно его потрошить. Он аккуратно развернул и прочитал все бумаги, потом сложил их на место и поднялся.

Он удостоверился, что прошло около часа, и жестко ткнул спящего в бок, а потом начал немилосердно трясти, пока Эспозито не подал признаки жизни.

—Легат по специальным поручениям? — рыкнул Самди, — Легат по специальным поручениям?! Боевая единица?!

Эспозито расхохотался. Он смеялся долго и с удовольствием.

—Самеди Ленми Леман, барон Суббота, когда к вам является представитель Конгрегации с фальчионом на перевязи, неужели вы думаете, что вам прислали обычного каноника? Это не унижает вашего самомнения?

—Ты сказал, что принес повестку!

—Я и принес. А ты мог сопротивляться, и мне известно, на что ты способен.

—Ты пока не знаешь, на что я способен! — из глаз барона посыпались злые искры, гневно сверкнул бриллиант в зубе.

—Ты же видел фальчион! — продолжал смеяться Эспозито, — Неужели ты не понял сразу, кто я?

—И ты пустил бы его в ход? — с любопытством спросил Самди, неожиданно успокаиваясь.

—Ну разумеется, — недоуменно ответил преподобный, — До самой последнее минуты я не был уверен, что мне удастся этого избежать.

—Какая прелесть, — улыбнулся Самди.

—А слыхал ты о том, что копаться в чужих вещах нехорошо? — поддел его каноник.

—Ты мне не чужой, — фыркнул Самди.

—Ответ верный.

—Сожги меня, — равнодушно предложил Самди, — Это поможет твоей карьере?

—Не очень. А ты потом воскреснешь?

—Ну разумеется. Еще моложе.

—Еще моложе?! — Ринальдо приподнялся на локте, — Сколько тебе обычно дают?

—Чуть меньше, чем есть.

—Удивительно, — покачал головой каноник.

—Алкоголь и сигареты продают без запинки.

—Ты даже покупаешь? — ирония Эспозито пропала даром.

—Легат по особым поручениям, — задумчиво перечислял Самди, глядя в потолок, — Не менее полусотни сложных операций в Карибском легионе, два десятка летальных миссий, две награды и ранений без счета…

—Все так, — улыбнулся Эспозито, — Думаешь, на усмирение барона Субботы можно было послать кого-то ниже званием?

—Боевая машина инквизиции…

—Да, и не более того.

—То есть Великим инквизитором ты не будешь? — уточнил Самди.

—Нет, это совершенно исключено.

—А жаль… Тогда ты мог бы стать почти равен мне.

—А я не хочу быть равным тебе, Самеди Ленми Леман, барон Суббота, — спокойно произнес Ринальдо, — Я хочу остаться твоим личным инквизитором, под персональной ответственностью которого находятся все твои проделки, от которых напрямую зависит его карьера. Так что не забывай время от времени выкидывать что-нибудь этакое, а не то за твое примерное поведение меня могут повысить.

## Маленькая птичка

Ларс Фогель проснулся от звонка в дверь. Не иначе, соседи все же решили призвать его к порядку. Андреа спала, уткнувшись носом ему в бок, уютная и тихая. Ларс вздохнул. Придется вставать.

За дверью тихонько подвывало. Завязав пояс халата, архитектор Фогель открыл дверь.

—Дис..?

Она кинулась ему на шею, прижалась к небритой щеке мокрым лицом, крепко обхватила тонкими руками.

—Ларс… Ох Ларс…

—Тише, тише, фогель кляйн, — Ларс обнял сестру, потянул руку закрыть дверь и увидел сумку, — Ты надолго?

—Навсегда, — всхлипнула Дис.

Архитектор Фогель вздохнул и вышел за дверь, чтобы занести сумку и чемодан в квартиру.

—Почему ты не позвонила, Дис? Я бы встретил на машине.

—Не знаю, Ларс, — растерянно сказала она, снимая мокрую куртку и ботинки.

—Какая ты дурочка. Раздевайся, я тебя накормлю.

Ларс потянулся закрыть дверь в комнату и увидел открытые глаза Андреа. Она улыбнулась и у него от сердца отлегло.

В кухне архитектор Фогель достал пачку сигарет и закурил у окна. Дис сидела у стола на табурете, такая маленькая, дурацки-трогательная, рыжевато-светлая, с прозрачными веснушками на всем лице.

—Дождь на улице или ты плакала, фогель кляйн?

—Да, — ответила Дис.

—Привет, — Андреа вошла в кухню в джинсах и рубашке, и Дис уставилась на нее, как на привидение.

—Это Андреа, — сказал Ларс, — Моя…

—Невеста, — Андреа потянулась и чмокнула его в щеку, — Ой, я хотела сказать соседка.

—Привет, — ошарашено пробормотала Дис.

—Не бойся, я и правда его соседка, — Андреа развернулась и начала хозяйничать у плиты, — А ты Дис?

—Да, Дис, — сказала Дис.

Ларс сел на подоконник. Андреа, взлохмаченная после сна, с прищуренными глазами и хрипловатым голосом, невозмутимо крутанула таймер. Дис смотрела на нее, только что рот не раскрыв.

—Ларс, ты предложил своей сестре умыться с дороги?

—Ох, да. Пойдем, Дис, — в ванной он дал ей полотенце и гостеприимно открыл дверцу шкафчика, — Выходи и будем завтракать.

Фогель тяжело вздохнул и закурил еще одну. Андреа поставила на подоконник чашку кофе и села рядом с ним, болтая босыми ногами. Он обнял ее за плечи и она послушно положила голову ему на плечо. Им всегда было удивительно удобно сидеть рядом, лежать обнявшись, прижиматься друг к другу. Ларс Фогель видел в этом промысел провидения. Что видела в этом Андреа, он не знал. Таймер пиликнул и Андреа спрыгнула с подоконника, но пошла не к плите, а в ванную. Через минуту она вышла, молча открыла бар и плеснула в рюмку коньяку, снова скрылась за дверью.

—Ларс, слей воду! — крикнула из ванной, и он послушно принялся сливать воду из кастрюльки и резать хлеб.

Пока архитектор Фогель накрывал на стол, Андреа уже раскрыла чемодан Дис, взяла какие-то вещи, и через пару минут вывела ту из ванной. У Дис были красные глаза, но волосы причесаны и заколоты, вместо дорожной одежды Андреа нарядила ее в теплые колготки и трикотажное платье.

—Я надеюсь, ты ешь все то же самое, что и твой брат, — сказала Андреа и усадила ее на стул, подвинутый Ларсом.

—Да, я все ем, — сказала Дис и разбила яйцо ложечкой.

После завтрака Андреа взяла пачку сигарет Ларса.

—Я покурю на балконе, Дис, ты ведь уберешь со стола?

Ларс пошел за ней. Андреа не курила, ей надо было что-то сказать ему. На балконе она зажгла сигарету и протянула ему.

—Ларс, у твоей сестры разбито сердце, и она ничего не ела со вчерашнего дня. Сейчас ее разморит от горячей еды и коньяка, но часа через два неплохо бы тебе знать, что с ней делать.

Фогель затянулся. Новости были не радостные.

—А что мне с ней делать? Если бы она просто в гости приехала, я бы ее на концерт сводил, по магазинам, встретил бы у дискотеки. А так… Что мне делать?

—Магазины тебе не помогут, Ларс Фогель, это точно, — усмехнулась она, — Попробуй с ней поговорить.

—Поговорить? О чем?! Ты знаешь, насколько я старше? Мы никогда не были близки…

—Самое время стать, — коротко сказала Андреа, — Видишь, она приехала к тебе, а не в родительский дом.

Ларс нервно затянулся. Это было так, но и его слова были правдой. Они с Дис не были близки. Он ничего не знал о ней, что она любит, курит ли она, какую музыку слушает. Носит ботинки или шпильки. Вот теперь он узнал, что у нее чемодан коричневый. Но этого же мало, чтобы быть ближе.

—Я называл ее фогель кляйн, — невпопад произнес Ларс, — Я был Фогель, а она – фогель кляйн.

—Неплохое начало, дорогой мой, — Андреа встала на цыпочки, обнимая его, он затушил окурок и поцеловал ее.

Когда они вернулись в квартиру, Дис спала в кресле. Ларс перенес ее на диван, а Андреа принялась потрошить чемодан и сумку. Вещи были собраны второпях, но судя по всему, Дис не оставила ничего, даже одинокий рваный носок был аккуратно засунут в кармашек джинсов. Андреа недрогнувшей рукой сдвинула пиджаки Ларса в сторону и повесила в шкаф то немногое, что можно было повесить, а остальное сложила на полку.

—Ознакомься, братишка, — она положила на колени Ларсу пакет с документами.

Паспорт, права, университетская зачетка с хорошими оценками, конверт, а в нем письмо, развернув которое, Ларс поспешил свернуть, но Андреа выхватила у него из рук, открыла и внимательно прочла, водя пальцем по строчкам.

—Нельзя читать чужие письма.

—Ты ей не чужой, — она вскинула голову и сверкнула глазами, — Врага надо знать в лицо.

—И надолго она теперь? — беспомощно спросил он.

Андреа Шрайер неожиданно улыбнулась. Она подошла и села ему на колени верхом, обхватила за шею, вороша пальцами короткие волосы на затылке, приблизила его лицо к своему.

—Ты такой милый, Ларс, — прошептала ему в ухо, отчего все волоски на шее встали дыбом, — Будешь теперь приходить ко мне. И не забывай приносить что-нибудь с собой.

Она все время поддевала его тем, что впервые он пришел к ней с подарком ко дню рождения, как будто он когда-то пришел с пустыми руками.

—А может прямо сейчас пойдем? — Ларс с силой прижал ее к себе.

—Мы не можем оставить ее одну, — хихикнула Андреа.

—Она уже взрослая!

—Да ты посмотри на нее, Фогель!

Андреа обернулась и Ларс тоже посмотрел на сестру, спящую на диване. Дис была такая молоденькая, и выглядела еще моложе, с растерянным и беззащитным спящим личиком в веснушках. Ему вдруг стало ее жалко и смешно от этого.

—Но у меня есть план, — серьезно произнесла Андреа, — Пойдем в ванную. Я буду тихо.

—А ты умеешь? — не удержался он.

—А мы проверим, — невозмутимо парировала она.

Совсем тихо не получилось, и когда Андреа выглянула из ванной, Дис сидела в кухне с чашкой в руках.

—Извини, что мы тебя разбудили. Хотели пойти ко мне, но не хотели оставлять тебя одну.

Андреа села рядом с ней, и Дис вдруг отставила чашку и уронив голову на руки, тихо заплакала. Андреа подвинула свой стул ближе и обняла ее за плечи. Дис заплакала громче, надрывно и безутешно. Ларс стоял в дверях и не знал, куда ему деваться. Как все мужчины, он легко доставал бумажник, чтобы исполнить женский каприз, но совершенно не представлял, что делать, когда девушки плачут.

—Тише, тише, маленькая… — шептала Андреа, — Мы с тобой, ты дома, фогель кляйн, все прошло, все прошло.

Она гладила светлые волосы Дис и обнимала трясущиеся плечи. Дис рыдала то в голос, то совсем тихо, безнадежно, и Ларс думал, что ей не хватит дыхания, но все в семействе Фогель явно отличались здоровыми легкими.

—Ларс, аспирин у тебя есть? — прошептала Андреа над растрепанной головой Дис, — Две штуки брось в стакан.

Это было просто и понятно, Ларс растворил две шипящие таблетки в теплой воде, запахло апельсинами. Андреа похлопала Дис по спине и заставила ее разогнуться.

—Давай-ка выпей это, фогель кляйн.

Архитектор Фогель смотрел, как сестра пьет, шмыгает носом, сморкается в салфетку. Потом Андреа отвела ее в ванную и помогла умыться, потом налила чаю с лимоном.

—Дис, ты на каком курсе?

—На выпускном, — слабо произнесла Дис.

—А кафедра какая?

—Архитектуры! — гордо заявила Дис с неожиданным пылом.

—Как брат? — хмыкнула Андреа и посмотрела на Ларса поверх головы Дис.

—Да! — у Дис распрямилась спина и расправились плечи.

Ларс хотел было сказать, что ему об этом не было ничего известно, но по тому, как сжались губы Андреа, он понял, что она уже обо всем догадалась, а ему лучше помолчать. А потом его девушка вдруг подмигнула ему.

—Смотрите-ка, солнце выходит, — непринужденно произнесла Андреа, поворачивая голову к окну, — Я пожалуй пойду домой. А вам, наверное, надо прогуляться.

—Я не знаю, о чем с ней говорить, — прошептал Ларс, помогая ей надеть пальто у двери.

—Не надо с ней говорить, Ларс. Если она захочет что-то сказать, она скажет тебе это сама. Просто дай ей такую возможность. Прогуляйтесь, купите апельсинов на рынке, спроси ее в кондитерской, что она хочет.

Андреа сунула ноги в туфли и взяла сумку. Развернулась и помахала рукой Дис.

—Пока, фогель кляйн, увидимся!

Дис шмыгнула носом и неуверенно улыбнулась. Ларс вышел на лестницу, прижал Андреа к стенке и крепко поцеловал. Когда она застонала ему в рот, Ларс Фогель с сожалением выпустил ее и отстранился.

—Будь с ней помягче, Ларс, — Андреа погладила его по руке, — Она очень несчастна.

—Откуда ты все это знаешь? — вздохнул Ларс.

Она обернулась и посмотрела на него через плечо.

—У меня бывало разбито сердце.

## Благодарность

Хотя ошибки в чертежах Эмрис находил редко, он не считал это поводом пренебрегать тщательной вычиткой работ. Теперь работу следовало отдать на производство. Поигрывая в руке ключами от машины, он спускался по лестнице, и столкнулся с идущим навстречу Хенриком.

—Привет, — сказал Хенрик.

—Привет. Её нет дома, — Эмрис пошёл дальше.

—А я не к ней, — в спину ему прозвучал голос Хенрика, — Я к тебе.

Эмрис обернулся. Даже перестал в руке ключи перекидывать.

—Что?

Хенрик явно смутился, хотел что-то сказать, но вместо этого полез в рюкзак и вытащил бутылку джина.

—Вот, — произнёс он, — Это тебе.

—Что?

Эмрис продолжал стоять на полпролёта ниже, глядя на Хенрика снизу вверх. Свет из окна падал на него со спины, зато отлично освещал парня с бутылкой в руке. Эмрис обратил внимание на то, что вид у Хенрика встрёпанный и довольный.

—Виделись? — спросил он.

Хенрик кивнул и заметно покраснел.

—Вот и хорошо, — сказал Эмрис и стал спускаться дальше.

—Эмрис…

Уже второй раз собственное имя останавливало его. Эмрис нутром чуял, что держаться бы ему от этого парня подальше, что-то было в нём такое, что словно грозилось разрушить всю его, Эмриса, складную и налаженную жизнь. Он обернулся.

—Спасибо, — Хенрик протянул ему бутылку.

Некоторое время Эмрис смотрел на него, на взлохмаченные светлые волосы, на синие, как море, глаза, на бутылку джина в руке. Потом взял бутылку.

—Тебе спасибо.

—Да ничего, если бы не ты…

—Ты заходи, если что.

Парень просиял так, словно ему обещали праздник. Эмрис снова пошёл по лестнице вниз. Завёл машину, сел и уехал прежде, чем за ним следом выйдет Хенрик.

На предприятии его ценили. Эмрис был, пожалуй, самым выгодным работником для производства. Он не сидел с утра до вечера в офисе, а выбирал определённый объём. Его проекты стоили больших денег, но они этого стоили и главный инженер им дорожил. Специалист, который просто делает своё дело молча, хорошо и вовремя, был удобным. Но в конторе его знали в лицо и по имени. Потому что тех, кто не знал, давно заставили запомнить. Женская половина персонала любила его за обходительность и безупречный внешний вид, мужская – за то, что несмотря на это, он оставался индифферентен к симпатиям и не мозолил глаза. В отличие от архитектора Фогеля. На проходной ему не приходилось показывать пропуск, его машину узнавали.

Он остановился под запрещающим знаком на Клаусштрассе и открыл стеклянные двери в здание. Бутылку обнаружил у себя в руке только когда вошёл в приёмную. Возвращаться не стал. В коридоре ему встретился архитектор Фогель.

—Ван Данциг! Я вас ждал на следующей неделе.

—Вы что-то спутали, Фогель,—Эмрис улыбнулся, — Мой день сегодня.

—Встретимся в кабинете Хартмана через пять минут. А что это у вас? — указал он на бутылку.

—Благодарность, — хмыкнул Эмрис.

—Что же вы сделали?

—Написал два слова.

—Вы умный человек, ван Данциг. Всегда знаете где написать два слова, чтобы получить благодарность, — иногда ему казалось, что Фогель им искренне восхищается.

—Я стараюсь.

Хартман, главный инженер, выдал ему чек, а Фогель принес новое задание. Опоры для коллектора выглядели многообещающе. Эмрис любил свою работу, но Фогель его утомлял.

После этого визита он ненадолго появился в школе танцев. Полностью вечерние занятия он обычно не успевал посещать, но в выходные дни всегда приходил на утренние часы. Эмрис танцевал с юности. Когда-то элегантно сложенного мальчика заметила фрау Бауман, и он полюбил вальсы и фокстроты, которые сделали его прямым и полным достоинства.

Увы, для традиционных вальсов он был мелковат, парные танцы требовали более рослых и тяжеловесных партнеров. Для невысокого и тонкого Эмриса не всегда находилась соответствующая по габаритам дама, но фрау Бауман это не смущало. Она планировала сделать его наставником в классе девочек, которые по возрасту были соразмерны ему.

Но из класса стандарта он сбежал, встретив девушку с каштановыми кудрями, такую же хрупкую, как он сам. Степ ему подходил, он был легким и упругим, как ивовый прут, и он обожал Юдит, но не был привязан к ней, как партнер. Бегства фрау Бауман не простила, но продолжала тепло относиться к нему.

В момент его ухода фрау Бауман произнесла фразу, которая показалась ему загадочной:

—Вы еще не встретили своего летчика.

Может быть, его летчиком была Юдит?

На обратном пути он купил две бутылки тоника, яблоки и крем для снятия макияжа, склянка закончилась несколько дней назад. Дома сунул все покупки в холодильник, распечатал подаренный Хенриком джин и с удовольствием выцедил рюмку. Включил музыку, разделся и хлопнулся на диван, и так провёл остаток вечера, умиротворённо потягивая джин и думая о том, как всё хорошо устраивается.

Наутро Эмрис обнаружил на кухне пучок мелких роз в широкогорлой бутылке от сока. Почему-то Эрика не взяла для цветов любимую обоими зелёную вазу, и розы выглядели очень домашними. Он посмотрел на них, а потом вернулся в постель и долго лежал, положив ладонь на живот и прислушиваясь к стуку крови внутри. Потом встал насовсем. Крем для демакияжа Эрика в холодильнике не нашла, или вовсе не искала, поэтому он сам принёс банку в ванную.

Ванная была большая и вся светилась присутствием Эрики. Полочки за стеклянными дверцами были заставлены склянками, баночками и тюбиками. Стаканчик топорщился двумя зубными щётками и Эмрис привычным движением выудил свою. Тщательно по-кошачьи привёл себя в порядок, напился кофе и сел за работу.

Хенрик явился снова через несколько дней. Пора привыкать, подумал Эмрис, открывая дверь.

—Привет.

—Нет дома, — ответил он, но сразу дверь не закрыл.

—Да я знаю, — Хенрик улыбнулся, — Привык уже.

—Так что же?

—У меня лекции нет, — признался тот, — Я подумал, можно зайти.

—Что, больше не к кому?

И по скорбному лицу Хенрика понял, что не к кому.

—Ладно, заходи, — неожиданно для себя сказал Эмрис.

Хенрик радостно просочился в коридорчик и сразу принялся расшнуровывать ботинки. Хорошо, что он помнит об этом, подумал Эмрис и пошёл ставить чайник.

—Они все ушли без меня, — рассказывал Хенрик, попивая чай, — А я проспал…

—Ну понятное дело, — с иронией отозвался Эмрис.

—Опоздал на четверть часа, а уже никого нет, — Хенрик помолчал и скорбно вздохнул.

—На кого учишься, мальчишка?

—На юриста.

—Нравится?

—Очень!

Он расплылся в довольной улыбке. Эмрис тоже улыбнулся в ответ. Через несколько лет от улыбчивого и простодушного паренька ничего не останется. Он возмужает, сменит кожаную куртку на деловой костюм и вместо сегодняшнего Хенрика появится другой, взрослый и выдержанный, возможно, отличный юрист. И определенно женщины с ума будут сходить по нему.

—Ты где живёшь?

—Кампус, в общежитии. Можно я ещё посижу, у меня семинар после перерыва.

—Сиди, только мне не до тебя. У меня работы полно.

—Я тихо, — пообещал Хенрик.

Эмрис подхватил кружку с кофе и они пошли в комнату.

—О, сколько у тебя пластинок! — радостно и удивлённо выдохнул Хенрик, зайдя вслед за Эмрисом.

Видимо, когда он входил сюда с Эрикой, ему было не до пластинок.

—Можно я посмотрю?

—Смотри, — позволил Эмрис, — Только не шуми.

Он уселся за расчёты. За его спиной Хенрик перебирал пластинки, охал и вздыхал восторженно, но всё вполголоса, соблюдая уговор, и погружаясь в длинные формулы, Эмрис порой вообще переставал его замечать. Опоры были сложными, но он хорошо представлял общий ход расчётов, так что работа продвигалась.

—Я пойду? — сказал Хенрик.

—А?.. — Эмрис оторвал голову от бумаг, — Уже? Конечно.

Пока Хенрик одевался, он задумчиво ждал, чтобы закрыть за ним дверь.

—Учись хорошо, — сказал напоследок, — Может, человеком станешь.

—Я стараюсь.

—Давай, пока.

—Эмрис…—уже в дверях Хенрик обернулся.

—Что?

—Нет, ничего. Пока.

—Пока.

Пластинки были сложены очень аккуратно, Эмрис снова принялся за опоры. Когда перевалило за полдень, вышел прогуляться и ходил почти до сумерек, потом спохватился и заторопился домой. Составленные по порядку пластинки снова напомнили ему про Хенрика. Может, в другой раз он ещё где-нибудь приберётся? Впрочем, что ему здесь делать, хоть бы он вообще никогда больше не приходил.

## Из Стамбула по-немецки

Свен Херинг откинул волосы со лба. Крутанулся на стуле, встал и включил чайник. Идти к кофе-машине было слишком далеко. Свен прислонился к откосу окна, протянул руку за пачкой сигарет на подоконнике. Из офиса на последнем этаже высокого дома на Миттлереплатц было прекрасно видно весь Магдебург. Он щелкнул крышечкой зажигалки.

Сегодня смотреть было не на что, серое небо затянули тучи, и все крыши Магдебурга утопали в светлом тумане, изморось оседала на мостовых и каменных углах. Свен затянулся. Его не тянуло курить, но манипуляции с сигаретами его успокаивали и отвлекали. Над ним подсмеивались, потому что он покупал женские сигареты, тонкие и ароматизированные, в узкой пачке. Херинг потер челюсть ребром ладони, провел рукой по затылку, только вчера коротко снятому машинкой, зарылся пальцами в пряди на макушке.

Открытка была заткнута туда, где стекло уходило под профиль рамы. Свен смотрел на нее и на душе теплело. Открытка примиряла его с реальностью. На открытке был изображен Стамбул, горячий, синий, золотой, сияющий, ароматный, сладостный и вязкий. Обещанный и обещающий. Открытка от Джи.

Свен часто представлял себе, как Джи сидит в кафе и пишет ему открытки. Как заказывает крепкий турецкий чай в стаканчиках-тюльпанах, как греет руки об их горячие бока. Джи мерзнет, Свен не удивился бы, если бы узнал, что и в Стамбуле Джи мерзнет и поэтому даже там не снимает эти свои перчатки без пальцев. Даже в постель Джи ложится в вязаных носках.

Зашумел и выключился чайник, Свен смял окурок в банке от джема и прикрыл окно. Джи, Джи… Он достал пачку молотого кофе, налил в чашку кипяток и накрыл крышечкой. Чашку с крышечкой они с Джи покупали вместе. Он вернулся к окну, поставил чашку и взял открытку в руки. Она пахла розами, значит, Джи покупает розовое масло и разводит его в спирте, и брызгает на открытки, на почтовую бумагу, и все вещи в комнате благоухают розами. Джи спит в этом запахе, кутается в него, натягивает на плечи, как тонкую вуаль. Здесь, в Магдебурге, тоже можно было легко и просто купить розовое масло, и Свен тысячу раз заходил в аптеку и доставал бумажник, но каждый раз убирал деньги и уходил. Никакой импортированный концентрат не может заменить розы Стамбула, которыми пахнут открытки Джи.

Свен перевернул открытку. Джи учит немецкий, специально для него, и пишет из Стамбула по-немецки. Для Джи очень важно писать правильно, поэтому фразы всегда короткие и точно выверенные. Джи не любит ошибаться и болезненно переживает любые поправки собеседника.

Сегодня на открытке написано «Я завтракаю на террасе и смотрю на Босфор. Мне все напоминает о тебе, каждый парус и каждая яхта», и подпись, и беглая картинка, изображающая яхты и паруса на Босфоре. Джи рисует уверенно, без штрихов, ставит ручку на бумагу и сразу обводит контур. Не всегда точно, но с большим апломбом. Слова были написаны между парусами, волнами и штрихами, изображающими море.

Иногда Свен пытался представить, как именно Джи это делает, сначала пишет слова, а потом рисует на свободном поле, или наоборот, сперва изображает фон, а потом вписывает слова на места, оставшиеся свободными. Или и так, и так. Или Джи покрывает рисунками десяток открыток, а потом выбирает какую-то, чтобы написать на ней свое послание. Или из пачки чистых открыток, которые всегда носит с собой в рюкзаке, Джи достает одну и сразу пишет и рисует на ней. На предыдущей открытке была нарисована вьющаяся роза в щербатом горшке на приступке и написано «Я думаю о тебе сейчас. И всегда». У Джи мелкий беглый почерк, но слова чужого языка выведены старательно и четко. Пока чужого языка.

Свен смотрел сверху на крыши Магдебурга, окутанные серым неровным туманом, мокрые от дождевой пыли, и пытался представить Джи. Как Джи сидит на парапете набережной, подогнув под себя ногу в желтом ботинке, и рисует в блокноте какую-то ерунду вроде чайки на воде. Как греет руки в рукавах, как поправляет безумный фиолетовый шарф, щегольски обмотанный вокруг шеи, как сдвигает светлую шляпу на правую бровь, взявшись ладонью в вязаной митенке за тулью сзади. Свен закрыл глаза и внутренним взором увидел Джи, словно на негативе, на террасе над Босфором, в короткой куртке и шарфе, концы которого откинуты ветром на спину. Свен улыбнулся.

Он поднял крышечку с чашки и запах кофе расправил крылья и устремился осваивать комнату. Херинг отхлебнул кофе и взял тонкий кусочек какой-то гадкой восточной сладости, которую они с Джи покупали на базаре. Джи не любит сладкое, Джи любит горький обжигающий кофе с кардамоном и поэтому рот у Джи горячий и бархатный. Наваждение какое-то. А еще Джи нравится его, Свена, язык, Джи с ума сходит от звука немецкой речи, от твердого приступа и мягкого горлового «р», и от «х» с глуховатым придыханием. И вот теперь Джи учит немецкий, чтобы писать ему открытки из Стамбула.

Иногда открыток нет целую неделю, и Свен сходит с ума от мысли, что Джи прекратит ему писать. А иногда они приходят через день, а порой и по две штуки, если почта задерживает какую-то на день-другой между Магдебургом и Стамбулом. Свен Херинг проверяет почту каждый день, он не может подняться в квартиру, если не проверил почтовый ящик. Если в свой выходной Свен не выходит из дома, он спускается к почтовому ящику по крайней мере дважды.

У него уже есть изображения Голубой мечети, каких-то дворцов, дверей, окон, улиц, площадей, переулков с маленькими дверями и котов, сидящих на ступенях, россыпей пряностей в мешках, ярких ламп из битого стекла, украшений в виде ультрамариново-синих глаз, тканей с узорами и полосками, чаек на воде и яхт под цветными парусами, мостов над волнами, чайных чашек с тонким голубым узором, воздушных шаров и фонариков со свечами. Это выглядит так, словно Джи решает задачу, как прислать Стамбул Свену частями. А Свен собирает из деталей собственный Стамбул. А если перевернуть все открытки, то получится игра «собери Джи», потому что на каждой открытке кусочек Джи, слова, которыми Джи живет, рисунки, которыми развлекается, иногда нет слов, а есть только картинка, а иногда открытка покрыта мелкими строчками без единого изображения. И все это Джи.

Свен поставил пустую чашку и снова поднес открытку к лицу. Сил недостало, чтобы заткнуть ее за раму снова и вернуться к работе, Свен Херинг поставил открытку на стол перед собой, подпер голову руками. Ему остро не хватало Джи, не хватало раскаленного Стамбула, разговоров по ночам, когда говорил только он, горячего рта и холодных пальцев.

Надо было еще поработать, и следующие два часа Свен Херинг провел над клавиатурой, погружаясь в базы данных и выныривая в сияющий Стамбул с открытки. Потом он закрыл крышку ноутбука и спустился на лифте вниз.

Свен шел по мокрым улицам Магдебурга и думал о Джи и о Стамбуле. Стамбул вставал с открытки поверх серого Магдебурга, золотой и синий, с лиловыми сумеркам над Босфором и рассветами, нежными, как вуаль невесты, с ярким пестрым базаром и одуряющими запахами специй и роз, с морским ветром и криками чаек, с оглушительным великолепием площадей и упрямой ломкой тишиной подворотен и переулков. Стамбул заполнял все пространство, придавая плоскостям Магдебурга цвет и запах, выпуклость и объем, смысл и значение. Свену казалось, что еще мгновение и Стамбул сам вырастет вокруг, и на него упадет шумное великолепие и скрытое послание города, который, как золотая шкатулка, таит в себе многие тайны.

Одновременно с ним в подъезд зашел священник, посещающий его соседа, и Свен поздоровался с ним. Это был кроткий доброжелательный человек, который умел безыскусно завести легкий разговор. Свен достал из ящика открытку, на которой были изображены яхты и чайки над морем. Он поспешил зайти в лифт, чтобы не задерживать гостя, и там перевернул открытку.

На обороте карточки под крошечным, выведенным одним движением пера, сердечком, было написано единственное слово. Gleichfalls[9].

Свен Херинг почувствовал, как к лицу подступает счастливая краска, он закинул голову и в потолке кабины лифта над ним разверзлись сияющие горние выси стамбульского неба.

## Кофе с крыльями

На человеке, вошедшем в кофейню с Флидерштрассе, лица не было от усталости. Наголо бритый череп, угловатый, как плод граната, покрывала забавная шапочка, с плаща текла ручьем вода.

—Есть подвешенный кофе?

Адальгейд Киршхальтер подняла глаза. Мягкий пришептывающий голос, незнакомое произношение.

—Нет… А что это такое?

Посетитель присел у стойки, измученно улыбнулся.

—Простите, фройляйн, я забыл, где нахожусь. Мне очень нужно выпить кофе. У меня ни гроша нет с собой, хотите, я оставлю перстень? Только не отдавайте его, я обязательно вернусь…

Уже в середине этой тирады Адальгейд развернулась к аппарату и принялась готовить кофе. До закрытия два часа, на улице темно, льет, как из ведра, а у этого человека день явно не был легким, а еще в нем было нечто, внушающее оптимизм. Она не обеднеет, а он не разбогатеет от одной чашки.

—За счет заведения, — она поставила чашку перед полумертвым посетителем.

Яркие глаза зажглись золотыми искрами, он улыбнулся, и все худое изможденное лицо словно осветилось изнутри. Он сглотнул и подвинул к себе чашку. На крупной руке тяжелым огнем блеснул пунцовый камень. От кофе на сером лице зарозовели скулы, облегченный выдох дал знать, что человек пришел в себя.

—Спасибо вам, фройляйн, вы не представляете, как вы меня выручили.

Утром незнакомец вернулся с бумажником и определенно более живой.

—Я принес вам деньги за кофе, дорогая фройляйн.

—Не нужно, — Адальгейд покачала головой, — Это было вчера.

—Тогда подвесьте его, пожалуйста.

—Вы так и не сказали мне, что это значит, — вопреки себе она улыбнулась.

—Когда кому-то будет нечем заплатить, вы дадите ему этот кофе, — объяснил незнакомец.

—Кому нечем заплатить, тот никогда не войдет в кофейню.

—Я и забыл, где я нахожусь, — усмехнулся человек в забавной шапочке, — Тогда я заплачу за кофе следующего посетителя.

Адальгейд пожала плечами, она уже ничего не теряла. Она положила деньги в кассу.

Следующим посетителем оказался молодой парень в желтых ботинках и с рюкзаком. Заказал кофе и штрудель, сел за столик, открыл какой-то учебник. Адальгейд сделала кофе и нарисовала на пенке крылышки. Ей показалось, что подвешенный кофе должен порхать в воздухе, а не висеть мертвым грузом на нитке.

—Крылышки? — молодой человек поднял глаза и улыбнулся.

—Это подвешенный кофе, — объяснила Адальгейд, — За него заплатил предыдущий посетитель.

—Тогда мой тоже подвесьте.

Он расплатился полностью. Адальгейд заметила брелок-самолетик на застежке рюкзака. Наверное, его что-то связывало с полетами, или он любит путешествовать, а может быть, мечтал стать пилотом в детстве. Но конечно же, скорее всего, это ничего не значит, обычный мужской брелок. Не розовое сердечко же ему вешать на рюкзак. Она не видела, как он ушел.

Адальгейд стала писать мелом на доске, что есть подвешенный кофе, а на порции рисовала крылышки. Это была забавная игра. Постепенно в нее включались посетители. Иногда кто-то выпивал подвешенный кофе и не оставлял ему замену, но обычно узнав о том, что это такое, посетитель смеясь платил за кофе для следующего человека. Жители Магдебурга не собирались оставаться в долгу друг перед другом, но им, похоже, понравилось угощаться за чужой счет и угощать неизвестного соседа. Никто не обеднеет от одной чашки кофе. А Магнус Вагнер, например, не беднел даже от двух чашек. Он пил чай с запахом кофе и две чашки всегда подвешивал, говоря, что хоть кто-нибудь должен быть счастливее его в этом мире. Кофе ему было нельзя.

—Вы еще подвешиваете кофе?

Взглянув в веселые глаза, она сначала не признала в посетителе того, кто первым поддержал ее в странном желании укоренить чужую традицию подвешивать кофе в Магдебурге. А потом вдруг узнала юношу с самолетиком на рюкзаке.

—Хотите подвешенный кофе?

—Я хочу кофе с крыльями.

—Это подвешенный, — на обычном кофе Адальгейд не рисовала крыльев.

—Отлично, я как раз сегодня не при деньгах.

Он выпил кофе у стойки, а потом вдруг достал кредитку.

—Два кофе, пожалуйста, фройляйн, и подвесьте их.

С тех пор Адальгейд Киршхальтер начала узнавать его. Он заходил редко, раз в две или три недели, но всегда брал кофе и штрудель, и один кофе оставлял подвешенным. У него был самолетик на брелоке и он все время читал серьезные книги, такие серьезные, что это было видно по их мрачным и строгим обложкам. А вот одет был, как обычный студент – желтые ботинки, вытянутый вязаный шарф, старый зонт. Книги часто были заложены железнодорожным билетом, парень был приезжий.

Не зная ничего о нем, Адальгейд привыкла при виде его размышлять о том, что может делать в Магдебурге приезжий. Зачем он посещает город, чем занимается. Может быть, учится в университете, а может быть, приезжает к девушке, или его работа связана с поездками и точно так же он сидит в кафе Мюнхена, Аусбурга, Бонна и Лейдена. А может быть, он даже не замечает, где именно оказался. Ей хотелось верить, что замечает, потому что не в каждом кафе у кофе есть крылья. Они никогда не разговаривали, его взгляд никогда не останавливался на ней, он только читал и пил кофе.

Однажды Адальгейд записалась к дантисту и поменялась сменами с Норманном. А потом Норманн рассказал, что какой-то забавный парень в вытянутом шарфе вернулся и сказал, что потерял свой самолетик, спрашивал, не видел ли его кто-нибудь. Никто не видел самолетик.

Неожиданно для себя, Адальгейд проплакала целую неделю. Ей было жалко юношу, потерявшего свой брелок. Ведь он, наверное, много для него значил, не мог не значить. Но еще больше ей было жалко брелок. Стоило ей представить, как одинокий потерянный самолетик со сломанным креплением валяется где-то в уличной грязи, как она чувствовала, что сердце сжимается, и начинала всхлипывать. В кафе самолетика точно не было, Адальгейд была уверена, потому что сама осмотрела все углы и столики. Ее немного согревала мысль о том, что самолетик мог взять кто-то из посетителей. Слабая надежда, но ведь лучше, чем никакой.

А юноша перестал приходить. И она даже не могла спросить, что значила для него эта потеря, крошечная перед лицом всех случившихся и грядущих жизненных потерь, и тем не менее, такая трогательная, такая особенная. А может быть, она сама придала значение дурацкому брелоку, а парень уже забыл о нем, купил новый и даже не вспоминает. А у нее не идет из головы этот самолетик, раскачивающийся на застежке. Крошечная деталь, придающая личность простому рюкзаку, рассказывающая о своем владельце, вызывающая какие-то ассоциации.

—Фройляйн, вы подвешиваете кофе?

Она обернулась, чувствуя, что щеки краснеют. Он самый, пропажа. Только не юноша в куртке, а молодой офицер в кожаной шинели и фуражке с эмблемой люфтваффе. Незнакомый и бесспорно тот же самый. Военная форма вдруг высветила его черты в той характерной манере, которую придает униформа любому лицу. Светлые сияющие глаза, жесткие скулы, обведенные резкой тенью, крепкая челюсть решительного человека. Он снял перчатки, бросил на стойку.

—Да, как раз есть один, — проговорила Адальгейд, чувствуя, что лицо помимо воли начинает гореть.

Она развернулась в автомату. Поменять фильтр, отмерять и насыпать кофе, нажать кнопки, достать чистую чашку, дождаться. Нарисовать крылышки на пенке. Хотя она волновалась, рука не дрожала, крылышки всегда получались ровными, хоть сейчас лети. Она поставила чашку на стойку, положила два пакетика сахара на блюдце.

Молодой офицер молча пил кофе у стойки. Не расстегивая шинель, не снимая фуражку, не произнося ни слова. Поставил пустую чашку на блюдечко, раскрыл бумажник и достал крупную купюру.

—Подвесьте на все, пожалуйста, фройляйн.

Адальгейд разделила сумму на цену кофе, записала на доске и взяла из кассы монетки на сдачу.

—Восемь чашек, спасибо.

—Вы скажете наконец, как вас зовут? — он облокотился на стойку.

Она вспыхнула.

—Адальгейд Киршхальтер.

—Адальгейд, — прокатил он сложное имя во рту, как конфету, — Киршхальтер…

—Можно проще…

—Нет, нельзя, — он усмехнулся и коснулся уголка губ кончиком пальца, — Когда тебя зовут всего лишь Мартин Бауман, то не передать, как радует знакомство с кем-то по имени Адальгейд Киршхальтер.

## Свет в окне

Магнус Вагнер лежал в постели, просунув ноги в магнитные кольца. Стационарная установка была смонтирована прямо на постели, просыпаясь, Магнус протягивал руку и брал на тумбочке стакан воды, а потом поворачивал тумблер и еще четверть часа дремал с пользой. Теоретически магниты были куплены на деньги школы и для использования всем персоналом. Но фактически Магнус приобрел их в единоличное пользование. От магнитов ему ощутимо легчало.

Спальня больше напоминала палату лазарета на космическом лайнере, чем личные апартаменты владельца школы танцев. О существовании этих комнат кроме него знали только два человека. Адвокат Краузе, составлявший его завещание, и уборщик, который прибирался здесь. Для всех остальных помещения Вагнера ограничивались кабинетом и небольшой приемной. Никто не знал, что он живет в школе.

Магнус закрыл глаза. Вставать не хотелось, не хотелось жить. Иногда ему нравилось думать о том, что начнется после его смерти, какой поднимется переполох, когда откроют завещание, когда откроют эти комнаты, в конце концов. Вот будет забавно, жаль только что он уже не увидит ничего этого. А с какими заголовками выйдут газеты – подумать страшно.

Таймер пиликнул, магниты отключились. Магнус откинул одеяло и поднялся с узкой больничной койки, раздвинул шторы на окнах. Пол отозвался мягким теплом сквозь компрессионные чулки. На полу громоздились стопки книг, заложенных цветными полосками разделителей, Магнус читал перед сном.

Он оделся перед шкафом, поискал седой волос в светлой шевелюре, крутанулся перед зеркалом. Красавец, умница, истинный ариец. Бумажник и контейнер для таблеток в карманы, подхватил трость у выхода и захлопнул дверь. В здании никого не было, он присел боком на перила и скатился. Это было приятнее и проще, чем идти ногами. В кафе «Коровка» он долго и с удовольствием читал меню, потом подозвал хорошенькую официантку и сказал – мне как обычно, что и получил незамедлительно. В «Коровке» его любили. Никто не подозревал, насколько сильно Магнус ненавидит теплое молоко с корицей, но он покорно пил свое молоко и глотал рыбий жир и еще полдюжины капсул. Вопреки своему правилу не думать о делах до завтрака, он не мог отделаться от мыслей о бухгалтерии.

Со стороны Шиллерштрассе, совсем не оттуда, где жил Ротгер, подъехал автомобиль Ротгера. Магнус замер, но тот не вышел из машины, а поднял стояночный тормоз и положил голову на руль, собираясь подремать четверть часа. Пользуясь случаем, Магнус снова позвал официантку.

—Принесите кофе, пожалуйста.

—Вам же нельзя, — заявила она.

Ему действительно было нельзя, но ему сейчас хотелось, ему было нужно.

—Фройляйн Грета, — Магнус закатил глаза, — Принесите мне, пожалуйста, кофе. Я очень вас прошу, всего тридцать граммов эспрессо, без сахара, черный, горький, горячий, я вас умоляю.

—Герр Вагнер, миленький, — засмеялась она, — Давайте я вам лучше что-нибудь с сахаром принесу, горячий шоколад, например, или мятный чай.

—Фройляйн Грета, мне почти полтинник, ну какой горячий шоколад, — засмеялся Магнус, — Я вас буду любить до конца жизни, принесите мне эспрессо.

Она проследила за его взглядом и вздохнула.

—А вот герр Майер очень любит горячий шоколад, — заявила она, ставя перед ним крошечную чашку.

—Господь с вами, фройляйн Грета, — сдался Магнус, — Несите.

—Не буду, хватит с вас кофе.

—Тогда выпейте его сами и включите в мой счет, я умею быть благодарным.

И да, он умел. Майер дремал в машине, растрепанный, помятый, и Магнус смаковал горький кофе, который возвращал его в реальный мир. Четверть час прошла, и он отставил пустую чашку, а Ротгер поднял голову и вышел из машины, растрепанный, зацелованный, довольный. От души хлопнул дверцей, поднял голову и посмотрел вверх. Магнус за ним поднял глаза – он не выключил свет в комнатах, в легких сумерках стекла золотились, как окошки маяка. Господи, да Ротгер смотрит в его окна. А он сидит в «Коровке» и смотрит на Ротгера.

Когда Ротгер вошел в школу, Магнус немного выждал, прежде чем уйти. Когда дверь за ним закрылась, он сразу оперся на трость. Идти было совсем недалеко, Магнус даже не переодевал домашних туфель, чтобы дойти до кафе, особенно в сухую погоду. Но трость могла понадобиться в любой момент. А фройляйн Грета, наверное, думала, что трость это элегантный аксессуар.

В кабинете он включил все мониторы и погрузился в созерцание счетов за электричество. С ума можно сойти, если представить себе счета за аренду. Хорошо, что это в собственности. Налоги, отчеты, в следующем году придется поднимать стоимость обучения. Надо проконсультироваться с бухгалтером.

Магнус отодвинул счета и взял учебные планы мейстеров. Их изучению он посвятил несколько вдохновенных часов, наблюдая за тем, как разминаются классы. Иногда он откидывался на спинку кресла и смотрел на уроки, не затем, чтобы следить, как работают курсанты, а чтобы доставить удовольствие себе. Он сам указал, где установить камеры в каждом классе, чтобы иметь самую выгодную точку просмотра. Но динамики он включал только в классе Майера. Майер, легок на помине, как раз начинал урок. Это выражалось в том, что он чистил подошвы туфель щеточкой и ждал.

Ротгер отложил щеточку, обулся и встал. Все были на месте, можно начинать.

—Господа, кто скажет мне, какой размер имеет Besame Mucho?

Магнус слабо улыбнулся. Besame было, по его мнению, той самой «песнью песней» на все времена, которая была и будет вечно, знаменем рея над полчищами и поколениями. Но он также знал, что большинство считает ее плоской и затертой подошвами до дыр, мелодией, заезженной на конкурсах и показательных выступлениях. Что же, он всегда был на удивление плоским и тривиальным. Ему нравилось смотреть на классы Печатника. Печатник был красив и до потрясения технологичен. Там, где другие мейстеры были техничны, Ротгер всегда давал не технику, но технологию, которая состояла в том, что все тело нанизано на одну непрерывную нить, как марионетка на шляпную резинку. Его любимой фразой было: «Голова – это сплошная кость, и за ней всегда стремится все ваше тело». Хотя большинство курсантов голову использовало только для ношения прически, фраза застревала в пористой кости и оставалась там, покуда они созревали до того, чтобы не просто запомнить, но и понять ее смысл.

Он наизусть знал стандартную схему Майера – сначала тот проходил всех партнеров, потом принимался за партнерш. Он точно знал, почему так. У Ротгера болела спина и ему было проще сначала отдать все женские партии, проверяя партнеров, а потом приступить к тому, чтобы танцевать с девушками. Правило было железным – на каждом уроке мейстер непременно проходил тему с каждым курсантом. Наверное, потому они и показывали такие результаты. А может быть, просто старались, потому что в класс Печатника брали не всех.

Магнус подкрутил громкость, он любил Besame. Откинулся в кресле, подоткнул подушку под поясницу и приготовился хорошо провести два часа. Сначала он хотел спуститься и посвятить полчаса обходу классов, но он пропустил бы слишком много интересного занятия Майера.

Ротгер уже оттанцевал партнеров и приступил к девушкам. Besame было не только любимой темой, но и той, что так или иначе, в той или иной обработке предлагалась на конкурсах.

И вдруг он почувствовал, что не может удержать в руках партнершу. Неудачно поставленная на мысок туфля девушки поехала по натертому воском паркету назад, она потянула его за собой, и Ротгер, даже не задумавшись, имеет ли он право отпустить партнершу, наклонился, удерживая ее в балансе, прогнулся, подставил ногу… И вдруг почувствовал, как нитка, на которую было нанизано все его тело, внезапно стала раскаленной нитью накаливания, по которой пустили ток. От основания черепа прострелило вниз, стянуло, словно все тело собралось на резинку, и лампочка горячим цветком раскрылась слева на крестце.

В своем кабинете Магнус прильнул к монитору, ложась грудью на стол. Он сразу понял, что случилось, но был поражен тем, что курсанты поняли не сразу. Только когда Майер осторожно отмеряя каждое движение, отпустил партнершу, сделал пару шагов и застыл, подняв бедро и опустив плечо назад, вывернув лопатку и наклонив голову налево, курсанты заволновались. Кто-то подхватил Майера, кто-то побежал за льдом. Магнус поднял трубку и набрал внутренний номер дежурного врача. Этим словом гордо назывался массажист, которому Магнус сдавал кабинет в аренду за половину цены, но требовал смотреть любую травму на уроках.

—Эдвин, мухой в класс Печатника!

—Герр Вагнер, у меня клиент на столе…—неохотно признался тот.

—Эдвин, — Магнус никогда не повышал голос, от его тихого угрожающего тона зазвенели стекла в витрине, — Закрой его простыней, и если через минуту я не увижу тебя на мониторе в классе Печатника, ты вылетишь отсюда быстрее, чем скажешь «арабеск».

Через минуту Эдвин уже возлагал руки на поясницу Майера. Магнус покачал головой. Симптомы были ему известны, про спину Майера ходили легенды. Впрочем, и про его ноги, и про все остальное. Печатник Майер был легендой. А Магнус Вагнер уже не был, несмотря на кубки, на собственную школу. У него и прозвища не было, не заслужил. Знал, что в школе мейстеры зовут его между собой Непрощенным, а курсанты никак не зовут, а часто не знают в лицо. Ну да, есть какой-то владелец у школы, так это ведь всего лишь обслуживающий персонал, оплатить счета, починить проводку, нанять дежурного врача…

Эдвин скомандовал, и два курсанта подхватили мейстера и понесли в уборную, только для вида позволяя ему перебирать ногами над полом. Эдвин следом нес пустую скорлупу корсета. Магнус вздохнул и пощелкал кнопками на пульте. Уборная Майера была единственной, в которой он сам поставил камеру и скрутил включение с проводами, питающими свет. Включалась лампочка – включалась и камера. Курсанты положили мейстера на диван и откланялись.

—Эдвин, закройте меня одеялом, — выговорил Майер, запинаясь, — Прошу вас.

—Не забудьте потом надеть корсет, Майер, — тот развернул над ним теплый плед.

—Разве тут забудешь, — усмехнулся он.

Несколько часов Магнус мучительно размышлял. Наконец, Ротгер пошевелился, перевернулся на бок, встал. Покачнулся и пошел в душ. Магнус закрыл глаза, решаясь. Решился, встал и взял в ящике ключи.

Ротгер не надел корсет, хотя знал, что должен. Хотелось почувствовать после душа прикосновение чистой ткани, а не пористой мембраны между косточками. Он намазал спину согревающим кремом, застегнул поверх футболки войлочный пояс и натянул свитер. Торопиться ему было некуда, его никто не ждал дома. На самом деле у него ничего и не было кроме школы, где курсанты ждали его на урок. Были женщины, но никто не ждал.

Позднее него из школы уходил только Вагнер, да и то не всегда. Тогда он сам ставил здание на сигнализацию и запирал парадный вход большим ключом. Ротгер всегда, выйдя из школы, поднимал голову и смотрел вверх, проверяя здесь ли Вагнер. Как правило, свет в кабинете директора горел далеко за полночь. Возможно, лощеного и всегда с иголочки одетого Магнуса Вагнера тоже мало кто ждал, но поверить в это было сложно. Сейчас окна были темны, Вагнера не было, и Ротгер запер двери.

Его машина была припаркована на противоположной стороне улицы, но Ротгер не чувствовал в себе сил сесть за руль. Газ он выжал бы, а вот сцепление… Поясница настойчиво требовала покоя, а попасть в аварию ему совершенно не хотелось. Идти пешком тоже. Надо было вызвать такси, но дверь уже была заперта, а телефон остался в классе. Механически перекидывая ключи в ладони, Ротгер оценивал свои шансы попасть домой, когда рядом остановился чужой автомобиль.

Магнус Вагнер перегнулся через соседнее кресло и открыл дверцу. Коротко махнул головой, указывая на сиденье. Ротгер стиснул кулаки. И вдруг в тусклом свете лампочки он увидел и сжатые челюсти, искривленный рот и потемневшие глаза. Магнусу не меньшего усилия стоило это предложение, чем решение ему самому. Ротгер сел в машину.

Автомобиль плавно тронулся, Магнус выживал педали медленно и тяжелая машина развернулась в один прием и вышла на Бергштрассе. Вагнер определенно знал путь к его дому.

Магнус заехал на тротуар и остановил машину дверь в дверь с парадным входом. Ротгер молча вышел из автомобиля, не оборачиваясь вошел в подъезд. Есть вещи, которые нельзя простить, нельзя забыть. Открывая ключом свою дверь, он спросил себя – откуда Магнус знает, где он живет? Он не стал включать свет, скинул туфли и сбоку подошел к окну.

Вагнер стоял у автомобиля и запрокинув голову смотрел вверх. Ждал, когда загорится свет в окне, чтобы сесть и уехать. И взгляд у него был, словно между ним и светом были гребни волн и горные ущелья, тысячи и тьмы, годы и века. Так оно и было.

Ротгер Майер судорожно сжал руки, в правой ладони стрельнуло неприятное, острое, он разжал и уставился на связку ключей. Магнус ждал, опираясь спиной на дверцу машины. Ротгер размахнулся и бросил ключи в форточку, услышал, как они звонко поцеловали мостовую. Не глядя больше в окно и не зажигая свет, он прошел к бару и достал два стакана. Когда-то давно Магнус пил джин, может и теперь не откажется.

Ключ вошел в замок и замер. И Ротгер замер. Ничего, тишина. Он стоял напротив двери – и ничего не происходило. Он представил, как Магнус стоит по другую сторону двери и не решается повернуть ключ.

Под окном завелся двигатель, и машина отъехала тихо, как на цыпочках, словно боясь разбудить. Магнус сбежал, оставив ключ в замке.

## Ключ от пыточной

Когда Самди открыл дверь, на нем кроме шортов были серьги и браслеты. Эспозито молча приподнял бровь.

—У меня Легба, — прошептал Самди, — Это ненадолго.

—Легба..? — переспросил Эспозито.

—Это не по твоей части, — усмехнулся барон.

—Дай ключ от пыточной, я там перекантуюсь.

Самди поднял его руку к лицу и торопливо поцеловал ладонь, подтолкнул и скрылся в коридоре. Вооруженный поцелуем барона, преподобный без труда отворил пыточную и плотно закрыл за собой дверь. Легбе не понравилось бы найти его здесь, как и ему не нравится обнаруживать здесь Легбу.

Когда Самди просочился в пыточную, преподобный Эспозито спал на дыбе, свернувшись между двумя валами. Рядом лежал фальчион. Самди покачал головой и принес из спальни лохматое покрывало. Укрыл инквизитора, но выйти из пыточной не смог. Как же надо устать, чтобы заснуть на ложе дыбы.

Тонким пальцем, который казался кремово-светлым на коже легата, барон повел по следам далеких стычек. Длинный тонкий шрам, извилистый рваный, оскаленный следами швов, пулевой вход, пулевой выход, звездочка, похожая на клеймо…

—Ямайка, двенадцатый, — сонно произнес Ринальдо, — Гаити, сорок третий. Переправа через Канал, тридцать шестой.

—А это? — шепотом спросил Самди, проводя пальцами по ребрам сбоку.

—Поскользнулся на тренировке в семинарии.

—Это ты годы называл?

—Нет, батальоны. Ну-ка, а у тебя что?

После короткой борьбы инквизитор оказался сверху. Он уселся на спину барона лицом к брыкающимся ногам и поймал одну за щиколотку.

—М, красивые картинки, — произнес он, рассматривая татуировку, покрывающую всю ступню.

—Ничего красивого!

Самди попытался скинуть его со своей спины, но Ринальдо был тяжелее и сидел надежно. Он провел кончиком ногтя по краю стопы, обводя контур, и барон снова забился под ним, хохоча и визжа. Эспозито не составило труда поймать вторую лягающуюся ногу и соединить ступни вместе, как половинки узора. То, что он увидел, заставило его надолго замолчать, и Самди тоже затих, не зная, какой реакции ему ожидать.

—Прекрати, — судорожно скребя пальцами по полу, взвыл Самди.

Бросив взгляд на борозды, оставленные в полу, Эспозито отпустил его ноги и ловко повернулся, так быстро, что Самди не успел вырваться. Он смиренно вздохнул и подложил руки под подбородок, устраиваясь поудобнее. Каноник рассматривал шрамы. Молча. Это настораживало, но с другой стороны, может, и пускай лучше он молчит.

—Не болит? — тихо спросил Ринальдо.

—А твои? — брякнул Самди и прикусил язык.

—Мои нет, только иногда на погоду ломит, — спокойно отозвался сверху каноник.

—Нет, — тихо сказал Самди, — Они никогда не болят. Словно их там и нет.

А потом он резко выгнул спину, ударяя снизу, извернулся и скинул Эспозито, вцепился в него, принялся трясти и добился лишь того, что оба его запястья оказались в руках каноника. Эспозито с удивлением рассматривал тот факт, что его крупные ладони едва смыкались на неожиданно широких костистых запястьях барона.

—Я зачем пришел-то…

Самди замер. Значит, было какое-то зачем. Что опять хочет от барона Субботы Святая инквизиция, которая теперь предпочитает называть себя Конгрегацией?

—Что опять случилось? — глухо спросил Самди.

—Я теперь твой персональный инквизитор, — просто сказал Ринальдо, — Все под мою ответственность.

Самеди Ленми Леман широко и совершенно по-дурацки улыбался и радовался, что каноник не может видеть его лица. Не надо никуда являться, не надо ничего объяснять, теперь между ним и инквизицией есть надежная прокладка – преподобный Ринальдо Эспозито, и судя по ощущениям, прокладка это тверда, как камень и эластична, как каучук. И да, он уже понял, что самые важные вещи Ринальдо произносит вот этим бесхитростным прямым голосом, наивным и таким неоспоримым, что эту простоту не обойти и не обмануть.

—Я думал ты просто пришел.

—А я просто пришел.

—И это все?

—И это все, — Эспозито улыбнулся, — И больше ничего.

## Вернуть к жизни Гейнриха Вебера

—Пожалуйста, только не на стол, — поспешно сказал Рейнхард, глядя, как Эскива размашисто проходит к нему в кабинет и ставит детскую колыбель с ручками на стул для посетителей.

—Я оставлю ее у тебя на пару часов?

—А ты куда? — глупо спросил Рейнхард,

—Рейнхард, Томас хочет сына, — Эскива раздраженно откинула прядь волос с лица, — Так куда я по-твоему? К любовнику, разумеется!

Сарказм пропал напрасно, Рейнхард даже не заметил едкого ответа.

—А Готфрид тебе не подойдет? — растерянно спросил он, — Я попросил бы его.

—Блондин и не болтлив? — она рассмеялась, — А тебе не жалко было бы его уступить?

—Я же знаю, что ты откажешься, — Рейнхард пожал плечами, — Я бы на твоем месте отказался.

—Хорошо, что ты не на моем месте, да?

—Хочешь поменяться?

Это был редкий случай, когда Рейнхард показал зубы, и Эскива предпочла не сердить его.

—Пожалуйста, Рейнхард, будь лапочкой. Я скоро. Она будет спать, как ангел.

—Ладно, проваливай, — сердито сказал он, уже жалея, что согласился.

Только взметнулась длинная юбка, Эскива исчезла так стремительно, словно ее в самом деле ждал тайный любовник. Рейнхард покачал головой. Он отказался бы крестить девочку, если бы его попросила Эскива. Но его просил Томас, и он не смог сказать нет. Он включил последний альбом Томаса, предположив, что ребенок привык засыпать именно под эту музыку, и придвинул к себе начатый материал.

Гейнрих Вебер, главный редактор, заглянул в кабинет Рейнхарда и некоторое время задумчиво созерцал эту картину, стоя в дверях.

—Марике знает? — наконец спросил он.

—Что? — Рейнхард поднял голову.

Вебер зашел в кабинет, прикрыл дверь.

—Твой ребенок?

—Откуда бы он у меня взялся, — буркнул Рейнхард, — Это дочка Томаса Мура.

—Хорошенькая, — задумчиво произнес Вебер над колыбелью.

—Хоть какой-то аванс на будущее с ее наследственностью.

—Твоей и Томаса Мура?

—Вебер, вы не слышали о том, что для рождения ребенка нужны, по крайней мере, мужчина и женщина? Это ребенок мой сестры, она его жена, это их ребенок.

—Готфрид знает?

—Вебер, странные вопросы вы задаете, — Рейнхард откинулся на стуле, — Конечно, Готфрид знает, что моя сестра замужем за Муром и у них есть ребенок.

—Рейнеке…

—Ох Вебер… — он закрутился на стуле, взъерошил волосы пальцами, — Нет, не знает. Что это могло бы изменить? Они друзья с Муром, все хорошо. Ни к чему, дело прошлое.

Гейнрих Вебер присел на край стола. Ему искренне нравился Рейнхард, не только как восходящая его силами звезда публицистики, но и просто как человек. Отличный парень этот Рейнхард.

—Что ты будешь делать, когда она проснется?

—Сестра сказала, что она не должна. Не знаю, растеряюсь и позову на помощь.

—А мы вынесем колыбель в приемную, — подмигнул Вебер, — Там всегда найдется кто-то, кого умиляют маленькие дети.

—Вы тоже не из их числа? — наконец-то Рейнхард улыбнулся.

—Кажется, нет, — Вебер наклонился над колыбелью, — Но я уже сомневаюсь.

—Тогда вы отпустите меня попить кофе? Я и вам принесу, и пончик, если хотите.

—Иди, — махнул рукой Вебер, — И не торопись.

Восходящую звезду публицистики как ветром сдуло. Вебер сел на его стул и придвинул материал, над которым тот работал. Взял цветную ручку и стал проставлять пометки на полях. Дверь аккуратно приоткрылась.

—Эспрессо? Поставь на край стола, я сейчас, — не поднимая головы проговорил он.

—Сходить? — спросил мягкий смеющийся голос.

Гейнрих Вебер вскинул голову. В дверях стояла молодая женщина удивительной красоты, высокая и статная, в длинной юбке и куртке на меху, раскрасневшаяся от прохладного воздуха. Он поспешно встал.

—Простите, фрау Мур, я думал, это ваш брат вернулся.

—Как это похоже на Рейнеке, — она покачала головой, — Удрать и оставить вам заботу.

—Никаких забот, девочка спала, — уверил Вебер, — Я все равно проверял его статью, вот и послал его за кофе.

—Простите, я не представилась, — она протянула руку, — Эскива Мур.

—Гейнрих Вебер, главный редактор, — он пожал теплую ладонь, — Мне очень приятно.

—Главный редактор? Ни много, ни мало! — она рассмеялась и присела на край стола точно так же, как до того сам Вебер.

Девочка в колыбели открыла глаза и подала голос. Эскива наклонилась и погладила ее пальцем по щеке.

—Она не заплачет?

—Ну что вы, герр Вебер, — фрау Мур усмехнулась и стала вдруг очень похожа на брата, — Это на редкость разумный ребенок. Но я вижу, вы так и не дождались своего кофе?

Гейнрих Вебер, главный редактор, смотрел на жену Томаса Мура и чувствовал, что у него внутри что-то оживает и разворачивается. Что-то давно забытое, теплое, как бумага на солнце, подернутое тонкой золотой пудрой, ветхое и хрустящее. Ему казалось, что его годы слетают с него, словно исписанные листы, которые случайный сквозняк сдувает со стола и разбрасывает по комнате. Он неосознанно повел плечами. Почему-то ему казалось, что фрау Мур видит это ощущение так же ясно, как его лицо.

—Дорогая фрау Мур, вы ведь не откажетесь выпить со мной вместе кофе?

—Кофе из машины? — она наморщила нос, — Нет, герр Вебер, прошу прощения, это не для меня.

—О нет! — он рассмеялся, — Как вы могли подумать! Я пытался пригласить вас в кондитерскую через дорогу. Простите, если это неуместно…

—Нет, почему же, — она улыбнулась, — Очень уместно. Я как раз припарковалась на Блюменгассе и мне не придется переставлять машину, а вы сможете потом легко вернуться в редакцию.

Стоя у окна и помешивая кофе ложечкой, Рейнхард наблюдал, как его сестра и главный редактор переходят дорогу, как Вебер открывает перед ней дверь кондитерской. Что же, может у Эскивы получится то, что пока не получилось ни у кого – вернуть к жизни Гейнриха Вебера, дай то бог. Рейнхарду нравился Вебер, не только как главный редактор, но и как человек, отличный парень этот Вебер.

Он видел, как они садятся за столик у окна, как Эскива читает меню, откидывая рукой прядь со щеки, как встряхивает головой, закрывая папку. Вебер положил подбородок на руку, и его лицо приобрело странное, непривычное наблюдателю мечтательное выражение. Им принесли кофе, и Рейнхард вспомнил о чашке в собственной руке. Хотел бы он знать, о чем они двое говорили там, за стеклом, через улицу. Он надеялся, что не о нем, хотя он и был единственной точкой их соприкосновения.

Вот Вебер пьет свой эспрессо, ставит чашку на блюдце. Эскива ломает ложечкой пирожное, изящно и бесповоротно, разрушительница мужских судеб. Рейнхард следил за ней с восхищением – он считал, что Эскива всегда прекрасно знает, что делает. И в данный момент он ее полностью поддерживал. Видимо, ребенок все же заплакал, потому что Эскива достала дочку из колыбели, но в следующий момент Рейнхард увидел, что детское личико спокойно. Девочка не спала, но и не плакала, на редкость разумный ребенок, вылитый отец.

Не то чтобы Эскиве шло материнство, просто она сама была так исключительно хороша, что украшала собой любое начинание, делая привлекательной любую вещь. Томас хочет сына. Рейнхард допил кофе и поставил чашку на стол. Двое детей без большого перерыва, наверное, очень удобно. А может быть, он успокоился бы, если бы первенцем был мальчик.

За стеклом редактор Гейнрих Вебер протянул руку и поправил вьющуюся прядь, которую Эскива сдувала с лица, когда руки были заняты. Он определенно возвращался к жизни, и это было очень хорошо.

## Девичник

Девичник Эльке Нойманн проходил две недели спустя после свадьбы.

Конечно, ведь так было гораздо интереснее, чем строить предположения о супружеской жизни с кем-то, кто не играл в футбол за мастерской Ланге, кого никто не видел босым и без рубашки, о ком никто не знал ничего интересненького, кто не становился предметом для девичьих сплетен, с кем никто не сидел за одной партой в школе, кто никогда не приходил в гости к брату, никого не провожал из кино, и о ком нельзя было сказать, хорошо ли он танцует, в кого никто никогда не был влюблен, кто не пытался поцеловать ни одну девушку за углом, и за кем никогда не гнался разъяренный папаша с двустволкой, о ком матери не предупреждали дочерей, делая его неотразимым, кому не рвал штаны соседский пес, чья машина никогда не ломалась на соседней улице, и чей голос все услышали впервые, когда в кафедрале он отвечал на вопрос патера Юргена и на хорах эхом отозвался орган.

Девушки явились в кондитерскую «Лукреция» на Беккерштрассе, откуда были изгнаны все мужчины, включая кондитера Ханса, а заправлять всем осталась его жена, собственно синьора Лукреция, женщина, которая многому могла бы поучить девушек. Все принесли с собой закуски и вино, а Лукреция напекла множество разных прекрасных пирожных – с вишнями, с розовыми лепестками, с сырным кремом и грушами, с шоколадными крошками, и еще с орехами, с цветками лаванды, с имбирной начинкой, с половинками абрикосов, с нугой и сливовым джемом, с клубничным суфле и с апельсиновой цедрой. А кроме этого коньячные бисквиты, слоеный торт, красный бархатный пирог по-новоорлеански, медовые кексы с изюмом и яблочный штрудель по рецепту матери Ханса, фрау Беккер, который много лет назад совсем юная Лукреция осваивала под руководством свекрови в этой самой кондитерской.

На дверь была повешена табличка «только девушки», заведены самые веселые песни в музыкальном автомате, и все молодые женщины Магдебурга в самых своих нарядных платьях и украшениях, смеясь и болтая расселись за столами. Было открыто шампанское, и синьора Лукреция на правах хозяйки постучала ножом по бокалу.

—Синьориты! — произнесла она с небольшим акцентом, — Сегодня мы выдаем замуж нашу подругу Эльке, и сейчас мы для начала должны выпить, чтобы ее замужество оказалось успешным!

Все засмеялись и пригубили розовое вино. По рукам начали разбегаться пирожные, канапе и ломтики фруктов, щеки порозовели, и вдруг все защебетали одновременно, стремясь выведать у Эльке секреты супружеской жизни с ангелом.

Незамужние девушки с трепетом ждали пикантных подробностей, молодые женщины посмеивались, предвидя какие-то еще неизвестные им прекрасные моменты, и даже синьора Лукреция, у которой были одни только сыновья, с нескрываемым интересом палермской сплетницы, оперлась локтями о стойку, ожидая нового откровения.

Эльке вдруг смутилась, еще две недели назад она была неискушенной девицей, а сегодня множество глаз устремлено на нее, и все ждут от нее откровений о замужестве, о брачной ночи, о том, как начинается ее супружеская жизнь. Она всегда была бойкой и смешливой девушкой, но внезапно испытала объяснимое стеснение перед подругами, потому что она должна была поведать им о том, что замужняя женщина не выносит за пределы спальни.

Заметив это, синьора Лукреция вдруг вспомнила, как она сама приехала навестить свою семью через год после свадьбы с Хансом Беккером, как все женщины квартала собрались в доме ее матери и принялись расспрашивать ее в подробностях о супружеской жизни с этим странным немецким парнем, высоким, как башня, и таким же немногословным, с челюстью, как сундук, и кулаками, как гранитные шары на набережной, чтобы вынести вердикт о том, хорошую ли партию сделала Лукреция, или стоит пожалеть ее бедных родителей и ждать скорого возвращения в родительский дом обманутой и брошенной бедняжки с парочкой детей в подоле. И сейчас Лукреция видела, что подругам Эльке ее необычный муж кажется таким же странным и подозрительным, как ее палермским соседкам казался ненормальным Ханс Беккер – обыкновенный магдебургский парень, сын кондитера.

Лукреция вышла из-за стойки и пододвинула свой стул к Эльке. Ей всегда хотелось иметь дочь, но у Ханса получались только мальчики, да такие славные, что грех жаловаться.

—Тише, девочки! — крикнула она зычным голосом палермской торговки, — Вы ее смутили! Вот вы, фрау Мур, вы-то что нового хотите узнать? С вашим-то мужем, вас ни ангел, ни сам черт не удивит!

Эскива Мур поперхнулась шампанским и расхохоталась в голос. Лукреция была права.

—А ты, Урсула Кляйн, тебе бы вообще закрыть уши, чтобы твой отец не явился сюда с ружьем, от того, как у тебя блестят глаза от одних вопросов!

Дочь бакалейщика Кляйна вспыхнула и прижала руки к щекам.

—Реджина Краузе, если вы расскажете мне, будто росли с братом, неотличимым от вас, как половинка апельсина, и не насмотрелись на мужские причиндалы, я буду очень удивлена!

Реджи Краузе уронила голову на руки и захихикала – успех у подруг ей был теперь обеспечен на полгода вперед.

—Николь Шумахер, только не рассказывайте нам сказки, будто Эрик вас еще не научил всему, что сам умеет!

Девушка в алом платье в горошек прикрыла рот ладонью, на запястье сверкнули бликом хрустального стекла часы-скелетоны на широком, совсем не женском, ремешке.

—Катти и Анни Штольц, одного вашего брата не хватает, чтобы держать ваших ухажеров подальше от пивоварни, не так ли? Вам стоит выйти замуж прежде, чем юный Хайнц подрастет настолько, чтобы отец дал ему двустволку.

Сестры Штольц переглянулись и залились веселым смехом.

—Ули Редстафф, вы такая серьезная барышня, просто диву даюсь, как вы тут оказались, среди этих вертихвосток! Нет, я не к тому, что не следовало вас приглашать, но уж вы-то не такая, как они?

Ули Редстафф закусила кулак и замотала головой. В цветастом шелковом платье и с гребнем-розой в волосах она совсем не походила на нотариуса, и Вальтер Гесс это давно проверил.

—Марике Хольман, если вы нам расскажете, будто никогда не позволили молодому Рейнхарду лишнего, к его двери выстроится очередь девушек, и каждая будет держать свой подол в зубах!

Марике залилась краской, но не засмеялась и не возразила.

—Лиззи Майринк, нам ли не знать, что половина побрякушек, купленных в салоне вашего отца, возвращается в вашу шкатулку?

Хорошенькая Лиззи, самая популярная девушка Магдебурга, кивнула, тряхнув золотыми кудрями.

—Петра Шпеер, если после того, как молодой Краузе целых три раза проводил вас из кино, еще хотя бы ваши уши остались невинны, то боюсь это не комплимент вашему обаянию.

Петра спрятала голову на плече подруги и замахала рукой, прося пощады.

Успокоив таким образом девушек, Лукреция налила еще шампанского в бокал Эльке, которая признаться, почувствовала себя намного лучше после таких отповедей. В самом деле, она теперь замужняя женщина и ей нечего стесняться того, что она познала мужчину.

—Итак, детка, — произнесла Лукреция, — Мы знаем, что ваш брак был консуммирован, а значит, у него есть все, что полагается мужчинам. Это так?

Эльке рассмеялась. Шампанское оказало нужное действие, и она почувствовала себя вполне уместно, ведь они же девушки, какие могут быть секреты, да и что нового она может сказать им, на самом деле?

—У меня не было других мужчин, но я уверена, что у них все примерно так же, как у него.

—Уверяю тебя, так оно и есть, — хмыкнула Эскива, надкусывая пирожное с вишнями.

—В следующий раз нас пригласит фрау Мур, — сахарно заявила Лукреция, — И поведает нам как правильно обращаться с ее мужем, чтобы он не глядел на сторону.

—Ой-ой, Лукреция, боюсь, что не смогу этого пообещать! И каков он в постели, Эльке?

—Очень… — Эльке порозовела, но с Эскивой она ощутила себя уверенно, — Очень приятный. Мама говорила мне, что не все мужчины бывают ласковы к женам, но я убедилась, что ангел не такой.

—У него правда крылья?

—Я всегда знала, что ты глуповата, Катти Штольц, но чтобы настолько!—воскликнула Петра.

—Неправда, она не глуповата! — вступилась за сестру Анни Штольц, — Но мы же никогда не видели ангела без рубашки! Эльке, расскажи нам про крылья!

—Как мило, что крылья волнуют девочек больше, чем все остальное, — прошептала Ули, наклоняясь к Эскиве, и обе прыснули от смеха.

—Крылья… А что я могу сказать про крылья? — Эльке засмеялась и стала похожа на себя прежнюю, вертлявую девчонку с Апфельштрассе, — У него крылья, прямо где лопатки, и да, он летает. А ночью заворачивается в них, как в одеяло.

—А я думала, вы спите обнявшись, — протянула Урсула.

—Всякое бывает, — Эльке пожала плечами, — Но наверное для него спать в постели уже большое достижение, ведь раньше он спал, подвесившись к балке в молочне.

—Эльке, а как ты решилась на это? — спросила Марике, — Ведь вы, говорят, даже не виделись, даже не разговаривали? Ты не думала, что цветы тебе приносит Стефан?

—Нет, я точно знала, что это не Стефан, — сказала Эльке и улыбнулась чему-то своему, тайному, ведомому ей одной.

—И ты не боялась? Ангел… Он же совсем не такой, как наши мальчики. Тебе не было страшно? А он приходил к твоему отцу? А как вы впервые встретились? Расскажи, Эльке!

—Нет, я совсем не боялась! — засмеялась Эльке, — И когда отец позвал меня и ангел сидел у нас в гостиной, отец спросил меня – хочу ли я выйти замуж. И ангел посмотрел на меня своими золотыми глазами, и я посмотрела на него. И я сказала отцу, что я выйду за ангела. Вот и все, так мы и встретились.

—А как он ухаживал за тобой? На танцы вы не ходили.

—Мы виделись, но вы знаете, какой короткой была помолвка. Он водил меня сюда, в кондитерскую, помните, синьора Лукреция?

—Да-да, приводил несколько раз, — кивнула Лукреция, — Вот здесь они садились, у окна, и он всегда подопрет голову ладонью и смотрит на нее, смотрит… И молчит, всегда молчит.

—И вы до самой свадьбы не перемолвились ни словом?

—Да мы и после свадьбы не особенно…

—Так он совсем не говорит с тобой?

—О чем? — спросила Эльке¸—О чем муж должен говорить с женой?

—Ну…—девушки в замешательстве переглянулись, — О разном, наверное. А как же?

—Он хороший муж, — спокойно сказала Эльке, — И мне тоже не нужно напоминать, в чем моя работа. Я не стану говорить ему, что ему делать, а он мне. О чем же нам разговаривать?

—А я-то беспокоилась, что Рейнхард все время молчит, — вдруг сказала Марике и рассмеялась.

Шампанское быстро исчезало, пирожные еще оставались, девушки шумели и смеялись. Во что мог бы превратиться девичник Эльке до свадьбы, разве что в унылые посиделки, когда никто не знает что сказать и чем приободрить невесту, жены стесняются похвалить своих мужей, а девицы боятся спрашивать, рассуждала Лукреция, раскладывая оставшиеся пирожные в маленькие коробочки, чтобы отдать девушкам на выходе. То ли дело вот так, когда за стеклянной витриной на улице под фонарем уже собираются мужчины, чтобы доставить своих подруг и сестер домой в сохранности, и от этого девушкам еще веселее, они собираются у витрины, обсуждают своих женихов и заливисто смеются.

Рейнхард ждал Марике, Эрик Такса, странным образом как будто еще больше помолодевший, ушел со своей девушкой. Вальтер Гесс курил в сторонке у своего мотоцикла, пока Ули прощалась с подругами. Реджинальд Краузе, вопреки чаяниям, ждал сестру, весело перекидываясь фразами с Уве Штольцем, встречающим своих Анни и Катти. Старший сын кондитера Беккера и Лукреции отправился провожать до дома Лиззи Майринк. На другой стороне Беккерштрассе в длинном седане сидел Томас Мур. Ангел спикировал с неба на перекресток, отряхнул крылья, Томас вышел из машины и пожал ему руку, мужчины молча ждали, прислонившись к боку автомобиля, пока Эскива и Эльке смеясь секретничали напоследок у дверей кондитерской.

—Тебе хорошо с ним? Знаешь, мама твоя была права, не каждый мужчина…

—Очень хорошо, я не думала, что так бывает, но теперь я тебя вполне понимаю.

—Какая ты счастливая, Эльке! — Эскива Мур обняла ее на прощание.

—Я никому не говорила, Шкив, — прошептала Эльке ей на ухо, — Если его гладить между крыльями, он урчит, а если щекотать – смеется.

—Совсем как Томас, — прошептала в ответ Эскива, и они рассмеялись.

Вдруг Томас Мур толкнул ангела кулаком в плечо.

—Эй, посмотри-ка, друг! Гляди, о чем они там говорят!

Сблизив головы, оба уставились на девушек, которые выразительно раздвигали ладони и складывали пальцы колечком. Эскива Мур поставила три пальца ребром между зубов, достала и посмотрела, приподняв бровь, Эльке закусила губу и подняла глаза, задумавшись. Ангел хихикнул в кулак и по кронам деревьев пробежал ветерок. Томас давился смехом, утирая слезы. Они переглянулись и как будто увидели друг друга новыми глазами, а поняв это, оба расхохотались, пихаясь локтями, будто нашкодившие мальчишки.

—Подвезти вас до дома? — спросил Томас у ангела, когда их жены направились к ним через улицу.

Ангел на секунду замешкался, но потом улыбнулся и кивнул.

## Карамель

—Проснулся? — наполовину утвердительно произнес Самди, не оборачиваясь.

—Очнулся, — слабо отозвался каноник Эспозито, приваливаясь к косяку кухонной двери.

Барон Суббота помешал карамель в медном тазу деревянной ложкой на длинной ручке и все же не соизволил повернуть голову. Каноник мучительно сощурил глаза на свет.

Пытаясь собраться с мыслями, Самди снова зачем-то помешал в тазу ложкой. Карамель кипела, лопались пузыри, из красноватой толщи густой вулканической лавы на поверхность всплыл глаз. Эспозито охнул, согнулся и зажал рот обеими руками. Только хлопнула дверь в ванную, где уже прижилась механическая зубная щетка и опасная бритва каноника. Через секунду его уже выворачивало наизнанку.

Самди фыркнул, пальцами выловил глаз из карамели, облизал и положил на блюдце. Вздохнул и бросил ложку, прислушался. Здоровое похмелье человека, который сильно перебрал, что тут скажешь.

Через четверть часа каноник Эспозито вышел из ванной, все еще прикрывая глаза рукой. Самди покачал головой.

—Выпей кофе.

—А ты мне его сваришь? —спросил Эспозито.

—Видимо, придется, — Самди скрестил руки, — Что пили?

—Я думал, ты мне скажешь.

—Что тебе еще сказать?

—Как я здесь оказался.

—Преподобный, вы не помните, как вы здесь оказались?

— Неужели я бы врал..? — измученно выдохнул тот.

—Да запросто, после вчерашнего-то! — фыркнул барон.

—Заинтриговал, что и сказать, — каноник медленно распрямился, сделал пару шагов и упал в кресло, — Так ты поведаешь мне о том, что я тут делаю?

—Ну конечно, — вздохнул он, — Сейчас сварю кофе. Хочешь карамели?

Эспозито передернулся всем телом. Самди усмехнулся и покачал головой, процедил кофе в чашку, добавил две ложки карамели, плеснул черного рома. Сел на подлокотник рядом с Эспозито и вложил горячую чашку ему в ладонь. Тот откинулся в кресле и отхлебнул горячую жидкость.

—Господи, как хорошо… — каноник открыл глаза.

—А с глазами-то что? — спросил барон, за подбородок поворачивая его голову к свету.

—Понятия не имею, — поморщился Эспозито, — Закрой. А что у меня с глазами? Вертикальный зрачок?

—Ты себя в зеркало видел?

—Два зрачка..?

—Нет, но…

—Главное, что на месте, — ответил каноник, снова закрывая глаза, — А не на руках, к примеру.

Вместо ответа барон Суббота мстительно ухмыльнулся, черенком ложки выковырял глаз с одной своей ладони и беззвучно опустил в чашку каноника.

—Вчера ты дернул меня за связь, — спокойно произнес Самди.

Чашка замерла в его руке как раз у лица барона.

—И ты..? — напряженно спросил каноник.

—Что я?

—Не притворяйся! И ты меня еще терпишь?! И ты… О господи…

Эспозито наклонился вперед и наощупь поставил чашку на столик.

—Как ты?

—Получше тебя, как видишь, — неохотно ответил барон, — Пей кофе.

—Ты простишь меня?

—Не беспокойся, мы в расчете, я наверняка тебе что-то сломал.

—Тогда расскажи мне, что было, — каноник снова взял свою чашку.

—Ты дернул меня за связь, я пришел. И вот ты здесь. Как-то так вкратце.

—А подробно?

—Ты уверен, что хочешь это знать?

—Нет. Совсем не уверен. Но я перестану себя уважать, если не спрошу.

—Ты ждал меня с фальчионом, — вздохнул Самди, Эспозито сдавленно охнул, — Ты стоял напротив меня, а потом мне пришлось прыгать очень быстро, пока мне не удалось с тобой сладить.

—Ты меня сделал? — удивленно спросил каноник.

—Не то чтобы…—поморщился барон, — Ты взял клинок другой рукой.

Каноник Эспозито громко неприлично захохотал. Потом вдруг осекся, чашка в руке вздрогнула.

—Другой рукой? И ты поверил мне, подошел?

—Да как тебе сказать...—Самди замешкался, — Нет, конечно.

—Самди, я обеими руками владею клинком, только левой приемы делаю другие. Будь осторожен.

—Спасибо, что предупредил, — хмыкнул барон, — Но ты из левой руки перехватил его в правую.

—Господи, сколько же я выпил? Что было у меня в голове?!

—Задаваясь этим вопросом, — поведал Самди, притираясь к нему еще ближе, — Я тоже дернул тебя за связь.

—Теперь ясно, что так болит, — усмехнулся каноник.

Эспозито допил кофе. На дне чашки лежал глаз, и каноник сжал зубы, подавляя рвотный позыв.

—В общем, отключился ты сразу, — закончил барон, — А я притащил тебя сюда и дал тебе проспаться.

—Враг мой, достойный соперник и желанная добыча.

—Именно так ты и сказал.

—Надо было тебе отделать меня хорошенько. Дернуть за связь… Но зачем я это сделал, ты не знаешь?

—Надеюсь, потому что я был нужен тебе, — тихо сказал Самди.

## Пойман и убит

Чайник закипел, и Эдна Рихтер отошла от окна, крепче запахнула на груди теплую шаль. Подкрутила вентиль на батарее отопления. За квартиру на углу Винкельштрассе платил Дитер, не все ли равно ей, во сколько выйдет отопление. Ей все еще было непривычно, что все счета теперь оплачивает не она сама. С одной стороны, это могло означать, что можно не экономить. С другой стороны, она еще не знала, что сказал бы Дитер, окажись счета чрезмерными. Пока не знала, и ни малейшего желания узнать не имела.

У этого опасения снова было два лица. С одной стороны, ей не хотелось огорчать Дитера и создавать ему лишние расходы. С другой, Эдна побаивалась, что Дитер начнет ее укорять, укажет ей на излишнюю расточительность. Или не начнет, а только подумает. Или ни слова ей не скажет, но возьмет еще полставки сверху, или курс факультативных лекций до конца года, и тогда помимо оплаченных счетов она увидит Дитера только спящим перед тем, как он вернется к жене и детям.

Дома Дитер спал плохо. То ли дети мешали ему уснуть, то ли жена недобросовестно исполняла супружеский долг, но реальность была такова, что лучшее в мире снотворное Дитер Бланк мог принять только в ее спальне. Эдна твердо знала, что Дитер крепко засыпает сразу после секса, и эти два-три часа глубокого сна компенсируют ему полночи работы.

Дитер, милый… Эдна вернулась к батарее и открутила вентиль обратно. Стоило ли ехать из Берлина, чтобы здесь, в Магдебурге, видеть его только спящим. В конце концов, у нее тоже есть работа, пусть Дитер и никогда не позволит ей платить по счетам. На самом деле, Эдне хватало на все, за что Дитер позволял ей платить самой, и она откладывала определенную сумму каждый месяц, но это была ее подушка безопасности. Они никогда не говорили об этом, но, безусловно, оба понимали, что такое положение может не продлиться вечно.

Дитер Бланк читал курс лекций по мировой политэкономике в университете Отто фон Герике. В служебной квартире на Ульрихштрассе в центре университетского квартала его ждала фрау Бланк и дети. А на другом конце Магдебурга, на окраине, в маленькой съемной квартире, его ждала Эдна Рихтер. Которая ради Дитера Бланка оставила Берлин и аудиторскую компанию. Работу не оставила, а вот местом в штате пришлось пожертвовать. Эдна была хорошим аудитором, отпускать ее не хотели, но Дитер ехал в Магдебург, этого требовала его научная работа. И вот теперь Магдебург, удаленная работа и документы, которые ей присылают по интернету. И Дитер, который приходит по четвергам. Эдна улыбнулась сама себе. Магдебург неплох, хотя она и прожила всю жизнь в столице.

Крышка ноутбука была поднята, она заканчивала пакет документов, которые надо отправить утром. Эдна налила себе чаю, взяла кусочек пирога. Готовить для себя она не считала нужным, всегда можно перекусить чем-то готовым. Ну а Дитер… Пусть домашней кухней его балует фрау Бланк. Эдна улыбнулась, она не имела понятия, готовит ли фрау Бланк хотя бы бутерброды, это было совершенно не то, о чем им с Дитером хотелось говорить. Полная уважения к этой достойной женщине, Эдна совершенно не испытывала к ней интереса.

Здесь, в Магдебурге, Эдна ощущала себя свободной. Она не должна была вставать утром и бежать на работу, спускаться в метро, ловить машину. У нее не было друзей и коллег. Она вставала, когда высыпалась, и ложилась, когда заканчивала работу, объем которой она сама себе определила. Эдна была обязательной особой и никогда не задерживала задания. Ее шеф в Берлине знал, что если Эдна Рихтер говорит – два дня, то это будут два дня, и ни часом больше. Если бы было иначе, никто не стал бы связываться с удаленным работником, когда на биржах Берлина полным полно молодых энергичных аудиторов, которые будут просиживать в своих конторах ночи и дни. Она вернулась за стол с чашкой и тарелкой с пирогом. Возможность пить чай и крошить на стол, безусловно, одна из самых лучших особенностей удаленной работы.

Звонок в дверь заставил ее поднять голову. У Дитера были ключи, но он не любил ими пользоваться. Тем не менее, время было неурочное, вряд ли это он. Дни Дитера Бланка были расписаны поминутно. Эдна подошла к двери, глянула в глазок и поспешно открыла замок.

—О мой дорогой!

Дитер Бланк вошел в квартиру, обнял ее, начал целовать.

—Ничего не случилось? — счастливо спросила она, прижимаясь к его щеке.

—Нет, нет, — он засмеялся, — Все хорошо. Я соскучился, я просто соскучился.

—Вот и хорошо, — она отступила, глядя как он снимает пальто, — Будешь кофе?

—А без кофе нельзя? — Дитер поднял глаза и улыбнулся.

Пиджак и портфель остались у дверей, там же, где шаль Эдны. В постели им всегда было тепло.

Эдна блаженно потянулась, остановила руку Дитера, продолжающую гладить ее по спине, поцеловала его в лоб.

—Спи, мой хороший, — прошептала она, — Я рядом, поспи.

—Ты добрая, Эдна, — он улыбнулся уже сонно, — Я так тебя люблю.

Хоть убей, Эдна не понимала, что она делает не так, как фрау Бланк. Любая женщина, если она вышла замуж по своей воле, будет добра к своему мужу и щедра в постели, разве не так? Эдна не была замужем, и ее заключение были исключительно умозрительными. Она правда не знала. Она прилагала все свои силы, чтобы жизнь Дитера стала немного лучше, и это совсем не было сложно. Они хотели одного и того же – засыпать вместе и просыпаться, гулять и смеяться над какими-то глупыми собственными шутками, которые никому больше не понятны, долго пить кофе в кондитерской на углу, препираться, покупая хлеб. Падать в одну постель и не вставать до утра. К сожалению, не все из этого списка было возможно.

Эдна дождалась, пока он заснет, и осторожно выбралась из постели. Решительно взялась за вентиль батареи, накинула на голые плечи шаль и села за стол. Завтрашнее утро совсем скоро, а Дитер без нее не замерзнет. Два часа у нее есть. Она налила горячего чаю и погрузилась в цифры.

Разводиться Дитер не собирался, и Эдна не собиралась разводить его в женой. Как-то так получилось, что им хватало того места, которое мироздание оставило свободным в жизни обоих друг для друга. Он не представлял Эдну Рихтер в роли своей жены, и более того, он не хотел представлять. Дитер подозревал, что и Эдна не горит желанием гладить его рубашки и готовить ему завтрак, а еще ездить к его родителям, присутствовать на университетских приемах, покупать продукты на неделю вперед и вести домашнюю бухгалтерию. Здравый смысл подсказывал ему, что Эдна, разумеется, и так делает большую часть этих вещей. Но не для него.

Берлин ждал результаты утром, и Эдна добросовестно перебирала цифры, сосредоточенно щурилась, иногда поглядывая над крышкой ноутбука на усталое любимое лицо. Присутствие Дитера не отвлекало ее и не мешало, напротив, ей было спокойно, когда он был рядом. Чутье обычно подсказывало ей, когда ждать его пробуждения, и к этому времени она закрывала крышку и ложилась обратно, прижималась к его теплому телу и делала вид, что так и было.

Перелистывая страницы, Эдна другой рукой отломила кусочек пирога и сунула в рот. Где-то здесь ошибка, она чувствовала ее нутром, и теперь кружилась по страницам, отыскивая червоточины в расчетах. Чувство сродни азарту охватывало ее. Ошибки радовали Эдну, ошибки говорили, что она не даром ест свой хлеб, что Дитер Бланк не просто так сейчас лежит в постели один, что вся ее жизнь имеет вескую причину. Эдна Рихтер нашла ошибку и с жестоким удовольствием выделила ее красным. Сохранилась, сняла резервную копию, записала цифру на листке, подсунутом под ноутбук, в колонке таких же цифр, возле каждой из которых стояли одной ей понятные крестики и буквы.

Пойман и убит. Она подобрала пальцем крошки с тарелки и сунула в рот.

Подняв глаза, она вдруг наткнулась на взгляд Дитера. Он не произносил ни слова, никак не показывал своего бодрствования, только смотрел. Он уважал ее дисциплину. Дитер Бланк понимал, что если его обаяния хватило, чтобы молодая амбициозная женщина поехала за ним в другой город, то уж на ее работу, которую ей удалось сохранить, ему покушаться совсем не следует.

Ему доставляло особенно удовольствие видеть, как Эдна переключается с работы на него, как гаснет охотничий блеск в глазах, разглаживается морщинка между бровей, как вместо безжалостного аудитора перед ним в течение одной минуты снова появляется молодая полуобнаженная женщина, влюбленная, веселая.

—Кофе хочешь? — шепотом спросила она.

—Очень хочу, — таким же шепотом ответил он, откидывая одеяло, — Но немного позже, ладно? Иди ко мне.

Эдна встала. Она прекрасно знала, как она хороша, как красиво соскальзывает шаль с голых плеч, как призрачный свет уличного фонаря подсвечивает сзади ее волосы. Волоча за собой шаль, словно павлиний хвост, она медленно приблизилась к постели, поставила колено рядом с его бедром, наклонила голову и вызывающе закусила губу. И вдруг накинула шаль на плечи и отскочила, засмеялась. Дитер протянул руку, но не успел.

—Вернись…

Шаль упала на пол. Нагретая постель, и теплое ото сна тело, такое знакомое и любимое, и горячие руки встретили ее, и вскоре одеяло было откинуто в сторону, а в комнате стало слишком жарко.

По прежнему в одной шали, Эдна Рихтер варила кофе в маленькой джезве, пока Дитер Бланк одевался, затягивал галстук и шнуровал ботинки.

—Как бы я хотела сварить тебе кофе утром, — она присела напротив, вороша волосы рукой, — Всего разок, на большее меня не хватит.

—А мне больше и не надо, — неожиданно серьезно он посмотрел на нее над краем чашки.

Эдна счастливо засмеялась, встала и обняла его сзади за шею, поцеловала за ухом.

—Много работы? — он деликатно кивнул в сторону ноутбука.

—Ужасно, — она скрестила руки на его груди, — Придешь в четверг?

—Ну конечно, — он встал и крепко поцеловал ее, как будто прощался не на два дня, а на годы.

Она сунула ему в руку портфель, поправила воротник пальто, импульсивно прижалась всем телом.

—Береги себя, мой хороший.

Эдна подошла к окну, стягивая шаль на груди. Дитер вышел из подъезда, завернул за угол Винкельштрассе. Знал он, или нет, что она смотрит ему вслед, ни разу он не оглянулся. Она вздохнула и улыбнулась, покачала головой. Дитер Бланк, заботливый и трепетный любовник, чуткий и страстный в постели, выходя из этого подъезда вероятнее всего, становился совершенно другим человеком, которого она, по существу, совершенно не знала. Человеком, для которого долг и честь не были пустыми понятиями, но который нашел в своем уме невесомый баланс, уравновешивая свою жизнь.

На перекрестке Винкельштрассе и Умгекерт около светлого круга от фонаря стоял человек. Просто стоял, сунув руки в карманы короткого пальто, не глядя по сторонам. Эдна на минуту задумалась, что он здесь делает, ждет ли кого-то, или думает, куда направиться. Что-то не давало ей отойти от окна и вернуться к работе. Человек проявил признаки жизни, поправил шарф, посмотрел на часы, вытягивая руку высоко вверх, чтобы вытащить запястье из рукава. Он точно кого-то ждет, решила Эдна, прислоняясь к стене. Интересно, дождется ли. Как можно заставлять человека ждать так долго. Она снова согрела чайник и вернулась к окну. Человек постоял еще немного, а потом пошел прочь.

Острое чувство жалости, совершенно чуждое аудиторам, но хорошо знакомое влюбленным женщинам, кольнуло Эдну. Если бы она была одета, выскочила бы на улицу, но она только обхватила горячую чашку ладонями и крепче завернулась в шаль. Он безнадежно удалялся по Умгекертштрассе, она смотрела вслед. Дитер никогда не оглядывался. А этот человек вдруг круто развернулся и посмотрел назад, в ее сторону. Еще молодой, отметила Эдна, замирая. Но того, другого, кого он ждал, не было. Он сунул руки в карманы и зашагал быстрее, вскинул голову.

И Эдна Рихтер почувствовала смутную необъяснимую общность с этим человеком.

## Дождь

Эмрис повадился пить джин по утрам. Выпивал рюмку, едва поднявшись с постели, и от этого большую часть дня пребывал в хорошем настроении. Уровень беспорядка в доме критически возрос. Эрика всячески пренебрегала тем, чтобы убирать свою одежду в шкаф, и утро начиналось с того, что Эмрис вешал на плечики шёлковые платья, снимал с крючка в ванной кружевное бельё, складывал в шкатулку украшения.

Такое бывало только изредка с тех самых пор, как они двое помирились после этапа противостояния. Тогда оба измывались друг над другом в полную силу. В ход шло всё: чёрный лак для ногтей, броский грим, провокации различного рода. Впрочем, они всё-таки держались в рамках, и черту допустимого не перешёл ни один. А потом оба как-то разом повзрослели, и им просто наскучило заниматься друг другом. Ведь кругом было столько интересного! Окончание периода ознаменовалось покупкой дорогого белья. Эрика купила ему ворох серых трусов с отпечатком ладони, а Эмрис ей гарнитур из алого кружева. После обмена подарками оба остались довольны собой и друг другом.

Последнее время Эрика стала небрежна, но его это уже не сердило. Эмрис понимал, почему это происходит. К тому же она покупала хороший кофе и вымыла все окна.

Эмрис валялся с раннего утра и совершенно не желал вставать. Вспомнил старую присказку: шли дождь и два студента, один в пальто, другой в кино… Дождь шёл. Эмрис любил дождь, любил выходить на улицу сразу после дождя, все было мокрое, прохладное и кажущееся таким чистым. Влажный воздух, обострённые запахи, всё становилось новым.

Постучали в дверь. Пришлось вставать. Накликал, подумал Эмрис, потому что за дверью был Хенрик. Мокрый. Какая нужда была вспоминать про студентов?..

—Привет, — сказал Хенрик, — Можно?

—Входи, — вяло ответил Эмрис.

—Там дождь.

—Знаю.

—Можно я посижу, пока не закончится?

Хенрик был последним человеком, которого Эмрис хотел бы видеть сейчас и в принципе. Гостей в этом доме вообще никогда раньше не было, и никаких причин нарушать этот порядок не было тоже. Но почему-то он не говорил об этом. У Эрики было право на личную жизнь.

—Сиди. Но я тебя развлекать не стану.

Но Хенрик уже стаскивал ботинки, не обращая внимания на отсутствие у Эмриса энтузиазма по поводу его визита. И продолжал весело стрекотать, но Эмрис не прислушивался.

—А у меня вот что, — объявил Хенрик, доставая из рюкзака бутылку белого вина и большой кусок сыра.

—Уже лучше, — кивнул Эмрис.

Он принёс из кухни стаканы, доску и нож, разыскал в шкафчике пачку грецких орехов и яблоко. Выдал Хенрику старинный штопор. Сели в комнате прямо на пол перед низким столиком, Хенрик открыл и разлил вино.

—Ну давай, — сказал Эмрис и отпил полстакана.

—Давай.

Хенрик был приучен пить по правилам. Наверное, он из хорошей семьи, подумал Эмрис. Красивый, порода видна, и воспитан, с пустыми руками не приходит. После половины второго стакана Хенрик спросил:

—Можно, я включу пластинку?

—Да, — сказал Эмрис, — Система там.

Пока тот радостно возился с системой, Эмрис отрезал себе сыра. Потом раздавил в пальцах и съел орех. Заиграла музыка, Хенрик вернулся на место.

—О, как ты это? — парень уставился на руки Эмриса, безотчётно ломающие следующий орех.

—Так…

Эмрис произвёл показательную казнь ещё нескольких орехов, Хенрик завёлся и сам попытался повторить. Не получилось, только пальцы намял.

—Наверное, есть секрет, — заключил он.

—Долгие годы тренировок.

Послушали музыку, допили вино и прикончили сыр. Эмрис встал и глянул в окно.

—Дождь всё идёт.

—Не люблю дождь, — сказал Хенрик.

Эмрис задумчиво посмотрел на его румянец и блестящие глаза, протянул руку, взял парня за запястье и сказал:

—Раздевайся.

—Что? — оторопел тот.

—Раздевайся, придурок! — прикрикнул Эмрис, явив звучный голос, противиться которому было невозможно.

Хенрик потрясённо хлопал ресницами. Такого подвоха он не ожидал. Но Эмрис внезапно переменил своё мнение:

—Вставай, живо.

И потащил его в ванную.

—Быстро снял с себя всё, быстро в душ и быстро на выход.

Отвернул краны и настроил горячую воду. Развернулся к Хенрику.

—Помочь?!

—Не надо, — выговорил тот и принялся расстёгивать ремень.

Затолкав его в душ, Эмрис забрал одежду и вышел из ванной. Все было насквозь мокрым. На ковре темнело пятно.

Эмрис не понимал, какая скромность велит молчать, когда ты промок до костей в такую погоду и уже начался озноб. Зайти в гости – нормально, а попросить просушиться – уже нет? Он достал бутылку красного вина, ром, сахар и пряности. Поставил на огонь джезву и принялся варить глинтвейн.

—Какого чёрта ты ещё там делаешь? — крикнул Хенрику, потом пошёл проверять.

Хенрик просто не мог выйти из ванной без ничего. Меня-то что стесняться, подумал Эмрис. Дёрнул из стопки мохнатую простыню, кинул парню. Тот сразу обмотался так плотно, словно это могло защитить его от всех мировых проблем. Эмрис отвел его в спальню и подтолкнул к кровати.

—Под одеяло, живо.

И ушёл в кухню. Согрел стакан, налил глинтвейна, попробовал. Когда он вошёл в комнату, на него испуганно таращились два растерянных синих глаза.

—Пей давай, — распорядился Эмрис, присаживаясь на постель.

Хенрик взял двумя руками за кожаный подстаканник, отпил и сморщился от горячего, но выплюнуть не решился, и ещё не успел выразить своё неприятие предмета, как получил тычок.

—Пей!

Эмрис снова повысил беспрекословный голос, и содержимое стакана исчезло быстро и безропотно.

—А теперь лежи и не дёргайся.

Он встал и пошёл к дверям. Вслед ему последовал вздох ощутимого облегчения. Когда через полчаса Эмрис заглянул в комнату, Хенрик спал.

—Придурок, — сказал Эмрис сам себе.

Через пару часов, когда Хенрик проснулся, на постели лежали его вещи, ещё тёплые после сушки. Одетый, он вышел из спальни, и смущённо уставился на Эмриса, сидящего в кухне с чашкой кофе и посмотревшего на него весьма иронично.

—Спасибо, — сказал Хенрик.

—Получше стало?

—Да, спасибо…

—Сейчас допью кофе и отвезу тебя домой.

—Не надо, я дойду…

Хенрик сказал бы ещё что-то, но свирепый взгляд Эмриса его остановил, и он только произнёс опять:

—Спасибо.

Эмрис вывел из подземного гаража серый кабриолет. Дождь закончился. Это было хорошо, поскольку не надо было поднимать крышу. Хенрик уселся рядом с виноватым видом. Всю дорогу молчали. Перед кампусом Эмрис остановился.

—Я пойду, спасибо, — сказал Хенрик и вышел из машины.

Эмрис промолчал. Вернувшись домой, он первым делом сменил бельё на постели.

Присел на край кровати и огляделся вокруг, пытаясь представить, какой видится Хенрику их с Эрикой квартира. Спрашивает ли он себя, чьи это пластинки, кому принадлежит уютное кресло у окна, кто из них покупал яркие красочные альбомы с репродукциями, и кто хозяйничает на кухне? Спросил ли Хенрик у Эрики хотя бы раз, почему в квартире одна спальня и в ней одна кровать? Интересует ли его, кто из них покупал картину в гостиной, чьи книги стоят в шкафу, или как они двое делят расходы?

Скорее всего, нет. Эрика никогда не позволила бы ухажёру зайти так далеко. Раньше не позволила бы… А теперь? Кто он для неё, этот неприлично красивый юноша? И кем он должен стать ему, Эмрису?

Кто вообще он такой, Эмрис ван Данциг, в глазах этого юноши? Кем считает его Хенрик? Что думает о нём? Что Эрика о нём сказала, как объяснила его присутствие?

Эмрис открыл секретер, где вперемежку лежали его и её бумаги, зачем-то нашёл документы на квартиру, оформленную на его имя, документы на автомобиль, банковские бумаги… Словно хотел убедить себя самого в собственном присутствии и реальности. Да, он был вполне реален, во всяком случае, по документам. Он был владельцем всего, хотя когда он собрался покупать эту квартиру на Допельтештрассе, советовался с Эрикой, и она тоже вкладывала свои деньги, хотя и не так много, как он. Он тогда не спрашивал её, откуда она берёт деньги. Его это не волновало. Он знал точно, что она получает их законным путём и не задевает его интересов. Потом узнал, само как-то получилось.

Счета у них были раздельные, но на случай непоправимого они написали друг на друга доверенности. Нотариус Ули Редстафф позволила им заверить документы в разное время, задержавшись в конторе до позднего вечера, ожидая Эрику. Конверты, запечатанные сургучом, лежали в секретере рядом. Эмрис положил туда оформленные по всем правилам бумаги на передачу квартиры и машины ей, Эрика записала шифр банковской ячейки и перевод на его имя банковского счёта. Если бы с одним что-то случилось, второй получил бы всё. Никого ближе друг друга ни у одного из них не было. И быть не могло.

Может быть, подумал Эмрис, Эрика может предложить ему немногим меньше, чем он ей. В случае чего. Такая мысль его не обрадовала. Это было из области фантастики.

Потом Эмрис разделся, лёг и закрыл глаза. Он чувствовал себя несчастным.

## Спички с солью

Свен Херинг тупо смотрел в окно своей квартиры на. Все было серым от дождя. В доме не было соли и спичек. Без сахара Свен мог жить, без соли не получалось, без спичек не получалось курить. Надо было выходить из дома, а весь регион был обложен дождем и дождь не собирался прекращаться в ближайшие два месяца, судя по плотности серых туч. Откуда столько воды? Ладно, на службу он должен ходить, но выходить в выходной день из дома в такую погоду, это издевательство. Почему он не подумал зайти в магазин по пути с работы?

Свен вздохнул. Потому что он думал о Джи. Потому что в мыслях о нагретом солнцем Стамбуле не было места пасмурному небу Магдебурга и опасению, что может начаться бесконечный дождь, и спичкам с солью тоже. Он открыл шкаф и принялся одеваться.

Он вышел на площадку и начал хлопать по карманам в поисках ключей, чтобы закрыть дверь, когда из квартиры напротив вышел католический священник. Он ослепительно улыбнулся Свену, резко контрастируя с погодой и настроением. Видимо, его расположение духа не зависело от дождя, хотя никакого плаща поверх сутаны у него не было. Впрочем, Свен увидел длинный зонт-трость на ремешке, а еще патер был обут в крепкие сапоги, которым, кажется, не страшен был дождь и лужи.

—Добрый день, сын мой.

То ли он безошибочным чутьем определил в нем католика, то ли всем это говорил, но каждый раз, когда они встречались, патер приветствовал его этой фразой.

—Добрый день, падре, — Свен вынужденно улыбнулся, перетряхивая куртку.

—Что-то случилось? — участливо спросил патер.

—Не могу найти ключи.

—В нагрудном кармане, — подсказал патер.

Свен запустил туда руку и действительно нащупал связку ключей, о местонахождении которых патеру, не иначе, сообщил сам святой дух.

—Спасибо, а то я так и не вышел бы из дома.

—Так может, и не стоит?

—Самому не хочется.

Свен поддерживал разговор только из вежливости, ни с кем другим он не стал бы говорить, но это же священник. Хотя в церкви Свен Херинг был лет тридцать назад, его воспитывали в духе уважения к религии. А этот патер еще и регулярно навещает его соседа. Возможно, молодой тощий парнишка из квартиры напротив – наркоман, и за ним установлен патронаж, а может быть, этот человек его единственный родственник, хотя внешнее несходство было столь вопиющим, что Свен сильно сомневался в такой возможности. Тем не менее, в жизни бывает всякое, может быть, он не кровный родственник.

—Работа? — поинтересовался патер, поправляя ремешок, — Вот и у меня, никогда не кончается.

Он усмехнулся, приглашая Свена посмеяться вместе над бесконечными заботами божьего садовника, но тот не то чтобы не поддержал предложения, а просто его не заметил.

—Если бы, — бросил Свен, — Спички кончились. И соль.

Патер замер, глядя ему в лицо пораженно округлившимися глазами, неверящей гримасой вздернул бровь.

—Спички? — спросил он с таким выражением, как будто речь шла о воздухе, который никогда не кончается, — У вас кончились спички?!

Свен остановился и посмотрел на него. Патер говорил так недоверчиво, будто Свен отправился в магазин за порцией кокаина. Что такого в том, что у человека могут закончиться спички?

—В такую погоду вы выходите из дома, потому что у вас кончились спички? — недоверчиво повторил патер.

—И соль, — добавил Свен.

—Спички и соль? Вы это серьезно, сын мой?

—Может, у католической церкви никогда не кончаются спички? — в этот момент Свен не мог и не желал удерживаться от сарказма, что бы ни подсказывало ему воспитание.

Патер непредсказуемо расплылся в широкой сияющей улыбке, словно Свен доставил ему неслыханную радость. И ничуть не обиделся, даже не заметил издевки.

—Нет, сын мой, — сказал он, — У католической церкви спички никогда не заканчиваются.

—А соль? — съязвил Свен.

—И соль, — мирно кивнул патер, — Ибо сказано: «Вы – соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою?»

—Всего доброго, святой отец, — Свен развернулся и пошел к лифту.

—Постойте, сын мой.

Почему-то Свен остановился. Впоследствии он никогда не мог ответить себе на вопрос, почему он это сделал, что такого было в мягком голосе священника. Патер обернулся и приоткрыл дверь, из которой только что вышел, ступил на порог.

—Самди! — крикнул он и звук гулко раскатился, как будто попал не в крошечную прихожую квартирки в типовой многоэтажке, а под своды катакомб.

—Пока-пока! — раздался молодой голос соседа, как будто из глубины бесконечной анфилады, наверное квартира у парня была совсем пустая, раз создавалась такая акустика.

—Суббота! — еще раз крикнул патер, — Выйди!

Создалась небольшая пауза, потом в квартире что-то треснуло, упало, раскатилось, и сосед вылетел к двери разъяренной фурией, полуголый, растрепанный, придерживая расстегнутые шорты рукой. Как будто его из сортира вытащили.

—Что тебе надо? — накинулся он на патера, — Собрался идти – вали, дверь нашел!

Свен нервно переступил с ноги на ногу, ему было неловко, оттого что он, кажется, невольно явился причиной столкновения. А патер даже внимания не обратил на подростковый бунт юноши. Тут сосед заметил Свена и осекся. Моргнул, закрыл рот, застегнул ширинку.

—Здравствуйте, герр Херинг.

—Здравствуйте, герр Самстаг, — Свен чуточку улыбнулся.

—Самди, у тебя спички есть?

—Что, у инквизиции кончился огонь? — уголок рта Самстага против воли пополз кверху, — Да неужели?

—Нет, у Конгрегации довольно огня, — Свену показалось, что жгучий черный глаз патера прищурился, — Так есть у тебя спички?

—Есть.

—И соль.

—И соль кончилась у Конгрегации? — Самстаг в издевательском изумлении распахнул светлые небесные глаза, — Святой отец, вы бы пообедали у меня? Чует мое сердце, вас там не накормят, Конгрегации становится не под силу содержать своих служителей.

—Самди! — паче чаяний священник не рассердился, а рассмеялся, — У герра Херинга кончились спички и соль. Принеси.

Приказание было произнесено мягким предлагающим тоном, патер смеялся, но Самстаг не спешил двигаться с места и совсем не смотрел на смущенного Свена, готового от стыда сгореть без всяких спичек. Подумать только, он, взрослый платежеспособный мужчина, стоит в коридоре подъезда и ждет, когда католический священник заставит безработного подростка вынести ему милостыню!

—Тут так не принято, преподобный, — медленно произнес Самстаг.

—Святой отец, прошу вас, я схожу, не стоит вам…

Патер поднял руку и Свен осекся, замолчал.

—Ты в окно смотрел сегодня? — негромко спросил юношу патер, — Там, откуда я родом, не принято гнать человека в такую погоду на улицу за солью и спичками, когда это ему могут дать в соседней двери.

—Ты же идешь, — недовольно пробормотал тот.

—Но не за спичками, Самди.

—Но здесь так никто не делает, — так же медленно повторил блондин, точно так же, как и Свен, он не мог понять, в чем глубокий смысл маневра патера.

—Здесь – возможно, — тонкие морщинки начали собираться у темных глаз патера, голос потеплел, — А там, откуда ты родом?

Самстаг стоял на пороге ровно две секунды.

—Сейчас принесу! — далеким эхом раздалось уже из коридора.

Патер развернулся к Свену и искренне улыбнулся.

—Он добрый, — сказал он, — Только недогадливый.

—Не стоило право, святой отец, — Свен вытер вспотевший лоб ладонью, — Мне неловко.

—Ничего страшного, зато вы можете вернуться домой, в отличие от меня. Много бы я дал за такую возможность, но – служба…

В дверях снова возник сосед, в руках у него была упаковка спичек и солонка в виде черепа. Свен обратил внимание, что Самстаг взял их сверху, держа руки ладонями вниз, тогда как любой другой человек взял бы предметы сбоку или протянул на открытой ладони. Наверное, скрывает следы порезов на запястьях и инъекций на венах, подумал Свен, хотя на наркомана Самстаг уже не казался ему похожим. Может быть, он болен, вот патер и навещает его постоянно. Или они действительно родственники, уж больно неформально они обращаются друг к другу.

Но ему не нужно было идти в дождь! Ощущение неожиданного подарка захлестнуло его.

—Спасибо, — искренне поблагодарил он, принимая спички и соль.

—К вашим услугам, — Самстаг с явным облегчением засунул руки в карманы шортов и улыбнулся.

Патер взял его за плечо и поцеловал в лоб, развернулся. Дверь закрылась. Свен отпер свою дверь ключом, оставил на тумбочке спички и соль, а потом вышел снова. Патер ждал лифта.

—Снова вы? — он улыбнулся, — Почему вы не сказали, что вам еще нужно?

—Нет-нет, — пробормотал Свен, — Я почту проверить.

—Ах да, почта, — патер просиял и Свену почудилось, что он все знает про Джи и открытки из Стамбула, все-все, что от этого человека невозможно ничего утаить, словно ему святой дух шепчет в ухо.

На открытке был изображен галатасарайский мост, а на обороте нарисован кот, сидящий под зонтом, и фраза «Сегодня дождь».

—Что пишут? — походя спросил патер, — Все хорошо?

—Да, — пробормотал Свен, — Все хорошо.

Он оторвал глаза от открытки и проводил взглядом прямую фигуру патера, выходящего в дождь. Черный силуэт в проеме двери, окруженный жемчужным сиянием небесных вод. И вдруг Свен увидел.

Это не был зонт на ремешке. Это был меч.

## Сахар под ногтями

В кондитерскую вошел мужчина, одетый поистине с итальянским шиком. Лукреция облокотилась о стойку. Смотреть на такого – отрада для глаз. Эти немцы с толком и одеться-то не умеют. Вот хотя бы ее муж, Ханс, хоть ростом и статью бог его не обидел, а ведь никакого изящества в нем и в молодости не наблюдалось, а уж теперь и подавно. Ни тебе элегантных светлых брюк, которые незнакомец носил с мастерской небрежностью, ни яркой рубашки с отвернутыми манжетами, ни пиджака, сидящего как влитой на широкой груди. Смуглый, наголо бритый, в темных очках, он в точности походил на итальянских мафиози, как немцы представляют их по фильмам. И грация, с которой он развернулся на каблуках, закрывая дверь, и картинный взмах руки, и то, как по широкой дуге он поворачивал голову, выбирая себе место в зале, все говорило, что этот человек артист, а не функция.

Он присел у окна, взглянул наружу через витрину, поставил локти на стол, открывая браслеты на крепких запястьях. Лукреция тайком вздохнула и снова принялась протирать стаканы. Такой красивый мужчина, разумеется, кого-то ждет. Она понадеялась увидеть рядом с ним красивую женщину, хотя раз за разом убеждалась в том, что и некрасивые девушки имеют точно тот же шанс с красивыми мужчинами, что и красотки.

Мужчина перелистал меню, чутье подсказало Лукреции, что пора ей подойти к нему. Она подхватила на поднос чашку и кофейник, взмахнула длинным подолом. Вдруг она почувствовала себя юной девушкой от одного присутствия этого человека.

—Buon giorno, signore[10], — пропела она, метнув чашку перед ним и наливая кофе.

Красавец снял темные очки и глянул на нее веселыми и яркими глазами-вишнями, каких никогда не может быть ни у одного немца. Под этим взглядом Лукреция вдруг почувствовала, что ее кидает в жар.

—Palermitana[11]? — он откинулся на спинку стула.

Лукреция замерла с кофейником в руках. Годы, прожитые в Магдебурге, муж и дети, кондитерская и кофейник, все вдруг стало эфемерным, словно действительность отступила назад перед звуком морского прибоя и шумом рыночной площади родного Палермо. Она снова была молодой девушкой, и даже сын кондитера Беккера еще не появился в ее жизни и ее мир был наполнен вот такими мужчинами – яркими, шумными, веселыми.

Мужчина вскочил, подхватил кофейник и поставил на стол, поддержал Лукрецию за локоть.

—Italiano[12]? — прошептала Лукреция, сжав его ладонь.

—No, signorina[13]! — он энергично мотнул головой.

Лукреция обмерла. Не может быть, чтобы этот человек с его лицом, с этими вишневыми глазами, человек, который узнал, откуда она, только по акценту, не был ее земляком. Он со значением приподнял бровь, улыбнулся, словно прожектором осветил.

—Napoletano[14]!

Секунду они смотрели друг другу в глаза и вдруг рассмеялись. Лукреция бросилась ему на шею, словно через годы обрела потерянного брата. Звонко хохоча, он обнял ее за талию и приподнял над полом. Она расцеловала его в обе щеки, и он поцеловал ее. Лукреция опустилась на стул спиной к залу, к стойке. Заговорили каждый на своем языке, схватились за руки. От него словно шла горячая волна, заставляющая все ее тело вибрировать, сердце колотиться, и говорить, говорить на родном наречии, которое плясало на языке раскаленным цветком и таяло невиданной конфетой.

Младший сын Ханса Беккера поставил за стойку поднос с чистыми чашками и кинулся назад в пекарню. Через минуту из задней двери вышел кондитер Беккер, высоченный, светловолосый. Но увидев, с каким жаром Лукреция говорит что-то на своем языке, Ханс Беккер остановился и ни шагу вперед не сделал. Его жена встретила человека с родины. Грешно было бы ему препятствовать их общению, хотя Хансу отнюдь не по сердцу был этот выбритый до синевы щеголь с резким, как у Мефистофеля, лицом.

Ханс сложил руки на груди. Конечно, мало приятного видеть, как твоя жена поглощена другим мужчиной, таким мужчиной. Каков красавчик, рукава пиджака завернуты, на запястьях линии браслетов, модельные туфли с перфорацией. Цветная рубашка, неприличная мужчине, как решил Ханс Беккер, расстегнулась, открывая гладкую грудь и на груди четки-розарий. Ханс хорошо знал, что это такое, хотя Лукреция редко брала свои четки в руки. Наверняка у него здесь свидание, иначе с какой стати он бы так приоделся, рассуждал Ханс, не подозревая, что все неаполитанцы именно так и одеваются, даже отправляясь за хлебом в булочную на углу, и уж тем более, если им предстоит пройти до соседнего квартала.

Тем не менее, внезапно он убедился в своей догадке. Дверь распахнулась и в кондитерскую влетела светлая фигура, словно серафим на крыльях. Юноша в белых брюках и свитере, светлые волосы неопрятно падают на глаза и уши. Наверное, опоздал на встречу. Парнишка возраста его сыновей, отметил Беккер, такой же костистый и по-юношески худой, чуточку нескладный. И да, он точно должен был встретиться с этим щеголем. Замер, как на стену налетел, когда увидел своего визави с Лукрецией. И точно так же, как кондитер Ханс, юноша не стал прерывать встречу. Нет, не развернулся и не вышел незамеченный. Молодой человек был достаточно умен, он нашел место в глубине зала, так чтобы его не видели, но он мог удобно наблюдать. Ханс глазами указал сыну, чтобы юноше налили кофе. Тот кивнул Хансу, безошибочно поблагодарив отца, а не сына, светлые пряди упали на глаза.

Для Лукреции весь мир перестал существовать. Она самозабвенно рассказывала своему незнакомому собеседнику, как она здесь оказалась, про свой дом в Палермо, про семью, а он смеялся и отвечал ей на своем неаполитанском наречии, а когда они не понимали друг друга, то оба вдруг замолкали и с трудом переходили на итальянский. От него исходило необъяснимое тепло, горячие глаза смеялись, и ослепительная улыбка заставляла ее терять голову. Небывалый, сказочный, словно яркой краской нарисованный поверх всей ее жизни в холодном городе с мужем, который не понимал ни слова на ее родном языке, и сыновьями, которым чужой ей язык был родным, которые не знали знойного неба Сицилии и ее горячих песен.

Он взял ее руки и поднес к лицу, взглянул поверх ее ладоней, словно кипятком окатил, и медленно, не отводя взгляда, принялся целовать ее пальцы. Ханс Беккер сжал кулаки, но усилием воли не двинулся с места. Юноша в белом свитере сломал чашку. Вздрогнул, но Ханс отмахнулся – какая, право, мелочь, когда тут такое происходит.

—У тебя сахар под ногтями, — прошептал мужчина, имени которого Лукреция так и не узнала.

У него был неаполитанский выговор, мягкий, интимно пришептывающий, вкрадчиво пробирающий до костей. Она перехватила его ладони в свои, опустила глаза… И вдруг отшатнулась назад, с ужасом вскинула взгляд.

# Примечания

1

Рейнхард (Рейнеке) – лис, персонаж средневекового европейского «Романа о лисе»

2

Популярная пишущая машинка

3

Марка немецких автомобилей

4

Известная марка, выпускавшая в том числе швейные машинки

5

Магическая книга

6

Короткий меч с расширяющимся односторонним лезвием

7

Персонификации божества в культе вуду

8

Подтвержден путем вступления в брачные отношения

9

Также

10

Добрый день, синьор (итал.)

11

Палермитанка (итал.)

12

Итальянец (итал.)

13

Нет, синьорина (итал.)

14

Неаполитанец (итал.)