# Положите ее среди лилий

Джеймс Чейз

Рене Реймонд, известный всему миру под псевдонимом Джеймс Хэдли Чейз, прославился в жанре «крутого» детектива. Он вышел из семьи отставного британского офицера, и отец прочил Рене карьеру ученого. Но в 18 лет будущий писатель оставил учебу и навсегда покинул родительский дом. Постоянно менял работу и испробовал немало профессий, прежде чем стал агентом-распространителем книг, основательно изучив книжный бизнес изнутри. Впоследствии он с иронией вспоминал: «…Пришлось постучать не менее чем в сто тысяч дверей, и за каждой из них мог встретить любого из персонажей своих будущих романов… И столько пришлось мокнуть под дождем, что сейчас никто не в силах заставить меня выйти из дома в сырую погоду…» За полвека писательской деятельности Чейз создал порядка девяноста романов, которые пользовались неизменным успехом у читателей разных стран, и около пятидесяти из них были экранизированы.
В настоящем издании публикуется роман о частном детективе Вике Маллое, созданный Чейзом в 1950 г. Текст печатается в новом переводе.

James Hadley Chase

LAY HER AMONG THE LILIES

Copyright © Hervey Raymond, 1950

All rights reserved

© Е. А. Королева, перевод, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство Иностранка®

## Глава первая

1

Стояло безветренное жаркое июльское утро – прекрасное, если проводить его на пляже в компании любимой блондинки, но невыносимое, если торчать в конторе, как в моем случае.

В открытые окна врывался шум утреннего потока машин на Оркид-бульваре, стрекот вертолетов, круживших над пляжем, и шум волн прибоя. Кондиционеры, скрытые в недрах Оркид-билдинг, прекрасно справлялись с повышением температуры. Солнечный свет, обжигающий и золотистый, рисовал узоры на офисном ковре, который Паула купила, чтобы он производил впечатление на клиентов, и который всегда казался мне слишком дорогим, чтобы по нему ходить.

Я сидел за письменным столом, предварительно бросив на него несколько старых писем: если внезапно зайдет Паула, пусть убедится, что я весь в работе. Крепкий коктейль, способный прожечь металл, был спрятан за парой внушительных томов юридических справочников и приветливо позвякивал льдинками каждый раз, когда я брал его в руку.

Прошло уже больше трех с половиной лет с тех пор, как я основал «Юниверсал сервисес». Мы брались за любую работу – от дрессировки пуделей до спасения от шантажистов, тянувших с клиента денежки. Нашими услугами пользовались в основном миллионеры, поскольку ценник у нас был высокий. Однако в Оркид-Сити миллионеров почти столько, сколько песчинок на пляже. Мы неплохо провели эти три с половиной года, кое-что заработали и чем только не занимались: даже раскрытое убийство было в нашем послужном списке.

Последние несколько дней наши дела шли ни шатко ни валко. Разной повседневной мелочовки было полно, но ее брала на себя Паула Бенсинджер. Только когда случалось нечто из ряда вон выходящее, к работе приступали мы с Джеком Керманом, моим помощником. А ничего такого пока не случилось, поэтому мы просто сидели и ждали, потягивая скотч и изображая перед Паулой, как мы заняты.

Развалившись в кресле, предназначенном для клиентов, Джек Керман, худой, элегантный, с седой прядью в густых черных волосах и с усиками, как у Кларка Гейбла, прижал ко лбу запотевший бокал с коктейлем и совершенно расслабился. В летнем костюме оливкового цвета и полосатом желто-красном галстуке, в узких ботинках из белой кожи с темно-зелеными крапинками, он как будто сошел со страниц «Эсквайра».

После продолжительного глубокомысленного молчания он изрек:

– Какая же она красотка! Не будь у нее рук, она бы и Венеру затмила. – Он уселся в кресле поудобнее и вздохнул. – Жаль, что никто не догадался отнять ей руки. Боже! Она сногсшибательная! А я-то, болван, принял ее за проститутку.

– Только мне не рассказывай, – взмолился я, потянувшись за бокалом. – Уж больно знакомое начало. Очень надо мне в такое утро слушать о твоих любовных похождениях. Лучше я почитаю Крафт-Эбинга[1].

– Да что ты можешь вычитать у старого козла? – презрительно отозвался Керман. – Все самое пикантное у него написано на латыни.

– И ты не представляешь, сколько мужчин выучили латынь только ради того, чтобы прочитать его книгу. Вот это я называю убить двух зайцев.

– Мне не дает покоя моя блондинка, – заявил Керман, вытягивая длинные ноги. – Я столкнулся с ней вчера вечером в аптеке у Барни…

– Блондинки меня не интересуют, – сказал я резко. – Вместо того чтобы сидеть тут и болтать о женщинах, лучше бы попытался найти нам новое дело. Иногда я вообще не понимаю, за что я тебе плачу.

Керман задумался, и на его лице выразилось изумление.

– Так ты хочешь заняться новым делом? – спросил он наконец. – Я-то думал, смысл в том, чтобы вкалывала Паула, а мы жили за ее счет.

– В целом план именно такой, но было бы неплохо, если бы время от времени ты и сам зарабатывал на жизнь.

Керман облегченно вздохнул:

– Вот именно, время от времени. Я уж испугался, что приниматься за работу нужно прямо сейчас. – Он сделал глоток виски и закрыл глаза. – Так вот, та блондинка, о которой я все пытаюсь тебе рассказать. Девушка с юмором. Когда я попытался назначить ей свидание, она заявила, что не бегает за мужчинами. И знаешь, что я ответил?

– Ну что ты ответил? – спросил я, потому что он все равно рассказал бы. И потом, если я не стану слушать его враки, кто тогда станет слушать мои?

Керман сдавленно фыркнул.

– Леди, – сказал я ей, – может, вы и не бегаете за мужчинами, так ведь и мышеловке нет нужды бегать за мышами. Ловко я ее, а? Ее это просто убило. Ну и нечего смотреть так кисло. Если ты уже слышал эту шутку, то она – нет, и это сразило ее наповал.

А в следующую секунду, прежде чем я успел спрятать бокал, дверь рывком отворилась, и в комнату вихрем ворвалась Паула.

Паула – высокая, темноволосая красотка с внимательным и спокойным взглядом карих глаз, с фигурой, наводящей на разные мысли – меня, а не ее. Она все понимала с полуслова и была фантастически расторопным и неутомимым работником. Именно она подтолкнула меня к открытию «Юниверсал сервисес» и одолжила денег, чтобы я продержался первые полгода. И только благодаря ее способности улаживать все административные вопросы, наши дела процветали. Если меня можно было назвать мозгом предприятия, то она была его хребтом. Без нее наша компания загнулась бы через неделю.

– Неужели нет занятия получше, чем сидеть и тупо напиваться? – спросила она, садясь к моему столу и глядя на меня с укором.

– А разве бывают занятия получше? – спросил Керман, слегка заинтересовавшись.

Она бросила на него испепеляющий взгляд и снова перевела на меня свои проницательные карие глаза.

– На самом деле, мы с Джеком как раз собирались выйти, чтобы подыскать какое-нибудь новое дело, – заявил я, спешно отодвигаясь назад вместе со стулом. – Вставай, Джек. Пойдем поищем, чем можно заняться.

– И где это вы собрались искать? Не в баре у Финнегана? – насмешливо поинтересовалась Паула.

– Между прочим, прекрасная идея, зануда, – сказал Керман. – Может, у Финнегана найдется для нас дело.

– Прежде чем идти, взгляните-ка на это, – сказала Паула и сунула мне под нос длинный конверт. – Швейцар только что принес. Нашел в кармане того старого плаща, который ты широким жестом подарил ему.

– В самом деле? – удивился я, забирая конверт. – Как странно. Я тот плащ уже больше года не надевал.

– И штемпель это подтверждает, – произнесла Паула зловеще-ровным тоном. – Письмо было отправлено четырнадцать месяцев назад. Полагаю, ты не мог сунуть конверт в карман и попросту забыть о нем? Ты ведь не сделал бы так?

Нераспечатанное письмо было адресовано мне, адрес на конверте написан аккуратным женским почерком.

– Не помню, чтобы видел его раньше, – сказал я.

– Совершенно неудивительно, если учесть, что ты ничего не помнишь, пока я тебе не напомню, – колко отозвалась Паула.

– Знаешь что, гарпия ты наша, – мягко вставил Керман, – в один прекрасный день кто-нибудь размахнется и как даст тебе по носу.

– Это ее не остановит, – заверил я, вскрывая конверт. – Я уже пробовал. Она от этого только злее. – Я извлек из конверта листок почтовой бумаги и пять стодолларовых банкнот.

– Святые угодники! – воскликнул Керман, вскакивая на ноги. – И ты подарил это швейцару?

– Вот только не начинай, – предостерег я и принялся читать письмо.

Поместье «Крествейз»

Футхилл-бульвар, Оркид-Сити

15 мая 1948 года

Не могли бы Вы навестить меня завтра в три часа пополудни по указанному в письме адресу? Мне необходимо собрать улики против того, кто шантажирует мою сестру. Насколько я знаю, Вы беретесь за подобную работу. Прошу Вас, считайте это письмо срочным и совершенно конфиденциальным. Прилагаю пятьсот долларов в качестве аванса.

Дженет Кросби

Повисло долгое и тягостное молчание. Даже Джеку Керману не нашлось что сказать. Наш бизнес развивался благодаря рекомендациям, а четырнадцать месяцев продержать у себя задаток от перспективного клиента и даже не подозревать об этом – так себе рекомендация.

– Срочно и конфиденциально, – пробормотала Паула. – Протаскав с собой письмо четырнадцать месяцев, он отдал его швейцару, чтобы тот показал всем своим приятелям. Просто чудесно!

– Помолчи! – прорычал я. – Почему же она не позвонила и не потребовала объяснений? Должна же она была догадаться, что письмо затерялось. Хотя погодите-ка минутку. А это не она ли умерла? Какая-то из сестер Кросби умерла. Уж не Дженет ли?

– Кажется, да, – сказала Паула. – Я сейчас уточню.

– И заодно собери все, что у нас есть на Кросби.

Когда Паула вышла в приемную, я произнес:

– Уверен, Дженет мертва. Наверное, придется вернуть деньги семье.

– Если мы так сделаем, – возразил Керман, который всегда трудно расставался с деньгами, – об этом может пронюхать пресса. Подобную историю можно раздуть до таких размеров, что мы вылетим из бизнеса. Надо действовать осторожнее, Вик. Было бы разумнее придержать аванс и никому ничего не говорить.

– Мы не имеем права. Пусть мы плохие работники, но обязаны хотя бы быть честными.

Керман снова устроился в кресле.

– Не стоит будить спящего пса. Кросби, кажется, занимается нефтью?

– Занимался. Он умер. Погиб от шальной пули два года назад. – Я взял нож для бумаг и принялся ковырять дырки в промокашке. – Совершенно не понимаю, как я мог забыть письмо в кармане плаща. И теперь придется выслушивать упреки всю оставшуюся жизнь.

Керман, прекрасно знавший Паулу, сочувственно усмехнулся.

– А ты ей дай оплеуху, если она станет зудеть, – с готовностью посоветовал он. – Какое счастье, что это был не я!

Я все еще ковырял дыры в промокашке, когда Паула вернулась с кипой газетных вырезок.

– Она умерла от сердечной недостаточности пятнадцатого мая – в тот же день, когда отправила тебе письмо. Неудивительно, что ты о ней так и не услышал, – сообщила она, закрывая дверь кабинета.

– От сердечной недостаточности? Сколько же ей было лет?

– Двадцать пять.

Я отложил нож для бумаг и потянулся за сигаретой.

– Как-то рановато умирать от сердечной недостаточности. В любом случае надо проверить. Что еще у нас есть?

– Да негусто. В основном то, что мы уже знаем, – сказала Паула, присаживаясь на краешек стола. – Макдональд Кросби сделал свои миллионы на нефти. Он был суровый, неприятный в общении старый квакер, довольно узколобый. Женат был дважды. Дженет – его старшая дочь от первой жены. Морин, его дочь от второй жены, младше сестры на четыре года. Макдональд Кросби оставил бизнес в тысяча девятьсот сорок третьем году и поселился в Оркид-Сити. Прежде жил в Сан-Франциско. Его дочери совершенно не похожи друг на друга. Дженет прилежно училась, почти все время посвящала живописи. Несколько ее картин висят в нашем художественном музее. Судя по всему, у нее был большой талант и довольно нелюдимый, раздражительный характер. Морин – балованная красотка. Взбалмошная, распущенная, развязная. До самой смерти старика Кросби она то и дело попадала на первые полосы газет в связи с какими-нибудь скандалами.

– Какого рода скандалами? – спросил я.

– Примерно два года назад она сбила насмерть какого-то парня на Сентр-авеню. Ходили слухи, что она была пьяна, и это вполне вероятно, потому что пила она как сапожник. Кросби надавил на полицию, и Морин отделалась крупным штрафом за опасное вождение. Еще был случай, когда она проскакала по Оркид-бульвару на лошади совершенно голая. Кто-то поспорил с девицей, что у нее не хватит духу, но духу хватило.

– Позволь уточнить, – вмешался Керман, который уже сидел как на иголках. – Голой была лошадь или девушка?

– Девушка, разумеется, болван!

– В таком случае где был я? Я ее не видел.

– Она проехала на лошади всего ярдов пятьдесят, пока ее не задержали.

– Был бы я поблизости, она бы и столько не проехала.

– Хватить болтать пошлости, помолчи!

– Да, похоже, эта девушка отличный объект для шантажа, – признал я.

Паула кивнула.

– О смерти Кросби ты и сам знаешь. Он чистил в кабинете ружье, и оно случайно выстрелило. Три четверти своего состояния он завещал Дженет без всяких условий, а четверть – Морин, но через доверительный фонд. Когда Дженет умерла, все деньги перешли к Морин, и, судя по всему, она совершенно переменилась. С тех пор как Морин потеряла сестру, ее имя ни разу не упоминали в прессе.

– Когда погиб Кросби? – уточнил я.

– В марте сорок восьмого. За два месяца до смерти Дженет.

– Как же Морин повезло.

Паула удивленно подняла брови.

– Верно. Дженет сильно переживала смерть отца. Она никогда не отличалась крепким здоровьем, и в прессе писали, что потрясение прикончило ее.

– Все равно Морин повезло. Не нравится мне это, Паула. Может, я слишком подозрительный. Но Дженет написала мне о том, что кто-то шантажирует ее сестру. После чего она скоропостижно скончалась от сердечной недостаточности. А ее сестре достались все денежки. Морин просто чертовски повезло.

– Не вижу, что мы можем поделать, – сказала Паула, хмурясь. – Нельзя же представлять интересы мертвого клиента.

– Еще как можно. – Я постучал по стопке стодолларовых купюр. – Мне надо либо вернуть деньги родственникам, либо попытаться их заработать. Думаю, я попытаюсь заработать.

– Четырнадцать месяцев – это очень долгий срок, – с сомнением протянул Керман. – След уже остыл.

– Если он был, этот след, – вставила Паула.

– С другой стороны, – сказал я, отодвигая стул, – если смерть Дженет была неестественной, за четырнадцать месяцев виновный успел увериться в собственной безопасности, а когда ощущаешь себя в безопасности, теряешь бдительность. Думаю, я заеду к Морин Кросби и посмотрю, как она тратит денежки сестры.

Керман застонал.

– Похоже, короткий период безделья закончился, – произнес он печально. – Я так и знал. Это было слишком хорошо, чтобы длиться долго. Мне прямо сейчас приниматься за работу или подождать, пока ты вернешься?

– Подожди, пока я вернусь, – сказал я, направляясь к двери. – Но если у тебя назначено свидание с той «мышеловкой», передай ей, чтобы искала себе другую мышь.

2

«Крествейз», поместье Кросби, скрывалось за низкими, заросшими бугенвиллеей стенами, за которыми возвышалась подстриженная живая изгородь из казуарины, а за ней тянулась ограда из сетки-рабицы, увенчанная колючей проволокой. Тяжелые деревянные ворота с глазком в правой створке охраняли вход.

Похожих поместий, построенных вдоль Футхилл-бульвара и выходивших задворками на пустынное Хрустальное озеро, здесь было с полдюжины. Каждый участок был отделен от соседнего примерно акром нейтральной полосы, где на песчаной почве под палящим солнцем поднимались заросли кустов и дикого шалфея.

Развалившись на сиденье довоенного «бьюика» с откидным верхом, я без особого интереса разглядывал ворота. Если не считать стилизованной под свиток таблички на стене, сообщавшей имя владельца, этот дом ничем особенно не отличался от всех остальных поместий миллионеров в Оркид-Сити. Все они скрывались за неприступными стенами. Все имели высокие деревянные ворота, ограждавшие от ненужных визитеров. Все были окутаны атмосферой благоговейной тишины, а еще источали ароматы цветов и хорошо поливаемых лужаек. Хотя я не видел того, что скрывали ворота, я знал, что за ними находится обязательный роскошный бассейн, обязательный аквариум, обязательная дорожка, обсаженная рододендронами, обязательный розарий на заднем плане. Уж если у тебя имеется миллион долларов, ты обязан жить так же, как живут другие миллионеры, иначе они сочтут тебя болваном. Так было, есть и будет всегда – если у тебя имеется миллион долларов.

Похоже, никто не торопился открывать ворота, поэтому я вышел из машины и потянул за веревку колокольчика. Колокольчик был чем-то приглушен и лишь робко звякнул.

Никакой реакции не последовало. Солнце нещадно палило. Воздух прогревался все сильнее. Было слишком жарко даже для такого простого упражнения, как тянуть за веревку колокольчика. Поэтому я просто толкнул ворота, и от моего прикосновения они со скрипом приоткрылись. Я увидел перед собой лужайку, размеры которой вполне позволяли проводить на ней танковые маневры. Траву на лужайке в этом месяце не стригли, впрочем, как и месяцем ранее. Как не стригли и два длинных травянистых бордюра по бокам широкой подъездной дорожки – ни этой весной, ни минувшей осенью. Нарциссы и тюльпаны неаккуратным коричневым узором вились между мертвыми головками пеонов. Иссохшие турецкие гвоздики выглядывали между не подвязанными к опорам дельфиниумами со спутанными стеблями. По краю лужайки торчали пучки разросшейся травы. Сквозь асфальт подъездной дорожки пробивались сорняки. Оставленная без внимания вьющаяся роза истерически моталась на ветерке, который лениво задувал со стороны озера. Такой вот лишенный любви и заботы сад, и, глядя на него, я почти слышал, как старик Кросби ворочается в гробу.

На дальнем конце подъездной дорожки я видел дом: двухэтажный, построенный из ракушечника, под красной черепичной крышей, с зелеными ставнями и нависающим балконом. Окна закрыты жалюзи от солнца. На вымощенном зеленой плиткой патио ни души. Я решил пойти туда пешком, вместо того чтобы сражаться с воротами и загонять «бьюик» внутрь.

Преодолев половину поросшей сорняками асфальтовой дорожки, я натолкнулся на одну из беседок, увитых цветущей лозой. Там, в тенечке, сидели на корточках три китайца и резались в кости.

Они даже не удосужились поднять головы, когда я остановился поглазеть, точно так же, как они давным-давно не удосуживались ухаживать за садом: трое грязных бестолковых людей курили сигареты, свернутые из желтоватой бумаги, и на все в этом мире им было наплевать.

Я прошел мимо.

За следующим поворотом асфальтовой дорожки я увидел бассейн. Но не такой, какой здесь должен был быть. В нем не было воды, а в потрескавшемся кафельном полу проросли сорняки. Цементная площадка вокруг была покрыта коричневатым, выгоревшим на солнце мхом. Белый навес, который, должно быть, смотрелся довольно красиво в свое время, сорвался с креплений и теперь сварливо хлопал от ветра.

Под прямым углом к дому располагались гаражи, их двустворчатые ворота были заперты. Какой-то низкорослый парнишка в грязных фланелевых штанах, майке и шоферской фуражке сидел на солнцепеке, устроившись на бочке из-под машинного масла, и строгал деревяшку. Он бросил на меня хмурый взгляд.

– Дома есть кто? – поинтересовался я, нашаривая сигарету и закуривая.

Все это время он собирался с силами, чтобы ответить:

– Отвяжись от меня, приятель. Я занят.

– Как же, вижу, – сказал я, выпуская струйку дыма в его сторону. – Интересно было бы посмотреть, как ты отдыхаешь.

Он метко плюнул в ящик с прошлогодней геранью, которую никто не удосужился срезать на черенки, и продолжал строгать свою деревяшку. Для него я теперь превратился в часть ландшафта, до которого никому не было никакого дела.

Я сомневался, что смогу вытянуть из него полезные сведения, кроме того, было слишком жарко, чтобы тратить силы, поэтому я двинулся к дому, поднялся по широким ступеням и со всей силы нажал на кнопку звонка.

Дом был окутан кладбищенской тишиной. Пришлось долго ждать, прежде чем мне открыли. Я был не против подождать. Теперь я стоял в тени, да и сонная атмосфера этого места оказала на меня гипнотическое воздействие. Наверное, если бы я задержался здесь подольше, то тоже начал бы строгать деревяшку.

Дверь открылась, и некто, похожий на дворецкого, окинул меня таким взглядом, каким обычно смотришь на человека, вырвавшего тебя из приятного сна. Он был худой, высокий, с седыми волосами и вытянутым лицом, с близко посаженными желтоватыми глазами. На нем была полосатая черно-желтая куртка и черные брюки, выглядевшие так, словно он в них спал – наверное, он и спал, – сюртука не было, а рукава рубашки намекали на то, что стирка бы ей не повредила, но уж больно дело хлопотное.

– Да? – произнес он отстраненно и поднял брови.

– К мисс Кросби.

Я заметил, что он прячет в сложенной совком ладони зажженную сигарету.

– Мисс Кросби сейчас не принимает, – ответствовал он и начал закрывать дверь.

– Я ее старый друг. Меня она примет, – сказал я и выставил ногу вперед, чтобы дверь не захлопнулась. – Моя фамилия Маллой. Вы ей передайте, и сами увидите ее реакцию. Могу поспорить, она прикажет подать шампанское.

– Мисс Кросби нездорова, – произнес он бесцветным голосом, словно читая скверную роль в еще более скверной пьесе. – Она больше не принимает.

– Прямо как мисс Отис?[2]

Эти слова он пропустил мимо ушей.

– Я передам ей, что вы заходили. – Слуга начал закрывать дверь, но не заметил моей ноги и вздрогнул от удивления, когда понял, что дверь не затворяется.

– Кто за ней ухаживает? – спросил я, улыбаясь.

В его глазах отразилось недоумение. Жизнь его уже столько времени текла тихо и безмятежно, что он разучился справляться с чем-то из ряда вон выходящим.

– Медсестра Герни.

– В таком случае я хочу увидеть медсестру Герни, – заявил я и навалился на дверь.

Если его мышцы и были когда-нибудь крепкими, теперь они ослабли от отсутствия нагрузок, избытка сна и сигарет и частых походов в погреб. Перед моим напором дворецкий не устоял, словно юное деревцо перед бульдозером.

Я оказался в непомерно большом холле, на другом конце которого располагалась широкая лестница, поднимавшаяся на просторную полукруглую галерею, где находились жилые комнаты. Примерно на середине лестницы застыла одетая в белое фигура – медсестра.

– Все в порядке, Бенскин, – сказала она. – Я сама разберусь.

Высокий, тощий дворецкий, кажется, с радостью удалился. На прощание он бросил на меня короткий, полный недоумения взгляд, а затем по-кошачьи бесшумно пересек холл, прошел через длинный коридор и скрылся за обитой сукном дверью.

Медсестра спускалась по ступенькам не спеша, как будто сознавая, что на нее приятно смотреть, и ей это явно нравилось. Я и смотрел во все глаза. Она словно явилась из музыкальной комедии – от такой сестрички температура подскакивает каждый раз, когда ее видишь. Блондинка с алыми губами и голубыми тенями на веках, такая сексапильная штучка, настоящая симфония чувственных изгибов, такая же яркая, живая и жаркая, как пламя ацетиленовой горелки. Если ее когда-нибудь приставят ухаживать за мной, я проведу в постели остаток своих дней.

Вот она оказалась на расстоянии вытянутой руки от меня, и мне пришлось сделать изрядное усилие, чтобы не потянуть к ней руки.

По выражению ее глаз я догадался, что она сознает произведенное на меня впечатление, и мне показалось, что я заинтересовал ее не меньше, чем она меня. Длинным пальчиком с заостренным ногтем она заправила под шапочку выбившуюся кудряшку. Старательно выщипанная бровь удивленно поднялась. Тронутый алой помадой рот изогнулся в улыбке. Зеленовато-голубые глаза с накрашенными ресницами смотрели встревоженно и с надеждой.

– Я собирался повидаться с мисс Кросби, – сказал я. – Слышал, она нездорова.

– Так и есть. Боюсь, она настолько нездорова, что не принимает посетителей. – У медсестры оказалось глубокое контральто, от звука которого у меня завибрировало в позвоночнике.

– Как скверно, – сказал я и окинул быстрым взглядом ее ноги. У Бетти Грейбл[3] ноги, может, и получше, но не намного. – Я только что приехал в город. Я ее старинный приятель. Понятия не имел, что она так сильно больна.

– Она болеет уже несколько месяцев.

У меня сложилось впечатление, что беседа о хворях Морин Кросби не вполне соответствует нраву медсестры Герни. Это было всего лишь мое впечатление. Возможно, я ошибался, однако едва ли.

– Надеюсь, ничего серьезного?

– Да, ничего серьезного. Ей просто нужно побольше отдыхать и соблюдать покой.

Если бы медсестра Герни осмелилась, она сейчас зевнула бы от скуки.

– Что ж, здесь достаточно спокойно, – сказал я и улыбнулся. – Подозреваю, для вас даже слишком спокойно?

Именно этого она и ждала. Было видно, что она уже готова рвануть с места в карьер.

– Спокойно? Да меня как будто в гробнице Тутанхамона замуровали! – воскликнула она, но затем вспомнила, что ей полагается быть сестрой милосердия в лучших традициях Флоренс Найтингейл[4], и зарделась. – Наверное, мне не следовало так говорить, да? Это было не очень-то благопристойно.

– Вам не обязательно вести себя со мной благопристойно, – заверил я. – Я простой беззаботный парень, который становится еще проще от двойного скотча с содовой.

– О, так это очень мило.

В ее глазах застыл вопрос, и в моих она прочитала ответ. Она вдруг захихикала:

– Если вам пока нечем заняться…

– Как говорит один мой старый приятель: «Чем бы этаким тогда заняться?»

Выщипанная бровь снова приподнялась.

– Думаю, я могла бы ему подсказать, если ему действительно интересно.

– Лучше подскажите мне.

– Как-нибудь подскажу. Если в самом деле хотите выпить, пойдемте. Я знаю, где спрятан скотч.

Я последовал за медсестрой Герни из холла в просторную комнату. При каждом шаге она слегка покачивала бедрами, выразительно и сознательно. Ягодицы так и перекатывались под облегающим форменным белым платьем. Я мог бы шагать за ней весь день, наблюдая за ее походкой.

– Садитесь, – предложила она, указав на козетку длиной в восемь футов. – Я сделаю вам коктейль.

– Отлично, – отозвался я, опускаясь на пружинные подушки. – Но при одном условии. Я никогда не пью один. Я в этом смысле весьма щепетилен.

– И я тоже, – сказала она.

Я наблюдал, как она извлекает из укромного уголка в якобинском буфете[5] бутылку «Джонни Уокера», стаканы на две пинты и содовую.

– Можно было бы достать и лед, но тогда придется просить Бенскина, а мне кажется, что мы пока вполне обойдемся без Бенскина, или я не права? – спросила она, поглядывая на меня сквозь ресницы, похожие на заостренные прутья ограды.

– К черту лед, – сказал я, – и будьте осторожнее с содовой. Эта субстанция может погубить хороший виски.

Она налила в каждый стакан на три дюйма скотча и добавила по чайной ложке содовой.

– Как вам такая пропорция?

– Выглядит отлично, – подтвердил я, с готовностью протягивая руку. – Наверное, мне лучше представиться. Я Вик Маллой. Для друзей просто Вик и на «ты», а все хорошенькие блондинки входят в число моих друзей.

Медсестра Герни уселась, не потрудившись одернуть подол платья. У нее были красивые коленки.

– Ты первый гость за пять месяцев, – сказала она. – Я уже начала подумывать, не проклятое ли это место.

– Судя по виду, вполне возможно. Ты не просветишь меня по этому поводу? Когда я был в этом доме в последний раз, здесь не было и намека на запустение. Неужели больше никто здесь не работает?

Она пожала изящными плечами:

– Ты же знаешь, как бывает. Всем просто плевать.

– И насколько же плоха Морин?

Она надула губки:

– Слушай, может, поговорим о чем-нибудь еще? Мне так надоела Морин.

– Ну, не назову ее своей мечтой, – заявил я, пригубив скотч (его крепости хватило бы, чтобы прожечь дыры в шкуре бизона). – Но когда-то мы с ней были приятелями, и мне просто интересно. Что именно с ней приключилось?

Она запрокинула свою светловолосую головку, вливая в себя порцию скотча, и я обратил внимание на ее белокожую, весьма хорошенькую шейку. Судя по тому, как красотка глотала неразбавленный напиток, у нее был талант к выпивке.

– Мне не следует тебе рассказывать, – начала она и улыбнулась. – Но если ты пообещаешь никому не говорить…

– Ни словечка…

– Ее лечат от наркозависимости. Но это строго между нами.

– Скверно?

Она пожала плечами:

– Достаточно скверно.

– Ну а пока кошка лежит в постели, мышки в пляс, да?

– Примерно так. Никто сюда и не суется. Похоже, пройдет еще немало времени, прежде чем она вернется к нормальной жизни. А пока она там лезет на стены и орет до потери пульса, работники расслабляются. Разве это не справедливо?

– Несомненно, и они имеют право расслабиться.

Она прикончила свой коктейль.

– А теперь оставим Морин в покое. Мне хватает ночных дежурств и без разговоров о ней.

– Так у тебя ночные смены? Какая жалость.

– Почему? – Зеленовато-голубые глаза загорелись.

– Я подумал, как будет здорово увезти тебя отсюда на вечер и показать кое-что.

– Это еще что?

– Ну, для начала отличную коллекцию гравюр.

Она захихикала:

– Если мне и может понравиться что-то больше, чем просто гравюра, так это коллекция гравюр.

Она встала и подошла к бутылке виски. Ее бедра покачивались так, что я сделал стойку, словно охотничья собака.

– Давай освежу твой коктейль, – продолжала она. – Ты совсем не пьешь.

– Он и без того свежий. Я начинаю приходить к мысли, что есть вещи поинтереснее выпивки.

– Правда? Я так и думала, что тебя осенит. – Она плеснула виски в свой бокал и на этот раз не потрудилась добавить содовой.

– А кто заботится о Морин днем? – спросил я, когда она двинулась обратно к козетке.

– Сестра Флемминг. Тебе она не понравится. Она мужененавистница.

– В самом деле?

Она присела рядом со мной, прижавшись бедром к бедру.

– А она нас не услышит?

– Даже если бы и услышала, это не важно, но она не услышит. Она в левом крыле, которое выходит на гаражи. Морин перевели туда, когда она начала орать.

Именно это я и хотел узнать.

– К черту мужененавистниц, – заявил я, положив руку на спинку козетки у нее за плечами.

Красотка прижалась ко мне.

– А ты не мужененавистница?

– Зависит от мужчины.

Ее лицо было так близко, что я прикоснулся губами к ее виску.

Кажется, ей понравилось.

– Как тебе это для начала?

– Очень ничего.

Я забрал бокал со скотчем из ее рук и поставил на пол:

– Он мне мешает.

– Было бы жаль выливать.

– Уже скоро виски тебе пригодится.

– В самом деле?

Она прижалась ко мне, припав губами к губам. Какое-то время мы оставались в такой позе. Затем она вдруг оттолкнула меня и поднялась. На какой-то миг мне показалось, она из тех девушек, которые целуются в знак прощания, но я ошибся. Она подошла к двери и повернула ключ.

Затем она вернулась и снова села рядом со мной.

3

Я остановил «бьюик» перед зданием муниципалитета на углу Фелман-стрит и Сентр-авеню и поднялся по ступенькам в мир распечатанных бланков, тихих коридоров и престарелых младших клерков, с надеждой ждущих, когда освободится место получше.

Отдел регистрации рождений и смертей находился на первом этаже. Я заполнил бланк и протянул его через стойку рыжеволосому клерку, который поставил на бумаге штамп, взял с меня деньги и махнул тонкой рукой в сторону стеллажей с папками.

– Дальше сами, мистер Маллой, – сказал он. – Шестой стеллаж справа.

Я поблагодарил его.

– Как у вас дела? – спросил он и облокотился на стойку, готовый даром тратить время, свое и мое. – Не видел вас уже несколько месяцев.

– Я вас тоже, – сказал я. – Дела идут отлично. А у вас как? По-прежнему умирают?

– И рождаются. То на то и выходит.

– Так и есть.

Больше мне нечего было ему сказать. Я устал. Короткое общение с медсестрой Герни вымотало меня. Я направился к стеллажам. Папка с буквой «К» весила не меньше тонны, и я с трудом отнес ее на стол. И в этом тоже была виновата медсестра Герни. Я полистал страницы и спустя какое-то время нашел свидетельство о смерти Дженет Кросби. Я вынул ручку и старый конверт. Дженет Кросби скончалась от инфекционного эндокардита, что бы это ни значило, 15 мая 1948 года.

Она была занесена в реестр как незамужняя двадцати пяти лет. Свидетельство было подписано доктором Джоном Бьюли. Я записал имя врача, а затем перевернул еще с дюжину страниц, пока не нашел свидетельство о смерти Макдональда Кросби. Он скончался от огнестрельного ранения в голову. Свидетельство подписали доктор Дж. Зальцер и коронер Франклин Лессуэйз. Я записал и эти имена, потом, оставив папку лежать на столе, подошел к клерку, который взирал на меня с ленивым любопытством.

– Можете поручить кому-нибудь отнести папку на место? – спросил я, навалившись на стойку. – Я не настолько силен, как мне казалось.

– Ничего страшного, мистер Маллой.

– И еще одно. Кто такой доктор Джон Бьюли и где он живет?

– У него маленький домик на Скайлайн-авеню, – ответил клерк. – Но не ходите к нему, если вам нужен хороший врач.

– А что с ним не так?

Клерк пожал плечами:

– Он просто старый. Может, лет пятьдесят назад он и был прекрасным специалистом. Но сейчас его знания кажутся допотопными. Подозреваю, он считает, что трепанация как-то связана со вскрытием консервных банок.

– А разве это не так?

Клерк засмеялся:

– Зависит от того, о чьей голове идет речь.

– Точно. Значит, он просто вышедший в тираж эскулап?

– Очень удачное определение. С другой стороны, вреда от него никакого. Сомневаюсь, что у него осталось больше дюжины пациентов. – Он почесал ухо и уставился на меня с интересом. – Так вы работаете над новым делом?

– Я никогда не работаю, – заявил я. – Еще увидимся. Пока.

Я спустился по ступенькам под нещадно палившее солнце, шагая медленно и задумчиво. Девушка с состоянием в миллион долларов внезапно умирает, а к ней вызывают пожилого врача, чьи знания допотопны. Миллионеры так не делают. Логичнее было бы, если бы к столь важной персоне бросилась целая толпа самых дорогих специалистов в городе.

Я забрался в «бьюик» и завел мотор. На другой стороне улицы, припаркованный против движения, стоял оливково-зеленый лимузин «додж». За рулем сидел мужчина в светло-коричневой шляпе, с плетеным шнурком на тулье. Мужчина читал газету. Я не обратил бы внимания ни на машину, ни на водителя, но он вскинул внезапно голову и, заметив меня, тут же забросил газету на заднее сиденье и завел мотор. Тогда я присмотрелся к нему, недоумевая, почему это он так внезапно потерял интерес к газете. Водитель показался мне крупным, с широченными, словно ворота в амбаре, плечами, с которыми как будто срослась голова, без всяких признаков шеи. У него были тоненькие, словно начерченные карандашом, черные усики, глаза скрывала тень от шляпы. Нос и одно ухо когда-то сильно пострадали в драке. Он выглядел крутым парнем, таких часто можно видеть в фильмах «Уорнер бразерс»: обычно они прикрывают спину Хамфри Богарту.

Я вывел «бьюик» в поток машин и поехал на восток по Сентр-авеню, неторопливо и то и дело поглядывая в зеркало заднего вида.

«Додж» рванулся наперерез потоку машин, идущему на запад, развернулся под гудки клаксонов и проклятия водителей и поехал за мной. Ни за что не поверил бы, что такое можно проделать посреди Сентр-авеню безнаказанно, но, очевидно, копы либо спали, либо им было слишком жарко, чтобы утруждаться.

Проезжая перекресток с Вествуд-авеню, я снова взглянул в зеркало. «Додж» висел у меня на хвосте. Я видел, что водитель вольготно развалился на сиденье, зажав в зубах манильскую сигару и выставив один локоть в открытое окно. Я чуть сбросил скорость, чтобы рассмотреть и запомнить номер машины. Если он действительно следил за мной, то делал это из рук вон плохо. Я прибавил газу на Голливуд-авеню и переключился на высшую передачу на скорости шестьдесят пять миль в час. «Додж» после секундной заминки припустил и с ревом понесся за мной. На Футхилл-бульваре я прижался к тротуару и резко остановился. «Додж» пролетел мимо. Водитель даже не взглянул в мою сторону. Он поехал дальше, к хайвею Лос-Анджелес – Сан-Франциско.

Я записал его номер на старом конверте рядом с именем доктора Бьюли и аккуратно убрал конверт в карман брюк. Затем я снова завел «бьюик» и поехал по Скайлайн-авеню. Примерно на полпути я заметил медную табличку, поблескивавшую на солнце. Она висела на низкой деревянной ограде, защищавшей маленький сад и одноэтажный дом с двумя симметричными входами, построенный из канадской сосны. Скромный, совсем маленький домик, почти лачуга на фоне ультрамодных домов, стоявших по обеим сторонам улицы.

Я подъехал ближе и высунулся из окна. Однако с такого расстояния было невозможно прочесть слова, выгравированные на табличке. Я вышел из машины и приблизился. Даже тогда расшифровать надпись оказалось непросто, но я все-таки понял, что передо мной дом доктора Джона Бьюли.

Когда я взялся за засов на воротах, оливково-зеленый «додж» прокатился по улице и скрылся. Водитель как будто и не посмотрел в мою сторону, однако я знал, что он видел меня и выяснил, к кому я иду. Я замешкался, глядя вслед проехавшей машине. Она быстро удалялась, и я потерял «додж» из виду, когда он повернул на Вествуд-авеню.

Сдвинув шляпу на затылок, я вынул пачку «Лаки страйк», закурил и сунул сигареты обратно в карман. Затем я поднял засов на воротах и шагнул на гравийную дорожку, ведущую к одноэтажному дому.

Сад был маленьким и компактным, а еще аккуратным и чистым, словно казарма перед инспекцией. Окна дома защищали от солнца желтые жалюзи, выгоревшие и давно пережившие свои лучшие времена. Парадной двери не повредило бы немного краски. То же самое относилось и ко всему дому.

Я ткнул большим пальцем в кнопку звонка и подождал. Спустя какое-то время я осознал, что кто-то изучает меня, скрытый жалюзи. Я ничего не мог поделать, оставалось лишь придать лицу приятное выражение и ждать. Я придал лицу приятное выражение и принялся ждать.

Когда я уже подумал, не позвонить ли мне еще раз, до меня донесся шорох – так мышь шуршит за стеной, – и дверь открылась.

Женщина, глядевшая на меня, была худенькой, маленькой и похожей на птичку. На ней было платье из черного шелка, которое могло быть модным лет пятьдесят назад при условии, что вы живете в уединении и никто не пришлет вам номера «Вог». Ее худое старческое лицо было усталым и обессиленным, а глаза говорили мне, что в ее жизни было не особенно много радостей.

– Дома ли доктор? – спросил я и приподнял шляпу, понимая, что если кто и ценит хорошие манеры, так это она.

– Ну да. – Голос тоже звучал обессиленно. – Он в саду за домом. Я его позову.

– Не стоит утруждаться. Я лучше пройду к нему сам. Я не пациент. Просто хотел кое о чем его спросить.

– Хорошо.

Надежда, которая зажглась было в ее глазах, потухла. Не пациент. Гонорара не будет. Просто пышущий здоровьем молодой болван с каким-то вопросом.

– Но вы ведь не задержите его надолго? Он не любит, когда его беспокоят.

– Я не задержу его.

Я приподнял шляпу и поклонился с надеждой, что именно так мужчины и кланялись ей в ее лучшие дни, и снова ступил на садовую дорожку. Она закрыла входную дверь. Спустя миг я заметил ее тень, когда она принялась разглядывать меня, скрытая жалюзи на окнах.

Я пошел по дорожке, огибавшей одноэтажный дом и ведущей в сад. Док Бьюли, может, и не был великолепным целителем, зато он был выдающимся садовником, и я подумал, что на его сад стоило бы взглянуть трем горе-садоводам Кросби. Вероятно, они пережили бы потрясение.

В глубине сада, рядом с громадным кустом георгины, стоял высокий человек в белом пиджаке из альпаки, в желтой панаме, желтовато-белых брюках и резиновых штиблетах. Он смотрел на георгину так, как доктор, заглядывающий пациенту в горло, когда тот говорит: «А-а-а», только явно с бóльшим интересом.

Когда я был в нескольких футах от него, он резко вскинул голову. Лицо у него было морщинистое и иссохшее, несколько напоминавшее черносливину, а из ушей торчали пучки жестких седых волос. Лицо не то чтобы благородное или умное, а просто лицо очень старого человека, довольного самим собой, у которого нет особых запросов, которому уже на все наплевать, и пусть он не отличается остротой ума, зато не намерен сдаваться.

– Добрый день, – сказал я. – Надеюсь, я вас не побеспокоил.

– Приемные часы с пяти до семи, молодой человек, – проговорил он так тихо, что я едва расслышал его. – Сейчас я не могу вас осмотреть.

– Я не за профессиональной помощью, – сказал я, глядя через его плечо на георгину. Цветок был прекрасен: восемь дюймов в диаметре, если оценивать в дюймах, и безупречен. – Моя фамилия Маллой. Я старинный друг Дженет Кросби.

Он осторожно коснулся головки георгины пальцами с утолщенными суставами.

– Кого? – переспросил он невнятно и без всякого интереса – просто туповатый старик с цветком.

– Дженет Кросби, – повторил я.

На солнце было жарко, а от гудения пчел и запаха всех этих цветов я и сам сделался туповатым.

– А что с ней?

– Вы подписали свидетельство о ее смерти.

Он оторвал взгляд от георгины и посмотрел на меня.

– Как, вы сказали, вас зовут?

– Виктор Маллой. Меня несколько беспокоит смерть мисс Кросби.

– А почему это вас беспокоит? – спросил он, и в его глазах мелькнула тревога.

Он сознавал, что стар, туповат и рассеян. Он понимал, что, продолжая медицинскую практику в преклонном возрасте, рискует рано или поздно совершить ошибку. И он решил, что я сейчас собираюсь обвинить его в ошибке, – я это видел.

– Да, понимаете ли, – начал я мягко, не собираясь его пугать, – я уезжал на три-четыре года. Дженет Кросби – моя старинная подруга. И я понятия не имел, что у нее больное сердце. Я был потрясен, услышав, что она вот так ушла из жизни. И я хочу убедиться, что тут нет никакой ошибки.

Мускул у него на лице дернулся. Ноздри раздулись.

# Примечания

1

Рихард фон Крафт-Эбинг(1840–1902) – австрийский и немецкий психиатр, невролог и криминалист, один из основоположников сексологии. В его работе «Половая психопатия» были впервые опубликованы исследования сексуальных девиаций и введены понятия садизма, мазохизма и т. д. Значительная часть материала была написана на латыни, чтобы не шокировать широкую публику. – Здесь и далее примеч. переводчика.

2

Аллюзия на песню Коула Портера «Miss Otis Regrets», написанную в 1934 г. Песня пародийная: дворецкий мисс Отис передает от ее имени сожаление о том, что она не сможет прийти к обеду, поскольку застрелила любовника и ее линчевали.

3

Элизабет Рут Грейбл(1916–1973) – американская актриса, танцовщица и певица. Ее ноги, отличавшиеся идеальными пропорциями, были застрахованы на миллион долларов.

4

Флоренс Найтингейл(1820–1910) – сестра милосердия и общественный деятель Великобритании. Ей удалось добиться изменения подхода к лечению раненых, внедрить принципы санитарии, наладить обязательную подготовку медперсонала. После Крымской войны (1853–1856) она сделалась национальной героиней, а ее имя стало почти нарицательным как преданной делу сестры милосердия.

5

Якобинский стиль – стиль архитектуры и искусства, который относится ко времени правления в Англии короля Якова I (1603–1625).