Сергей Степанов
Последний викинг. Великий город

Глава 1
Из варяг в греки.

Конунг Харальд Суровый, сын Сигурда, свершил немало подвигов в Грикланде – Земле Греков. Пришло время поведать о них. В возрасте пятнадцати зим Харальд принял участие в кровопролитном сражении при Стикластадире. На поле боя пал его старший брат конунг Олав Толстый, вскоре причисленный к лику святых. После гибели брата Харальд нашел убежище в Гардарике – Стране Городов. Он поступил на службу к могущественному конунгу Ярицлейву, коего славяне именуют Ярославом. Его имя звучит по-разному, но прозвище у него одно – Мудрый.

Конунг Ярицлейв правил в Хольмгарде, или Новгороде, торговом городе, который многолюднее и богаче Лундуна. Харальд запомнился новгородцам своей силой и удалью. До сих пор один из причалов на Волхове называют Харальдов вымол. Доблестный норманн ходил в походы и собирал дань в стране Бьярмов, лежащей далеко на севере. Конунг часто оказывал ему честь, приглашая в свои палаты. Там он повстречал младшую дочь повелителя Эллисив, или княжну Елизавету Ярославну. Ей было всего десять зим от роду, имела бойкий нрав, отличалась острым разумом и обещала вырасти красавицей. Не будет скрывать, что Харальду льстила мысль породниться с могущественным повелителем Гардов. Он надеялся, что тесть даст ему дружину и поможет вернуть власть над Норвегией.

Многие конунги и ярлы искали дружбы Ярицлейва Мудрого. К его дочерям сватались владыки Валланда, Ункараланда и иных славных земель. Когда Харальд попросил руку Эллисив, повелитель Гардов поставил условие. Харальд должен был отправиться в Миклагард, или Царьград, самый большой и самый богатый город на свете. Ярицлейв просил Харальда выведать тайну греческого огня, который также называют морским и ладейным. От морского огня нет спасения, и всякий, кого коснется его жаркое пламя, становится добычей валькирии Хель. Этим огнем греки спалили ладьи конунга Ингвара, прадеда Ярицлейва. Вернувшиеся из неудачного похода дружинники Ингвара поведали о ладейном огне: «Будто молнию небесную имеют у себя греки и, пуская её, пожгли нас; оттого и не одолели их».

Харальд отправлялся в Страну Греков. Проводить его на берег Волхова пришел конунг Ярицлейв Мудрый вместе с женой Ингигерд и сыновьями. Жена конунга не взяла с собой только пятого, самого младшего из сыновей, находившегося на попечении кормилиц и мамок. Князя сопровождали его ближние люди, среди которых выделялся боярин Вышата, сын новгородского посадника Остромира. Более никого на вымоле не было. Харальд поискал глазами златовласую Эллисив и с горечью убедился, что она осталась в княжеских палатах. Ярицлейв Мудрый обнял Харальда и произнес поучение, обращаясь одновременно к норманну и к своим сыновьям:

– Тебя, княже, от роду Инглингов, напутствую. Дети же мои, от роду Рюрика, также внимайте! Сечи не бойся, твори свое мужеское дело смело. Чего умеючи, того не забывай! А чего же не умеючи, тому учись прилежно, ибо лень мати всех грехов!

Ингигерд, супруга князя, облобызала Харальда и шепнула ему: «Будь достоин славы своего брата Олава Святого!» В это время ее сыновья игрались с кистенями. Скажем об этом оружии. Оно представляет собой увесистый груз на крепком ремне. Кистень летучий наматывается на кулак и утяжеляет удар, а когда его раскручивают над головой, то к бойцу нет рукопашного приступа. Хольти, резвый мальчик четырех зим от роду, увлеченно вращал над головой детский кистень, выточенный из лосиной кости. Юный князь довольно чувствительно врезал норманну по колену, а потом обхватил ручонками его ногу и потребовал, чтобы Харальд завтра же пришел поиграть с ним в палаты. Харальд шутливо ответил:

– Повинуюсь, юный конунг! Загляну скоро – через три или четыре зимы, а ты за это время подрастешь!

Сыновья Ярослава и их друг и сверстник Ян Вышатич, сын ближнего боярина, попрощались с норманном и поблагодарили его за то, что он обучил их навыкам ратного дела. Последним подошел Вальдемар, старший из сыновей князя. Ему уже исполнилось тринадцать зим. Обняв отрока, норманн вдруг почувствовал, что тот скрытно сунул ему за пояс какую-то вещь. Харальд не подал вида, что произошло нечто необычное, и обратился к сыновьям конунга с кратким наставлением. Он говорил на северном языке:

– Помните, как я учил вас правильно стрелять из лука и биться на мечах? Всегда держите оружие наготове и нещадно секите врагов! Чем больше голов вы заставите склониться в траву, тем громче будет слава, коей вы удостоитесь в чертогах Вальхаллы!

С этими словами он шагнул в чердачный струг, лениво покачивавшийся у причала. За веслами сидели холопы боярина Вышаты. Струг тоже был боярским, любезно предоставленным знатному норманну. Харальда сопровождал его верный спутник исландец Халльдор, отличавшийся могучим сложением и немногословностью. Если он отверзал сомкнутые уста, то лишь для того, чтобы вкусить пива или изречь нечто важное. Исландца можно было уподобить Видару, молчаливому асу, обладавшему почти такой же силой, какую имел Тор.

Когда гребцы отплыли от Харальдова вымола на середину Волхова, исландец буркнул себе под нос:

– Хромца следовало прозвать не Мудрым, а Хитрым.

Харальд догадался, к чему клонит его верный товарищ. Исландец заподозрил, что повелитель Гардов придумал хитрый способ избавиться от невыгодного жениха, послав его искать ветра в поле. Чтобы прогнать мрачные мысли, Харальд погладил туго набитый кожаный мешок с серебром, подаренным ему Ярицлейвом Мудрым. Денег должно было хватить на безбедную жизнь в Греческой земле. Дождавшись, когда вымол с Ярицлейвом и его свитой скрылся из вида, норманн вытащил из-за пояса свернутую в трубочку бересту, тайно переданную ему старшим сыном конунга. Развернув берестяное послание, Харальд увидел выцарапанные на белой поверхности строки. Он узнал руку Эллисив. Она старательно начертила для норманна руны. Они наполнили норманна ликованием. Руна «Лагуз» – вода или долгое путешествие по воде. Руна «Перт» – камень или тайна. Руна «Гебо» – дар или удача. Харальд облобызал бересту и бережно спрятал ее у самого сердца. Дева из Гардов верит, что он удачно выведает тайну, за которой он отправился в дальний путь. Это самое важное! Каким бы трудным ни оказалось повеление конунга, он надеялся исполнить все в точности и вернуться за наградой. Самой дорогой из всех наград – за дочерью конунга Эллисив!

Положив руку на сердце, норманн наслаждался свежим ветром и волнами. Гребцы, выгребая против течения, вывели струг в Волхов и подняли парус. Плоскодонный струг потому и назывался стругом, что был крепко сколочен из тонких оструганных досок. Был он чердачным, то есть имел посередине крытое помещение, или чердак, позволявший укрыться от непогоды. Разгулявшиеся по Ильмень-озеру волны швыряли струг из стороны в сторону, заставляя крениться и черпать бортами воду. На исходе дня они пересекли буйный Ильмень и вошли в реку Ловать. При впадении в озеро река была широка, весеннее половодье сделало ее еще шире, чем в обычное время. Низкие берега покрывала вода. Деревья и кусты стояли наполовину затопленными, под мутной водой таились коварные коряги и упавшие стволы. Здесь обнаружилось преимущество плоскодонного струга. Он был неустойчив на крутых волнах, зато легко скользил поверх затопленных бревен. За веслами сидели шесть боярских холопов, дюжие молодцы, сытые и гладкие. Боярин не жалел денег для своей челяди. Достаточно сказать, что холопы были обуты в кожаные сапоги, подороже высоких козлиных сапог, которые Сигурд Свинья, отец Харальда, натягивал на ноги только по праздничным дням.

Нарядные холопы лениво шевелили веслами. Харальду надоела их медлительность, он сказал, что сам сядет на скамью и будет грести. Норманн не видел в этом ничего зазорного. Его старший брат Олав, отправившись в свой первый морской поход, занял место на скамье для простых гребцов. Но люди боярина Вышаты испуганно замахали руками.

– Негоже, князь, тебе грести! Не дай Бог, боярин про сие проведает!

После этого они начали грести по-настоящему, хотя надолго их усердия не хватило. Вскоре они присмотрели высокий сухой островок, пригодный для отдыха и ночлега. Пристав к острову, они собрали хворост и развели жаркий костер. Боярин Вышата строго настрого наказал, чтобы знатный урманн ни в чем не знал недостатка. Струг был нагружен самой разнообразной снедью. Кроме того, холопы наловили рыбы. Сварив ухи, гребцы расстелили на земле полотно, выложили снедь и пригласили Харальда и его спутника отведать угощение. Пока они ели, холопы смирно стояли в сторонке и переминались с ноги на ногу, а когда норманн завершил трапезу и отошел, жадно набросились на остатки боярских яств.

Харальд вытянулся у костра и вступил в разговор с гребцами. Мало чести было разговаривать с рабами, но достойных собеседников на привале не предвиделось, кроме исландца Халльдора, который редко нарушал молчание. Заведя беседу, Харальд выяснил, что новгородцы весьма гордятся принадлежностью к «огнищу», то есть ко двору Вышаты, первого из бояр Ярицлейва Мудрого. Отцы и деды их тоже были холопами. Норманн невзначай обронил:

– Мой отец имел рабов. Если они исправно трудились, то по прошествии некоторого времени получали от отца свободу и участок земли.

– Видать, у твоего отца были рядовичи, посему их гнали с княжеского двора, как срок вышел, – пренебрежительно заметил кто-то из холопов.

Он ударил себя в грудь и спесиво воскликнул:

– Аз есмь холоп обельный, природный. Мой дед прислуживал посаднику Остромиру в палатах!

– Истинно, истинно так! Мы бехом челядь боярская спокон веку! – кивали русыми головами его товарищи.

– Разве вы не мечтаете о свободе? – удивился Харальд. – Получив волю, вы станете бондами, или смердами, как говорят на вашем языке.

Холопы тихо посмеивались, дивясь тому, что молодой чужеземец сулит им участь смердов. Один из них взялся развеять его заблуждение.

– Князь, какая воля у смерда? Робит с утра до ночи, живет впроголодь? Работа сиречь рабство, а холопья доля против смердьей завидная. Кормят нас от пуза, придем в теплые палаты, завалимся на полати и былины сказываем про Ваську Буслаевича, как он гулял по Новгороду.

Пожалев, что затеял разговор с людьми низких понятий, Харальд положил под голову туго набитый мешок с серебром и погрузился в приятные размышления об Эллисив. В его голове рождались любовные висы. Он уподобит деву из Гардов инистой исполинше Герде, повелительнице водопадов и озер. Она долго колебалась выходить ли ей замуж за Фрейра, и все же сочеталась с ним браком. Он, Харальд, из рода Инглингов, потомок Фрейра. Он уговорит Герду из Гардов стать его женой. С этими мыслями норманн погрузился в крепкий сон.

Поутру Харальд занял место на носу струга, наблюдая за встречными ладьями. По Ловати проходит путь из земли греков в Северные Страны. На берегу реки стоят богатые посады и погосты, где заморские купцы ведут выгодный торг с ильменскими словенами. В своем среднем течении Ловать изобилует крутыми поворотами, устремляясь то в одну, то в другую сторону, словно норовистая кобыла, которую не могут обуздать конюхи. Через несколько дней они приплыли к погосту, стоящему в излучине реки. Он так и назывался – Луки. Харальд оценил красоту места. Дюжина чистейших ручейков впадает в реку, которая изгибается по широкой пойме с заливными лугами, а за поймой синеют дремучие леса. В городе обитает немало ремесленников, искусных в гончарном деле. Они изготавливают на продажу широкогорлые горшки с выпуклыми боками. В Луках норманн услышал, что вода в Ловати быстро спадает. Один из посадских сказал без обиняков:

– Урманн, ты припозднился. В верховьях обнажились каменистые перекаты, по коим тяжко будет тащить струг.

– Как же быть?

– Отправь струг назад в Новгород, а сам найми малый рыбацкий челн. Его легко пронести на руках в тех местах, где река обмелела. Сегодня два брата-кривича привезли купца с товаром. Они собираются в обратный путь. Потолкуй с ними.

Харальд последовал доброму совету. За скромную плату в несколько резан два лохматых смерда подрядились доставить его в Киев. Люди Вышаты откровенно обрадовались, когда им приказали возвращаться в Новгород из-за обмелевшей реки. Они были из племени словен и громко потешались над кривичами, которым предстояло заменить их. Старший из кривичей, худой и беззубый, вдобавок был косым от рождения и во время разговора глядел куда-то в сторону. Его нелепый вид дал словенам повод для насмешек.

– Кос очами, крив речами!

– Вы, новгородцы, такаете, такаете, да когда-нибудь все добро протакаете, – проворчал кривич.

Люди боярина Вышаты забрались в струг и поплыли вниз по течению, не переставая при этом балагурить над кривичами. Издали донесся их громкий смех.

– Вестимо, вы, кривичи, как Соловей-разбойник: одним оком на Новгород косите, другим – на Киев.

– Авось, без вас, такальщиков, разберемся, – крикнул им вослед младший из братьев.

– Небось, – поддержал его старший.

Харальд так и прозвал их: Авось и Небось. Кривичи не обижались и с готовностью подтвердили:

– Авось небосю набитый брат.

Если в низовьях Ловать широка и привольна, то после Лук она сужается и петляет между высоких берегов, сплошь поросшим сосновым и лиственным лесом. Вода спадала на глазах. Теперь Харальду и его спутнику нередко приходилось покидать челн, чтобы гребцы могли осторожно провести его между обнажившихся каменных гряд. Заметно потеплело и появились первые комары. Чтобы спастись от них, Харальд велел братьям развести костер сразу же, как только они расположились на ночлег.

У кривичей имелось необычное кресало. Когда Харальд впервые увидел эту вещь, он решил, что перед ним изделие северных кузнецов. Кресало украшали две птицы, которых можно было принять за двух воронов Одина. Приглядевшись, норманн увидел, что это не вороны и даже не птицы, а скорее лоси с крыльями и когтями вместо копыт. Кривичи выменяли кресало у какого-то гостя, плывшего с товаром в Новгород. Зажав пальцами ветвистые головы птицелосей, кривич с силой бил по кресалу острым куском кремня. Каждый удар высекал яркие искры, которые падали на заботливо подложенный сухой мох. Вскоре над мхом появился белый дымок. Кривич раздул слабый огонек, и мох занялся пламенем.

Один из братьев угостил норманна хлебом. Откусив от черной, словно горелой, краюхи хлебах, Харальд выплюнул несъедобный кусок. Братья недоуменно покосились на привередливого чужеземца. По их словам, весной хлеб всегда такой. По сусекам едва удается наскрести горстку ржаной муки, которую смешивают с толченной сосновой корой. Кривичи ели хлеб из коры, не морщась, а старший еще и причмокивал беззубым ртом от удовольствия.

– Добро, что хоть такой хлеб остался, – приговаривал он. – Небось, месяц май: не холоден, так голоден!

– Авось живы будем! – утешал его младший.

Братья мечтали по возвращению домой отведать голожопицу, отменное лакомство, по их уверениям. Норманн даже не стал спрашивать, отчего такое название? Какое лакомство могло быть у бондов, носивших дранные порты, из прорех которых сверкали голые зады? Когда Харальд упрекнул кривичей за то, что они из-за лени не посадили достаточно хлеба, братья равнодушно отвечали:

– Сей рожь али не сей, все едино будешь голодать, коли лешим не угодно! Суди сам, князь! Пожгли мы лес, вывернули корни, прошлись сохой. Ждем урожая сам-пять, бо земля с золой в первые три года отменно родит. Ан налетит холодный сиверко али засуха приключится али червь пожрет. На семена не соберешь, и труды втуне пропадут. На авось пашем, на небось живем! Ничего наперед не ведаем!

Пожалуй, он напрасно упрекал братьев в лени. Шесть сытых нарядных холопов боярина Вышаты еле-еле шевелили веслами, а худые кривичи неутомимо гребли целый день напролет. Один раз Авоське понадобилось срубить нависшее над рекой дерево. Исландец Халльдор решил размяться и заодно показать тощим кривичам, как следует работать секирой. Он взял из рук смерда топор и рубанул по дереву. Очень сильно рубанул, пробил бы железный шлем. Кривич только скривился, как будто ударили его самого.

– Варяг, ты изгубишь топор. Сильно бьешь, а проку нет!

Он забрал свой топор и несильными, но точными ударами повалил дерево так быстро и споро, что исландец не успел и глазом моргнуть. Харальд осмотрел пень и подивился ровному срезу. Если бы он сам не наблюдал за рубкой, то решил бы, что толстое дерево срублено одним могучим ударом.

– Вдвоем с братом они легко расчистили бы большое лавовое поле, – признал исландец.

Ловать мельчала, её берега теснились все ближе к друг дружке. Харальду казалось, что, если он раскинет руки пошире, то упрется ладонями в высокие обрывы. Между тем кривичи, руководствуясь какими-то ведомыми только им знакам, внезапно повернули в неприметный ручей, спрятавшийся за разросшимися й кустами. Ручей можно было перепрыгнуть или перейти, не замочив колен. Вскоре ручей потерялся в мшистом болоте среди коряг и высохших деревьев. На смену ручью явилась Копанка – узкая канава, выкопанная в незапамятные времена по Волочинскому мху. Она шла через многочисленные омуты, заросшие камышом. Лес на болоте состоял из чахлых сосенок. Кривичи привязали к носу челна веревку и тащили судёнышко по Копанке. Комары кусались нещадно, но кривичи только посмеивались, говоря, что сейчас благодать, а вот в разгар лета здесь тучи гнуса, который набивается в рот и в нос.

– Гнус не страшен, князь! Бойся нечистой силы, что обитает на болоте, – предупреждал Авоська.

– Тут кикимора болотная прячется за корягой, водяной живет в омуте. Баба-яга, костяная нога, в ступе едет, пестом упирает, помелом след заметает! – пугал Небоська.

Они не встретили нечисти, обитавшей в трясине. Вскоре Копанка привела к озеру. Неширокая протока связывала это озеро со следующим, а за вторым озером открывалось третье и четвертое. Они были нанизаны друг на дружку, ровно стеклянные бусины на нить. Озера поросли камышом, в которых кривичи проделывали проходы. Иногда из-за стены камыша выглядывали шалаши рыбаков. К открытой воде вели настилы из жердей, на торчащих их воды кольях сушились неводы и прочая рыбацкая снасть. Тянуло дымком от костров.

На высоких берегах появились дубравы. Деревни шли одна за другой. Нетрудно было догадаться, что вскоре откроется город. И действительно, на протоке между двумя озерами приютился град Всвячь. Норманн слышал, что сей град раньше принадлежал Вартилаву, конунгу Палтескья. Его же именуют полоцким князем Брячеславом Изяславичем. Он приходится племянником Ярицлейву Мудрому, но родственной любви между ними нет, а наоборот воздвиглась распря. Свеи и норманны, служившие в дружинах дяди и племянника, принимали самое деятельное участие в княжеской усобице. Воспользовавшись отъездом дяди в Кэнугард, конунг Вартилав напал на Хольмгард, ограбил город и увел в полон богатых и знатных новгородцев и их скотов. Служившие в дружине Вартилава норманны даже бахвалились, что захватили не только скотину и бояр, но якобы пленили саму Ингигерд, жену Ярицлейва конунга. Недолгой была их радость. Получив весть о разорении новгородцев, Ярицлейв конунг поиде изгоном из Киева и на седьмой день настиг Вартилава на Судомири реке. Началась сеча, и пленники были благополучно отбиты.

Проплывая по Всвячу, где вместо улиц были протоки, а на многочисленных плотах стояли амбары и лавки, Харальд прикидывал, не попросить ли сей град в приданое за златовласой Эллисив. Переночевав в богатом посаде и купив доброго хлеба, чтобы не питаться толченой корой, Харальд продолжил свой путь. Теперь они плыли по реке Усвяче, вытекавшей из одноименного озера. Река текла ровно и небыстро, и челн, подбадриваемый частыми гребками, тихо скользил вдоль берега. У места слияния Усвячи с Овсянкой кривичи остановились на ночлег. Здесь течение заметно ускорилось, и к вечеру следующего дня Усвяча завершила бег, подарив свои воды Дине, или иначе – Янтарной реке.

Всем ведомо, что янтарь – это застывшая смола, а кто сомневается, может найти кусочек камня с муравьем внутри, ведь насекомые часто оказывается плененными липкой смолой. В старину племена, обитавшие на морском побережье, не ведали, что застывшая смола имеет какую-либо ценность. Сами они не ставили янтарь ни во что и с пренебрежением отбрасывали желтые камни, если они попадались им на пути. Каково же было их изумление, когда они узнали, что чужеземные купцы готовы обменивать застывшую смолу на полезные вещи. Тогда они стали собирать янтарь и продавать его за большие деньги. Драгоценный товар возили по реке Дине, которая получила название Янтарной.

Дина по своей протяженности третья или четвертая на свете река. Но те, кто плывет из варяг в греки, путешествуют по Янтарной не дольше одного часа. Выплыв из устья Усвячи, лодка пересекла широкое русло и чуть ниже по течению вошла в устье Каспли, которая впадает в янтарную Дину с правой стороны. Каспля удобна для плаванья, не имеет мелей и порогов, однако выгребать против течения пришлось пять дней. Речные берега сначала круты, потом отлоги и даже низменны, а в верховьях вновь круты. В верховьях реки стоит село Каспля, а в нем палаты, куда свозят дань, собираемую с живущих окрест кривичей. За селом Каспля открылось длинное озеро. Завидев его спокойную гладь. Авоська и Небоська, не сговариваясь, воскликнули:

– Непр недалече!

Однако добраться до Днепра оказалось не так-то просто. В озеро Каспля впадает речушка Клец, имеющая притоки Удра и Лелёква. Три дня ушло на то, чтобы пройти эти речушки и по истечению этого срока оказаться у все у того же озера Каспля. Когда Харальд узрел вдали очертания знакомого водоема, он возопил гневным гласом, похожим на боевой клич его старшего брата:

– Смерды! Вы сошли с ума или никогда его не имели?

Авоська и Небоська поклялись громом Перуна, что иного пути нет. Трехдневный крюк делают, чтобы обогнуть возвышенность, непреодолимую для лодок. Дальше предстояло воспользоваться волоком, устроенным у села Волоковое. Харальду сказали, что длина волока составляет две тысячи восемьсот двадцать две сажени. Норманн подивился такой точности, но увидев, каких трудов стоит протащить ладьи по бревнам, понял, почему приходится считать каждую сажень. Узкий челн без поклажи, и тот норовил съехать со скользких бревен и застрять в грязи.

Волок от речки Удра был самым длинным, но не единственным. Дальше на выбор имелась короткая дорога через волоки или же окольный путь через копанки, соединяющие ручьи, болота и мелкие озерца. Длинным путём водят тяжелые ладьи. Повсюду к услугам купцов толпы перевозчиков. Кривичи побогаче сдают в наем вьючных лошадей, а бедные сами впрягаются в постромки, перетаскивая лодки. Бабы пекут хлеба и кормят путников. Все исстари кормятся у волоков.

Харальд выбрал прямой путь. Нетяжела была рыбацкая долбленка, да только братья выбились из сил и содрали кожу на ладонях, пока тащили её через озера и болота. Исландец Халльдор подсоблял кривичам в самых трудных местах, и даже Харальду пришлось забыть о своих божественных предках и подталкивать лодку, упираясь ногами в жерди, под которым хлюпала трясина. Наконец, они добрались до речки Катыни, которая впадает в Днепр. По словам братьев, самая трудная часть пути была позади.

Катынь весело текла через глухой темный лес. На повороте реки рыбацкий челн нагнал большую ладью, которую тащили несколько оборванных, покрытых потом и кровью людей. Они медленно брели по берегу, спотыкаясь и падая. Харальду показалось странным, что они тащат ладью на веревках вниз по реке, тогда как можно было без всяких трудов сплавиться по течению. Но еще более странным выглядел способ, каким они это делали. В уста каждого влачащего ладью было вложено железное удило, а к нему привязана веревка. В ладье сидели несколько вооруженных человек, окружавших осанистого мужа в красном суконном платье, подбитом мехом. Он был не стар годами, широкоплеч и могуч, но при этом имел седую бороду и седую косу, выглядывавшую из-под соболиной шапки. Виски и затылок он брил, как было принято в Северных Странах. Завидев его, кривичи сразу же стянули с голов дырявые колпаки и шепнули Харальду:

– Се Якун Твердилович, старший ябедник!

Ябедники принадлежат к числу княжих мужей. Они принимают ябеды и наветы от людей и даже холопов, и разбирают разные тяжбы. Их ставят послухами, когда устраивается испытание каленым железом, и тогда они помогают детским осматривать руки подозреваемых, определяя, насколько они обожжены и можно ли считать ожоги верным доказательством вины. В случае, если откроется воровство или смертоубийство, они собирают виру в пользу князя. От ябедника требуется честность и неподкупность. Недаром его жизнь ограждена вирой в сорок гривен серебра. Обидь ябедника, и виновнику придется заплатить деньги, на которые впору построить корабль на тридцать скамеек для гребцов.

Между тем седовласому ябеднику наскучило медленное плавание. Он велел причалить к берегу, грузно выбрался из ладьи и схватил за длинную бороду старика, шедшего во главе всей толпы. Намотав на руку его бороду, ябедник потребовал:

– Плати виру, лях!

Старик, беспомощно мотая головой и стуча зубами, отвечал:

– Пан… нет нашей вины…

– Лжешь, пес! Кости открылись близ твоей землянки!

– Кости стары, белы. Сколько лет, як чоловик згинул? Может, он сгинул под князем Мешко, а може, под князем Лешеком? Пан лучше нас ведает, что ласковы князь Ярослав переселил нас до тех мест всего два лета назад. Ни наша вина.

– Ах ты, дерзкий лях! – возмущался ябедник. – Добром покорись!

– Ни можу. Пытаю княжего суда.

– Какой суд тебе, страдник? Аз есмь тебе судья, аз есмь князь здесь и Бог для тебя! – приговаривал ябедник, выдирая по клочку стариковскую бороду. – На что ты уповаешь, пес?

– Нами стата пред князем Ярославом. Ты же нама не можити сотворити ничтоже! – упрямо твердил старик.

– Ах, не може сотворить ничтоже! Так зрите, псы!

Ябедник выхватил меч из ножен, взмахнул клинком и опустил его на жилистую шею старика. Раздался хлюпающий звук удара, хлестнула кровь, и отсеченная голова покатилась по косогору, оставляя алый след на траве. Стебли осоки на берегу задержали ее на мгновение, давая напоследок попрощаться с белым светом, а потом мягко опустили голову в воду. Запряженные в ладью люди в ужасе завыли. Ябедник, еще пуще ярясь от их страха, потрясал окровавленным мечом и изрыгал угрозы:

– Трепещите, непокорные ляхи! Я казнил вашего старосту яко пса в место. Ежели будете упорствовать, все обретете могилы в Катынском лесу! Забирайте падаль и завтра же приносите виру. Инако не быти вам живым от меня!

Ляхи, потрясенные смертью соплеменника, подхватили его обезглавленное тело и поспешно скрылись с ним в глухом лесу. Седой ябедник только сейчас заметил, что совершил расправу на глазах посторонних людей. Вытирая лезвие мяча, он мрачно оглядывал Харальда. По его кольчуге, великому росту и воинской стати, княжий муж сразу же догадался, что перед ним не простой человек, а знатный чужеземец. Не зная, что о нем думать, он приветствовал его на северном языке:

– Heil og sæl!

– Vart du heilur! Оставайся целым! – ответил Харальд, как полагалось при встрече.

Скорого на суд и расправу ябедника звали Хаконом, сыном Твегги. Прадед его пришел из Ютландии и был одним из тех добрых мужей, которых поставил в Смалескья конунг Хельги Вещий. С той поры все его родичи жили здесь, и он тоже появился на свет и вырос в Гардах. По речи ябедника было понятно, что северный язык давно стал чужим для него. Собственно, он помнил одно только приветствие и сразу с облегчением перешел на славянский. Назвав себя, он спросил имя и род норманна. Харальд замялся, так как Ярицлейв конунг посоветовал ему не раскрывать без надобности свое высокое происхождение. Норманн назвался первым именем, которое пришло ему в голову.

– Меня зовут Нордбрикс. Я родом из Норвегии. Плыву в Кэнугард.

Наверное, Хакон не поверил его словам, но не стал вслух выражать сомнение. Вкладывая меч в ножны, он пояснил:

– Мне пришлось наказать за непокорство ляхов, коих князь Ярослав Владимирович переселил на новые земли.

– Я был с дружиной Ярицлейва конунга в Гнезно и видел своими очами, как переселяли ляхов.

Харальд обронил это замечание и тут же от досады едва не прикусил язык. Не стоило упоминать конунга. Но было уже поздно, так как седобородый ябедник сразу намотал на ус случайно вырвавшееся слово. Лишний раз убедившись в том, что Харальд важная птица и допущен ко двору великого князя, он забеспокоился, как бы невзначай не вызвать гнев Ярослава Мудрого. Пытаясь оправдать казнь в Катынском лесу, Хакон пустился в пространные объяснения.

– Ляхи суть ведомые тати, – сетовал он. – Спесивы, дерзки, не помнят добра. Чем милостивее с ними обходишься, тем заносчивее они становятся. Ляхи недавно перешли под длань стольного князя и оттого не ведают правды, дарованной князем Ярославом Владимировичем. Вервь отвечает за убийство, совершенное на ее земле. Весь род и все соседи платят виру князю, дабы неповадно было совершать душегубство. Также платят, если около их домов обнаружено мертвое тело.

– Насколько я знаю, ляхов переселили недавно, а кости старые, как они уверяют.

– Все ложь и отговорки. Я стараюсь в пользу князя. Ежели я поступил сурово, токмо усердия ради.

Харальд успокоил ябедника, сказав, что не намеревается вмешиваться в дела княжих мужей. На всякий случай Хакон решил задобрить норманна, в котором подозревал человека, пользующегося доверием князя. Он любезно предложил Харальду свой кров и стол. Чтобы не обижать ябедника отказом, норманн вместе с исландцем перебрался в его ладью. Кривичам приказали плыть на челне вслед за ладьей ябедника. Вскоре Катынь влилась в Днепр. Норманн много слышал об этой реке и воображал ее не имеющей берегов. Вопреки его ожиданиям Днепр оказался нешироким, хотя и узким назвать его было бы несправедливым. Хакон, воспрянувший духом после того, как знатный норманн согласился принять его гостеприимство, пояснил, что в низовьях Днепр гораздо полноводнее, чем в верхнем течении.

Выплыв из Катыни, ладья ябедника направилась вверх по реке. Они миновали Козьи Горы, и через некоторое время перед очами Харальда возник Смалескья, главный град племени кривичей и сердце их земель. Кривичи называют свой град Смоленском, поскольку в этих местах издревле смолят ладьи, пострадавшие после перетаскивания по волокам. Почти все в самом граде и в дальних и ближних селах причастны к починке и строительству кораблей. Одно из здешних сел так и именуется Лодейницами. Град Смоленск населен плотниками, конопатчиками, кузнецами и прочим ремесленным людом. Живут там также купцы, а княжие мужи с домочадцами и слугами обитают отдельно от прочих на мысе, называемом Сирнес, или Свиной Мыс. Внизу, под холмом, течет речушка, по которой можно попасть в небольшое озеро, дающее укрытие для кораблей. А еще Харальда поразило великое множество курганов, подступающих к граду с трех сторон. Некоторые из них столь высоки и круты, что могут сравниться с курганами конунгов близ шведской Упсалы. Харальд решил, что холмы насыпаны над местом сожжения знатных и могущественных мужей. Ябедник Хакон подтвердил его догадку.

– На пиру я поведаю тебе о великих сокровищах, спрятанных в оных могилах. Мне сие доподлинно ведомо.

Свиной Мыс, к которому приплыла ладья, был застроен домами, какие можно увидеть в Швеции и в других Северных Странах. Длинный дом Хакона напоминал Медовые или Бражные Палаты, в которых конунги, ярлы и богатые ландерманны задают веселые пиры. Стены были сплетены из прутьев, обмазанных жирной глиной. Дощатую крышу поддерживали высокие столбы, а в крыше были устроены окна, закрывавшиеся на ночь ставнями. Семья ябедника встретила хозяина и гостей на пороге палат

– Моя баба! – самодовольно изрек Хакон, указывая на красавицу, которая с низким поклоном подала ему рыльник с водой и полотенце, чтобы он смыл пыль и пот.

Жена ябедника Ладослава была облачена в просторное платье, заколотое выпуклой серебряной фибулой. Ею уложенные в косы волосы были перевиты яркими лентами и перехвачены повязкой, которая закрывала лоб. Она приняла полотенце, которым ябедник вытер лицо, и вслед за тем поднесла мужу ковш ядреного кваса.

– Испей кваску после долгой дороги, Якун Твердилович! – присовокупила она. – Изрядно ты притомился!

– Путь был нетруден, но пришлось снести одну дерзкую голову, – молвил ябедник, опорожнив ковш и утирая усы.

– Вечно ты в трудах и заботах, Якун Твердилович! – пожалела его супруга.

Ладослава поднесла второй ковш Харальду, а пока он наслаждался холодным напитком, Хакон вывел вперед двух сыновей. Дочерей он даже взглядом не удостоил, тогда как сыновья пользовались его особым расположением. Взъерошив торчавшие на макушках пучки, в которые были забраны льняные волосы отроков, он нежно погладил их выбритые затылки и сказал:

– Мои наследники: Ботфрид и Веульф.

Норманн похвалил отроков и выразил уверенность, что они станут доблестными воинами. Дочери стояли, опустив очи в пол. В отличие от матери, они были одеты, как одеваются девы из племени кривичей и в качестве украшений носили височные кольца с завязанными концами, работы местных златокузнецов. Одна из девочек незаметно толкнула в бок сестру, и они обе хихикнули.

– Чего батюшка измыслил? Бойко и Велемир – тако кличут братьев.

Услышав их перешептывание, Харальд понял, что дети Хакона не признают чужих для них имен и не говорят на северном языке. Он подумал, что очень скоро потомки викингов, пришедших вместе с конунгом Хельги Вещим, полностью растворятся среди кривичей, подобно щепотки соли, брошенной в наваристую похлебку.

Хозяева пригласили гостей в палаты. Оглядев внутреннее убранство, Харальд должен был признать, что ябедник живет не хуже ярла. Видать, он весьма усердствовал в сборе виры с провинившихся смердов. Все в палатах кричало о богатстве: и устланный камнями открытый очаг, и тяжелые дубовые скамьи, и два ларя у стены, и солома, покрывавшая земляной пол, которую меняли не реже двух раз в год. Челядь ябедника сняла со стены большой стол и под приглядом хозяйки уставила его блюдами с яствами. Рядом поставили другой стол, поменьше, на который поместили мед и пиво в глиняных кувшинах. Норманна усадили на почетное место напротив хозяйской скамьи, огражденной резными столбами. По правую руку от ябедника села его жена, по левую – сыновья, домочадцы и челядь, каждый по старшинству и значению.

Ябедник наполнили крепким медом большой рог и передал его гостю через пылающий очаг. Харальд глотнул сладкий хмельной напиток, настоянный на душистых травах, и передал рог дальше. Рог обошел весь стол, его вновь налили до краев и отправили в неспешный путь. С каждым проделанным кругом разговор за столом становился все громче и веселее. Видя, что хозяин изрядно захмелел, Харальд осведомился о сокровищах, спрятанных в могилах, которые обступали град.

– Т-сс! Они под страшным заклятьем, – зашептал ябедник. – Мой отец Твегги в молодости, когда ему все было нипочем, вместе с товарищем забрался в большую могилу. Отец спустился вниз по веревке. Он узрел груды злата и серебра, но их охранял могильный житель. Едва отец притронулся к сокровищам, могильный житель напал на него сзади. Они долго боролись и переломали все вещи в могиле. В конце концов мой отец одержал верх, обезглавил могильного жителя и приложил отсеченную голову к его ляжкам – ведь всякий знает, что так следует сделать, дабы он не воскрес. После схватки его затруднения не кончились, поелику отцовский товарищ, слыша шум схватки в подземелье, насмерть перепугался и убежал. Отца спасло только то, что он заранее обмотал конец веревки вокруг большого валуна и сумел выбраться по веревке наверх. Когда он вернулся с добычей, домочадцы увидели, что его волосы отливают серебром. Я тоже рано поседел, хотя мне не довелось биться под землей. Легче обезглавить сотню непокорных ляхов, чем вступить в схватку с одним могильным стражем.

Выслушав правдивую историю о подземной битве, Харальд вышел на воздух освежиться. Он стоял над обрывом, глядя на темный Днепр. Вдали синели грозовые тучи и сверкали молнии. Смоленск погрузился во тьму и затих. Зато в палатах ябедника понялся громкий шум. Хозяин был буен во хмелю и сначала огрел рогом неповоротливого слугу, а потом начал придираться к домочадцам. Жена его Ладослава, наученная горьким опытом, при первых признаках мужниного гнева благоразумно вскользнула из-за стола и спряталась с детьми в дальней каморке. Челядь, попавшая под горячую руку ябедника, быстро разбежалась. Из палат вышел исландец Халльдор и сообщил норманну:

– Хозяин совсем упился, крушит в палатах все подряд. Жаль, я только распробовал его меды.

Харальд пожал плечами и повторил «Речи Высокого»:

Меньше от пива пользы бывает,

Чем думают многие;

Чем больше ты пьешь,

Тем меньше покорен твой разум тебе.

Исландец пренебрежительно заметил, что сие предостережение относится только к слабым людям, недостойным звания мужей, ибо они теряют разум, опорожнив всего три или четыре рога. Вернувшись в палаты, Харальд увидел опрокинутые столы и разбитые глиняные сосуды. Ябедник храпел, уткнувшись головой в очаг. Его седая борода, касавшаяся углей, уже пошла подпалинами, а солома на полу начала тлеть. Норманн вовремя затоптал занявшуюся огнем солому, оттащил грузного Хакона подальше от очага и выплеснул на его подпаленную бороду остатки меда. После этого он лег на скамью, пристроил длинные ноги на ларь в углу и заснул богатырским сном.

Утром они с Халльдором покинули палаты ябедника. Хозяин спал, норманн не захотел его будить. Он попрощался с Ладославой, подарил два серебренника сыновьям Хакона и сел в челн, который ждал его у высокого берега. Свиной Мыс и окружавшие его курганы остались позади. Харальд надеялся заглянуть в эти гостеприимные места на обратном пути из Миклагарда. Но человек предполагает, а Господь располагает. Никому из тех, кто хаживал по пути из варяг в греки, больше не довелось узреть ей старинный град. В скором времени после отъезда Харальда на Свином Мысу случился пожар. Неизвестно, что стало причиной. Молния ли ударила в дощатую крышу? Рыбаки ли забыли потушить костер и случайно подожгли траву? Или седовласый ябедник, вкусив хмельного, неосторожно разворошил очаг? Всякое могло случиться. Бражные палаты охватил огонь, потом пламя перекинулось на другие дома. Сильный ветер понес тлеющие головешки в Смоленск, и весь град заполыхал. Ни один дом не уцелел, осталось только черное пепелище.

Когда конунг Ярицлейв Мудрый узнал о гибели города, он весьма опечалился. Однако не в обычае повелителя Гардов было предаваться унынию. Он повелел срубить новый град чуть выше по реке. Смоленск возродился на новом месте, а старое пепелище обезлюдело, как Бирка – некогда богатый и славный торговый город, покинутый всеми его обитателями. Только тысячи больших и малых курганов по-прежнему высятся на берегу Днепра. Говорят, что безлунными ночами из подземелий выползают могильные жители. У них бледная кожа, сверкающие в темноте глаза, а из пасти торчат клыки. Они сбиваются в стаи и бродят между могил, поджидая случайного путника, чтобы наброситься на него и выпить его кровь. С первыми лучами солнца они возвращаются под землю сторожить древние сокровища.

Глава 2
Не спи!

По сравнению с изнурительным трудом на волоках плаванье по Днепру можно было считать легкой прогулкой. Течение само влекло рыбацкий челн, и братьям Авоське и Небоське оставалось лишь изредка поднимать весла, чтобы не порвать неводы, поставленные у берегов. Иногда по вечерам, они, пристав к берегу, украдкой обчищали чью-нибудь морду, сплетенную из ивовых прутьев, а потом приносили рыбу к костру и запекали в глине и золе. Заимствуя чужую добычу, братья испуганно озирались, и не зря. Если бы их застали за этим неблаговидным занятием, на пощаду рассчитывать не следовало. Поплыли бы они с проломленными головами вниз по реке, тем более что земли кривичей здесь закончились, уступив место владениям полян, где иноплеменникам следовало держаться вдвойне осторожнее. Наверное, братья рассчитывали на то, что свирепый вид варягов заставит полян держаться подальше. А может, они, как всегда, надеялись на авось.

Вековые деревья отступили от Днепра. Все сколько-либо удобные места по берегам были распахан. Сев завершился, и только кое-где можно было увидеть согбенного смерда, бредущего за бороной. По словам кривичей, земля здесь была гораздо плодороднее, чем в их родных краях. Но одна беда сменяла другую. На жирном черноземе безудержно тянулись вверх сорняки, забивавшие рожь и все посаженное рукой человека. Полянам приходилось прежде всего выжигать огнем сорную траву, выдирать ее корни и лишь после такой подготовки засевать. Время от времени на глаза Харальда попадалось почерневшее поле, как будто выжженное огненным мечом великана Сурта.

По Днепру плыли длинные плоты из бревен, нарубленных зимой в верховьях реки. Связанные попарно плыли грубо выдолбленные дубы, которым предстояло превратиться в стройные ладьи. Их обгоняли груженные суда всех видов и размеров, часть их повернула в Десну, чтобы плыть в Чернигов, но большинство ладей и почти все плоты продолжили плавание по Днепру. Показалась крепость Любеч. В крепости сидели княжие мужи. Они радушно приветствовали гостей, но не могли уделить им много времени, так как готовили к отправке в Хольмгард меха, собранные зимой во время полюдья в землях дреговичей и северян. Они оценивали пушнину и без зазрения совести откладывали лучшие меха для себя. Покидая Любеч, исландец Халльдор завистливо вздохнул:

– Они пользуются добром конунга как своим собственным.

– Легко присваивать добро конунга, когда он живет в Хольмгарде, – заметил Харальд. – Однако им придется умерить свою алчность, если конунг Ярицлейв все же решит перебраться в Кэнугард.

Не успели они обсудить нечистых на руку княжих мужей, как перед их глазами открылся Кэнугард, раскинувшийся на высоких холмах. По уверениям кривичей, город был назван по имени перевозчика Кия.

– Тем глаголеху: «На перевоз на Киев». Мы, кривичи, ведем род от князя Крива, а поляне от простого перевозчика, смерда, – злорадствовали братья.

Если бы их услышал кто-то из киевлянин, он разразился бы площадной бранью, укоряя кривичей в глупости. Поляне утверждают, что Кий и его братья были мужами мудрыми и смысленными. Кий ходил к Царьграду и там, якоже сказывают, принял великую честь от греческого царя. А ежели он был бы простой перевозчик, якоже сказывают несведующие люди, то не принимал бы его греческий царь. Сравнивая Хольмгард и Кэнугард, норманн не знал, какому из них следовало отдать предпочтение. Хольмгард был гораздо ближе к Северным Странам и вел обширную торговлю со многими славными торговыми городами. Кэнугард имел прочные связи с Землей Греков и иными странами.

По размерам два города не уступали друг другу. Хольмгард с его деревянными мостовыми и стоками для нечистот воды был чище и удобнее для жизни, Кэнугард отличался красотой и удобством месторасположения. Ни одна ладья с товаром не могла проплыть незамеченной мимо высоких холмов, по которым тянулся земляной вал сo сторожевыми башнями. Харальд слышал, что на город часто нападали кочевники, и близость со степью говорила не в пользу Кэнугарда. Зато киевляне привыкли к покорности, тогда как новгородцы славились вольными нравами и изливали свое недовольство, собираясь на буйное вече. Харальд думал, что перед Ярицлейвом Мудрым стоял трудный выбор. С другой стороны, не всякий конунг имел в своих землях два великолепных града.

Сойдя берег, норманн попрощался с братьями-кривичами. Он хотел дать им одну монету с выбитой по кругу надписью «Се Ярославово серебро», но рука сама зацепила несколько серебряников. Харальду показалось недостойным скупиться, и он швырнул блестящие монеты на песок. Братья поначалу подумали, что молодой князь невзначай обронил серебро. Они бросились поднимать серебряники и с поклонами поднесли их норманну на своих заскорузлых ладонях. Услышав, что серебряники предназначены им в награду, они, едва веря своим ушам, пали на колени и возблагодарили щедрость молодого князя. Харальд решил дать добрый совет бедным людям.

– Бонды, внесите задаток за добрый корабль, пусть даже не новый, и отправляйтесь на нем викинговать, дабы с честью сложить головы в чужих краях.

Кривичи беспрестанно кланялись и в один голос восклицали.

– Князь! Милостивец! Все сделаем, как ты велишь! Сеять нынче не будем, купим ржи, наварим пива. Голожопицу не забудем отведать. Отдохнем от трудов, небось заслужили!

Не слушая их благодарностей, Харальд зашагал длинными ногами по песчаному берегу. Исландец Халльдор едва нагнал его. Он редко говорил, но сейчас не мог сдержаться. Косясь на мешок, висевший на поясе норманна и позвякивающий при каждом шаге, он проворчал:

– Конунг, ты жесток к серебру!

– Да, я не жалею золота и серебра, как все Инглинги. Хотя признаю, что щедрость иной раз не идет впрок. Вряд ли бонды разумно распорядятся деньгами. Кажется, они не собираются покупать корабль для викингования. Они могли бы добыть славу и большое богатство, а потом устроить веселый пир и вспоминать подвиги, совершенные во время похода.

– Не так уж они глупы, если устроят пир, не дожидаясь похода, – буркнул исландец.

Напутствуя норманна, Ярицлейв Мудрый заранее предупредил его, что в Киеве следует приобрести крепкую ладью, пригодную для плавания по морю, а также нанять опытного кормчего. Под обрывистым берегом Днепра кипела работа. Далеко по воде разносился перестук топоров, тянуло дымком от костров, на которыми висели железные чаны с кипящей смолой. Плотники оценивали заготовки, пригнанные по воде с верховий реки. Из векового дуба они ладили длинную ладью, из деревьев поменьше получался верткий рыбацкий челн. Начерно выдолбленные стволы окончательно отделывались, снабжались уключинам, веслами и прочим необходимым для долгого путешествия. Готовые ладьи рядами стояли вдоль берега, ожидая покупателя.

Харальд прежде начал с найма кормчего, знающего морской путь в Страну Греков. Расспросил плотников, работавших на берегу, он выяснил, что около церкви живет человек, многократно хаживавший в Царьград. Он отправился наверх к каменной церкви, построенной на церковную десятину. Церковь так и называлась Десятинной. Каменные строения были в диковинку, и Харальд внимательно осмотрел полосатые стены, сложенные из белого камня, который чередовался с рядами плоских плит из обожженной глины. И опять ему пришлось сравнивать Кэнугард с Хольмгардом. Новгородская Софийская церковь была выше и имела множество затейливых куполов. Однако дерево не могло сравниться по прочности с камнем, и в этом отношении Десятинная церковь выигрывала. Когда он нашел жилище кормчего, тот первым делом спросил его:

– Ты крестьянин али поганый?

– Я почитаю Христа, – ответил Харальд.

Кормчий объяснялся с чужеземцами на смеси нескольких наречий. Он немного знал северный язык, поскольку провел одну зиму в Упсалле. Языческие порядки, господствовавшие в Великой Холодной Швеции, вызвали у него глубокое омерзение. Мешая славянские и северные слова, он объяснил Харальду, что раньше на месте Десятинной церкви находилось языческое капище наподобие упсалльского Двора богов. Внутри ограды возвышался огромный идол с посеребренной брадой и позолоченными усами. Судя по описанию, там стоял Тор. Правда, кормчий называл повелителя грома славянским именем Перун.

– Тьфу, мерзость! – плевался кормчий. – Слава Богу, князь Владимир прозрел и велел стащить идола под гору и сбросить его в воду. Теперь благодать! Однако многие здесь до сих пор тайно жрут идолам.

Харальд договорился с кормчим, что тот поможет выбрать подходящую ладью и проведет ее до Царьграда. На прощание киевлянин предупредил норманна:

– Вчера под Угорскую гору пристала ладья с дюжиной свеев. Буйный народ! Говорят, что служили в дружине черниговского стольного князя Мстислава Владимировича. Князь прогнал их. Поберегись, не ходи туда!

Надо ли упоминать, что Харальд вместе с исландцем незамедлительно отправились под Угорскую гору, чтобы расспросить свеев о дороге в Миклагард. Рядом с длинной ладьей сидели люди в кольчугах. Их свирепые бородатые лица покрывали ужасные шрамы. Свеи хлебали муру, принесенную им в липовом жбане из корчмы у подножья холма. Мура – это любимое славянами блюдо, которое делают из густого хмельного кваса с добавлением ржаных сухарей, лука и конопляного масла. Все это мелко крошится и хорошенько размешивается. В жаркое летнее время холодная мура отменно остужает глотку, но не всякий желудок выдержит её употребление. Дружинники квасили с раннего утра и уже были весьма хмельными. Когда Харальд подошел к ним, они замолкли, пораженные его высоким ростом и доблестным видом. Старший из них встал и, слегка пошатываясь, радушно обратился к гостю:

– Мое имя Асмунд, прозвали меня Костоломом, а это мои товарищи.

Харальд назвался Нордбриксом, решив скрыться за именем, придуманным им в беседе со смоленским ябедником. Он сказал, что плывет в Миклагард, чтобы вступить в дружину греческого конунга. Предводитель свеев заметил:

– Мы служили стольконунгу Харальду Удалому.

Асмунд произнес имя черниговского князя с большой гордостью. Мстислав Удалой, стольный князь Черниговский, а до этого Тьмутороканский, был настоящим богатырем, прославившимся победой над предводителем печенегов Редедей. Тот был так огромен телом, что по праву мог бы называться троллем. Они решили поберечь дружины и сошлись в поединке. Могучий печенег начал одолевать, но Мстислав изловчился, швырнул врага на землю, выхватил нож и зарезал его. Харальд видел князя Мстислава и мог бы подтвердить, что он красавец и силач. Он свел знакомство с Мстиславом во время его совместного похода со старшим братом. Не было тайной, что братья часто враждовали. Когда они пошли войной друг на друга, Ярицлейв рассчитывал на поддержку ярла Хакона, пришедшего со своей дружиной. Однако сражение закончилось победой Мстислава Удалого.

– Хромец бежал от нас, как заяц, а ярл Хакон потерял на поле боя свой золотой плащ! Хороши оба! Хромец и слепец! – потешался Асмунд Костолом.

Харальд усмехнулся при упоминании о ярле Якуне, потерявшем золотой плащ. Хакон, или Якун был самым неудачливым из ярлов. Он приходился племянником конунгу данов Кнуту Могучему. Дядя поставил его править Норвегией. Не успел самонадеянный юнец семнадцати зим от роду утвердиться в новых владениях, как в Норвегию вернулся опытный в ратном деле Олав Толстый. Он задумал освободить родную страну из-под власти данов. Олав разместил два своих корабля в проливе Саудунгссунд и натянул между ними толстый канат. Хакон решил, что в проливе стоят два торговых корабля, и захотел пройти между ними. Тогда Олав и его люди подтянули канат прямо под середину киля корабля ярла и стали натягивать его с помощью ворота. Корма корабля, будучи поддета канатом, поднялась вверх, а нос погрузился в воду. Волны хлынули в носовую часть корабля, и он перевернулся. Люди Олава конунга вытянули из воды Хакона ярла и всех тех его людей, которых они смогли схватить. Олав великодушно освободил юнца, взяв с него слово, что он навсегда покинет Норвегию. Выполняя это условие, Хакон отправился в Гарды, но, как можно было понять из насмешек свеев, тоже не преуспел. Он оставил на поле битвы не только золотой плащ, но и позорную славу о себе.

Что касается Ярицлейва, то он не пал духом после поражения. Он мудро примирился с братом, разделив земли по Днепру. За Ярицлейвом остался Киев, за Мстиславом – Чернигов. Впрочем, было замечено, что Ярицлейв конунг большую часть времени предпочитал проводить в Хольмгарде. Наверное, его колебания по поводу переезда в Кэнугард отчасти были связаны с нежеланием иметь близкое соседство с Мстиславом и его удалой дружиной, для которой князь не жалел ни денег, ни яств, ни питья. Дружинники платили князю верностью и всегда были готовы к дальним походам.

Свеи охотно приняли Харальда в свой круг, усадили его на лучшее место и поднесли ему и исландцу Халльдору по братине муры. Норманн внимательно слушал, говорить же старался поменьше. Что касается исландца, то он открывал рот только для того, чтобы выпить. Они квасили еще два дня, а на третий день Асмунд обвел рукой товарищей и сказал:

– Ты видишь, мы хороши на пиру и столь же храбры в бою. Однако среди нас нет мужа знатного рода. Нам нужен морской конунг, чья родословная восходит к богам. Мы с радостью встали бы даже под знамя ребенка. Не согласишься ли ты стать нашим предводителем? Тогда мы отправимся с тобой в Миклагард.

Стараясь не поддаваться хмелю, Харальд пожал плечами.

– Не ведаю, чем вам помочь? Я человек незнатный.

Асмунд только улыбнулся на его речь:

– Когда мы были дружинниками, стольконунг рассказывал, что видел при дворе Ярицлейва знатного урмана, младшего брата норвежского конунга Олава Толстого. Он выделялся необычайно высоким ростом и по описанию очень похож на тебя. Если ты хочешь скрывать свое настоящее имя, твоя воля. Мы же сочтем за великую честь служить потомку Инглингов.

Вернувшись с попойки, Харальд крепко заснул, а утром также крепко задумался. Ярицлейв Мудрый советовал не привлекать излишнего внимания к своей особе. Но вдруг в Миклагарде его ждет ловушка? Вдвоем с исландцем они вряд ли отобьются, тогда как целую дружину непросто одолеть. Кроме того, Инглингу не пристало являться к греческому конунгу в облике простого воина. Вечером он сказал Асмунду и другим свеям:

– Да будет так! Отныне вы мои люди и должны повиноваться мне!

Харальд провел в Кэнугарде две недели и за это время его дружина пополнилась за счет тех, кто приходил под Угорскую гору с просьбой взять их в поход. Среди них были выходцы из Северных Стран, одинокие волки, давным-давно покинувшие родной очаг, а также молодые поляне и гулящие люди, неведомого рода и племени. Одним из первых пришел широкоплечий детина с румянцем во обе щеки и натруженными мозолистыми руками, похожими на клещи.

– Гостята, задушный человек, – назвал он себя.

– Ты смерд?

– Я же сказал: задушный человек. Был вольным людином, не простолюдином каким-нибудь, – с гордостью уточнил он.

Гостята был родом из племени северян. Жил он на полпути из Чернигова в Киев. Дед и отец держали кузницу, и многочисленных сыновей с детства приучили к этому ремеслу. Но одна кузня не могла всех прокормить. Гостята подумал-подумал и отправился в Киев на заработки. Там нуждались в добрых мастерах, и Гостята быстро оперился. Он завел кузницу позади Ольмина двора, принимал заказы и потихоньку набивал кубышку. Однако алчность подвела. Захотелось разбогатеть быстро и без труда.

– Бес попутал! – сокрушался Гостята. – Поверил одному обманщику из здешних жидов. Посулил три гривны барыша на одну, вложенную в его ростовщическое дело. Поручился я за него, а он убежал в чужие земли. Еще и грамоту взял со своих же жидов и хазар, дабы другие глупцы не боялись ссужать его деньгами. Кузница моя ушла за долги, а сам я попал в холопы к одному боярину. Благодарение Богу, не на веки вечные! Боярин захворал и перед кончиной в своей духовной дал вольную всей челяди. Царствие ему небесное! Теперь аз есмь задушный человек, освобожденный от холопства ради спасения хозяйской души.

Харальд подумал, что его дружине пригодится кузнец, умеющий починить меч или щит. Он согласился принять Гостяту, но предупредил его:

– Помни, я не привык повторять повеления дважды. За неповиновение полагается смерть.

– Добро, что ты грозный князь! – одобрил Гостята. – Несть коня без узды, несть князя без грозы! На том наша земля стоит!

Последними к дружине примкнул Менахем, хазарин, исповедовавший иудейскую веру. Он имел мрачный, разбойничий вид. Гостята и другие киевляне косились на иноплеменника с неприязнью, и Харальд тоже поначалу хотел отвергнуть его услуги, но потом вспомнил, как его старший брат Олав Святой принял в свое войско разбойника Торира Кукушку, оказавшегося храбрым воином и павшего во славу конунга в битве при Стикластадире. По крайней мере Менахем умел обращаться с оружием, чего нельзя было сказать про молодых полян.

За несколько дней, остававшихся до отплытия, Харальд попытался обучить новичков. Опытные свеи покатывались со смеху, тыкая пальцами в полян, неловко орудовавших копьями. Когда они меняли тяжелые копья на легкие сулицы, предназначенные для метания, почти никому не удавалось попасть в цель даже с десяти шагов. Только задушный человек Гостята бросал сулицу очень далеко и довольно метко. Харальд решил, что поставит его главным метальщиком, если им когда-нибудь удастся разжиться камнеметательным орудием. Кузнец также умело владел чеканом, то есть легким боевым топором. Впрочем, всем видам оружия Гостята предпочитал булаву, которой с одного удара разбивая в щепы шит. Выстроив на берегу разношерстное войско, Харальд пересчитал дружинников. Их было ровно полсотни человек. «Немного, впрочем, когда обо мне будут рассказывать саги, их превратят в пять сотен доблестных воинов» – подумал норманн.

При посредничестве нанятого кормчего он приобрел большую и надежную ладью. Свеи имели собственную долбленную лодку. Так они и поплыли вниз по Днепру, и через день увидели на высоком холме крепость Витичев с земляным валом и деревянными башнями. Еще в Киеве, норманн слышал, что тысяцким в крепости поставлен знатный варяжский воин Шимон Африканович. Он удивился его имени, но в Витичеве его недоумение было развеяно. Шимон Африканович оказался Сигурдом, сыном Альрика. Он принадлежал к племени данов и приходился родственником незадачливому ярлу Хакону – тому самому, кто сначала попал в ловушку к конунгу Олаву, а потом бежал от черниговцев, потеряв свой золотой плащ. На этом беды ярла Хакона не закончились. Когда он вернулся на родину, он первым делом отобрал у родственников все их имущество, чтобы восполнить потери. Одних недовольных он убил, других заточил, а третьих отправил в изгнание. Спасаясь от его самоуправства, Сигурд отправился в Гарды. Через некоторое время ярл Хакон решил жениться, поплыл за невестой в Энгланд и бесследно исчез. Говорили, что его корабль разбился о прибрежные скалы во время бури. Ярл утонул вместе со своими людьми и подарками, купленными для пышной свадьбы. Так он завершил череду неудач, из которых состояла его жизнь.

Но хотя его враг был мёртв, Сигурд решил остаться в Гардах. Он заслужил доверие Ярицлейва Мудрого, быстро поднялся до тысяцкого, породнился с одним из бояр, ему доверили крепость, от которой зависела безопасность Киева, и он имел все основания рассчитывать на почет и богатство. Так зачем же ему было возвращаться?

Варяг крестился и взял христианское имя Симон, или Шимон. Уверовал он в Господа нашего Иисуса Христа всей душой, а не так, как иные, не отрекшиеся до конца от языческой скверны. Варяг стал ревностным защитником православия. Позже, когда в Киеве святые старцы основали обитель в пещерах над Днепром, он пожертвовал на окование раки святого Феодосия пятьсот гривен серебра и пятьдесят гривен золота. За то знатному варяжскому воину Шимону Африкановичу была вечная память и похвала от печерских старцев.

Тысяцкий узнал Харальда или имел о нем тайные сведения от конунга. Между норманнами и данами не было дружбы. Скорее полянин обнял бы древлянина или кривич облобызал бы словена, чем сошлись бы жители Норвегии и Дании. Однако они оба служили конунгу Ярицлейву Мудрому и по этой причине должны были отложить распри. Тысяцкий сухо предупредил Харальда, что на одной-двух ладьях через днепровские пороги не ходят. Купцы опасаются печенегов и обычно собираются большим числом, чтобы сообща отбиваться от супостата.

– Только вчера к порогам отплыло много ладей. Сейчас под стенами крепости никого нет. Советую тебе подождать неделю-другую, пока не соберется достаточно людей.

– Я не купец, который дрожит за свой товар. Если враг нападет, мы напоим его кровью наши секиры! – ответил Харальд.

– Поступая, как хочешь. Мое долг предостеречь тебя, – закончил беседу тысяцкий.

За крепостью Витичев начинаются семь днепровских порогов. Они опасны сами по себе, но гораздо больше страха вызывают поджидающие на порогах печенеги. Следует сказать об этом племени. Они ведут кочевую жизнь, землю не пашут и не сеют, а только пасут на ней свой скот. У них много коней, коров и овец, и они продают их соседям. Однако печенеги не только торгуют с росами, булгарами, турками – так принято обозначать мадьяр. Еще чаще они нападают на их селения. Биться с печенегами непросто. Они не имеют городов и селений, которые можно было бы захватить и разорить. Кочевники подобны степному ветру. Они налетают внезапно и тут же исчезают. Их не ухватишь, как дуновение воздуха, а вездесущи они, как едкий дым. Почти каждый из полян лишился кого-то из близких родичей по вине степняков. Гостята плевался, едва речь заходила о печенегах.

– Кобылятники! С лошадей не слазят, в баню никогда не ходят, отчего на них полным-полно вшей. А когда они найдут на голове вошь, то раздавят её и жуют! Тьфу!

Греки называют этот воинственный народ пачинакитами и стараются поддерживать с ним мир. Таков обычай греков – раздувать рознь среди племен, окружающих их земли. Императора Константин Багрянородный поучал сына и наследника: «Знай, что, если у росов нет мира с пачинакитами, они не могут появиться у нашего царственного града, ибо, когда росы с ладьями приходят к речным порогам и не могут миновать их иначе, чем вытащив свои ладьи из реки и переправив, неся на плечах, нападают тогда на них люди этого народа пачинакитов и легко (не могут же росы двум трудам противостоять) побеждают и устраивают резню».

Первый из днепровских порогов называется «Не спи», хотя трудно представить человека, способного заснуть под ужасный грох, издаваемый водопадом. Мало того, что в этом месте Днепр сужается втрое против его обычной ширины, так вдобавок со дна реки поднимаются скалы, которые каменной стеной преграждают путь бурному течению. Сжатая со всех сторон вода шумно низвергается с каменных уступов. Провести долбленки можно только по мелководью у самой кромки берега. По совету опытного кормчего Харальд приказал своим людям покинуть ладьи и спрятаться за камнями, держа наготове оружие и не спуская глаз с кустов, окаймлявших берег. Несколько молодых полян разделись донага и под руководством кормчего медленно проталкивали ладьи вдоль берега.

Все пороги имеют названия на славянском и на северном языках, поскольку дружины викингов издавна проходили по этим местам. Второй порог на северном языке называется «Хольмфосси», а на славянском – «Островной праг», оба названия означают одно и тоже, ибо на нашем языке «хольм» – это остров, а «фосси» – это водопад. Порог состоит из нескольких каменных островов, расположенных на некотором расстоянии друг от друга. За «Хольмфосси» следует порог «Геланди», что на северном языке означает «Тот, что звенит». На славянском языке этот порог называется «Звонец». После того как ладьи преодолели этот порог, выбившаяся из сил дружина расположилась на ночлег. Сидя у костра, кормчий предупредил Харальда:

– Звонец зело гремит и пужает, но не так лют, как следующий порог, именуемый «Ненасытен».

Асмунд Костолом кивнул головой и добавил от себя:

– Мне доводилось слышать от товарищей про водопад Аифор. Он действительно самый опасный из всех порогов.

– Ненасытен, я же толкую, – продолжал кормчий. – Ведомо ли тебе, варяг, что в этих местах принял смерть князь Святослав Игоревич? Окаянный печенег Куря велел оковать серебром череп Святослава и пил из него на пирах.

Аифор был усеян множество каменных глыб, торчавших из пенящейся воды. На камнях гнездились птицы. Харальд сразу же узнал пеликанов, прилетавших на норвежские берега. Поляне прозвали этих прожорливых птиц с огромными клювами «ненасыты», что очень подходило к названию самого порога. Пеликаны вьют гнезда на камнях и выращивают птенцов в полной безопасности, потому что ни зверю, ни человеку нет возможности добраться до птиц из-за бурной стремнины. Здесь приходится полностью разгружать ладьи и переносить их по суше. При этом следует быть начеку, чтобы не стать жертвой печенегов.

– Тут проплывали купцы. Их ограбили и убили, – заметил Асмунд, указывая на застрявшую между камнями ладью.

На берегу валялся разорванный берестяной туесок из-под мёда. Рядом уткнулся головой в камень мертвый человек со стрелой, торчащей между лопаток. Дальше по каменной россыпи белели полотняные рубахи гребцов, упавших там, где их настигли печенежские стрелы. Двое убитых, одетых гораздо богаче остальных, скрючились на берегу, и вода омывала подошвы их сафьяновых сапог. Беглый осмотр берега показал, что нападавшие также понесли потери. За одним из камней валялся мертвый печенег. Его лицо было залито кровью, перемешавшейся с мозгами из разрубленной головы.

– Клянусь копьем Одина, его уложили секирой! Добрый удар! Кто же так постарался! – воскликнул Костолом.

Словно услышав его вопрос, с одного из маленьких каменных островков, которыми был усеян весь Днепр, поднялся полуголый мокрый человек и замахал руками. Он что-то кричал, но гул воды заглушал и его голос и крики пеликанов, встревоженных вторжением человека. Наконец, Халльдор уловил несколько слов и воскликнул:

– Он говорит на нашем языке!

Исландец закричал в ответ и сделал широкий жест, приглашая незнакомца переправиться с островка на берег. Некоторое время тот не решался, вглядываясь в дружинников, но потом убедившись, что там нет печенегов, бросился в воду. Стремнина увлекала его за собой, но он мощными гребками преодолел две трети расстояния до берега и лишь у самых скал обессилил. Свеи стояли наготове и втащили его на сушу. Полуголый незнакомец был невысок ростом и не то, чтобы толст, а скорее коренаст и избыточен плотью. Отдышавшись немного, он назвал свое имя:

– Меня зовут Ульв, сын Оспака, с Горячих Источников.

– Если ты Ульв из Горячих Источников, то мы с тобой дальние родичи. Я – Халльдор, сын Снорри Годи. Давно ли ты из Исландии? Не слышал ли, как поживает мой отец и другая родня?

– Я узнал тебя, Халльдор, хотя прошло много зим с тех пор, когда мы встречались на хуторе Священная гора, что на мысу Тора. Мужайся, у меня для тебя дурная весть. Твой отец Снорри Годи умер.

– Отец умер? – переспросил Халльдор и его голос чуть дрогнул. – Кому же достался гордор?

– Ты помнишь Болли, сына Болли?

– За него отдали мою сестру Тордис. Потом Болли отправился в дальние страны, и о нем не было вестей.

– Он вернулся в то лето, когда погиб конунг Олав Толстый, коего сейчас почитают святым. В Эйяфьорд пришел корабль Болли. Он привез с собой большие богатства из Миклагарда, где служил греческому конунгу. Болли так привык к пышности, что не желал носить никакой другой одежды, кроме одеяний из дорогих тканей, и все его оружие было украшено золотом. Его называли Болли Горделивый. На нем был пурпурный плащ, а за поясом у него был меч Фотбит (Ногорез). Крестовина меча была украшена золотой резьбой, а рукоять обвита золотой нитью. На голове у него был красовался золоченый шлем. Он ехал верхом на позлащенном седле, а на боку коня висел красный щит. Везде, где он останавливались, женщины бросали свои дела и во все глаза смотрели на Болли Горделивого и на его великолепие! Да что бабы! Когда я увидел его позолоченные латы, мне сразу опротивели наши овцы, коровы и все наша бедная островная жизнь. А еще Болли благодаря своему богатству получил звание годи.

– Он купил гордор?

– Ему не потребовалось делать это. Примерно через год после его возвращения Снорри Годи захворал. Он собрал всех родственников, кровных и прочих, а также самых уважаемых из тинговых, и огласил им свою волю. Он сказал, что тот из его сыновей, на коего он рассчитывал больше всех, а это ты, Халльдор, утонул во время поездки за корабельным лесом. Поэтому он отдает звание годи и власть над людьми своему зятю Болли, как самому достойному. Все твои братья согласились с отцом. Сейчас Болли Горделивый и его жена Тордис живут на хуторе Междуречье Счастливчиковой долины рядом с Горячими Источниками. Болли такой богатый, такой доблестный муж! Его все уважают!

Ульв отзывался о Болли с таким воодушевлением, что, наверное, мог говорить бесконечно. Однако Харальд прервал его восторженные излияния.

– Поведай о том, что произошло здесь, на порогах?

По словам Ульва, у порога собралось несколько десятков ладей, так как никто из не дерзал плыть по одиночке. Однако купцы, которых нанялся охранять Ульв, от жадности перегрузили ладью, и она застревала на каждом перекате. На пороге Аифор они изрядно замешкались, выгружая товар. Другие купцы не стали их ждать и уплыли вперед. Очевидно печенеги давно следили за ними, и не преминули воспользоваться удобным случаем.

– Они засыпали нас стрелами и во мгновение ока перебили всех, кто переносил груз. К счастью, я вовремя догадался упасть на землю и притвориться мертвым. Когда печенеги вышли из укрытия и подбежали к ладье, я вскочил на ноги и убил одного из них, а потом бросился в воду и укрылся на острове.

Харальду понравился Ульв. Исландец был отличным ратником и потешным малым. Он решил принять его в свою дружину и не прогадал. Ведь Ульв, сын Оспака, о котором идет речь, – это знаменитый Ульв Окольничий, безукоризненно служивший конунгу Харальду Суровому. Он обещал ему свою верность и сохранил ее до конца жизни.

За порогом Аифор следуют пороги Варуфос, Леанди и Струкун. Везде приходится тащить ладьи на себе, и это выматывает силы путешественников. За последним из порогов Днепр делает крутой поворот и сужается до такой степени, что пущенная с одного берега стрела легко перелетает на другой берег и падает в двухстах шагах от реки. Из бурящего водоворота выступают острые верхушки подводных скал. Впрочем, глубина в этом месте незначительная, что позволило устроить переправу, называемую на нашем языке Крария, то есть Переправа у поворота, а на славянском – Кичкас, означающее неведомо что.

– Слава Богу, миновали пороги! – воскликнул кормчий, сняв шапку и осенив себя крестом. – От Кичкаса путь по суше на Корсунь и Тмутаракань, а Днепр-батюшка далее течет тихо и плавно.

– Досадно, что нам не довелось сразиться с печенегами! – пожалел Харальд.

– Молчи, варяг! Накликаешь беду! – замахал руками кормчий.

Не успел он закончить свою речь, как на высоком берегу появились всадники. Они гарцевали на конях, осыпая стрелами ладьи внизу. Несколько дружинников, шедших по мелководью рядом с первой ладьей рухнули в воду, сразу окрасившуюся в бурый цвет. Харальд крикнул что есть мочи:

– Прячьтесь за кнорры!

От волнения он употребил северные слова, но все, включая полян, сразу же поняли его и пригнулись за ладьи, надежно защищавшие их от водопада стрел. Одни печенеги продолжали стрелять из луков, а другие начали спускаться с крытого берега. Они потрясали копьями и вращали над головой арканы, намереваясь захватить пленных. С уст норманна сами собой срывались отрывистые приказания:

– Подпустить их ближе! Нападать всем вместе!

Притаившись за носом ладьи, Харальд кусал губы от досады. Он забыл мудрые советы своего наставника Храни Путешественника, твердившего, что в походе всегда следует быть начеку. Теперь следовало вспомнить завет Храни о том, как драться против конницы. Викинги предпочитали биться пешими. Лошади хороши для поездок на дальние расстояния и для того, чтобы нести тяжелый груз. Однако опрометчиво доверять свою жизнь глупым животным, которые шарахаются от каждого куста, а иной раз пугаются собственной тени. Даже в спокойно обстановке нельзя быть уверенным в том, что норовистый конь вдруг не встанет на дыбы и не сбросит всадника. Что говорить о жарком сражении, сопровождаемым яростными возгласами воинов, громкими стонами раненых, лязгом оружия! Главное, когда бьешься в пешем строю, не дрогнуть перед лавиной коней, сотрясающих топотом землю, не побежать в испуге и не дать себя растоптать. Твердость духа дарует победу.

Рассматривая быстро спускавшихся с высокого берега печенегов, Харальд с удивлением заметил, что они мало отличаются от славян или норманнов. Он почему-то думал, что кочевники смуглы, безбороды и имеют темные волосы и узкие глаза. Между тем всадники на конях были светлокожи, а ветер развивал их длинные русые бороды и волосы. Только одежда и оружие отличали их от народов, обитавших на севере. Харальд рассчитывал, что спуск немного задержит печенегов, а самое главное – они не успеют разогнать коней на мелководье, усеянном острыми скалами. Так и случилось. Улучив момент, когда всадники приблизились и прикрывавшие их лучники вынуждены были прекратить стрельбу, чтобы не задеть своих, Харальд издал боевой клич и выскочил из-за ладьи.

На него в облаке серебряных брызг несся печенег на коне. Он занес над головой копье, намереваясь поразить им норманна, стоявшего в воде как несокрушимая скала. За ничтожный миг до того, как печенег нанес удар, Харальд шагнул в сторону, и копье поразило пустоту. Норманн подставил меч Усыпитель жизни под незащищенное брюхо пронесшегося мимо него коня. Острый дамасский клинок разрезал конское брюхо с такой легкостью, что Харальд почти не почувствовал удара. Он даже подумал, что промахнулся, но обернувшись, увидел, как конь степняка рухнул между камнями и забил копытами в месиве из воды, песка и собственных кишок. Из окровавленной воды показалась голова печенега, а потом он исчез в водовороте, расплющенный о скалы обезумевшим животным.

В это время дружинники набросились на всадников. Харальд ринулся в гущу схватки, нанося удары направо и налево. Среди дикого ржания, воплей и звона железа ему явственно слушался ликующий смех валькирии Хильд. Печенеги не выдержали и повернули назад под градом ударов, наносимых впавшими в неистовство дружинниками. Но подъем на крутой берег был гораздо сложнее спуска. Копыта коней скользили по осыпавшемуся склону. Животные съезжали вниз по скользкой глине или кувыркались через головы, увлекая за собой всадников. И опять лучники наверху оставались без дела, так как дружинники преследовали печенегов по пятам и невозможно было пустить стрелу, чтобы не задеть своего. Наконец, печенеги выбрались на высокий берег и унеслись в степь, как знойный ветер. Нападавшие оставили на поля боя двадцать трупов. Дружина Харальда не досчиталась пятерых человек. Харальд был очень недоволен собой. Свеи, как мужи опытные в сечах, спокойно отнеслись к потерям. Асмунд выразил общее мнение соплеменников:

– Мы не ошиблись в тебе, морской конунг! Ты смел и дерзок, а хладнокровие и осторожность придут с годами.

Среди брошенных на поле боя печенегов было несколько тяжело раненых. Харальд приказал Асмунду добить их. Костолом выполнил приказание, но пробурчал:

– Лучше было бы взять их с собой.

– Зачем? – удивился норманн и услышал загадочный ответ.

– Здесь недалеко должен быть остров, где они очень бы пригодились.

Остров, о котором говорил Асмунд, находится ниже переправы и называется островом святого Георгия. Так он назван сравнительно недавно для посрамления язычников, имевших обычай исполнять на острове свои гнусные обряды. И хотя все Гарды крестились при конунге Вальдемаре Старом, остров посредине Днепра продолжает сохранять недобрую славу.

– Варяжский остров! Проклятое место! – плюнул кормчий, с неодобрением глядя на свеев, среди которых царило радостное возбуждение. – Ишь, встрепенулись поганые! А вот и петухов для них приготовили! Тьфу, пакость!

Днепр, огибая большой остров, разделяется на два рукава – правый, удобный для плавания, и левый с отмелями и песчаными косами. Остров посреди реки покрыт вековым дубовым лесом, перемежающимся с уходящими ввысь дикими грушами. Множество уток гнездятся в плавнях вокруг острова, на отмелях ходят серебристые чайки, изредка пролетает желтая цапля. Приставшие к песчаному берегу ладьи встречали несколько человек из племени полян. Они окружили дружинников, предлагая им разную снедь. Один из торговцев призывно махал разноцветными петухами, связанными попарно. Амунд купил большого черного петуха и направился с ним в гущу леса.

Харальд, двое исландцев и мрачный хазарин Менахем последовали за свеями. Старый кормчий и кузнец Гостята наотрез отказались присоединиться к ним. Они всячески отговаривали молодых полян, но все же несколько человек пошли за свеями. Отроки были очень смущены, напуганы и на всякий случай беспрестанно крестились. На южной оконечности острова имеется обширная поляна, посреди которой высится огромный дуб, не уступающий вечнозеленому ясеню Иггдрасиль, который раскинул ветви над Мировой Бездной. Ствол дерева не смогли бы обхватить четыре воина, взявшихся за руки. На нижних ветвях дуба развешаны амулеты, полоски ткани, кусочки черствого хлеба и прочие дары, которые приносят язычники. В кору дерева врезаны девять челюстей вепрей, оскаливших клыки.

Свеи воткнули стрелы перед узловатым корням священного дерева. Асмунд поднял черного петуха, бормоча заклинания. Неизвестно, какой знак он получил от бездушных идолов, а скорее всего никакого, но это не помешало ему провозгласить с великим торжеством, что боги принимают жертву. Язычники ответили ликующими криками. Асмунд отсек голову петуху и бросил его тушку к корням. Обезглавленная птица вскочила, беспорядочно заметалась между корней, потом наткнулась на ствол и упала, дрыгая желтыми когтистыми ногами.

– Теперь духи сыты! – произнес Костолом, кланяясь звериным челюстям. – Хорошее предзнаменование! Наше плавание будет удачным! Но было бы гораздо лучше задобрить духов человеческой жертвой. Вон подходящий сук, на коем можно было бы повесить двух-трех печенегов, предварительно вспоров им брюхо.

– Я принесу более ценный дар, – пообещал Харальд, снимая с шеи золотую гривну.

Он решил воспользоваться удобным случаем, чтобы раз и навсегда избавиться от заклятого ожерелья. Быть может, и не все правда, что рассказывали об этой драгоценной вещи. Но гривна, снятая с ужасного идола Юмалы в Стране Бьярмов, приносила несчастье. Лучше было от неё избавиться, и Харальд повесил ожерелье на самый высокий сук, до которого только смог дотянуться. Золотой вепрь, украшавший гривну, засияли в солнечных лучах, пробивавшихся свозь листву. Свеи загудели от восхищения, хазарин Менахем жадно облизнулись, а исландец Ульв воскликнул:

– Зачем дарить такую красоту ложным богам?

– Молчи, ибо ты не ведаешь, что ожерелье было подношением идолу Юмалы в Стране Бьярмов. Ему самое место на языческом дубе. Пусть Юмала попробует отобрать его у здешних идолов. Я же с радостью отдаю нечистой силе её собственность!

Они вернулись на берег. Молодые поляне бежали впереди, уже сожалея о том, что поддались искушению поучаствовать в языческом жертвоприношении, а хазарин отстал. Асмунд, шедший рядом с Харальдом, полюбопытствовал:

– Слышал, что твоего старшего брата причислили к святым. Наверное, это означает, что он конюший или окольничий Белого Христа? Но мне неведомо, зачем вы кланяетесь бессильному богу? Ведь он даже не сумел постоять за себя, когда его распяли! Иное дело Тор, вооруженный молотом.

– О чем ты болтаешь! – возмутился Ульв. – Иисус Христос гораздо сильнее Тора. Однажды они сошлись в поединке, и Христос одним ударом выбил молот из рук Тора и поверг его наземь. Если бы Тор не взмолился о пощаде, его судьба была бы печальной.

– Мне ничего не известно о битве между Тором и Христом, – признался Костолом.

– Тогда не говори о том, чего не знаешь! Надо слушать священников: они клянутся, что в левом мизинце Христа больше силы, чем в правой длани Тора!

– Не горячи сердце, исландец! Если бы ты раньше рассказал об этом, я бы купил второго петуха для Христа. Наверное, он бы не отказался принять от меня жертву. Ведь меня крестили, причем дважды. В Лундуне и в Чернигове. Даже трижды крестили, только в третий раз пожалели дать мне хороший подарок, поэтому я третий раз не считаю.

Кормчий не захотел ночевать на Варяжском острове, и Харальд решил, что он прав. Он предпочел бы держаться подальше от языческого дуба, к которому мог явиться Юмала и потребовать назад свое имущество. Дружина отправилась в путь и через пять дней вышла на морской простор. Свартахавом называется это море, а на греческом языке оно известно как Понт Эвсксинский.

Глава 3
Земля греков

Харальд Суровый вместе со своей дружиной выплыл в море, которое греки раньше называли Понтом Авскинский, или Негостеприимным, отчасти по причине сурового климата, в основном же из-за свирепости обитавших вокруг него племен, которые убивали пристававших к берегу чужестранцев и пожирали их тела, а из черепов делали чаши для питья. Позже, прочно обосновавшись в этих местах и основав множество поселений, греки изменили название моря на Понт Эвксинский, сиречь Гостеприимное море.

Прежде чем пуститься в дальнее плавание по морю, следовало хорошо подготовить корабли. По указанию кормчего ладьи пристали острову, лежащему против устья Днепра. Остров небольшой и лишен растительности. Тем не менее на нем обитают люди. Каждую весну сюда приплывают плотники из Херсона, или Корсуни, и остаются здесь до осени. Херсонитам хватает работы, так как почти все путешественники нуждаются в починке кораблей.

– Бар-бар-бар, – частил херсонит, пришедший осмотреть вытащенные на берег ладьи.

Харальд засмеялся над потешным лопотанием и спросил кормчего, о чем толкует этот человек. Кормчий, немного понимавший по-гречески, перевел:

– Корабельный мастер речет, что варвары всегда приплывают на моноксилах, сиречь долбенках, по-нашему.

– Кто такие варвары? – задал вопрос Харальд.

– Они называют варварами всех, кто не говорит по-гречески, – отмахнулся кормчий. – Чужая речь для их ушей – это «бар-бар».

– Странно, мне слышится, что это он лопочет «бар-бар», – удивился Харальд.

Грек заломил несуразную цену, но после долгих споров с ним удалось сторговаться. Плотники споро взялись за дело. Они нарастили на ладьях высокие борта из крепких досок и хорошо просмолили их. Потом плотники укрепили руль, поставили мачты, а вот с парусом схитрили – дали старые, в заплатах, и клялись, что иного нет. Пока продолжалась работа, Харальд бродил по берегу. Весь остров можно было обойти за полчаса. Там не на что было смотреть, кроме как на траву и высокий курган. Такие курганы обычно возводили над могилами конунгов, ярлов и иных знатных и доблестных мужей. Норманн взошел на вершину холма и увидел полукруглый камень с идущей по краю надписью. Несомненно, то были руны. Он долго разбирал стертые от времени знаки. Руническая надпись гласила: «Сей курган насыпал Храни в честь своего товарища Карла». Кем были два друга из Северных Стран? Может, они были морскими конунгами, приплывшими викинговать в этих местах. В этом случае Карл скорее всего погиб в стычке на берегу и был привезен на остров для погребения. Вероятно, дружинники устроили ему пышное огненное погребение наподобие того, какое он устроил Храни Путешественнику на берегу Ладоги. Или они оба были купцами, возвращавшимися на родину из Миклагарда. Не исключено, что Карла убили, позарившись на его товары. Кто знает? Осталась одна только надпись.

Харальд пытался расспросить о кургане корабельного мастера, обтесывавшего мачту для ладьи. Но тот объяснялся исключительно на греческом. Обводя рукой остров, грек говорил: «Эферий». Во время работы он нараспев произносил слова, подчинявшиеся какому-то неведомому норманну размеру. Поначалу Харальд принял их за заклинания, помогающие в плотницком деле. Потом он решил, что это стихи, наподобие торжественной драппы, только очень длинные. Он спросил плотника, какому конунгу посвящена драппа и кто из скальдов её сочинил. Грек, кажется, понял его вопрос. Он засмеялся, произнес уже знакомое слово «варвар» и добавил еще одно: «Гомер».

Через несколько дней херсониты закончили свое дело. Ладьи с надставленными бортами вышли в море и распустили паруса. Они плыли вдоль степных просторов, которые греческий царь Константин Багрянородный называл Золотым берегом. Море, покрытое белыми барашками, и степь, колыхавшаяся волнами седого ковыля, казалось, соперничали друг с другом. Летом в эти места откочевывают печенеги. Они частенько нападают на людей, приезжающих ловить рыбу и добывать соль. Первый дневной переход оказался самым длинным за все путешествие. Только поздним вечером ладьи вошли в устье реки, которую греки называют Тирас, и причалили к небольшому островку. Вечером следующего дня ладьи достигли реки под названием Аспрос.

Кормчий, глядя на нахмурившееся небо, предрек, что скоро разразиться буря. Он советовал переждать в спокойной реке. Асмунд смеялся над ним, говоря, в теплых южных водах не бывает таких свирепых бурь. Харальд поверил опыту свея и приказал продолжать плавание. Однако через несколько часов с берега налетел сильнейший ветер и погнал ладьи в открытое море. Берег скрылся за пеленой дождя. Пришлось спустить паруса, чтобы их не разорвало в клочья, и отдаться на волю волн и течения. Через час-другой Халльдор, сидевшей на носу, крикнул:

– Скала!

Из-за стены дождя вырос небольшой скалистый остров. Его берега круто вставали из бурлящего моря, и Харальд решил, что к нему невозможно причалить. Однако кормчий хорошо знал эти места. Орудуя кормовым веслом, он направил ладью в крошечную бухточку, закрытую от волн каменным молом. Свеи последовали за первой ладьей. Тысячи белых чаек поднялись в воздух, встревоженные прибытием незваных гостей. Кроме птиц, на скалистом острове никого не было.

– Говорил вам! Нет, своим умом хотите жить! – разразился упреками кормчий. – Теперь будем сидеть в языческом капище.

И действительно, остров Левке, или Белый был посвящен Ахиллесу, одному из самых почитаемых греческих героев. Язычники верили, что на остров перенеслась его душа, когда он был поражен стрелой в пяту, единственное незаколдованное место на его теле. Ахиллес является во сне, не только пристающим к острову, но и плавающим, когда они недалеко проходят от острова, и указывает им, куда кораблю лучше пройти и где остановиться. Другие же говорят, что он и наяву является им на вершине мачты. Моряки, пристававшие к берегу, клялись, что слышат конский топот, звон оружия и шум сражений, которые устраивал незримый герой. На острове было построено святилище, при котором поселился оракул, делавший предсказания за деньги. Кормчий из Киева не знал имени Ахиллеса, а если бы и знал, то не стал бы его называть. Он только твердил, что язычники поклонялись в этих местах поганым идолам.

– Там наверху творилась всяческая мерзость! – плюнул он.

– Оборони Господь! – перекрестился Гостята.

Харальд сходил к капищу. По дороге ему попалось множество змей, к счастью, неядовитых. Он отбрасывал их ногами. Плоскую вершину острова занимали развалины обширного святилища. К черным грозовым тучам вздымались белые руки и части тела. Едва Харальд подошел к развалинам, как в небо поднялась стая о чаек, гагар и морских ворон. Гомонящее птичье племя продолжало служить идолам. Каждое утро птицы летают в море и обмокнув крылья, спешат назад, чтобы окропить жертвенники. Развалины капища были покрыты толстым слоем птичьего помета и поросли травой.

На Змеином острове норманн впервые увидал мраморные колонны. Они стояли, дюжина в один ряд, словно белый частокол. Колонны поразили его своей соразмерностью и кажущейся легкостью. Впоследствии, путешествуя по южным странам, он видел тысячи и тысячи стоявших и поверженных наземь колонн. Исландцы Ульв и Халльдор, повсюду сопровождавшие конунга, рассказывали, что проезжали мимо неисчислимого множества подобных развалин. Люди, жившие подле величественных сооружений, по большей части не имели ни малейшего понятия о том, кто их возвел и когда они были разрушены.

Харальд вернулся на берег и укрылся в одном из гротов, которыми вода и ветер испещрили скалистые берега. Поляне занялись сбором ветвей и бревен, пригнанных волнами к берегу. Они развели большой костер у входа в грот и стали готовить трапезу. Свеи, прослышав о том, что на острове находилось языческое капище, решили поискать сокровища. Они думали, что приношения припрятаны в надежном месте, например, в одном из гротов. Однако, облазив все гроты, свеи не обнаружили ничего, кроме множества глиняных черепков, которыми был усеян весь остров. С наступлением сумерек поиски языческих сокровищ прекратились. Свеи уже приступили к трапезе, когда из темноты вышел хазарин Менахем и занял место у костра.

– Ты ничего не нашел? – подозрительно спросил Асмунд Костолом.

Менахем отрицательно мотнул головой и потянулся за похлебкой. Асмунд ловко запустил руку ему за пазуху и быстро вытащил какую-то вещь.

– Клянусь башмаками Локки, он спрятал золото!

Он поднял руку и показал всем ожерелье, принесенное в дар священному дубу. Менахем бросился на Асмунда, но свеи были начеку и повалили его на землю.

– Крыса! Ты похитил дар, поднесенный духам священного дуба! Теперь они разгневаны и не будут помогать нам! За это полагается смерть! – вскричал Асмунд и повернулся к Харальду. – Каким будет твой приговор, конунг.

Харальд не собирался мстить за языческих идолов, но воровство между своими нетерпимо. Не зря он колебался, принимать в дружину разбойника или нет. Доблестного Торира Кукушки из хазарина не вышло, это было ясно.

– Убейте его и бросьте его труп на берегу, куда доходит волна! – приказал он.

Вора выволокли из грота. Послышалась возня и громкие яростные крики, прерванные тупыми ударами. Потом донесся предсмертный стон и всплеск воды. В соответствии с древним норвежским законом преступников полагалось хоронить не на кладбище, а там, «где встречаются морская волна и зеленый дерн». Когда дружинники вернулись в грот, Костолом отдал ожерелье Харальду.

– Возьми золото, ибо оно отвергнуто духами.

Харальд молча принял ожерелье. Его отнюдь не радовало возвращение драгоценности. Духи не приняли дар, иначе не удалось бы похитить дар с ветвей священного дуба. Норманн дал себе слово избавиться от опасного украшения при первом удобном случае, а пока постараться не думать о нем. Он лежал у костра и прислушивался к неторопливой беседе двух исландцев.

– Ты покинул Исландию по доброй воле? – лениво расспрашивал Халльдор.

– Не совсем, – признался Ульв. – Видишь ли, я всегда мечтал разбогатеть, но на хуторе трудно нажить большое богатство. Разве только войти в сношение с нечистой силой и получить способность одновременно находиться в нескольких местах. Тогда, конечно, можно было бы работать за троих: косить траву, загонять скот и ездить по делам – и все это за один час. Однако мне не улыбалось заключить договор с дьяволом, ибо никто из моих родичей и соседей не одобрил бы подобную сделку. Наверное, я до сих пор бы раздумывал и прикидывал, как лучше поступить, но тут меня приговорили к изгнанию из страны.

– Прибрал к рукам то, что плохо лежало?

– Ты ошибаешься! Правда, со мной был такой случай. Однажды мне довелось увидеть на пастбище резвую лошадку, и она до того мне приглянулась, что я решил на ней покататься. У меня и в мыслях не было красть её. Однако я увлекся и проскакал на лошади такое расстояние, что по одну руку оказалось три хутора. За это полагается изгнание, как если бы ты переехал на чужой лошади через перевал. К счастью, нашелся человек по имени Эйвор Рыбья Скула, великий знаток законов. Он посоветовал найти пять соседей, которые бы засвидетельствовали, что я не скрывался, а проехал мимо трех хуторов на таком близком расстоянии, что меня при свете дня мог бы видеть человек, не страдающий болезнью глаз. Его совет оказался удачным, я избежал наказания. Пришлось мне подарить Эйвору жирного барана.

– И все-так за что тебя изгнали?

– Из-за бабы, – хихикнул Ульв. – Я поцеловал замужнюю женщину. Её зовут Ингунн, она замужем за Бейниром Сильным, единственным из тех, кто жил на Стадном Холме еще при Олаве Павлине. Он действительно силен на поле битвы, но слаб на супружеском ложе. По крайней мере Ингунн жаловалась сестрам, что муж не часто балует ее плотским соитием. Поэтому я подкатил к ней и по ее поведению понял, что отказа мне не будет. На беду, нас застала старуха Торхалла по прозвищу Болтливая и разнесла по соседям, что я целовал и обнимал чужую жену. Эйвор Рыбья Скула вновь взялся уладить дело, но Бейнир и его родичи потребовали заплатить им девяносто дерюжных эйриров. Я решил, что это слишком дорогая цена за поцелуй, и согласился на изгнание, тем более что давно мечтал увидеть чужие страны. Меня предупредили, что Бейнир Сильный и его родня рвут и мечут. Наверное, Бейнир был сильно раздосадован, так как уже приготовил сундук для сукна. Он не согласился дать мне отсрочку даже на один день, а когда я спускался по тропинке к морю, шел рядом с секирой в руках. Если бы я сделал шаг в сторону, он бы получили законное право убить меня, но я не сошел с тропинки и сразу же сел на корабль, отплывавший из Исландии.

– Столько хлопот из-за одного поцелуя! – удивился Халльдор.

– Ничего не поделаешь! – весело заметил Ульв. – Страсть к бабам у нас в роду. Мой отец Оспак, сын Освивра Мудрого, был объявлен вне закона из-за женщины, которую звали Альдис. Она моя мать. А я женат на Йорунн, дочери Торберга. У нас есть сын Йон. Сдается, он нескоро увидит своего отца. Зато я вернусь в золоченных доспехах, как мой родич Болли Горделивый.

Через день буря утихла, и ладьи поспешили покинуть Змеиный остров с развалинами капища. Вечером они вошли в реку Селина, средний рукав Истра, или Дуная, что на славянском означает Большая Вода. Действительно, это весьма полноводная и, как утверждают греческие мудрецы, самая протяженная на свете река. Говорят даже, что Истр вытекает из райских садов. Начинаясь на востоке, эта река по неизъяснимой мудрости Создателя скрывается под землей, а затем бьет ключом из Кельтских гор, описывает извилистую линию и впадает, разделяясь на несколько рукавов в Понт Эвксинский. Некоторые же считают, что до того, как уйти под землю, эта река пересекает Индийскую землю и там называется Гангом.

На берегу Истра-Дуная стоит небольшая крепость, одно из многочисленных укреплений, которые тянутся по всей границе империи. Здесь начиналось царство греков, а населяют здешние места болгары. Молодые поляне слышали от своих отцов и дедов, что раньше болгары платили дань князю Святославу. Он даже хотел перенести сюда столицу из Киева. Кузнец Гостята беспрестанно твердил:

– Наша земля! Яко тут сходятся все блага: злато из греческой земли, паволоки, вина и овощи разные от чехов, серебро и каменья от угров, меха, воск и мед из Руси. Мы еще вернемся и прогоним заносчивых греков!

Вечерами у большого костра молодые дружинники толковали о походах Святослава. Каждый слышал о князе-завоевателе от старших родичей или от гусляров. Свеи также имели некоторое представление о доблести конунга Свендослава, хотя, конечно, не знали таких подробностей, которыми делились поляне. Всех восхищала неприхотливость князя, несшего невзгоды наравне со своей дружиной. В походах он не возил за собой телег с поклажей, не варил мяса, но тонко нарезав конину, жарил её на углях. Не имел он шатра, а спал на голой земле, подложив под голову потник.

– И посылаша к странам, глаголя: «Хочу на вы идти»! – с восхищением восклицал Гостята.

От Истра-Дуная, который впадает в море несколькими рукавами, один переход до Конопы, и еще один, дневной, до Констанции, а после – к Одесосу, который по справедливости считается драгоценной жемчужиной у моря. Болгары именуют этот град Варной, так как в его окрестностях бьют горячие источники. Отсюда славянские слова: варево, варить и прочее. Когда ладьи пристали к берегу, к дружинникам робко пришли болгары, предложившие купить у них вино и нехитрую снедь. Харальд сразу же убедился, что хорошо понимает их язык, хотя доселе ему не приходилось встречать ни одного уроженца этой страны.

В давние времена Одесос был гораздо многолюднее, чем сейчас. О его процветании можно судить по развалинам огромных терм, или бань на горячих ключах. Термы напоминают заброшенный город. Легко заблудиться среди построек, предназначавшихся для омовения. Харальд пересек прямоугольную площадь, со всех сторон огражденную развалинами стен, и даже не сразу понял, что то была не площадь, а базилика, некогда-то накрытая огромным полукуполом. Посетители бани прогуливались по гладкому мраморному полу, обменивались новостями, покупали сладости и только потом переходили во внутренние помещения для омовения. Харальд осмотрел остатки печей, которые, как нетрудно было догадаться, превращали воду в пар. Наверное, приготовленного здесь пара хватило бы на всю дружину Ярицлева Мудрого, даже если бы она вздумала париться с утра до ночи. Арки древних терм поросли кустарником и деревьями. Судя по разбросанным камням, предприимчивые местные жители разбирали стены для собственных хозяйственных нужд. Делалось это из поколения в поколение, но термы были столь грандиозными, что строительного материала должно было хватить на тысячу лет.

Когда Харальд вышел из развалин города, предназначенного для омовения тел, к нему подошел грек в сопровождении болгарина-толмача. Почти все греки в здешних местах занимают начальственное положение и держат себя с большой спесью. Грек едва доставал головой до плеча Харальда, но при этом умудрялся смотреть на варвара свысока. Он произнес выспреннюю речь, которую толмач перевел в кратких словах.

– Тебя зовет куратор!

– Кто есть таков?

– Поставлен от василевса. Надзирает за царским имением. Он второй человек после архонта городов и селений на Истре.

Харальд в сопровождении дружины явился в дом куратора на берегу вытянутого озера, близко подходившего к морскому побережью. Норманна впустили в дом, а дружина осталась снаружи, готовая прийти на выручку своему предводителю в случае, если коварные греки вздумают схватить его. Куратор, лысый и дородный грек, был занят уходом за своими гнилыми зубами. Не обращая внимания на вошедшего великана, он макал деревянную палочку в смолу, а потом замазывал смолой искрошившиеся от времени пеньки. Покончив с этим занятием, он поднял глаза на Харальда и задал ему вопрос на греческом языке. Норманн пожал плечами, показывая, что не понимает. Куратор презрительно скривился и повторил вопрос на славянском языке. Его речь звучала непривычно, но большинство слов было понятны:

– Зачем ты и другие росы приплыли на моноксилах в державу ромеев?

– Мы хотим служить греческому конунгу. Нас пятьдесят человек отборных воинов.

– Мне донесли, что твои люди похожи на разбойников. С чего ты взял, что вас рады видеть?

– Мы слышали, что греческий конунг нуждается в добрых дружинниках. У меня есть береста от конунга Ярицлейва Мудрого, он ручается за меня.

– Береста? Ах да! Кора дерева! О, милосердный Бог! Воистину, только архонту росов могла прийти в голову мысль послать письмо на коре дерева! Покажи это смехотворное послание, рос.

Харальд лукавил. За пазухой у него бережно хранилась лишь береста, начертанная рукой златовласой Эллисив. Её отец Ярицлейв Мудрый не дал норманну никакого письма. Сказать по правде, Харальд поберегся бы принять даже самую торжественную княжескую грамоту, снабженную свинцовой печатью. Иной раз в милостивых грамотах ставят тайные знаки, предназначенные для очей посвященных. И кто ведает, что они означают для посланца? Вдруг Ярицлейв Мудрый условленными заранее знаками попросит греческого конунга оказать ему услугу и навсегда избавить его от бедного жениха, дерзнувшего посвататься к княжеской дочери?

Харальд не стал объяснять этого греку, а сказал с твердостью в голосе:

– Я передам бересту только в руки конунгу греков или самому главному из его приближенных.

И как ни возмущался куратор, как ни увещевал он упрямого варвара, уверяя, что его не допустят даже до младшего евнуха Священного дворца, Харальд стоял на своем. В конце концов, утомившись долгим спором, куратор принял решение:

– Я напишу логофету дрома о вашем прибытии. Он даст ответ, но нескоро. Вам придется подождать, варвары. А пока, во избежание стычек с ромеями, вы должны сдать свое оружие.

– Если таковы законы твоей страны, мы с готовностью подчинимся, – согласился Харальд. – Пришли своих людей за оружием.

Произнося эти слова, норманн размышлял: «Неужели, грек настолько глуп, что действительно пришлет своих воинов к ладьям? Где это видано, чтобы викинги добровольно расстались с секирами!» Однако куратор не заметил подвоха. Удовлетворенный благополучным исходом переговоров, он милостиво изрек:

– Тебе, вождь росов, я разрешаю оставить меч для отличия от прочих.

– Мои уста немеют и не находят достаточных слов для благодарности, – наклонил голову Харальд.

– Не прими в обиду принятые предосторожности. Я управляю имениями божественного василевса и обязан следить за тем, дабы никто не отклонялся от раз и навсегда установленного порядка. Варвары должны служить ромеям, ибо их могучие тела самой природой приспособлены для рабского труда. Ромеи предназначены властвовать, ибо наши тела созданы для высокого удовольствия и умственных занятий, – убежденно сказал куратор.

– Не будет ли дерзостью попросить могущественного ярла разъяснить мне некоторые непонятные вещи? Почему вы, греки, называете себя ромеями? Я думал, что ромеи живут в Ромбарге.

– Если ты имеешь в виду Рим, то его населяют латиняне. Мы именуем себя ромеями, ибо являемся наследниками Римской империи. Старый Византий есть Новый Рим.

– Вас непросто понять, – почесал в затылке Харальд. – И ответь еще: почему ты называешь нас росами?

Потомок Инглингов многих об этом спрашивал. Никто из норманнов, свеев и данов не мог сказать, откуда взялось это слово. Они называли росами или русами жителей Гардов, а те считали росами людей из Северных Стран. Все это было странно, но гнилозубый куратор был уверен, что знает точный ответ.

– В Святом Писании, у пророка Даниила сказано, что Господь прогневается на Израиль и выведет от краев севера князя Рос. И поднимется он, подобно буре, и накроет землю неогражденную, пойдет на беззаботных, живущих беспечно, у коих нет запоров и дверей, дабы произвести грабеж и набрать добычу. Это пророчество непросто передать на наречии мисян, ибо оно недалеко ушло от лая собак и хрюканья свиней. Но ты должен понять главное: при виде варваров от краев севера мы вспоминаем страшное пророчество и называем вас народом Рос.

Когда Харальд вышел к дружине, свеи и славяне окружили его, спрашивая, что требуют греки.

– Хотят забрать ваши секиры! – коротко пояснил Харальд.

– Ну уж нет, клянусь молотом Тора! – вскричал Асмунд Костолом.

– Тише! Идем к ладьям и сразу же отплываем. Пусть снаряжают за нами погоню, мы далеко опередим их.

Дружинники быстро погрузились в ладьи, но с отплытием вышла маленькая заминка. Вдоль берега проскакали несколько всадников, вооруженных копьями. Они громко переговаривались и тыкали копьями в густые кусты у дороги. По всему было видно, что они кого-то ищут. Оттолкнув ладью от берега, дружинники увидели полуголого человека, спрятавшегося в воде за большим камнем. Всадники не заметили его и проехали дальше. Беглец обернулся и умоляюще протянул руки к дружинникам.

– Спасите меня, милосердные люди!

Наверное, беглец был в полном отчаянии, потому что иначе он не назвал бы милосердными людьми Асмунда Костолома и его свеев, глядевших один свирепее другого. Другие были не лучше, а при взгляде на бесстрастное лицо исландца Халльдора малодушный человек камнем пошел бы ко дну.

– Помогите Христа ради! – взмолился незнакомец.

– Возьмем его, он христианской веры! – предложил кормчий.

Ульв протянул руку и помог беглецу забраться в ладью. Спасенный сразу же повалился на дно ладьи. Он тяжело дышал и дрожал от холода и волнения.

– Назови себя и объясни причину своего бегства? – потребовал Харальд.

– Я болгарин…моё имя Петр… Петр Делян, а ромеи часто называют меня Оделян, что означает Ловкач. Но не верь ромеям, великодушный чужденец! Меня преследуют из-за моего высокого происхождения. Еще ребенком меня увезли в Константинополь, где обрекли на жалкое существование. Я не мог смириться с таким положением и бежал. К несчастью меня узнали и попытались схватить.

– Я бы не признал тебя за человека знатного рода. Скорее принял бы тебя за нищего бродягу или беглого раба.

– Опрометчиво судить по моему жалкому одеянию. Жестокая судьба вынудила меня прикрыться рабскими тряпками, однако перед тобой сын последнего из болгарских царей.

– Разве у болгар есть цари?

– Ромеи лишили нас царства и даже нашего старинного имени. Они презрительно называют нас мисянами, а это дикое племя, давно исчезнувшее с лица земли. Возьмите меня с собой, добрые люди!

– Мы плывем в Царьград.

– С твоего благоутробного соизволения я бы поплыл с вами, – слезно просил болгарин. – В Одесосе меня сразу найдут, а в столице ромеев нетрудно затеряться среди множества людей.

– Посмотрим, будешь ли ты нам полезен.

Харальд намеревался расспросить беглеца о Болгарской земле, полагая, что эти сведения могут пригодиться в будущем. Сразу за Одесосом показался гористый берег. Как объяснил спасенный болгарин, к морю подходит длинный хребет, который делит Болгарскую землю на северную и восточную части. По уверению Петра, до недавней поры его соплеменники имели собственное царство, которое соперничало с Ромейской державой. Когда был мир, сыновья василевсов брали в жены болгарских девиц царского рода. Если начиналась война, болгары доходили до Царьграда и принуждали греков платить ежегодную дань. Так продолжалось до тех пор, пока василевсом не стал Никифор Фока. По обычаю болгарские послы явились за данью, но он приказал отхлестать их по щекам и сказал им: «Идите к своему вождю, покрытому шкурами и грызущему сырую кожу, и передайте ему: великий и могучий государь ромеев в скором времени придет в твою страну и сполна отдаст тебе дань, чтобы ты научился именовать ромеев своими господами, а не требовать с них податей».

Рассказывая об этом, Петр с гневом воскликнул:

– Легко было унизить наших послов, но гораздо труднее покорить нашу землю.

По его словам, Болгария защищена непроходимыми горами, густыми лесами, речными стремнинами, болотами и топями. Петр хвалился, что его соплеменники умеют заманивать врага в горные теснины и избивать их там, словно скот. Многие ромеи, включая стратигов и даже василевсов, нашли смерть в здешних горах.

– Царь ромеев хорошо знал, что, едва его войско вступит на болгарскую землю, как одна беда встанет за другой. По сей причине хитрый Никифор Фока задумал покорить нашу землю руками князя Святослава. Судя по вашим секирам, вы тоже из племени росов?

– Ты угадал, – кивнул головой Харальд. – Часть моих людей из страны, которой когда-то правил Свендослав.

– Он…он был храбрым витязем. Правда, его использовали ромеи. Такова их излюбленная хитрость: истреблять одно племя посредством другого, вносить смуту, задабривать деньгами, а потом коварно предавать и губить.

Болгарин поведал, что Никифор Фока отправил в Киев богатые дары. Его послы возбудили алчность Святослава описанием сокровищ болгарских царей. Будучи мужем горячим и дерзким, да к тому же отважным и деятельным, Святослав поднял на войну свое племя. Узнав, что войско росов подплывает к Дунаю и готовится к высадке на берег, болгары выставили тридцать тысяч вооруженных мужей. Но росы стремительно выпрыгнули из челнов и устремились вперед. Святослав огнем и мечом прошелся по болгарской земле, действуя с бесчеловечной свирепостью. Взяв с бою Филиппополь, он повелел посадить на кол двадцать тысяч болгар. Замысел коварных ромеев удался, но когда они потребовали, чтобы Святослав удалился с награбленной добычей, то получили надменное послание: «Греки должны заплатить мне большую денежную дань и выкуп за все захваченные мною в ходе войны города и за всех пленных. Если же они не хотят платить, пусть тотчас же покинут Европу и убираются в Азию».

– Достойный ответ! – не сдержал восхищения Харальд.

Многие из болгар перешли на сторону Святослава, надеясь избавиться от гнета Константинополя. К тому же ромеи были ослаблены внутренней смутой. Никифор Фока пал жертвой заговорщиков. Новый самодержец Иоанн Цимисхий пытался запугать Святослава. Он напомнил ему о печальной судьбе его отца Игоря, приплывшего к Царьграду на десяти тысячах челнов, а вернувшегося лишь с десятью лодками. Однако угрозы только рассердили Святослава, и он направил Цимисхию такое послание: «Пусть греческий царь не изнуряет свои силы на путешествие в сию страну – мы сами вскоре разобьем свои шатры у ворот Царьграда». Тогда Иоанн собрал огромное войско и отправился с ним на Истр под охраной огненосных кораблей.

Едва прозвучало упоминание об огненосных кораблях, Харальд удвоил внимание. Между тем болгарин поведал о том, что император Цимисхий двинул войска на Дористол, где находился сам Святослав. Росы встретили их, плотно сомкнув щиты. Завязалась яростная битва. Росы, стяжавшие среди соседних народов славу постоянных победителей в боях, не уступали хорошо вооруженным греческим воинам. На следующий день показались плывущие по Дунаю огненосные корабли. При виде их ромеи несказанно обрадовались, а росов охватил ужас. Ведь все они помнили, как ладейный огонь обратил в пепел корабли князя Игоря. Огненосные суда подстерегали росов со всех сторон, чтобы они не могли ускользнуть в свою землю. Храбро бились росы, но их силы были на исходе. Святослав отрядил послов к императору Иоанну и предложил заключить мир на следующих условиях: росы уступят Дористол и освободят пленных, а греки дадут им возможность спокойно вернуться на родину.

– Ромеи обманули росов, как поступают всегда и со всеми. Да, сами они воздержались от нападения на челны Святослава, зато Цимисхий подкупил печенегов, которые разъезжают в кибитках. Печенеги подкараулили князя на порогах и убили его.

– Мне известна судьба конунга, – кивнул Харальд. – Излишне говорить об этом. Лучше поведай, что ты знаешь об огненосных кораблях? Наверное, они весьма велики? Каким образом они изрыгают смертоносный огонь?

– По размеру огненосные суда почти не отличаются от обычных боевых кораблей. На их палубах есть высокие помосты, кругом коих идет ограда из заостренных жердей. На помостах установлены медные сифоны, извергающие огонь. Кроме того, ромеи используют небольшие ручные сифоны, коими способен управлять один человек. Видишь вдали город на полуострове?

Болгарин показал перстом на город, обнесенный полосатыми стенами. За ними поднимались купола многочисленных церквей и виднелись черепичные крыши домов. С борта морской ладьи полуостров выглядел настоящим островом. По словам Петра, торговый города назывался Мессембрией и был населен греками. Болгарский хан Крум подступил со своей ордой к полосатым стенам, защищавшим греческий город, и приказал подтащить по узкому перешейку метательные орудия. Болгары долго осаждали богатое поселение, зато победа стоила затраченных трудов. Когда Мессембрия сдалась, среди захваченной добычи оказались тридцать шесть медных сифонов вкупе с немалым количество морского огня. Хан нашел людей, показавших, как действует это страшное оружие. Он успешно использовал огонь против своих врагов.

– К сожалению, зелье, коим заправляли сифоны, через некоторое время закончилась, а без него сифоны не действуют. Поэтому болгары сейчас не имеют греческого огня, и греки взяли над нами верх, – посетовал Петр.

– Ты снабдил меня важными сведениями, – признал Харальд. – После этого было бы несправедливо выдать тебя грекам или выбросить в море. Плыви с нами. Думаю, ты мне еще пригодишься в Миклагарде.

Ветер свежел, и морские ладьи весело неслись по волнам. Харальд лежал на носу и обдумывал все, о чем узнал от болгарина. До этой встречи он полагал, что единственный способ завладеть греческим огнем состоит в том, чтобы захватить огненосный корабль. Но болгарин рассказал, что существуют ручные сифоны, которыми может управлять один воин. Пленить одного человека гораздо легче, чем захватить целое судно. Если верить беглецу, огненное оружие не заколдовано и пустить его в ход можно без ворожбы и заклинаний. Впрочем, по словам болгарина, главной силой является зелье, которым заправляют медные сифоны. Харальд понял, что ему прежде всего необходимо раскрыть состав огненного зелья.

Глава 4
Великий город

Харальд Суровый вглядывался в туманную пелену, укрывавшую Стенон – так на северном языке именуется узкий пролив, на берегу которого стоит Миклагард. Греки называют пролив Босфором, или Фосфором от следующего случая. Филипп Македонский, отец Александра Великого, желая овладеть греческий город Византием, долгое время держал его в осаде. Поскольку у него не получилось взять город открытым нападением, он приказал прорыть тайный ход под городскою стеною. Работы шли в тайне, и жители Византия долго ни о чем не подозревали, пока однажды ночью воссиявший свет – фосфорос не указал осажденным на предстоящую опасность, каковую они не замедлили отвратить. Правдив ли этот рассказ или нет – кто знает, однако он был записан царем Константином Багрянородным.

В густом тумане ничего нельзя было различить. Вдруг из белесой мути вырос рыбацкий челн. Грек, возившийся с сетью, издал предостерегающий крик и заработал веслами, спеша отойти подальше от морской ладьи, неожиданно возникшей из тумана.

– Спроси его, в какой стороне Царьград? – велел Харальд болгарину Петру.

Болгарин обратился к рыбаку на греческом языке. Владелец челна указал рукой на туман и громко выкрикнул:

– Истинополин!

– Он не понял тебя, – с досадой заметил Харальд. – Нам нужен великий град греков.

– Так и есть. По-гречески «ис тин полин» означает «в городе». Почти все греки так называют так Константинополь. И неудивительно, ибо для заносчивых ромеев не существует иных городов, кроме их столицы.

Постепенно туман начал рассеиваться. Над морем встало солнце, и его лучи быстро нагрели воздух. Молочная муть поплыла клочьями, и открыла корабль, лениво покачивавшийся на едва ощутимой утренней волне. Это была одна из десяти огненосных хеландий, денно и нощно стороживших греческую столицу. Харальд не знал, как называется выглянувший из тумана корабль, но сразу же догадался о его предназначении. Огромная хеландия имела три мачты. Паруса были спущены и прилежно свернуты. Вдоль высоких, как крепостные стены бортов, шли три яруса отверстий, предназначавшихся для весел. Верхние отверстия были закрыты кожаными заглушками, а весла нижнего яруса опущены в воду. Норманн узрел решетчатый помост на носу корабля и догадался, что там стоит сифон, извергающий пламя. В первых лучах солнца блеснули шлемы воинов, охранявших огнеметательную машину. Туман рассеялся, и за одной хеландией показались еще несколько, покачивавшиеся поодаль. Харальд завороженно смотрел на огненосные корабли и только спустя некоторое время заметил самый большой и самый богатый город на всем белом свете.

Как не быть этому граду богатым, когда он стоит между Западом и Востоком и все торговые пути сходятся в одной точке? Достойно удивления, что греки не сразу поняли преимущество этого места. В Земле греков был Оракул, или языческое капище, имевшее пребывание в Дельфах. Там у высокого треножника сидела прорицательница-вельфа, именуемая пифией. Она вдыхала ядовитые пары из расщелины, подобной многим расщелинам в Исландии, откуда веет запахом серы и которые, несомненно, ведут в преисподнюю, где черти мучают грешников. Под воздействием адского пара пифия прорицала, но речи её были туманными, как испарения из расщелины. Иногда в её смутных речениях мелькала искра божьей правды. Дельфийский Оракул посоветовал основать город «напротив слепых». Долго раздумывали греки, кого Оракул назвал слепыми, и только потом догадались, что слепцами являлись люди, жившие на азиатском берегу и не видевшие, что напротив них лежит удобная гавань. Получив пророчество, греки основали город и назвали его Византием по имени своего царя, а может, по другой причине.

Вопреки пророчеству о блистательном будущем, Византий долго оставался небольшим рыбацким селением. Но пророчество исполнилось, когда император Константин Великий решил перенести столицу империи из языческого Рима в новый город. Он нарек его Новым Римом. Прежнее имя не было забыто. Ученые мужи по сей день предпочитают называть город на старинный лад: Византием. Сей град также именуют Константинополем, в просторечии же говорят: Истинополин. Среди славян он известен как Царьград, в Северных Странах его величают Миклагардом, то есть Великим Градом. И думается , что наше название самое точное, ибо воистину это самый великий из всех великих городов и ничто на свете не может с ним сравниться по размеру и великолепию.

Воды двух морей сталкиваются здесь и, смешав свои потоки, разделяют два материка. Поток с севера, волнуясь и как бы кичась, что он касается берегов Азии и Европы, подходит к городу. И кажется, видишь ты перед собой спокойно текущую реку. То, что лежит налево от этой реки, стиснуто высокими берегами, открывая восхищенному взору рощи, красоту лугов и всего остального, что лежит на противоположном материке. Расширяясь здесь, Босфор отходит от города в южном направлении, отстраняя от него Азию возможно дальше. Здесь поток уже называется Пропонтидой, или Предморьем, а иной раз и Мраморным морем. Великий Город стоит на европейском берегу. С востока священный град омывают волны Босфора, с севера – тихие воды залива, называемого на нашем языке Сьявирдарсундом, а славяне сокращают его до Суда. Что касается греков, то для них эта бухта суть Золотой Рог. И подлинно, длинной и слегка изогнутой формой залив напоминает рог для возлияния. Залив сей спокоен, и нет на нем никогда волнения, как будто здесь положен предел для бури и волнам запрещено здесь появляться из почтения к городу. Если случается, что в зимнюю пору бурные ветры дуют на морях и обрушиваются на пролив Босфор, то корабли, достигнув входа в Золотой Рог, попадают в тихое место. Они могут идти без опаски и становятся на якоря, где им угодно без всяких мер предосторожности.

– Нам надобно к Маме – сказал кормчий, указывая на противоположный берег Золотого Рога.

В договорах, которые конунг Хельги и конунг Ингвар заключили с греками, сказано: «Приходяще русь да витаютъ у святого Мамы». Святой Мама, то есть монастырь Маманта, доителя коз и мученика кесарийского, стоит на противоположном берегу залива. Харальд обратил внимание на две мрачные башни, возвышающиеся на противоположных берегах Золотого Рога. Между ними в самом узком месте покачивались несколько плотов

– Чепь железна. Буде война, греки замкнут Суд, – пояснил кормчий.

Прозрачная вода залива позволяла рассмотреть обросшую водорослями цепь, приспущенную примерно на сажень в глубину. Несколько больших плотов не позволяли ей лечь на дно. Должно быть, в башнях стояли мощные вороты, позволявшие натянуть цепь таким образом, чтобы она могла преградить вход в залив.

Золотой Рог наполняли корабли. Мачты теснились, подобно деревьям в густом лесу. Паруса всех размеров и расцветок свисали до воды. Вереницы носильщиков сбегали с кораблей, неся на головах тяжелые глиняные амфоры. На уши молодых полян обрушился шум и суета, царившие на берегу. Асмунд и свеи жадно смотрели на нестерпимо сиявшие кресты на куполах церквей и прикидывали, сколько на них ушло золота. Кормчий с трудом нашел свободное место для двух ладей. Высокий берег был сплошь заставлен грудами красной обожженной черепицы, узкогорлыми амфорами с вином и прочим товаром. Между сгруженным с кораблей товаром сновали погонщики ослов. Весь этот муравейник являлся всего лишь торговым пригородом, называемым Сиками или Галатой. Сам город возвышался на другом берегу залива, окруженный мощными стенами и еще более мощными башнями. Харальд пересчитал башни, выходившие на берег Золотого Рога, и не поверил самому себе. Их было сто десять. Он пересчитал снова, и опять получилось сотня и десять башен.

Исландец Ульв стоял по колена в воде и не отрывал взора от красных черепичных крыш и церковных куполов, одни из которых были позолочены, другие покрыты серым свинцом.

– Разве в Миклагарде обитают великаны? – в страхе спросил он, показывая рукой на всадника подле самого обширного купола, больше похожего на курган.

Только тут Харальд, занятый пересчетом башен, обратил внимание на колонну, которую венчал позеленевший от времени всадник. Даже издали, с противоположного берега, было видно, что всадник превосходит своим размером любого из обитателей Ётунхейма, одного из девяти миров, населенного великанами-ётунами.

– Вон еще один ётун! – воскликнул Ульв, указывая на нестерпимо блиставший под солнечными лучами столп, на котором стоял великан, столь огромный, что человеческий глаз, привыкший к обычному размеру, принимал его за причудливую скалу.

Харальд спросил кормчего, что за ётуны возвышаются над крышами, и получил насмешливый ответ:

– Варяг, ты напрасно принял их за живых людей? Сие медные и каменные истуканы, коими наполнен весь Царьград. Их там больше, чем людей, причем некоторые из них выше самого высокого дуба.

– Я хочу поскорее увидеть сии чудеса собственными очами.

Однако оказалось, что росам нельзя просто так войти в город. Особо поставленный от греческого царя муж должен был переписать всех вновь прибывших к святому Маме. Только после этого им разрешалось зайти за стены Царьграда. Пришлось подчиниться давно заведенному порядку. Харальд кликнул на помощь болгарина Петра, знавшего греческий язык, но его не могли найти. Кто-то из дружинников сказал, что беглец потихоньку улизнул, когда ладьи причалили к берегу. На всякий случай решили проверить имущество, сложенное в ладье. Харальд развязал кожаный мешок со своим добром и не обнаружил золотой гривны. Он хорошо помнил, что спрятал ожерелье в мешок, решив не носить более заколдованное украшение на шее. Трижды перерыв свое добро, он убедился, что ожерелье исчезло.

– Одно из двух! – сказал норманн. – Либо ожерелье забрал идол Юмалы, либо его похитил спасенный нами болгарин. В любом случае я не слишком опечален. Из-за колдовского ожерелья произошло столько бед, что лучше о нем более не слышать.

Святого Маму наполняли купцы и паломники из Гардов. Монастырь был небольшим, и немногочисленные монахи терялись в толпе мирян. Богатые гости занимали хозяйственные монастырские помещения, их слуги и бедные паломники ютились под навесами. Дружина Харальда разместилась на монастырском дворе под раскидистым платаном, дававшим спасительную тень. К вечеру, когда стало чуть прохладнее, свеи приступили к трапезе, состоявшей из мяса, закопченного на оленьем помете. Всякий в Северных Странах знает, как вкусна эта еда, хотя люди других народов утверждают, что она несколько отдает дерьмом.

Утром должен был явиться грек для переписи приезжих. Однако они никого не дождались. Харальд потерял терпение. Он решил взять с собой двух исландцев и проплыть на ладье вдоль городских укреплений, а буде представится возможность, то проникнуть за стены. От монастыря святого Маманта до выхода из Золотого Рога было рукой подать. Морская ладья проскользнула мимо башен, с которых спускалась железная цепь, и выплыла в Предморье. Там ходили крутые волны и следовало опасаться сильного подводного течения. Ладья, подгоняемая свежим северным ветром, мчалась мимо зубчатых стен, перед которыми громоздились позеленевшие от водорослей камни. Морские волны разбивались о подножья огромных башен, коих Харальд насчитал сто восемьдесят восемь. В одном месте к берегу спускались ступени от стоявшего наверху каменного здания, прорезанное арками. Норманн оценил красоту палат и предусмотрительность неведомого зодчего, позаботившегося о том, чтобы изящные арки не делали уязвимыми крепостные стены. Нижняя часть здания, выходившая к морю, представляла собой глухую стену, причем такую гладкую, что взобраться по ней не было возможности. Когда норманн спросил кормчего, чьи это палаты, тот перешел на шепот:

– Греческого царя. У него много палат, токмо они незримы за высоким тыном. Сии палаты стоят на берегу, и царь, говорят, приходит сюда и всходит на ладью, ежели случится надобность.

Харальд решил, что попросит Ярицлейва Мудрого подарить своей дочери эти красивые палаты, когда повелитель Гардов возьмет Миклагард. Они с Эллисив каждый день будут сходить по ступеням к воде и устраивать прогулки по морю. Впрочем, сначала надо было найти брешь в укреплениях, окружавших греческую столицу. После сто восемьдесят восьмой по счету башни морская стена резко повернула от моря и пошла по суше.

Кто бывал в Миклагарде, тот знает, что в означенном месте находится пристань Источников, от которой можно пройти к храму Богородицы Святого Источника. Стены же, идущие по суше, называются Феодосиевскими по имени императора Феодосия, приказавшего возвести их на новом месте после землетрясения. Харальд не упустил из вида, что перед сухопутной стеной прорыт широкий и глубокий ров, частично заполненный водой. Ров разделяли земляные перемычки, не дающие воде убежать в море. У основания перемычки были широкими, но вверху сужались настолько, что даже самый ловкий воин не смог бы преодолеть ров по их гребню. Ров был обложен тесанным камнем, причем облицовка продолжалась каменным валом с бойницами, из-за которых можно было осыпать стрелами неприятеля, вознамерившегося преодолеть водную преграду.

Еще норманн приметил, что Феодосиевские стены являлись двойными, так как город был наиболее уязвим с суши, и считалось, что одной стены будет недостаточно. Первая – так называемая внешняя стена поднималась сразу за рвом. Она была снабжена небольшими башнями, стоявшими на расстоянии броска копья одна от другой. На верхней площадке такой башни могло поместиться семь-восемь воинов. Вторая – внутренняя стена отстояла на сорок шагов от внешней. Она была гораздо выше и толще. Пространство между внешней и внутренней стенами было засыпано землей, так что пробить укрепления тараном не представляется возможным.

Глядя на двойные стены Миклагарда, норманн даже засомневался, являлись ли они делом рук человеческих? Только великанам-ётунам под силу поднять огромные камни, из которых были сложены городские укрепления. Каждый ряд камней чередовался с рядами обожженных кирпичей, из-за этого стены и башни выглядели полосатыми, подобно парусам викингов. Верхнюю часть стены прорезали бойницы, по гребню шли зубцы в рост воина. Над стеной возвышались башни, столь мощные, что на верхней площадке каждой башни могли свободно поместиться сорок-пятьдесят воинов. Харальд заметил, что башни плотно примыкали к стенам, но не являлись их частью. Даже если бы каким-то чудом удалось бы обрушить внутреннюю стену, это нисколько не повредило бы башням, способным обороняться, как самостоятельные крепости.

Внешняя сухопутная стена имела девяносто две башни, внутренняя – девяносто шесть. Теперь Харальд хорошо представлял общий вид укреплений Великого Города. То был треугольник, две стороны коего ограждали морские стены, а третья с суши город имел двойную защиту. Лишь ближе к Золотому Рогу двойная стена сменялась одинарной. Раньше эта красивая местность, называемая Влахерной, находилась за городской чертой. Император Ираклий обнес ее одностенком, который, впрочем, стоил двойных Феодосиевских стен. Здесь стояли двадцать башен, чья величина и мощь превосходила человеческое воображение. Кроме того, перед самым заливом, на уязвимом стыке сухопутных и морских стен шла дополнительная Львовская стена, которую приказал возвести царь Лев Армянин. Из-за этого стены вновь обращались в двойные. Все это норманн и исландцы разглядели, когда дошли до Золотого Рога, а потом вернулись назад к тому месту, где высадились на берег.

– Мы напрасно жаримся на солнце, – сказал Ульв, утирая пот. – Миклагард неприступен! Даже Тор не смог бы сокрушить своим молотом его стены и башни.

– В любых укреплениях имеется слабое место, – возразил Харальд. – Стены выглядят неприступными. Но в них проделаны ворота. Вот красивые ворота, через которые торговцы гонят скот. Поглядим, хорошо ли они охраняются?

Ворота, о которых говорил Харальд, находились недалеко от пристани Источников. С боков их ограждали две башни. Они были сложены из каменных глыб, скрепленных железными скобами так плотно, что казались вытесанными из цельной скалы. Над арками ворот блистали золотом письмена. Если бы на месте Харальда, едва разбиравшего латинские литеры, оказалась златовласая Эллисив, то она бы бойко перевела, что император Феодосий, воздвигший Золотые ворота, навсегда установил на земле Золотой век. Два мраморных орла на карнизе ворот стерегли эту горделивую надпись. К воротам вела вымощенная гладкими плитами дорога. Её ширина позволяла свободно разъехаться двум груженным повозкам, а плиты были уложены так ровно, что их можно было использовать в качестве обеденного стола. Об этой удивительной дороге, называемой Эгнатиевой, или Большой Государственной дорогой, еще будет рассказано в свое время. Сейчас же следует отметить, что въезд с Эгнатиевой дороги в Золотые ворота устроен с большой торжественностью.

Перед Золотыми воротами стояла арка, по бокам которой были укреплены двенадцать мраморных плит, разделенных между собой небольшими колонами. Когда викинги поравнялись с аркой, они увидели изображения людей, вырезанные на мраморе. Харальда сразу же привлекла фигура мощного воина, вступившего в единоборство со львом. Каждая мышца воина трепетала, словно он был живым. Другой мрамор изображал прекрасного юношу, прикованного цепями к скале. На скале сидел орел и клювом терзал его плоть. Харальд подумал, что греки знают толк в мучительных казнях. Наверное, юноша украл золото, принадлежавшее конунгу, и был подвергнут наказанию за свое преступление.

Вдруг до ушей Харальда донесся дикий хохот Ульва. Бесстрастный Халльдор тоже ухмылялся, разглядывая мраморы с нимфами. Так греки называют троллих и ведьм. Их изображают не уродливыми старухами, но юными нагими девами. Невозможно передать, с каким дьявольским искусством были высечены на камне греховные фигуры, и остается только удивляться, как благочестивый конунг Феодосий позволил украсить въезд в столицу столь неблагопристойными изображениями. Ульв ржал, как жеребец, тыкая грязным пальцем в мраморную плиту.

– Я видел такое лишь в детстве, когда случайно зашел в басту, где мылись бабы с соседского хутора. Ох, и исхлестали они меня!

Греки, проходившие через ворота, с удивлением глазели на чужеземца. Они так привыкли к обнаженным нимфам, что не понимали причину веселья варвара. Отсмеявшись, викинги миновали проход во внешней стене и оказались перед Золотыми воротами, состоявшими из трех арок. Средняя и самая высокая арка всегда остается закрытой, её створки распахивались только перед царями, торжественно въезжающими в город. Для простых людей предназначались боковые арки, где в нишах стояли статуи Феодосия Великого и Феодосия Малого, их супруг и наследников. Перед семейством конунга шествовали звери с башнями на спинах, огромными клыками и длинными толстыми хвостами вместо носов. Харальду не удалось рассмотреть невиданных животных, потому что к викингам сразу подступила стража в доспехах. Они что-то настойчиво требовали, но Харальд и его спутники не понимали греческого языка.

– Объясни им по-фински! – предложил Ульв.

Харальд повторил все на финском, но стража, как ни странно, не понимала наречие финнов. Тогда Харальд заговорил с ними на славянском языке. Один из стражников сразу же выступил вперед и сказал, что он родом из Чернигова.

– Наконец, хоть кто-то понимает меня! – обрадовался Харальд. – Мы пришли служить греческому конунгу.

– Росам запрещается входить в город с оружием. Разве только за вас поручится кто-нибудь из людей эпарха или приближенных самого василевса.

Харальд открыл рот, чтобы сказать, что их никто не знает, но тут Ульв осторожно тронул его за рукав.

– Мне ведомом, что в дружине греческого конунга служит один исландец. Мы можем к нему обратиться. Его зовут Гест, он сын Торхалли. Он ведь известен тебе, Халльдор?

– Еще бы не известен, – мрачно отозвался второй исландец. – Между нами кровная вражда.

Оказалось, что стража у ворот хорошо знает Геста и при упоминании его имени почтительно отозвалась: «Он манглавит». Черниговец пояснил:

– Ваш друг не простой воин, а манглавит, сиречь царский телохранитель.

В это время в воротах появился пожилой стражник, в котором издали можно было узнать свея. Он имел важный вид, поскольку являлся гемилохагом, то есть начальником полулоха тагмы иканатов, а иканаты – это подразделение, охранявшее городские ворота и стены. Лох – это военный отряд, насчитывающий шестнадцать человек, полулох, соответственно, вполовину меньше. Начальник полулоха снизошел до беседы. Он сказал, что знаком с Гестом и готов послать за ним. Пока ходили за Гестом, что заняло немало времени, так как Миклагард велик и обширен, исландцы вели обстоятельную беседу с начальником полулоха. Речь шла о жаловании наемным воинам. Свей упомянул, что ему платят пятнадцать номисм.

– Объясни нам, сколько это выйдет в эйрирах, ибо нам неведома стоимость греческих денег, – попросил Ульв.

– Номисма – это золотая монета, весом примерно в эйрир. Сто номисм составляет литру золота, а выше – кентинарий, но такие деньги хранятся лишь в царской казне. Для здешнего люда и одна номисма представляется несметным богатством. В золотой номисме – двадцать четыре серебряных милиарисия, в каждом милиарисии – двенадцать медных фоллов.

– Что можно купить за номисму?

– Совсем недавно на одну номисму можно было прожить целый год, если, конечно, вкушать пищу один раз в день, как делает здешняя беднота. Я покупал за номисму дюжину модиев зерна, а это такой груз, который не в силах поднять ни один человек. Видать, с тех пор я очень возмужал, потому что сейчас я легко уношу на плечах зерно, купленное за одну номисму.

– Неужели в тебе прибавилось столько силы?

– Ха-ха! Ты не понял шутки, исландец! Все так вздорожало, что теперь на одну номисму не купить и половины того, что давали раньше.

– А пиво подорожало?

– Здесь не пьют пива, зато на каждом углу предлагают вино. Оно дешевое, и его может позволить себе любой бедняк и даже раб. Правда, вино слабое и отдает гипсом.

– Задерживают ли жалование и много ли тебе удалось скопить?

– Платят без задержки, но пока мне не удалось скопить ни одного эйрира. Здесь дорогая жизнь. Сегодня ты получил пригоршню монет, а завтра они утекли, как вода сквозь растопыренные пальцы.

Слушая сетования свея, Харальда внезапно понял, где слабое место в обороне Великого Города. Он потратил все утро, пытаясь найти брешь в укреплениях. На самом деле слабым местом являлись не могучие стены и башни, а люди, которые их охраняют. Если их подкупить, они уйдут со стен и оставят город беззащитным.

За время, проведенное Харальдом и его друзья со стражниками, через Золотые ворота прошли тысячи людей. Некоторые из них, закончив свои дела в городе, уже возвращались назад, а Геста всё не было. И вот когда они совсем отчаялись его дождаться, к воротам быстрым шагом подошел невысокий человек и спросил на северном языке:

– Кто хочет видеть меня и за какой надобностью?

Скажу о Гесте. На самом деле его звали Торгестом, то есть Гостем Тора, но все привыкли сокращать его полное имя. Он был сыном Торхалли, павшего от рук богатого хёвдинга Стюра Убийцы из Лавовой Пустоши. В ту пору Гесту едва исполнилось тринадцать зим. Из жалости его приютил один добрый человек, который набрался смелости, пришел к хёвдингу и укорил его: «Люди считают, что ты из-за малых дел убил Торхалли. Его дети смалу стали сиротами. Было бы справедливо, если бы ты чем-то утешил их». Стюр Убийца велел показать ему мальчика. Надо сказать, что Гест был мал ростом и очень невзрачен на вид. Стюр решил, что ребенок не способен отомстить и заметил с издевкой: «Я убил тринадцать человек и ни за кого из них не заплатил. Но сейчас я, пожалуй, сделаю исключение. В моем стаде есть плешивый серый барашек. Работницы сказали, что шерсть на нем больше не вырастет. Пусть мальчишка получит плешивого барашка в качестве виры за отца, а больше он ничего от меня не добьется».

Гест запомнил обидные слова. В ту же зиму Стюру и его людям довелось проезжать мимо усадьбы, где приютили сироту. Люди Стюра провалились под лед, промокли и искали место, где могли бы просушить свою одежду. Они вломились в дом, сняли штаны и башмаки и потребовали развести огонь, чтобы высушить одежду. Никто не осмелился возражать им. Огонь развели, Стюр сел у очага. Воспользовавшись тем, что всё в доме было наполнено клубами дыма от сырого хвороста, Гест подкрался к Стюру сзади и со словами «Получай за серого барашка!» всадил ему в голову секиру с такой силой, что она вошла по самую рукоять. Потом он выбежал через боковую дверь и был таков. Люди укрыли мстителя за отца, передавая его от хутора к хутору.

Было ясно, что мальчишку рано или поздно найдут. И тогда Гесту тайно помогли покинуть страну. Через несколько лет пришли добрые вести, что он добрался до Миклагарда и служит в дружине греческого конунга. Он был удостоен высокого звания манглавита, которое означает, что ему доверена охрана повелителя греков. В знак своего высокого положения он носил на поясе самшитовую палку, предназначавшуюся для разгона толпы при торжественных выходах из дворца.

Ульв приветствовал Геста и назвал себя, но едва он представил Халльдора, как манглавит отпрянул назад и схватился за секиру.

– Стюр Убийца из Лавовой Пустоши твой дед?

– Да!

– Ты собираешься мстить?

– Мне нет дела до старой распри. К тому же последний мститель погиб на наших глазах в Стране Бьярмов.

Гест поразмыслил и только потом сказал знаменательные слова.

– Будь я язычником, я бы приказал схватить тебя, внук Стюра Убийцы, дабы сполна насладится местью за моего невинно убиенного отца. Но я давно принял святое крещение. Христианам надлежит прощать врагов, хотя сие очень странно. Но довольно о кровной вражде! Я помогу вам. Уповаю, что на том свете мне воздадут за благие дела!

Гест старался говорить по-дружески, но при этом держался не ближе, чем в двух шагах от Халльдора. Впоследствии было замечено, что он никогда не поворачивался к Халльдору спиной из опасения получить такой же удар секирой, который он сам в детстве нанес Стюру из Лавовой Пустоши.

– Ты ведь не исландец? – спросил Гест, обращаясь к Харальду:

– Я из Норвегии, имя моё Нордбрикт.

– Сдается мне, что сиё не твое настоящее имя, – усмехнулся Гест. – Судя по гордой осанке, ты сын ярла или даже из рода конунгов.

– Возможно, ты угадал. Но я не хочу смущать греков знатностью моего рода.

– Разочарую тебя, Нордбрикс. Грекам безразлично, какого ты рода. Будь ты сыном ярла или сыном бедного бонда – мы для них варвары. И даже для самих греков знатность происхождения не столь важна. В этой стране сын простого ремесленника или раба может стать важным вельможей. Насколько я понял, ты со своими людьми хотел бы поступить на службу?

– У меня полсотни отличных воинов: исландцы, свеи, поляне.

– Посмотрим, куда вас удастся определить. Мое слово кое-что значит при дворе конунга, но есть люди поважнее меня, и им предстоит решить вашу участь. Ступайте за мной!

Харальд и исландцы последовали за манглавитом. За Золотыми воротами Эгнатиева дорога превращается в улицу, называемую Меса, то есть Срединная улица. Она идет вдоль берега на некотором расстоянии от морских стен. Сначала улицу обрамляли виноградники и редкие дома, похожие на сельские усадьбы. Из зелени деревьев выглядывали церковные купола – вдоль защищенного стенами берега шла цепочка монастырей и храмов. Гест провел Харальда и его людей сквозь старые Золотые ворота, они были сделаны в Константиновой стене, заброшенной и наполовину развалившейся. Почти все действующие ворота Феодосиевских двойных стен имели такие же названия, как ворота прежней Константиновской стены, поэтому приходилось уточнять, идет ли речь о «новых» или «старых» воротах.

За Константиновскими стенами сельские усадьбы сменились двухэтажной городской застройкой. Стены первых этажей были глухими, на улицу выходят только двери, предусмотрительно запертые на несколько засовов. Вторые этажи нависали над первыми, так как земля в Миклагарде стоила очень дорого и жители города пользовались любой возможностью расширить свои жилища. Сверху дома накрывали легкие террасы, которые в старом Риме назывались «соляриями», а в Новом – «гелиаконами». Они не имели крыш и были открыты солнцу, однако решетчатые стены надежно закрывали обитателей домов от посторонних глаз. Императорские эдикты запрещали «возводить строения, называемые солнечными комнатами, не отступив от соседнего дома чуть более шести локтей», но это предписание сплошь и рядом нарушалось.

По мере приближения к сердцу Великого Города дома становились обширнее и богаче, глина и кирпич уступили место полированному мрамору. Через некоторое время Гест привел варягов на форум Аркадия. В центре форума стояла колонна, самая высокая в Великом Городе, хотя Аркадий был правителем незначительным и вялым. В военные походы он ходил только в молодости, наблюдая за сражениями из-за спины своего отца Феодосия Великого. Когда его отец умер и Аркадий унаследовал Восточную империю, он не постыдился воздвигнуть колонну в честь якобы одержанных им побед. Колонна была сложена из огромных мраморных блоков и стояла на мощном постаменте. Длинная процессия воинов спиралью обвивала колонну до самой вершины, и чем выше она уходила, тем крупнее были фигуры воинов. Это делалось, чтобы глаз стоящего у подножья человека не упустил ни малейшей детали. Харальд с упоением разглядывал картины сражений. Вот конунг или ярл, попирающий груду вражеских щитов. Вот два корабля, а рядом, в волнах, видны головы людей, чьё протараненное судно только что пошло ко дну.

В давние времена колонну Аркадия венчала статуя императора, но она сначала лишилась руки, а потом землетрясение повергло её наземь, словно Господь Бог наказал владыку, присвоившего чужие подвиги. Вдруг Харальд заметил, какое-то движение на самой вершине. Он подумал, что там примостилась хищная птица, но через мгновение различил крошечную фигурку человека, стоявшего над бездной на одной ноге. Гест задрал голову и разразился проклятиями:

– Покарай меня святая Пульхерия, если там не очередной столпник!

Когда землетрясение сбросило статую императора, высокий столп облюбовали пустынники, тщившиеся повторить подвиги святого Симеона Столпника. Всякий знает, что это угодник умерщвлял свою плоть стоянием на каменном столпе.

– Как человек забрался на такую высоту? – полюбопытствовал Харальд.

– Внутри колонны имеется винтовая лестница. Ступени вырублены прямо в мраморной толще. Там двести тридцать три ступени, не сомневайся в точности названной цифры, ибо по приказу эпарха мне частенько приходилось всходить по ним, чтобы прогнать с колонны безумцев, готовых заморить себя до смерти. Но пойдемте дальше, потому что вам не хватит жизни, если вы будете глазеть на каждую диковинку.

Все, кто бывал в Миклагарде, знают, что после форума Аркадия мощенная камнем Срединная улица спускается вниз по склону холма и пересекает ручей Ликос. Ручья как такового нет, только остатки грязной лужи в овраге. За лужей лежит площадь Быка. Когда-то на ней стояла медная бычья голова, привезенная из Пергама. В языческие времена внутри медной головы поджаривали христиан, и немало мучеников вознеслось на небеса вместе с дымом, валившим из ноздрей чудовища. Медную голову давно разбили и переплавили на мелкую монету, так называемую «черную» монету. От быка осталось только название площади. После торжища Быка улица поднимается на холм, чью вершину занимает Амастрианская площадь. На ней находится множество истуканов, привезенных из языческих капищ. Над всеми царит идол Зевса на мраморной колеснице. Вокруг расставлены каменные птицы и драконы.

– Как будто побывал на драккаре, – сказал Харальд, погладив голову дракона.

– Да будет тебе известно Нордбрикт, что сие место пользуется дурной славой, – предупредил Гест. – Люди считают, что площадь находится во власти злых демонов, чьи изваяния стоят по краям.

Когда император Константин перенес столицу в Новый Рим, он приказал украсить городские площади и улицы бронзовыми и мраморными статуями. Со всех концов огромной империи в новую столицу свозились диковинные вещи. Первый Рим, Афины, Александрия, Пергам, Эфес и множество иных городов лишились своих лучших произведений. Не только статуи и барельефы, но и высокие колонны по царскому повелению выламывали из языческих храмов и отправляли в Новый Рим. Статуи были повсюду – они выглядывали из тени портиков, теснились по краям площади, стояли в нишах стен и на крышах высоких домов.

Ещё больше было бродячих собак. Они деловито бегали по улицам и площадям, дремали в тени под портиками, задирали ноги на постаменты статуй, дрались за объедки и обнюхивали ноги прохожих. Никто не прогонял шелудивых псов, и они чувствовали себя хозяевами Великого Города. Гест вел гостей дальше по Месе. Харальд заметил с левой стороны странное сооружение – длинный ряд каменных арок, поставленных друг на друга. Они были перекинуты с одного холма на другой. Он ломал голову, пытаясь понять их предназначения. Для крепостной стены сооружение не годилось, так как арки были открытыми. Он спросил Геста и получил неожиданный ответ:

– Акведук Валента доставляет воду в нимфей. Вода течет по каменному желобу, окованному медными пластинами. Их двадцать тысяч этих листов, а сам акведук подобен полноводной реке, поднятой высоко над городом.

– Ты хочешь сказать, что такой непомерный труд был затрачен, чтобы провести в город обыкновенную воду?

– Миклагард не Исландия и не Норвегия, где с гор стекают ручьи чистейшей воды, – вздохнул Гест. – Сейчас весна, а когда настанет знойное лето, люди будут толкаться у нимфея, с пустыми амфорами. На улицах начнут продавать воду глотками. Дабы освежиться, придется выложить несколько фолов.

Воистину, лишь один недостаток можно найти в местоположении Великого Города. Он почти лишен источников пресной воды. Ручей Ликос худо-бедно утолял жажду небольшого Византия, но для водоснабжения огромного Константинополя пришлось построить несколько акведуков. Они доставляют воду речек и ручьев, истекающих с Родопских гор в Болгарии. Оттуда в Константинополь и окрестные земли прорыты каналы, а если на их пути встречаются ложбины и ущелья, то через них перекинуты каменные арки и мосты.

Следующее, что привлекло внимание Харальд, был форум, в центре которого возвышалась Порфировая колонна. Темно-багровый порфир добывался только в одном месте на всем белом свете – в египетской пустыне. После того как Египет захватили сарацины, приток порфира прекратился. Между тем красный цвет считается цветом царей, и потому порфир, ставший большой редкостью, ныне ценится на вес золота. Порфировая колона сложена из семи каменных глыб, тщательно отшлифованных и поставленных друг на друга. Седьмая, самая верхняя часть, высечена из мрамора. Места соединения порфировых глыб скрывают бронзовые венки, отчего колонна кажется единым целым. На вершине колонны стоит нагой юноша. В одной руке он держит копье, в другой – державу. Голова статуи увенчана острыми солнечными лучами.

– Глядите, он голый и выставил напоказ свой срам! – загоготал Ульв. – Клянусь Фрейром, его член достигает четырех локтей в длину!

– Не богохульствуй! – оборвал его Гест. – Ведь это изваяние Господа нашего Иисуса Христа, в его венце подлинные гвозди, коими руки и ноги Спасителя были прибиты к кресту.

Невежды толкуют, будто император Константин повелел водрузить на колонну изваяние языческого бога Аполлона, и в доказательство показывают на солнечные лучи, расходящиеся от венца. Но даже если статуя поначалу стояла в языческом капище, это только лишний раз доказывает, что Христос сильнее поганых демонов. На самом верху колонны идет круговая надпись. Знающие люди переводят начертанное следующим образом: «Христу, Царю и Владыке мира посвящается не только сей град, но и вся Римская держава». Передают за достоверное, что в основание Порфировой колонны заложены великие святыни: топорища от топора праотца Ноях, кресало Моисеево, а также палладиум, который некогда оберегал Трою, а потом стал священным оберегом Рима. Когда же Константин перенес столицу на берега Пропондиты, он приказал привезти палладиум из Рима и навсегда скрыть его под колонной.

– Позади колонны устроена маленькая часовня, в коей хранятся остатки хлебов, коими Господь накормил пять тысяч человек, и еще осталось объедков на двенадцать корзин, – рассказывал Гест.

Основание багряной колонны украшали порфировые изваяния четырех воинов невысокого роста. Они обнимали друг друга, но каждый из предосторожности держал руку на рукояти меча. Говорят, что статуи изображали тетрархов, сообща правивших Римской державой, которая в то время была разделена на четыре части. Два правителя носили титул августов, два других – цезарей. Их лица, одеяния, оружия и короны из позолоченной бронзы были совершенно одинаковы, словно у близнецов, хотя такое чудо невозможно, ибо всем ведомом, что у одного мужчины хватает семени только на двух близнецов, а если рождается тройня, то один из детей зачат женщиной в блуде. Так или иначе, все четыре правителя были на одно лицо. Казалось, они поклялись никогда не расставаться друг с другом, даже если какая-нибудь неведомая сила перенесет их на другое место. Вокруг Порфировой колонны теснились многочисленные статуи из меди и мрамора. Среди них выделялась Афина, отлитая из меди столь искусно, что складки её одеяния ниспадали подобно льняной ткани. Но Харальд и его люди устали любоваться статуями. У них уже рябило в глазах. Лишь на статуи диковинных зверей – слонов и гиппопотамов они воззрились с удивлением.

– Если вас возьмут во дворец конунга, вы увидите в зверинце живых чудовищ, – пообещал Гест.

За Форумом начиналась самая красивая и удобная часть Срединной улицы. Тенистые портики спасали от палящих солнечных лучей. По правую сторону тянулась стена Ипподрома, по левую – красивейшие церкви и дворцы. Гест провел их на площадь Августеон, бывший Рыбный рынок. Там стоял Милий – столб, от которого исчислялась протяженность всех дорог Ромейской державы. На восточной стороне возвышалось красивое здание Сената, куда в первый день нового года сходятся сенаторы, чтобы вознести хвалу императору за его мудрое правление. Однако все меркло перед величием колонны, обшитой бронзовыми листами. На листах красовались барельефы, саму колонну венчала колоссальная статуя, которую исландцы заметили с другого берега Золотого Рога. Они приняли её за великана, и неудивительно. Огромный всадник восседал на колоссальном бронзовом коне, поднявшем в воздух копыто. Задние ноги коня были напряжены, словно он собирался сорваться с высоты и помчаться по небу. Облаченный в старинный панцирь всадник держал в левой руке шар с крестом, правая рука была простерта к востоку.

– Кто сей конунг? – полюбопытствовал Харальд.

– По-разному толкуют. Как по мне, сей царь грозит восточным народам.

– Почему же у него нет ни меча, ни копья?

– Греки верят, что они покорят восточные народы одним лишь крестом.

– Ну, это вряд ли! Надо было вложить ему в руку острую секиру.

Император Юстиниан не позаботился о том, чтобы начертать на статуе свое имя. Он был уверен, что оно не нуждается в напоминании. Но каким бы могущественным ни был повелитель империи, время стирает из людской памяти его деяния. Лишь ученые мужи знают, что всадник, указующий на восток, – это император Юстиниан. Простонародье же выдумывает несообразные басни о бронзовом коне. Поневоле подумаешь, что саги сохраняют имена надежнее камня и бронза. Шлем императора украшали позолоченные перья. Об этих перьях Гест рассказал следующую историю. Однажды буря сбросила вниз пышные украшения. И когда все недоумевали и обсуждали, как водрузить их обратно, нашелся некий искусный кровельщик, взявшийся исправить поломанное. Поднявшись на крышу Великой церкви, он забросил дротик с крюком и веревкой на статую. Когда дротик зацепился за конскую гриву, он натянул веревку, прошел по ней и приделал перья к шлему. Его поступок вызвал всеобщее изумление, а император подарил ему за смелость и находчивость сто номисм.

– Миклагард полон чудес, – заключил Харальд. – Но мы так утомились от осмотра диковинок, словно целый день гребли против свежего ветра. Надеюсь, мы все осмотрели, а то моя память ничего не способна вместить.

– Вы ещё не видели самого главного! – всплеснул руками Гест. – Сейчас вы узрите чудо из чудес, которое затмит всё предыдущее!

Глава 5
Кормитель Сирот

Харальду Суровому было трудно поверить, что в Миклагарде существовало что-либо более удивительное, чем увиденное им доселе. Однако Гест молвил чистую правду. Вдоль площади Августеон тянулась каменная ограда, за которой возвышалась громада собора Святой Софии Премудрости Божьей, чаще именуемого Великой церковью. Но прежде чем приступить к рассказу о соборе святой Софии, следует сказать несколько слов о церкви святой Ирины, находящейся за той же каменной оградой. Оба храма объединены не только оградой, но и общими священнослужителями, ибо причт святой Софии одновременно является причтом святой Ирины и возносит молитвы попеременно то в одном, то в другом храме. Церковь святой Ирины огромна и великолепна изукрашена. В любом другом городе, кроме Миклагарда, подобный храм стал бы главным чудом, привлекающим паломников со всех концов света. Но в тени собора святой Софии даже самая высокая и красивая церковь кажется маленькой и невзрачной. Паломники редко упоминают о святой Ирине, так как все их внимание поглощено Великой церковью.

Потемневшие от времени, ржаво-бурые стены Великой церкви подпирались мощными контрфорсами, подобными скальными утесам. Их возвели, чтобы удержать громадное здание и помочь ему устоять против землетрясений. В языческие времена на месте Великой церкви находилось капище нечестивой Артемиды. Капище разрушили, а его колонны и мраморные блоки использовали для строительства церкви. Увы, пожары не щадят Божьих храмов. Первая церковь сгорела, была заново отстроена, вновь сгорела и вновь была отстроена с подобающей красотой и пышностью. При императоре Юстиниане в столице произошел мятеж Ники – таким был клич бунтовщиков, надеявшихся на победу. Ведь Ника – языческая богиня Победы, а от нее греческие имена: Никита – победитель, Николай – победитель народов, Никодим – победный народ, Никон – побеждающий, Никандр – победный муж. Мятежники не добились победы, хотя бед натворили немало. Они выступили не только против императора, но дерзнули поднять руки против Бога и сожгли храм Софии. Попустил Господь совершить беззаконие в предвидении того, с какой красотой этот храм будет перестроен в будущем. Ведь если бы до мятежа кому-нибудь показали изображение храма, который мы видим перед собою, он тотчас же взмолился бы поскорее разрушить старую церковь с тем, чтобы она приняла нынешний чудесный вид.

Благочестивый император повелел отстроить сожженную церковь с гораздо большим размахом и великолепием. Он не пожалел казны и нанял лучших мастеров: Анфимия из Тралл, знаменитого в искусстве механики, и Исидора из Милета, во всех отношениях человека знающего и подходящего. Про механика Анфимия рассказывали, что однажды у него возник спор с соседом, знаменитым ритором. В суде механик проиграл, так как не мог противостоять риторическому искусству соседа. Зато он отомстил ему при помощи законов механики. Их дома располагались рядом и имели общую крышу. Анфимий разместил на своей половине множество котлов, наполнил их водой и обтянул кожаными крышками, снизу широкими, чтобы охватить сосуды, затем они суживались наподобие труб, прикрепил концы их к доскам и балкам и тщательно закрыл все отверстия, так что весь пар, сколько его содержалось в кожах, не улетучиваясь и не проходя наружу, свободно поступал вверх, поднимаясь по полым трубам, пока не достигал крыши. Подготовив все это скрытым образом, он подложил сильный огонь под основание котлов и развел сильное пламя. Тотчас из кипящей воды поднялся вверх пар, сильный и одновременно густой. Так как он не имел возможности распространиться, то он несся по трубам и, сжатый теснотой, с большой силой стремился вверх, пока беспрерывным потоком не ударялся о крышу и всю ее сотрясал и приводил в движение, так что бревна сильно тряслись и скрипели. У соседа-ритора были гости. Ощутив тряску, они уверились, что началось землетрясения и с криками ужаса бросились прочь из дома. Вот каким хитроумием отличался механик.

Десять тысяч человек ежедневно трудились под началом Анфимия и Исидора, а на строительство великолепного храма была истрачена сумма, равная четырем годовым доходам императорской казны. Ходили легенды, что Юстиниан собирался покрыть золотом стены Святой Софии от пола до сводов, но звездочеты предрекли, что конце веков воцарятся очень бедные цари, которые обдерут золотые стены. Дабы этого не произошло, император нехотя отказался от своей затеи. Когда строительство было завершено, Юстиниан на колеснице подъехал к Великой церкви и воскликнул: «О, Соломон! Я превзошел тебя!» И действительно, Великая церковь превзошла храм Соломона в Иерусалиме и все иные храмы, когда-либо и где-либо построенные.

Гест привел своих гостей на обширный открытый двор, окруженный колоннами, и мраморным фонтаном посередине. Из этого двора был проход во внешнюю галерею. Её голые кирпичные стены не отвлекали от благочестивых мыслей, коим должны предаваться верующие пере вступлением в храм. Вход в следующую, внутреннюю галерею, был украшен искусной мозаикой Приснодевы, восседающей на троне. По правую и левую руку Богоматери стояли два императора: Константин держал на ладонях город, Юстиниан преподносил храм святой Софии. Харальд внимательно рассматривал мозаику, стараясь запомнить все подробности. Потом фреска, изображавшая конунга Ярицлейва Мудрого со храмом Святой Софии в руках, появилась в Кэнугарде, и нетрудно догадаться, кто навел конунга на такую мысль .

Дубовая дверь, ведущая во внутреннюю галерею, или нартекс, была окована бронзой. Раньше на дверях красовались имена императоров Феофила и Михаила Победителя, но позже имя Феофила сбили, ибо он впал в иконоборческую ересь. В нартекс не возбранялось входить язычникам и кающимся христианам, отлученным от церкви за прегрешения. Всякому открыт доступ сюда, дабы он восхитился мраморными стенами и высокими сводами, сплошь покрытыми золотистой смальтой. Проемы над окнами украшали гирлянды цветов, выложенных из разноцветных каменьев.

Три двери вели из нартекса в храм, а над дверями – напоминание о бренности земного величия. Дивная мозаика изображала Господа на троне, слева от него в круглых медальонах можно было видеть Богородицу и Архангела Михаила с мерилом в руках. Лик архангела был суров, Богородица же простирала к Спасителю руки, умоляя простить императора Льва Философа, распростертого у подножья трона. По-разному толковали назидательным смысл мозаики. Одни говорили, что император проси заступиться за грешный народ, иные же уверяли, будто он каялся в собственных прегрешениях. Харальд смотрел на босые стопы небесного владыки, к которым склонился владыка земной, и огорченно думал, что Господу нашему, кажется, не часто приходилось ездить верхом. Все-таки он никак не мог уразуметь, отчего Сын Божий, а это, как ни считай, весьма знатное происхождение, ходил пешком наравне с простолюдинами.

По обе стороны от царского входа на высоте человеческого роста имелись ниши с иконами. Гест встал на колени перед иконой и перекрестился. Поднявшись с колен, он пояснил:

– Здесь можно исповедоваться, если стыдно идти к священнику.

– Смотрите, на полу яма! – воскликнул Ульв.

И действительно, великое множество людей стыдились признаться в своих грехах духовной особе. Они тайно исповедовались иконам, и их колени постепенно протерли углубление в мраморном полу. Не считая внешней галереи и нартекса, Великая Церковь состоит из трех нефов, или кораблей, словно вставших борт о борт в тихом фьорде. Один корабль огромен, а два корабля по его бокам, чуть пониже. Но даже под сводами двух малых нефов могли бы уместиться и «Длинный Змей», и «Малый Змей», и «Журавль», построенные по приказу конунга Олава, сына Трюггви. И не только поместиться, но и расправить свои паруса и раскинуть сорок пар длинных весел. При этом их изогнутые носы со змеями и птицами вряд ли бы дотянулись до половины высоты бокового нефа.

Через двойной ряд колонн Харальд вошел в центральный неф. Задрав голову к потолку, он понял, почему послы конунга Вальдемара Старого, вернувшись из Царьграда, поклялись перед дружиной, что нет на земле зрелища чудеснее, чем церковная служба у греков. Послы уверяли, что невозможно забыть красоты той, ибо каждый человек, если вкусит сладкого, не возьмет потом горького. Харальд был готов подтвердить каждое слово послов. Удивительно, но внутри Великая церковь казалась гораздо выше и больше, чем снаружи, словно божественная сила раздвинула её стены. Сотни колон поддерживали своды. Их выломали из языческих капищ в разных частях света. Так, из храма Аполлона в Риме было доставлены восемь порфировых колон, а из храма Артемиды в Эфесе привезли восемь колон зеленого мрамора. Теперь они стояли рядами в два яруса, служа славе Господа. Каменные стены, разделявшие нефы, казались легкими и ажурными. Два яруса колонн поддерживали закругленные стены, прорезанные высокими окнами. Мягкий блеск мрамора мерк пред золотым сиянием, изливавшимся сверху. Выложенный мозаикой главный купол постепенно возносился вверх, вырастая из двух средних полукуполов, расположенных ниже, а те в свою очередь располагались над полукуполами меньшего размера.

Огромный купол висел в воздухе на арках, напоминавших наполненные свежим ветром паруса с ликами шестикрылых серафимов. Паруса являлись опорой для сорока арок, составлявших основание купола. В сорока арках были прорезаны сорок окон, через которые изливались потоки света, отражавшиеся от золотой мозаики. Можно было подумать, что место это не извне освещалось солнцем, но что блеск рождался в нем самом. Не купол возносился к небу, а сам являлся сияющим небом. Царивший внизу полумрак подчеркивал сияние неба, утверждая молящихся в мысли, что после горькой земной юдоли их ждет блеск е райское блаженство. С купола глядел лик Христа Вседержителя.

Харальд приблизился к амвону в центре храма. С этого возвышения, окруженного балюстрадой, по праздникам читалось Священное Писание. Амвон был сооружен из камня, имя же ему сардонихий. Восемь золотых колонн, усыпанных хрусталем и сапфирами, поддерживали сень, выкованную из драгоценного металла, изукрашенную изумрудами и увенчанную золотым крестом в сто литр весом. Книги Нового и Ветхого Завета, лежавшие на амвоне, были окованы золотыми переплетами, каждый весом по две квинты. Из золота были сделаны все священные принадлежности и семь крестов, каждый весом в одну квинту.

Центральную апсиду – полукруглое углубление в восточной стене занимал алтарь. На самом верху апсиды, на немыслимой небесной высоте, в золотом облаке парила Богоматерь с младенцем. Ниспадавший складками темно-синий хитон девы Марии оттенял золотое одеяние младенца Иисуса. О этой мозаике сказал патриарх Фотий: «Она выглядит так, что могла бы заговорить, спроси кто-либо, как удалось Ей сохранить девство, будучи матерью, ибо художество делает ее губы, неотличимые от реальной плоти, сомкнутыми в сохранении священной тайны…». Пред алтарной преградой стоял на коленях молодой монах, истово клавший поклоны и шептавший по-славянски:

– Идеже глаголал Ангел Господень ко отрочищу: не иду от места сего, дондеже стоит святая София.

Когда монах встал с молитвы, Харальд спросил его, откуда он родом, и получил ответ, что из Суздаля, а душу спасает на Афоне. В Царьград же он пришел поклониться святыням.

– Бо великие святыни в сем храме, – объяснял он. – Во алтаре блюдо велико злато служебное Ольги Русской, когда взяла дань, ходивши ко Царьграду.

Монах взялся рассказать варягам о чудесах храма святой Софии. В алтаре хранились скрижали закона, данные Моисею на горе Синая. Там же киот, а в нём манна небесная, коей кормился народ в пустыне. А еще в алтаре хранилась трапеза, на ней же Христос вечерял со ученики своими в великий четверг, и пелены Христовы, и крест в меру роста его. В притворе за великим алтарем вчинены во стену верхняя доска от гроба Господня, и свёрлы и пилы, ими же чинен крест Господень. Пред Царскими вратами было принято ставить носилки с больными, коих ужалили ядовитые змеи. В святом месте яд тотчас же выходил из уст вместе со слюной. Случались у алтаря и иные знамения. Вдруг возносятся вверх светильники, а бывает, падают вниз, но остаются невредимыми. Монах побожился, что собственными очами видел, как стеклянное кадило с маслом упало с высоты на мраморный пол и осталось целым. От алтаря монах повел Харальда к столпу, обшитому медными досками.

– Народ трутся персями и плещама около столпа на исцеление болезни.

Руки тысяч больных, жаждущих исцеления, протерли дыру в медных листах. Харальд просунул руку в отверстие и прикоснулся к влажному, словно источающему слезы камню. Неподалеку висел образ Спаса. Про него монах рассказал, что иконописец, почти закончил образ и, возгордившись, изрёк, что написал Господа как живого. И тут же раздался глас от образа: «А когда мя еси видел?» Иконописец онемел и умер от страха, не дописав один лишь перст. И действительно, на иконе перст не писан, но окован серебром и позлащен. Свои речи монах закончил просьбой:

– Пожертвуйте малую лепту на масло для лампад, что возжигают в обители Эсфигмен на Святой Горе.

Харальд вручил ему серебряную монету, и довольный монах удалился искать паломников-славян, готовых послушать про святыни Великой церкви. Исландец Гест вкратце поведал о том, как греческие конунги приходят послушать церковную службу.

– Василевс обычно шествует по крытому переходу из дворца. Пойдемте на хоры. Я покажу вам, откуда появляется василевс.

Из нартекса пологий ход в два поворота привел их на верхние галереи. Они были высоки и украшены с таким же великолепием, как и другие части храма. Золотистая смальта покрывала своды, на них цвели дивные узоры, колонны были увенчаны вычурными капителями. Опершись на мраморный парапет, который ограждал верхние галереи, можно было окинуть взглядом все подкупольное пространство. Взгляд радовали чудные мозаики в полукруглых нишах, устроенных в северной и восточных стенах. Мозаикой были выложены лики Иоанна Златоуста, Игнатия Богоносца и константинопольских патриархов. Верхние хоры считались гинекеем, то есть были предназначены для женщин, коим не дозволялось молиться вместе с мужчинами во избежание соблазна. По словам Геста, сюда часто приходила царица со свитой. Гест показал трон царицы, стоявший перед широким мраморным парапетом ровно по срединной оси храма. Восседая на троне, царица могла видеть алтарь и парящую Богоматерь с младенцем. Гест провел своих гостей до конца западной галереи. Резная мраморная перегородка отделяла храм от палат патриарха. Гест объяснил, что эта дверь известна под названием «Врата Ада и Рая».

Застыв перед вратами, Ульв благоговейно зашептал:

– Благодарю тебя, Эльдгьяу! Если бы не твой огонь, мы стали бы добычей ада и не узнали бы рая!

Исландцам не надо объяснять, кого благодарил Ульв окольничий. Эльдгьяу – высокая гора на юге Исландии. Три поколения первых поселенцев, чьи имена занесены в «Книгу о заселении земли», мирно обитали у подножья горы, как вдруг раздался страшный грохот, из вершины вырвались клубы серого дыма и вслед за этим по склонам потекли огненные реки. Жидкая лава покрыла огромное пространство, потом застыла волнами, образовав бескрайнее лавовое поле. Небо приобрело красный цвет, солнце почернело. И так было везде, даже на расстоянии многих и многих сотен миль от нашего прекрасного острова. В Ирландии скотты с ужасом взирали на кровавое солнце, в Италии дневное светило не давало ни света, ни тепла. Люди с ужасом твердили, что наступил Рагнарёк – конец света. Не тогда ли, во дни буйства Эльдгьяу, родилось прорицание вельфы: «Солнце померкло, земля тонет в море, жар нестерпимый до неба доходит»?

Харальд Суровый вспоминал эти строки во время битвы при Стикластадире, когда средь белого дня на мир пала ночная мгла. Он помнил, какой ужас обуял храбрых воинов, хотя солнечное затмение продолжалось всего несколько минут. Каково же было исландцам, которые не видели солнца почти целый год! Небо заволокли ядовитые облака, из них на землю пролился губительный дождь, разъедавший листья и корни растений.

Весь скот пал, все посевы погибли, наступил жестокий голод. Люди кое-как промышляли рыбной ловлей. Немногие выжили, а те, кому повезло спастись от лавы и ядовитого дыма, уходили на другую сторону острова. В «Книге о заселении земли» сказано, что человек по имени Гнуп жил в Лебяжьем Гнездовье. Раньше на красивом озере ловили диких лебедей. Земля там стоила дорого. Но когда из недр горы вырвался земной огонь, люди бежали на запад на Склон Мыса и поставили палатки в месте, что называется Палаточным Полем. Вемунд, сын Сигурда Злосчастного, не позволил им там поселиться. Тогда они пошли в Лошадиную Ограду, возвели жилище, прозимовали, и от голода и сопутствующих ему бед случались там между ними ссоры и убийства. Хравн Ключ от Гавани был великим викингом и мудрым человеком. Он прибыл в Исландию, занял землю между Рекой Островка и Рекой Острова и поселился в Шумных Лесах. Каким-то образом он, один из всех, предчувствовал извержение и перенёс свой дом на Низкий Остров. Брошенные им земли получили название Леса Тора.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.