Екатерина Козина
Проект «Индиго»

Пролог

«Добрый день. Хотя нет, не хочу лгать. Добрых дней в моей жизни уже не осталось. Но думаю, что каждый день, который я проживаю, не столкнувшись с убийцами, можно назвать частично хорошим. Не знаю, чем закончится сегодняшний день. Возможно, скоро я буду мертва, так и не успев ничего рассказать.

Холодно. Два драных одеяла почти не греют. На руках перчатки, но это не спасает. Пишу на ящике, надеюсь, что не развалится. Фонарик держу в зубах, закрепить его негде. Ручка скользит в пальцах, но перчатки я не сниму. Иначе совсем замерзну. Сейчас не до удобства, надо сохранить остатки тепла. Да простят меня те, кто найдет мой дневник и будет расшифровывать эти каракули.

Не знаю, стоит ли здесь называть настоящие имена. Но, пусть вам, незнакомцам, которые найдут эти записи, будет проще.

Меня зовут Клео. Полное имя Клеопатра, но я его ненавижу и не использую. Мои родители… Мои приемные родители – археологи. И о том, что они мне не родные, я узнала совсем недавно. Марго и Алекс были, да и все еще, повернуты на Древнем Египте. И из-за их фанатизма я получила это идиотское имя. Не знаю, о чем они думали, потому что мне пришлось ходить в школу среди Маш, Даш и Насть.

Хотя, соглашусь, сокращенная версия имени не так уж и плоха.

Хотите узнать, как так получилось, что сейчас я прячусь на продуваемом ветром чердаке, хотя у меня есть квартира? Почему меня могут убить, а в полицию я не иду? Их там больше всего. К сожалению, не сразу, но я поняла, что выживать придется самой. Полагаться нельзя даже на таких, как я.»

1 глава

Помню, несколько лет назад мне на глаза попалось видео про необычных детей. «Дети-индиго» – значилось в заголовке. Дети, умеющие читать с закрытыми глазами, различать цвета. Один мальчик мог двигать небольшие предметы. Это казалось забавным надувательством до тех пор, пока я не увидела место, где жили эти дети. Загородная школа-интернат. Трехэтажное, ничем не примечательное, здание на участке у леса, огороженное кованым забором со старыми витыми узорами.

Камера двигалась по дороге, ведущей к крыльцу, и у зрителя возникало ощущение, что он сам направляется к этой школе.

В момент просмотра меня пробрала дрожь, и возникло странное ощущение, будто место кажется знакомым. Какие-то смутные воспоминания проявились расплывчатыми пятнами перед внутренним взором, но как только я попыталась ухватиться за них, рассмотреть получше, растворились в дымке времени. Что-то упрямо твердило, что я уже бывала в этой школе, но факты говорили об обратном.

До шести лет я все время была с родителями в разъездах. Египет, Греция, Италия. Раскопки, музеи и снова раскопки.

Затем в шесть лет обычная школа. Мне приходилось часто жить с тетей. А после школы начался университет.

Интернат никак не мог втиснуться ни в один из промежутков времени.

Сейчас, оглядываясь назад, я проклинаю свое любопытство и желание все выяснить. Лучше бы тогда я закрыла эту вкладку и выкинула видеоролик из головы. Не следовало ворошить прошлое.

За несколько недель до настоящих событий

Третий курс. Факультет журналистики. Сентябрь. Несколько месяцев, и мне стукнет двадцать один. Но я все еще чувствую себя маленькой  девочкой лет шестнадцати.

Пустая темная квартира вечером  уже стала для меня привычной. Родители со временем хоть и поубавили пыл к поискам приключений, но работу не бросили. Реже, но все с такой же охотой они отправляются на раскопки старинных храмов и гробниц, а я на несколько месяцев оказываюсь в холодном сером одиночестве.

Сижу за заваленным столом и бездумно листаю страницы сети в поисках интересной идеи для статьи, которую мне необходимо сдать через несколько дней.  Рядом с настольной лампой возвышается гора из грязных тарелок. Смотрю на них и все откладываю мытье на потом. Все равно никто, кроме подруги, не увидит этого бардака. А она и так знает, что я не любитель частой уборки. Ну и зачем себя лишний раз изводить?

Я вылавливаю глазами слово «интернат» и тут же вспоминаю о давнем видео про детей-индиго и их школу. Вбиваю в поисковик ключевые слова и получаю только старый видеоряд, адрес и номер телефона. И все. Больше никакой информации, словно школа давно перестала существовать и осталась только в этом видео.

Набираю номер и жду ответа. Кажется, проходит вечность, когда мне отвечают.

– Да? – слышится раздраженный мужской голос в трубке.

– Здравствуйте. Это же школа для одаренных детей, верно? – не зная, как начать, интересуюсь я.

– Да, – коротко отвечает мне голос на той стороне, а потом спустя несколько секунд добавляет. – Была. Нет тут уже никого. Все развалилось. Вы что-то хотели?

– Меня заинтересовала ваша школа, собиралась написать про нее статью, – честно признаюсь я, сожалея, что сенсации не будет.

– Тут не о чем писать, – злится мужчина, но потом замолкает и, словно обдумав, спрашивает у меня. –  Как вы узнали об этом месте?

– Видео нашла в интернете, – отвечаю, но не понимаю, зачем ему надо это знать.

– А впрочем, приезжайте. Расскажу, что здесь было, пока мы не закрылись.

Такая перемена в настроении удивляла. Сначала он был против, но как только узнал про видео, почему-то согласился.

– Спасибо. Простите, а с кем я разговариваю?

– Иннокентий Алексеевич Бородин, я создал эту школу и был ее директором, пока нас не перестали финансировать.

– Сочувствую, – тяну я, ожидая, что мужчина поинтересуется моим именем, но ему, похоже, все равно.

– Я подъеду к вам тогда… в субботу?  – взглянув на свое расписание пар, предлагаю я.

– Да хоть сейчас. Приезжайте, коль интересно. Как ваше имя, кстати?

– Клеопатра Александровна Ключникова, – уже готовясь к недоверчивым восклицаниям, произношу я и морщусь, словно меня бить собираются.

– До свидания.

Раздаются гудки.

Обычно все переспрашивают, а этому мужчине, кажется, было абсолютно наплевать на мое имя.  Если бы кто-то представился так мне, я бы решила, что это шутка.

***

Тащиться одной в этот интернат не хотелось совсем. Кристина, моя подруга и одногруппница, согласилась, скрепя сердце. Но категорически отказалась ехать без Эдика – своего парня. А я, превозмогая неприязнь к Эдику, позволила взять его с собой.

У нас с Эдиком взаимная нелюбовь. Причина простая – он тот еще бабник. А я таких на дух не переношу.

Каких-то год-полтора назад, когда Кристина нас только познакомила и вышла в магазин, он начал ко мне приставать. Получил звонкую пощечину. Потом надулся от обиды и попросил ничего не рассказывать Крис. Слово я сдержала, но пообещала, что если при мне что-то подобное повторится, он лишится своего детородного органа. После этого случая Эдик при мне ни разу не прокололся, наверное, поверил.

До сих пор не понимаю, как эти двое вообще сошлись. Крис – невысокая блондинка с уймой комплексов, постоянно сидящая на диетах, каким-то образом смогла подцепить Эдика – высоченного, под два метра ростом нарцисса с глуповатыми шуточками, считающего себя неотразимым во всех спектрах. Ему почти двадцать пять, уже года два, как окончил вуз, но все продолжает сидеть на шее у девушки.

Крис носится с ним, как с маленьким, все верит, что он ищет работу. Наивная. Да я заходила как-то к ним. Он, не переставая, рубится в компьютерные игры. А как только у Кристины хватает сил ему что-то высказать, начинает закатывать истерику, мол, она его не любит, а он изо всех сил ищет работу. А то, что ему еще никто не ответил, так это они плохие, а он вообще ангел во плоти.

Меня тошнит от их отношений. Она души в нем не чает, а он пользуется ей, как прислугой. Мне бы не лезть в это. Но однажды сил промолчать не хватило, и я все высказала Кристине. Та только обиделась на меня и около недели дулась и не разговаривала. Наверное, опять Эдик насоветовал. Больше я ей ничего не говорила. Сама теперь пусть решает, не маленькая.

И вот мы тащимся в школу-интернат.  Почти всю дорогу в автобусе Эдик не переставая ноет, что мы теряем время впустую, что все равно ничего я там не найду, и материала на статью не хватит. Конечно, лучше бы он продолжал сидеть дома и бездумно пялиться в экран компьютера.

В двенадцать часов дня мы стоим у школьной калитки. Дергаю ее. Закрыто.

– Отойди, – фыркает Эдик и несколько раз с усилием тянет на себя, затем толкает. И соглашается. – Действительно, заперто.

Раздраженно закатываю глаза, но молчу – обещала Крис, что не буду цепляться. Вместо этого набираю номер Иннокентия и жду, когда мужчина подойдет к телефону.

– Алло?

– Здравствуйте, Иннокентий Алексеевич, это я – Клео, мы с вами созванивались пару дней назад. Я статью собираюсь написать. Вы нам не откроете?

– Совсем забыл про вас. Подождите. Сейчас пошлю кого-нибудь.

Несколько минут мы стоим в полной тишине около старого ржавого забора.

– У меня от этого места мурашки по коже, – признается Крис, и я с ней полностью согласна.

Обветшалое здание, пожухлые клумбы, на которых ничего давно не растет.

Дверь школы открывается, и к нам по дорожке спешит мальчик лет шести-семи. На нем отутюженная форма, лакированные ботиночки. Выглядит как обычный школьник. Только у меня волоски на руках дыбом встают при взгляде на этого ребенка.

– Разве, ты не говорила, что школа закрылась? – бормочет Крис, испуганно глядя на мальчишку. Она вцепляется в руку Эдика и прижимается к нему всем телом. Зная Крис и ее бесстрашность, я усмехаюсь про себя. Обычная уловка, чтобы хоть как-то привлечь внимание парня. Тот в свою очередь окидывает ее взглядом и неловко похлопывает рукой по макушке. Держись, мол. Сам Эдик тоже заметно струхнул. Я отмечаю это по его бегающим глазам.

– Спокойно, детишки, я вас защищу, – бойко говорю я, рукой отбрасывая назад темные волосы.

– Проходите, – взгляд мальчика пригвождает меня к месту. Этот ребенок кажется слишком взрослым для своего возраста. Темно-синие глаза смотрят куда-то вглубь меня, словно рентгеновский луч, просвечивают все тело, сканируют.

– Можно я тут постою? – тихо шепчет Эдик, прижимаясь к Кристине.

– Нет, милый, мы все идем, я не просто так выслушивала твое нытье весь путь, – говорю ему,  и первым заталкиваю на территорию школы.

– Тебе сколько лет? – улыбаясь, интересуется Крис у паренька, шагающего рядом с нами.

– Шесть, – кратко отвечает он, больше ни о чем не распространяясь.

– А нам сказали, что школа закрыта. Что же ты тогда здесь делаешь? – Кристина все пыталась наладить разговор с этим странным мальчиком, от которого и мне, и Эдику хочется держаться как можно дальше.

– Они думали, что если прекратят ее финансировать, все развалится. А мы перестанем собираться группами и постигать науки. Глупые, глупые люди. Они боятся нас, поэтому не хотят, чтобы эта школа существовала. Но мы все равно здесь. Все рано или поздно оказываются на этом пороге. Даже если не хотят, все равно приходят. Тебе вот тоже пришлось вернуться, – мальчик снова сканирует меня своим взглядом.

Дрожь пробегает  по всему телу. Теперь я почти уверена, что ехать сюда не стоило. Жуткое место. Жуткий мальчик, говорящий странные вещи. Что значат его слова?

– Не была я здесь, что ты выдумываешь? – бормочу тихо, но он все равно слышит.

Мы подходим к металлическим дверям школы.

– Не ври хотя бы сама себе. Да и вообще, глупо врать тем, кто и так знает правду.

Меня начинает это пугать. А когда меня пугают, я злюсь. Такая вот защитная  реакция. Сажусь на корточки и грубо хватаю мальчишку за плечи.

– Хватит говорить ерунду. Я пришла написать статью, маленькая ты балаболка.

– Эй, Клео, ты чего? Отпусти мальчишку, – тяжелая рука Эдика ложится мне на плечо.

– Отстань! – рычу я, оборачиваясь к парню подруги. Тот отшатывается назад, словно я собралась откусить ему пальцы.

– Девушка, ваш друг прав, не могли бы вы отпустить моего ученика? – на пороге стоит, опираясь на трость, мужчина лет шестидесяти. Самая запоминающаяся деталь в его внешности – пышные, ныне седые, усы.

Разжимаю руки, и мальчишка юрко проскальзывает в здание. А я не успеваю подняться, как у меня начинает рябить в глазах. Сквозь пелену проступает далекий, словно из сна, фрагмент.

Стою и держу в руках листок бумаги. Глаза у меня завязаны, ничего не вижу, но твердо знаю – листок этот красного цвета. Меня спрашивают, и я отвечаю. Затем повязку снимают с глаз. Передо мной лицо Усача. А в маленьких ручках красный листок.

– Клео? Клео?! – несколько раз моргаю, чтобы вернуться в реальность. Крис обеспокоенно тормошит меня за плечи. – Ты чего? Нам уже давно предложили пройти внутрь и все осмотреть.

Я встаю. Ноги и руки почему-то затекли, и при движении их колет иголками. Странное воспоминание. Но откуда оно? Ведь в моем прошлом просто не было места для этой школы.

– Это вы Иннокентий Алексеевич, да? – интересуюсь я, проходя вслед за мужчиной.

– Да, это я. Мне совсем не хотелось вам говорить, что школа работает. Официально мы закрыты. Я наивно предполагал, будто в субботу ребята решат отдохнуть, но дети все равно пришли, несмотря на мои уверения, что они могут остаться дома. Эти ученики очень способные. Я не мог просто взять и бросить их на произвол судьбы, понимаете? – он как-то странно смотрит на меня. И почему-то мне становится грустно от его взгляда, будто я встретилась со старым знакомым, который когда-то меня обидел. Приходится прогнать странное чувство и сконцентрироваться на интервью.

Я киваю. И стараюсь не забыть вопросы, которые тут же возникают в голове.

– А откуда вы берете деньги на оплату аренды? – готовлю блокнот и ручку.

– Хоть многие из детей сироты, есть те, у кого есть родители. Часть денег дают они. Больше половины присылают мои бывшие ученики. Что-то из своего кармана. Часто мои воспитанники находят подработку. Перебиваемся как можем.

 Я старательно записываю его ответ, не забыв на всякий случай включить диктофон.

Нам показывают несколько пустующих классов и только один рабочий. Здесь сидят дети и что-то тщательно разучивают. Показаны их спальни с двухэтажными кроватями. Столовая.

У плиты стоит девочка лет четырнадцати. У нее явно что-то пригорает, но никто не спешит ей помочь.

– Это Вика. Очень способная девушка. Умеет внушать людям то, чего на самом деле нет, – сообщает нам Иннокентий, похлопывая одобрительно Вику по плечу.

– Например? – интересуюсь я. Ручка и блокнот давно наготове. Записываю каждое слово.

Нам предлагают присесть за один из столиков. Вика приносит поднос с тремя тарелками супа.

– На вкус он такой же ужасный, – признается девочка, заметив, как мы смотрим в тарелки. А потом просит. – Ешьте одну ложку быстро. После этого пусть каждый из вас посмотрит мне в глаза.

Я беру в рот ложку супа. Он ужасен. Чувствуется, что что-то пригорело, он пересолен, в общем, есть невозможно. Еле сглатываю, чтобы не выплюнуть.

Смотрю Вике в глаза. Они такие синие, как небо. И ресницы пушистые. Забываю на мгновение, где нахожусь. Потом девочка моргает и все очарование проходит.

Опускаю взгляд в тарелку. Вместо ужасного супа, в тарелке творение шеф-повара. Зачерпываю немного и касаюсь слегка языком. Вкусно. Очень. Ничего лишнего. Кажется, я могла бы есть и есть этот суп не переставая.

 Когда тарелки полностью пустеют, нам предлагают второе. Сначала блюдо на тарелке кажется очень аппетитным, но сконцентрировавшись, я понимаю, что нам предложили горелую гречку и маленькую, похожую на уголек, котлету.

Эдик и Крис уплетают за обе щеки, а я не могу даже притронуться к еде.

– Почему не ешь? – удивляется Вика, все это время неотрывно наблюдающая за нами.

– Это не съедобно, прости, Вик, – признаюсь я, отодвигая от себя тарелку.

– Как это? Это же идеально выполненное мясное рагу, – девочка явно раздосадована.

– Это подгорелая гречка с котлетой, – отвечаю я.

Вика хмурится.

– Я ведь использовала на тебе свой дар. И почему ты видишь реальность? – она словно обвиняет меня в том, что фокус провалился.

Девочка дует губы и смотрит на учителя, обеспокоенно теребя кончик светлого хвоста.

– Настоящую еду я вижу, только если напрягу зрение, – сознаюсь, чтобы не совсем расстроить ученицу.

Вика косится на Иннокентия, чтобы увидеть его реакцию. Тот многозначительно поднимает брови и что-то отвечает беззвучно шевеля губами. К сожалению, мне не удается его понять.

– Пройдемте дальше?–  тут же обращается он к нам.

Меня не покидает странное чувство дежавю, пока мы обходим школу. Изо всех сил концентрируюсь на интервью и, пытаясь успокоить расшалившиеся нервы, кручу в пальцах кулон с синим, как и мои глаза, камешком. Эта безделушка была у меня столько, сколько я себя помню. И я почему-то всегда была уверена, что он меня защищает.

– Можем мы понаблюдать за уроком? – интересуется Крис, больше меня увлекшаяся этими паранормальными детишками.

– Если только по очереди, а то собьете их настрой. Думаю, ребята могут на вас попрактиковаться, если вы, конечно, не против, – Иннокентий улыбается, и от его глаз в стороны разбегаются лучиками морщинки.

Этот человек единственный, кто пока не вызывал у меня необъяснимого ужаса. Рядом с ним я чувствовала себя спокойно и легко. Как будто знала, что мужчина может меня защитить.

Кристина решает идти первой, оставляя меня один на один с Эдиком. Ее выбор не нравится никому из нас. Однако, Крис остается неумолима.

Эдик прислоняется к стене, становясь похожим на одного из этих загадочно-роковых красавчиков, которые прислоняются ко всему – к стенам, дверям и даже к особо крупным грузовикам. Набросив на себя скучающий вид, парень начинает разглядывать картины учеников, развешанные по стенам.

Эти рисунки привлекают и мое внимание. Везде изображены люди: женщины, читающие книги, дети играющие в песочнице, мужчины за рулем автомобилей. Но самое странное, что вокруг каждого человека изображены цветные круги, словно свечение.

– Что за странная хрень вокруг всех этих людей? – недовольно бормочет Эдик, подходя к картине с мальчиком, держащим в руках футбольный мяч. У паренька, тоже есть этот странный кокон, только у него он целиком синий.

– Если память мне не изменяет, это аура, – произношу я деловито, подходя ближе к картине. У мальчика на ней такие же черные волосы и синие глаза, как у меня.

Мама часто говорила, что иметь светлые глаза при темном цвете волос это большая удача. Благодаря ей я чувствовала себя особенной.

До этого дня.

Эдик возвращается к своей стене и вновь подпирает ее.

– В дрожь бросает от этих рисунков. Они словно следят за нами, – его голос сочится недовольством, но мне кажется, что так парень пытается скрыть примитивный страх неизвестного.

Очень хочется как-то уколоть Эдика, сказать ему что-нибудь едкое, но ощущение слежки есть и у меня. Делаю несколько шагов назад, но чувство не проходит.

– Ты прав. Они все очень странно нарисованы. И мне это тоже не нравится, – признаюсь я. Противный спазм сжимает горло.

Эдик гогочет, нарушая зловещую тишину этого места.

– Ого! Неужели бесстрашная Клео вдруг испугалась рисунков? – парень ухмыляется своей самой противной улыбкой. Наверняка он ее перед зеркалом тренировал.

– Как поживает детородный орган? – как бы невзначай спрашиваю я, делая шаг в направлении Эдика.

– Прекрасно, – бормочет он, на всякий случай заслоняя руками причинное место, как футболист, и отступает назад.

Я усмехаюсь. Крис нет всего несколько минут, а мы уже успели поцапаться. Да и на статью пока очень мало информации, ведь самое интересное сейчас скрывается за дверями класса. Мне не терпится узнать, что же такого эти дети вытворяют на уроках. Почему их называют «индиго»? И что Иннокентий может им там преподавать?

Через десять минут Крис все еще не выходит, а стоять и ничего не делать, да еще и в компании Эдика мне совсем не хочется.

– Знаешь, – говорю я ему. – Пойду, осмотрюсь.

– Ты меня тут одного, что ли, оставишь? А если они выйдут и увидят, что тебя нет?  Что говорить этому Усачу?

Я тру переносицу. Просеки Эдик, что эта привычка у меня срабатывает на не очень умные вопросы, обижался бы раза в два чаще, чем обычно.

– Ты же не маленький, верно? Придумай что-нибудь.

– Ну, – тянет он и замолкает.

– Ох, ну скажи, что ушла в туалет. Андерстенд? – я тяжело вздыхаю, словно с ребенком общаюсь, ей богу.

– Ну-у-у, – опять тянет Эдик, ероша рукой себе волосы. – Может, все же не пойдешь?

Я ехидно улыбаюсь.

– Скажи, что боишься, и я не пойду.

Парень поджимает губы и фыркает.

Вот и славно! Разворачиваюсь на каблуках, и быстрым шагом иду по коридору, заглядывая в каждый класс в поисках чего-нибудь действительно интересного. Если Эдик будет так мычать перед Иннокентием Алексеевичем, то я школу успею обойти вдоль и поперек аж несколько раз.

2 глава

Осмотрев второй этаж, я решаю спуститься на первый и поискать архив с документами. Или даже порыться в директорском кабинете, если получится. Я на взводе. Это расследование начинает даже мне нравиться. И, кажется, что я не ошиблась с выбором темы. Хотя бы интересно и необычно.

Но я не успеваю даже спуститься, как сталкиваюсь с мальчиком, что встречал нас у школы.

– Ты куда? – интересуется он, преграждая мне дорогу.

– В туалет. Нигде не могу найти, – вру я, даже не моргнув глазом.

– Туалет на втором этаже и ты прошла мимо него, зная это. Зачем врешь? – мальчик хмурит светлые брови и скрещивает руки на груди.

– А ты мысли читать умеешь, да? – я сажусь на корточки, чтобы посмотреть прямо в его синие глаза.

– Умею, – соглашается паренек. – Но ты не ответила. Зачем врала? Что ты хочешь здесь найти? Деньги? Так их у нас и так нет. Выживаем, как можем. Знания? Но тебе и так собирались показать наши уроки. Тогда что, Клео?

Я теряю равновесие и падаю на попу, ударяясь копчиком.

– Да чего ты привязался? – начинаю злиться. Этот мальчишка постоянно оказывается у меня на пути. Говорит странные вещи, словно знает обо мне что-то, чего не знаю я. – Что тебе нужно от меня?

– Я хочу, чтобы ты ушла. Ты здесь чужая, хоть и наша, – он опять говорит загадками.

Поднимаюсь и отряхиваюсь. Копчик ноет. Надо же было так глупо потерять равновесие. Еще и этот мальчуган вздумал меня пугать.

– Что ты имеешь ввиду? Ты можешь нормально объяснить или нет? – я понимаю, что срываюсь на крик слишком поздно.

Мальчик смотрит на меня исподлобья, кривит губы и вдруг начинает плакать. Сейчас он как никогда похож на обычного напуганного ребенка.

– Эй, ну, ты чего? Тише. Перестань, – сейчас Иннокентий услышит, подумает, что я над ребенком измываюсь. Ужасное чувство неловкости. Никогда не умела ладить с детьми. А когда эти создания еще и ревут, меня это приводит сначала в смятение, а потом в бешенство. Мальчик не успокаивался, и тогда я решила резко сменить тему. – А у тебя есть родители?

Переключение внимания сработало.

– Нет. Никого. Они мертвы, – мальчик пронзает меня взглядом, но плакать перестает, хоть губы у него все еще дрожат.

– А как тебя зовут? – надо закрепить результат.

– Витя, – парнишка вытирает нос рукавом и хлюпает.

Я старательно улыбаюсь ему.

– Хочешь конфетку? – спрашиваю я, роясь в кармане куртки, там точно завалялся леденец. Надо как-то задобрить этого мальчика, а дети обычно любят конфеты.

– Зачем мне твоя конфета? Наши тела просто оболочки, которым хватает минимальных благ. Конфета доставит всего лишь минутное удовольствие. Лучше пожертвуй денег школе. Так ты принесешь пользу всем.

Я стою и ошарашенно хлопаю глазами.

– Витя, тебе точно шесть лет?

Его глаза по-прежнему сканируют меня. Хочется прикрыться, заслонить себя чем-то. Мне не нравится этот мальчик. Он кажется милым, но только до тех пор, пока ты не заговоришь с ним. В теле ребенка скрывается настоящий взрослый. И он слишком много знает об этом мире.

Даже я бы ни за что не отказалась от конфеты, а этот ребенок сказал, что она ему не нужна. Странный.

– Телу шесть, – соглашается мальчик. – Но я знаю, что мне больше. Я помню свои прошлые жизни. Помню войну. Помню, как меня убил совсем молодой парень. У него тряслись руки, на голове окровавленный бинт. Мы стояли в лесу. Оба изможденные. Грязь покрывала лица. Дуло его автомата было направлено прямо мне в живот. А я? Я просто стоял, не зная, что делать. Помню, как у него по щекам текли слезы, оставляя на коже светлые дорожки. Воздух был наполнен дымом. Легкие горели. Мне казалось, что я больше никогда не смогу нормально дышать. Я бросил свой автомат на землю. В нем не было патронов. И тихо сказал: «Стреляй, но если не сможешь, живым не уйдешь». Не скажи я этих слов, он бы не смог. Но я знал, что так и должно быть. И он выстрелил. Автоматная очередь вошла в мое тело. Было очень больно. Все горело адским огнем, пока одна из пуль не прошила мне сердце насквозь.

Трясу головой, чтобы развеять яркие образы, которые описал Витя. Сердце колотится как безумное.

– Мне так жаль, – это единственные слова, которые мне удается произнести, перед глазами все еще стоят образы двух солдат.

На меня наваливается странная слабость. А настроение падает до нуля. Желание рыскать по школе исчезает напрочь. Мужчина в теле мальчика. Руки покрывают мурашки.

– Мне надо вернуться к друзьям, – бормочу я, торопясь скрыться от взгляда Виктора.

Чем дальше я отхожу от странного мальчишки, тем больше у меня становится сил, восстанавливается настроение и снова появляется желание найти что-то интересное. И я понимаю, что не просто так этот Витя стоял там и поджидал меня. На первом этаже что-то есть. А этот мальчик с помощью внушения прогнал меня.

Когда возвращаюсь на второй этаж, я снова полна решимости вернуться на первый, но только другим путем. Однако, меня замечает Эдик и призывно машет руками.

– Эй, ну ты что-нибудь нашла? – спрашивает он, когда я подхожу ближе.

– Ничего. Мальчик, что нас вел в школу, не дал мне пройти дальше.

– Не справилась с шестилеткой? – усмехается Эдик, но я не успеваю ответить ему что-нибудь максимально язвительное, потому что открывается дверь, и из кабинета выпархивает счастливая Крис. Ее взгляд затуманен, на губах блаженная улыбка.

– Кристина? Как прошел урок? – интересуюсь я.

Она смотрит словно сквозь меня, все еще витая в только ей видимых облаках.

– Интересно. Я столько всего поняла и узнала. Сейчас должен идти Эдик, его уже ждут. Потом ты.

Эдик боязливо косится на дверь и спрашивает:

– А мне обязательно идти?

– Иннокентий Алексеевич сказал, что сейчас твоя очередь, – твердо отвечает Крис.

Эдик бросает напуганный взгляд на меня. Не от того человека парень ждет помощи.

– Иди уже, трус, – говорю я ему. Эдик поджимает губы и заходит в класс.

Я безуспешно пытаюсь выпытать у Крис, что она видела. Подруга меня просто игнорирует, пребывая в каком-то своем мире. Через несколько минут за дверью начинают раздаются крики Эдика и странный шум.

– Отстаньте от меня, не хочу я слушать ваше бормотание! – вопит Эдик. Вопит истерически, словно его что-то очень сильно пугает. – Нет, я не буду это слушать. Клео! Клео, помоги!

Я, даже не задумываясь, срываюсь с места и бегу к двери. Готовлюсь, что та закрыта на замок, но дверь легко открывается.

– Клео! – Эдик уже не просто кричит, он орет, словно его режут. – Пожалуйста, помоги!

Забегаю в класс. Парень сидит, пристегнутый к креслу. Руки привязаны к подлокотникам, к голове подсоединены датчики, проводки от которых идут к компьютеру. На компьютере ярко светится картинка мозга.

– Отпустите его! – требую я, хотя ничего страшного не вижу.

Здесь шесть ребят и Иннокентий. Парты стоят, как в обычном классе, даже доска есть и учительский стол. Вот только рядом с доской стоят два кресла, в одном из которых сидит привязанный Эдик.

Вокруг него столпились дети.

– Ты чего орешь? – оценив обстановку, спрашиваю я парня.

– Они приковали меня! – парень дергается на стуле, пытаясь отвязаться.

– Клеопатра Александровна, а мы вас заждались, – всплеснув руками, произносит Усач, словно и впрямь ждал моего прихода. – Как раз хотим вам продемонстрировать, как проходят наши уроки. Присаживаетесь.

И он указывает рукой на второе кресло.

– Спасибо, я постою, – говорю я. – Посмотрю без участия в эксперименте.

– Вы не беспокойтесь, никому из вас не грозит опасность. Ваш друг просто излишне эмоциональный, – также спокойно произносит Иннокентий.

– Эдик? – спрашиваю я у него, но тот только безмолвно открывает и закрывает рот, не придумав, видимо, как оправдать свою истерику.

Наверное, я поступаю глупо, но почему-то доверяюсь этому странному ученому. Сажусь в кресло. Два мальчика быстро пристегивают мои руки к подлокотникам, а Иннокентий прилепляет к моему лбу датчики.

– Сверяйте картинки. О расхождениях напишете пару листов, – обращаясь к детям, требует Усач.

Ребята толпятся рядом с компьютером и что-то живо обсуждают. Долетают такие слова, как: «другая», «странно похожи», «сильно выраженное».

– Сейчас я вам все объясню. Торопиться некуда, поэтому начнем сначала. Вы же все хотели узнать, Клеопатра Александровна? – Усач явно надо мной издевается. Зачем я вообще ему сдалась?

– И часто вы пытаете журналистов? – спрашиваю я, чувствуя себя очень неуютно.

– Это не пытки. Дети смотрят на активность мозга обычного человека и индиго. С вами все будет в порядке. А сейчас небольшой экскурс в историю. Школа основана около сорока лет назад. Мне было двадцать, я был молод и полон сил и идей. Меня всегда считали особенным. Я умел двигать предметы. Родители не знали, что со мной делать, поэтому почти все свое детство я провел в больницах и исследовательских центрах. А сколько датчиков на меня вешали, сколькими проводами опутывали мою голову, вам и представить сложно. И вот, когда я наконец-то смог вырваться из этого ада, я решил, что помогу таким же, как я. Я искал. Долго. Искал таких же. Особенных. Детей, людей с паранормальными способностями. И нашел. Сначала одного, потом второго. А дальше они сами приходили сюда, словно чувствовали, что нас здесь много. Мы начали изучать свой мозг, научились управлять способностями. И в конечном итоге создали школу. Добились, чтобы ее начали финансировать. Казалось, лучше не бывает…

Иннокентий делает многозначительную паузу, после которой должно последовать что-то ужасное. Обычно так происходит всегда. Расцвет, а потом увядание.

Я сижу и даже не собираюсь его перебивать. Пусть рассказывает, пока у него есть такая возможность. Вот только я придумаю, как вытащить отсюда себя и Эдика с Кристиной.

– Двадцать пять лет назад нас взяли под контроль военные. Прислали обученных врачей и персонал. Над детьми начали ставить опыты. Моя мечта о школе для одаренных рухнула. Потом стало еще хуже. Мне было сорок, когда случилось первое убийство. Был убит один из моих коллег. Тогда мы думали, что это всего лишь несчастный случай. Но через пару месяцев эпизод повторился.

Двадцать лет назад я только родилась. Удивительно, как давно, и в тоже время недавно, это было.

– Это была семья. Муж, жена и их двухмесячная дочь. Я успел вовремя, чтобы забрать девочку к себе. Оформил опекунство. Своих детей у меня не было, все время я посвящал заботе о тех, кого считал особенными. И вот у меня на руках младенец, а вокруг происходят убийства. Вначале жертвами становились взрослые, потом дети. Я не знал, что делать. Многие ребята, что учились в моей школе, остались без родителей. А я не мог стать отцом им всем. Школа быстро превратилась в детский дом. Я искал еще живых взрослых со способностями, но, если таковые и остались, они не спешили показываться. Все боялись неизвестных убийц. Знаешь, Клео, что отличает детей-индиго от обычных мальчишек и девчонок?

Я мотаю головой.

– Цвет их глаз.

Как будто я не догадывалась раньше. Конечно, знала, где-то подсознательно ответ уже был.

– А еще аура. Она синяя, – говорю я.

– Правильно, – Иннокентий подходит ко мне и показывает какую-то папку. – Знаешь, что здесь?

Я только пожимаю плечами.

– То, что ты хотела найти на первом этаже, – он все знает. Ему уже сообщили. Усач открывает первую страницу и зачитывает. – Мария Игоревна Чародеева. Удочерена в возрасте шести лет.

Иннокентий Алексеевич поворачивает папку в мою сторону. И я вижу первый лист с данными и фотографией, на которой изображена девочка с черными волосами, улыбающаяся во весь рот и смотрящая в камеру радостными синими глазами. И я бы даже не придала этому значение, если бы не синий камушек, висящий у нее на шее. Мой камушек.

– Это я? – рука сама тянется к кристаллу, но она привязана к подлокотнику, так что я оставляю попытки добраться до своего талисмана.

– Быстро ты догадалась, Маруська. Ты всегда была очень смышленым ребенком, – говорит Усач, тепло улыбаясь. – Жаль, что меня ты не помнишь. Поэтому я не буду спрашивать, рада ли ты вернуться в школу.

– Не на такой прием я рассчитывала, когда шла сюда, – признаюсь я.– Зачем было зомбировать мою подругу и привязывать нас к креслам?

Усач трет шею и вздыхает.

– Проблема в том, что я так и не выяснил, что у тебя за дар.

– Нет у меня никакого дара. Я обычный человек. Почему вы вообще считаете, что я особенная? – никогда не замечала в себе чего-то паранормального. Никогда не сталкивалась со сверхъестественным. До сегодняшнего дня.

– Потому что ты была их дочерью. Потому что у тебя синяя аура под слоем обычной. И синие глаза. Ты индиго. Это даже не обсуждается. Если ты дашь провести над собой несколько опытов, я смогу понять, какая у тебя особенность. Сейчас у меня оборудование намного лучше, чем тогда.

Я начинаю закипать.

– Вы привязали меня, прилепили на лоб датчики, стали сканировать мой мозг. Вывалили столько информации. И хотите, чтобы я разрешила проводить какие-то опыты? Я точно помню, что до шести лет путешествовала с родителями по миру. Они археологи. Я не была здесь. Вы спутали меня с кем-то другим, – снова дергаюсь, пытаясь высвободить руки. – Да, думаю, если бы я даже здесь и была, тех опытов, что вы проводили со мной, хватит на всю оставшуюся жизнь.

– Маруся, послушай…

– Я – Клео!

– Да, теперь это твое имя. Тебе просто заменили воспоминания. Вот и все.

И тут я слышу выстрелы. Иннокентий округляет глаза.

– Быстро в соседнюю комнату! – кричит он своим воспитанникам. – Люся, останься.

Девочка лет пяти с крысиными косичками остается сидеть на месте, постоянно оборачиваясь на дверь.

– Если он войдет, заморочь, – требует Усач и непослушными руками развязывает ремни, что держат мои руки.

Вскакиваю на ноги и непослушными руками пытаюсь освободить Эдика.

– Бегите. Твоя подруга скоро придет в себя. Найди Бориса Егорова и остальных, если сможешь. Он должен помочь тебе, – мы вдвоем распутываем парня.

Я в растерянности.

– Как я вообще его должна найти?

– Вот папка, здесь собраны все индиго, о которых мне известно. Но есть и другие. В первую очередь тебе нужно отыскать Бориса. И не доверяй никому. Бегите. Если сможете, прыгайте в окно, тут не так высоко.

Иннокентий подходит к двери и прислушивается. Где-то там слышатся шаги, пара выстрелов, детский вскрик и тишина. Я дергаюсь, не зная, что делать. В руках крепко сжимаю папку с документами. Главное ее не потерять.

Эдик подхватывает на руки Крис, все еще находящуюся в какой-то прострации, и мы подбегаем к окну. Оказывается довольно высоко, но если повиснуть на руках, можно спрыгнуть и не сломать себе ничего.

Эдик встает на подоконник и сажает рядом Кристину.

– Малыш, ты прыгаешь следом, хорошо? – спрашивает он, уже повиснув на руках. Кристина сонно кивает. Эдик отпускает руки, я слышу звук приземления. Выглядываю в окно. Парень показывает большой палец, мол, отлично, прыгать можно.

Трясу Кристину за плечи и показываю ей, что делать. Девушка повинуется. Такое ощущение, что ее накачали транквилизаторами, хотя меня к полу еще несколько минут назад она приложила знатно.

Эдик ловит ее и ставит на землю. Подходит моя очередь. Я сажусь на подоконник и смотрю вниз. Повиснуть на руках не могу. Папку деть абсолютно некуда. Сумочка слишком маленькая.

– Давай, я тебя ловлю, – слышится голос Эдика, который, видимо, подумал, что я боюсь пораниться. Ладно, может, он не такой уж и плохой.

В последний момент дверь слетает с петель. Вижу мужчину в черной военной одежде. Он выстреливает Иннокентию прямо в лоб, а потом в Люсю, которая успевает только пошевелить рукой. Девочка медленно оседает на стуле.

Взгляд убийцы падает на меня. Он вскидывает пистолет в мою сторону. И я просто прыгаю вниз, крепко сжимая в руках папку и визжа. Раздается выстрел, но убийца не попадает.

Эдик ловит меня и сам чуть не падает.

– Есть бы тебе поменьше, – бурчит он, ставя меня на землю.

– Бежим, бежим, бежим! – я хватаю его за руку и тащу.

Мы несемся со всех ног. Выстрелы. Я визжу. В землю рядом с моим ботинком врезается пуля. Даже Крис, уже почти отошла от зомбирования, переставляет ногами так быстро, насколько способна.

Я сжимаю в руках папку, которую мне доверил Иннокентий. Мы перемахиваем через забор и бежим до остановки, запрыгивая в первый попавшийся автобус. Отдышаться себе позволяем только сейчас.

В горле пересохло, сейчас бы сделать глоток воды, но ни у кого из нас не оказывается бутылки.

– Твою мать, твою мать, твою мать! – Эдик срывается на истеричный крик, затем прислоняется лбом к стеклу и сжимает поручень до тех пор, пока пальцы не начинают белеть. – Что, черт возьми, это было?

Я облокачиваюсь на стенку автобуса и пытаюсь собрать мысли в кучу.

– Ну, сначала нас пытались изучить. Мне сообщили, что я кто-то особенный. А потом попытались убить. Но уже кто-то другой. Милый денек, не находите?

Кристина облизывает губы и тихо произносит.

– Прости, Эдик. Я передумала, – она делает резкий порыв и обнимает парня. Тот обвивает свои руки вокруг нее и крепко сжимает.

– Почему, Крис? Ты ведь все правильно тогда сказала, – сейчас, наверное, единственный момент, когда отношение Эдика к Кристине меня не выводит из душевного равновесия.

Но девушка не отвечает, только сильнее стискивает пальцами рубашку парня.

Нам на удивление везет, ведь автобус едет до метро, поэтому можно даже не пересаживаться.

Я сажусь на освободившееся место, оставляя голубков одних, и открываю папку.

Она толстая и тяжелая. Все индиго идут по алфавитному порядку. Где-то есть фотографии. Но по большей части либо очень старые, либо их вообще нет. У всех стоят даты рождения и способности, которыми человек обладает.

Я наталкиваюсь на страницу с Ритой Малкиной. Ей сейчас двадцать два и она умеет воспламеняться. Фотографии нет. Зато есть адрес. Не факт, что она проживает сейчас по нему, но хоть что-то.

Листаю дальше. Максим Олешов. Семь лет. Видит будущее.

– Ребят, – я зову Крис и Эдика, они быстро подходят и смотрят на меня испытующим взглядом. – Знаете. Я бы не назвала это индиго. Больше похоже на супергероев.

Эдик вырывает у меня из рук папку, листает и присвистывает.

– Ничего себе.

– У них у всех какие-то ошеломительные способности, такого не бывает, – бормочу я, снова забирая папку обратно.

И тут встревает Крис.

– А никто не собирается идти в полицию?

Почему-то никому из нас эта мысль не пришла в голову раньше. Сказался стресс. Мы так перепугались за свои жизни, что совсем забыли о том, что в школе остались мертвые дети и учитель.

***

Я избавлю вас от скучных подробностей о том, как мы объясняли полицейским, что произошло. Не будет также рассказа о том, как долго нас допрашивали, не веря словам. Нас даже чуть было не выпроводили из участка, но, благодаря Эдику, полиция все же поверила.

Мы едем на заднем сиденье полицейской машины и обеспокоенно переглядываемся.

– Ребята, а вы знаете же, что школа эта уже несколько лет, как закрыта? – к нам оборачивается один из полицейских.

– Знаем. Но она работает, хоть и не финансируется государством, – говорит Эдик.

Калитка заперта, как и в первое наше появление. Тогда один из полицейских с ловкостью перепрыгивает через забор и отпирает калитку изнутри.

Мы приходим на второй этаж точно в тот кабинет, где убили профессора.

– Ну, и где труп? – усмехается один из двух мужчин.

Мне не нравится его реакция. Он словно знал на все сто процентов, что не будет здесь никакого трупа.

– А как вы школу нашли? Я лично проверял, она нигде не упоминается. Все сведения о ней стерты. Неужели просто набрели?

Интонация полицейского меняется, голос становится более серьезным. От нашего ответа сейчас явно что-то зависит. Стоит ли говорить правду?

– Мы видео нашли, – не задумываясь, отвечает Кристина.

Я замираю. Обстановка заметно накаляется. Только Кристина и Эдик почему-то этого не замечают. Хотя нет, Эдик понял. У него напряжена спина, ноги поставлены так, чтобы можно было быстро сорваться с места. А Крис он крепко берет за руку, смыкая пальцы как можно сильнее.

– А кто из вас нашел? – краем глаза замечаю, как рука мужчины, что стоит сбоку от меня, тянется к кобуре.

– Ну, предположим, что это я нашел, – Эдик усмехается и смотрит мне прямо в глаза, на мгновение становясь серьезным. Удивительно, но я понимаю его без слов.

Все происходит в считанные секунды. Я бросаюсь вперед, хватая на ходу Кристину за руку, и тащу ее прочь из класса. Гремит выстрел, и слышится вскрик Эдика. Заталкиваю Крис в соседний кабинет в надежде, что мужчины подумают, что мы убежали далеко.

За дверью слышатся их голоса.

– Мои поздравления, еще минус один.

– За девчонками пойдем? – спрашивает второй, слышно, как он перезаряжает пистолет.

– Да ну, бегать еще за ними. Сами придут к нашим. А не придут, не беда. Кто им поверит? Да и смысл, они обычные.

Обычные? Серьезно? Значит, они не видят наших аур, как это делали те дети. Отлично.

Если сильно не светиться, они могут никогда меня не найти. И вдруг я понимаю, что Эдика только что убили. А я опять стала думать только о себе. А он пожертвовал собой ради, меня? Это ведь я нашла то видео. Это меня они должны были сейчас застрелить.

Оглядываюсь на Крис, та стоит, приложив руки к лицу и беззвучно плачет.

И тут я слышу чей-то тихий голосок.

– Вы не будете меня убивать?

3 глава

Поворачиваюсь, но все равно никого не вижу. Заглядываю во все уголки, но в комнате кроме меня и Крис никого.

– Не будем. У нас нет оружия. А где ты? – я поднимаю руки с папкой, показывая, что ничего больше не держу.

– Хорошо, – и я вижу, как медленно проступают очертания маленькой девочки, сидящей под столом.

Невидимка. Опускаю руки и делаю несколько шагов в направлении ребенка.

– Не подходи! – девочка вскидывает руки, словно заслоняется от меня, и снова пропадает.

Кристина, отойдя от потрясения, тоже включается в игру.

– Эй, тебя как зовут? Мы тебе ничего не сделаем. Сами тут прячемся, – девушка приседает рядом со столом и протягивает руку. – Вставай.

Вижу, как встает Кристина с протянутой рукой, но девочки-индиго не видно.

– Меня зовут Майя, – малышка, ей, наверное, лет пять, может шесть, снова проявляется.

Заплетенные в светлые косички волосы, курносый нос и ярко-синие глаза, смотрящие прямо в душу.

Каждый раз, когда эти дети смотрят на меня, я чувствую, как по телу пробегает дрожь.

– А я Кристина, а это Клео.

– Вы приходили недавно. Я вас помню. За вами пришел тот страшный человек с пистолетом, – у Майи на глазах выступают слезы, и она вот-вот разрыдается. Нельзя было этого допустить. Мы и так порядком тут нашумели, могли услышать.

Я подхожу к девочке и кладу руку ей на плечо.

– Эй, ну не плачь только, хорошо? Ты же сильная. Вон как мастерски спряталась. Мы с Крис вообще ничего не умеем. Совсем обычные.

Майя вскидывает голову и смотрит на меня. Долго смотрит, пристально, крепко сжав губы в линию, и хмурится от напряжения.

– Нет, ты не обычная, ты такая же, как мы. Вот только… – девочка замолкает и, слегка наклонив голову, прищуривается. – Что-то сдерживает твою силу. Что-то делает тебя обычной. У тебя даже аура неправильная. Пока не приглядишься, не поймешь, что она синяя. Это как с Викиным внушением. Можно увидеть настоящую еду, если постараться…

Слышу шаги в коридоре. Реагирую быстро. Хватаю Майю с Кристиной и тяну их спрятаться под учительский стол.

– Я могу помочь, – шепчет девочка, касается нас теплыми ладошками и зажмуривается.

Вижу, как мы трое просто исчезаем.

Дверь распахивается – это один из полицейских все же решил нас найти. Сквозь щель между стенкой стола и крышкой вижу его лицо.

– Да пошли, Саныч, они уже давно удрали! – доносится усталый голос из коридора.

– Мне показалось, что я слышал голоса, – Саныч упрям как бык. И на вид похож. Грузный, тяжелый, с красным лицом. Он глубоко вдыхает носом, словно принюхивается. – Они тут.

Мы прижимаемся друг к дружке и стараемся не издавать ни звука. Время тянется как резиновое. Я стискиваю Майу больше от страха, чем от желания ее защитить, и прикрываю глаза. Будь, что будет.

Шаги приближаются к столу. Чувствую, как колотится сердце девочки, словно птичка, рвущаяся из клетки. Кровь гулко стучит в висках. Зажимаю себе рот рукой, стараясь заглушить шумное дыхание.

Мужчина наклоняется, чтобы посмотреть под стол. И хоть мы невидимы, он запросто может нас коснуться. И тогда всем троим конец.

– Да, Петров, я жрать хочу! Пошли отсюда, – голос второго полицейского спасает нам жизнь. Мужчина дергается, бьется головой о столешницу и, ругаясь отборными словами, пинает стол и выходит из класса.

Выдохнуть спокойно мы можем только тогда, когда слышится звук отъезжающей машины.

Я разжимаю онемевшие пальцы и выползаю из-под стола, подхожу к окну и выглядываю – машины на месте нет. Уехали.

– Они уехали? – шепчет Кристина, прижимая к себе Майю. Я киваю.

– Майя, ты не знаешь, другие дети еще остались в школе? Хоть кто-то еще сумел, как ты спрятаться? – я беру себя в руки, запрещая пока своему телу трястись в истерической лихорадке.

Девочка встает и пожимает плечами.

– Они умные, могли уйти по пожарной лестнице.

– А почему ты не ушла?

– Меня не было на том уроке. Я проспала. Проснулась тогда, когда услышала выстрелы.

Я выхожу за дверь, прислушиваясь к каждому постороннему звуку. Надо быть очень осторожными.

– Вызовем скорую помощь для Эдика? – появляется за спиной Крис, крепко сжимая руку Майи.

Эдик. Я старалась не думать о нем, чтобы заглушить чувство вины. Вот только не думать нельзя.

Срываюсь с места, чтобы тут же забежать в соседний класс.

В неестественной позе на полу лежит парень. Рубашка продырявлена в нескольких местах, пол залит липкой, уже подсохшей кровью. В горле встает ком, а на глаза наворачиваются слезы. Да, он был долгое время мне противен, но мы довольно давно знакомы, и Эдик стал частью и моей жизни. А сегодня он только и делал, что вызывал к себе уважение. У меня язык не поднимется сказать про него плохое.

Сажусь на колени и прикрываю ему веки, чтобы скрыть под ними стеклянный взгляд. Изо рта по подбородку у него стекает тонкая струйка крови. Сглатываю, чтобы сдержаться и не разреветься.

Рядом со мной опускается Крис. Ее лицо такое белое, словно и она уже мертва. Девушка цепко хватает пальцами руку Эдика и сжимает так сильно, как только может. Как будто это вернет его к жизни.

– Зачем? Зачем ты это сделал? – шепчет она, размазывая слезы по лицу.

– Если хочешь, мы можем выйти, чтобы ты с ним попрощалась? – спрашиваю я, поднимаясь, чтобы увести Майю в коридор.

– Нет, не надо.

Кристина выпрямляется и сама выходит из класса.

– Я позвоню в скорую.

Майя выходит следом за Крис. А я остаюсь с мертвым Эдиком один на один. Снова сажусь рядом с ним и проверяю пальцами пульс на шее. Конечно, его нет. Не знаю, зачем я это сделала. Может, надеялась, что он еще жив. Глупая. Кто вообще переживет пули в грудь?

– Спасибо, – тихо произношу я, думая, что, может, в образе призрака, но он услышит мои слова. – Спасибо, что спас нас.

Голос срывается. Мы были слишком долго с ним знакомы, чтобы я не чувствовала ничего. Мне больно. Эдик даже с его препираниями, сарказмами и ухмылками был мне как вредный старший брат. Ты его терпеть не можешь, но все равно любишь.

А потом я начинаю говорить все, что думаю.

– Знаешь, думаю, если бы ты был не таким наглым, мы бы даже смогли с тобой нормально подружиться. По крайней мере, у нас даже есть общие темы для разговоров. Были. Ох, Эдик, прости, если бы ни я со своей тягой к загадкам. Мы бы не приехали в эту школу, тебя бы не убили. Прости меня, это я во всем виновата. Да будь я прокля…

– Нет, – чей-то голос прерывает меня на слове «проклята». – Ты не должна так говорить. Нельзя проклинать себя.

Я вздрагиваю и верчу головой, пытаясь понять, откуда идет голос, но не понимаю до того момента, пока холодная рука ни касается моей ладони. Опускаю глаза.

– Привет, а ты уже успела списать меня со счетов? – Эдик улыбается, как ни в чем не бывало. Словно не ему всадили в грудь несколько патронов.

– Как… Ты… – слова застревают в горле. Отшатываюсь в сторону, словно Эдик должен превратиться в кровожадного зомби и загрызть меня на смерть. – Ты был мертв! Я только что проверила твой пульс. Его не было! Это не возможно!

Я стараюсь сохранять спокойствие, но меня всю трясет. Заставляю себя дрожащей рукой снова проверить сердцебиение парня. Два пальца на сонную артерию. Пульс есть. Ровный, спокойный.

– Ты все еще не догадалась? Всегда говорил, что ты глуповата, Клео, – Эдик садится и разочарованно рассматривает дыры в ткани. – Всю рубашку испортили.

Первый же порыв – разрываю на нем рубашку, чтобы увидеть пулевые ранения.

– Я, конечно, всегда знал, что ты меня хочешь, но не здесь же. Я еще даже не оправился после их выстрелов, – пропускаю его слова мимо ушей, не веря своим глазам. От ран остались только небольшие подсохшие ранки, которые затягиваются прямо у меня на глазах.

– Ты… – бормочу я, невольно касаясь рукой его торса, и провожу пальцами по рубцам.

– Эдвард, я знаю кто ты. Ты вампир, – Эдик картинно заламывает руки и хлопает глазами. Вообще-то полное имя Эдика – Эдуард, а не Эдвард, но фраза подходит как можно лучше.

Мне даже не хочется огрызаться, настолько я потрясена произошедшем.

– …один из них, – заканчиваю я предложение, отдергивая руку.

– Один из нас, – поправляет меня парень и застегивает рубашку.

Мотаю головой. Я абсолютно обычная. Не верю я в их россказни.

– Уходим, – Эдик помогает мне встать и показывает на окно.

– Что? Зачем? Там за дверью Крис и Майя, и надо найти других детей!

Эдик подходит к двери, приоткрывает ее и тихо зовет Кристину.

Девушка распахивает дверь, и глаза ее округляются. Она ошеломленно смотрит на парня, а потом бросается ему на грудь и всхлипывает что-то непонятное.

Их воссоединение трогательно до слез. Теперь все должно быть хорошо, осталось только убраться отсюда как можно подальше.

Хочу позвать Майю и выхожу за дверь. Девочка лежит на полу, затылок в крови. У меня начинают дрожать руки. Сажусь рядом с ней и проверяю пульс. Живая. Пытаюсь привести ее в чувство, но вдруг слышу, как в классе что-то падает на пол.

Оставляю Майю одну на полу и вбегаю обратно в класс. Эдик лежит на полу, зажимая рану на окровавленном боку. Над ним склонилась Крис. В руке у нее зажат нож, которым она наносит еще несколько ударов парню.

Я отшатываюсь к стене и понимаю, что кричу от ужаса только тогда, когда Крис поворачивает ко мне голову. Бледный Эдик подмигивает мне и теряет сознание.

Кристина слезает с «мертвого» парня и обтирает нож о его рубашку.

– Два идиота. Не могли убедиться, что кокнули его. Пришлось самой руки марать. А так не хотелось, я ж почти два года с ним спала…

– Что. За. Хрень?! – ору я, указывая на распластавшегося по полу Эдика. Она только что оплакивала его, а как только он оказался жив, прирезала. – Какого черта?!

– Ты же журналистка, должна быть сообразительной, – Крис недовольно вздыхает. – Подумай и сопоставь все. А сейчас отдай мне папку, которую тебе вручил Усач. И можешь идти спокойно домой. Тебя я не трону, мы ведь лучшие подруги, – девушка улыбается и протягивает руку, но я только крепче вцепляюсь в папку.

– Ты их не получишь, – шепчу я. Если говорить такие слова громко, они теряют весь смысл. Становятся пафосными и какими-то картинными, словно супергерой из фильма, пригибаясь под искусственными пулями и истекая бутафорской кровью, воинственно вопит: «ТЫ ИХ НЕ ПОЛУЧИШЬ!». Я не супергерой и просто не хочу позволить таким, как Крис убить остальных.

Теперь я в одной лодке с другими индиго. Я такая же, как они, хоть совершенно не имею никаких сил.

Кристина тяжело вздыхает и демонстрирует мне нож, вертя его в руках. Знаю, что начни я сейчас убегать, этот нож полетит мне в спину, ведь бегаю я не настолько быстро, чтобы убежать. Подруга делает шаг в мою сторону.

– Отдай, я не хочу тебя убивать. У тебя нет никаких сил, и ты мне не нужна. Ты никчемная.

– Я думала, что мы подруги. А ты ради какой-то папки готова убить своего парня и лучшую подругу.

– Извини. Но Эдик причинил слишком много вреда компании. Его нельзя было оставлять в живых. А ты просто стоишь на пути к осуществлению целей.

Мой взгляд падает на открытое окно, и я лелею призрачную надежду, что смогу сгруппироваться и выпрыгнуть из него так, чтобы ничего себе не сломать. Но даже при мысли о том, что придется прыгать, у меня начинают дрожать коленки.

Краем глаза замечаю, что Эдик начинает приходить в себя. Кристина, видимо, не знала, какая у него способность. А он, черт его подери, бессмертный!

Надо тянуть время. Дать парню прийти в себя, а потом… Потом он должен что-нибудь придумать.

– Что за компания? – спрашиваю я подругу, но Крис не ведется на провокацию и делает шаг в мою сторону, удобнее перехватывая нож.

Отступаю в сторону окна. На пути несколько парт и стульев. Пытаюсь рассчитать, как прыгнуть, чтобы спрятаться за одной из парт и не получить клинок в спину.

– Я очень хорошо метаю нож, – предупреждает Крис, видно замечая, как мечется мой взгляд. – Если хочешь остаться в живых, просто отдай папку. И тебя никто больше не побеспокоит.

– Извини, но я не могу. Слишком любопытна, – хватаю стул и со всей силы бросаю его в Крис. Пока та пригибается, перепрыгиваю через парту и прячусь за ней. Раздается грохот. Надеюсь, что стул не задел Эдика, который продолжает изображать из себя мертвеца и валяться на полу, как побитая собака.

– Сука, – шипит Крис. Я выглядываю из-за парты и вижу, как она потирает левую руку. Жаль не правую. Нож девушка все еще может метать.

Крис прыгает на парту, за которой я прячусь, и пытается полоснуть меня ножом. Инстинктивно откатываюсь к окну. Цепочка, на которой висит мой камушек, цепляется за ножку стула и рвется. Только я этого даже не замечаю.

Стараюсь двигаться быстро, поднимаюсь, опираюсь на подоконник и понимаю, что выпустила папку из рук. Она лежит в нескольких метрах от меня.

Бросаюсь на пол животом, совершенно не думая, что испачкаю одежду. Сейчас в моих руках чужие жизни. Крис кидается за папкой в тот же момент. Я успеваю раньше, хватаю папку и вышвыриваю ее в окно. Она тяжелая, далеко не улетит.

– Может, я и обычная, может, у меня нет сил, но зато у меня есть пять лет художественной гимнастики, – говорю я, ударив Кристину ногой в голову, с разбегу перемахиваю через подоконник и лечу вниз.

Сгруппироваться не успеваю.

Удар по ногам, я пытаюсь его смягчить, перекувырнувшись, но все равно лодыжка как-то неудачно подворачивается. Я растягиваюсь на земле. И пытаюсь быстро оценить повреждения. Надо убираться отсюда как можно скорее, но я даже не могу нормально встать.

– Ты облегчила мне задачу, Ключникова, – доносится сверху.

На глаза наворачиваются слезы. Я пытаюсь на четвереньках отползти к кустам, чтобы укрыться за ними, но все равно понимаю, что Крис меня найдет.

Подбираю папку и вырываю из нее листок с информацией на Егорова Бориса. Если выберусь отсюда, должна буду его найти.

Пока Кристина спускается по лестницам во двор, я успеваю спрятать папку в старой трубе, что лежит тут, ржавея с каждым днем. И как только я ее прячу, сверху кто-то падает.

Не успеваю вскрикнуть, как ко мне, прихрамывая, подбегает Эдик.

– Идти можешь? – шепчет Эдик.

Я отрицательно качаю головой.

– Где папка?

– Здесь, – показываю на трубу.

Эдик достает ее из трубы, засовывает себе под рубашку и поднимает меня на руки. Хочу сказать ему очередную гадость, но прикусываю язык. «Тебя тут вообще-то спасают» – звучит голос у меня в голове, и я просто обхватываю шею парня руками, чтобы тому было легче меня нести.

Эдик находит дыру в заборе и протискивается со мной в нее. Мы уже находимся за пределами школы, когда Крис обнаруживает пропажу папки и меня.

4 глава

Пока Эдик несет меня на руках, стараюсь ничего не говорить. Мысли в голове хаотично мечутся, пытаясь переварить то, что сейчас произошло. Я и парень моей подруги – индиго. Кристина – наш враг. Она хочет убить таких, как мы.

Убить… Майя!

– Эдик! – вдруг спохватываюсь я, парень даже вздрагивает.

– Чего тебе? – пыхтя, спрашивает он.

– Там осталась Майя. Она ведь живая! Крис ее только оглушила…

– Майя мертва. Если и не была, то теперь точно, – парень снова глубоко вдыхает и продолжает путь, пытаясь как-то поменять расположение рук, чтобы было удобнее меня нести. – Да чего ты такая тяжелая?

– Извини, – бормочу я, извиняясь скорее за свою нерасторопность и неуклюжесть, чем за вес. Я вешу немного, просто он хилый. Но об этом мне приходится умолчать, а то ненароком обидится и бросит здесь на дороге. Эдик может. Хотя, теперь я в этом даже не особо уверена.

Тот Эдик, которого я знала до сегодняшнего дня, поправил бы волосы, недовольно поведя бровью, и бросил бы недовольно что-то вроде: «Можешь опираться на меня, пока прыгаешь на одной ноге» – я прямо слышу его желчное недовольство.

– Эдик, – тихо шепчу я. Он бурчит что-то недовольно. – Спасибо.

Он просто кивает. Мол, пожалуйста.

Доносит меня до остановки и сажает на лавочку.

– Она не пойдет нас догонять. Слишком много людей придется убрать тогда. Подожди, найду травмпункт поблизости.

Он начинает рыться в телефоне, задумчиво хмуря брови. А я даже не знаю, что мне делать. Сидеть и не рыпаться. Останься я сегодня дома, все были бы живы.

Пока Эдик ищет нужный адрес, я пытаюсь поставить ногу так, чтобы не скрипеть зубами от боли. Вот только через несколько минут боль почему-то начинает затухать, словно кто-то медленно поворачивает регулятор чувствительности.

– Эдик… – бормочу я.

– Что, Ключникова? – раздраженно поворачивается он ко мне, переставая ловить попутку.

Я аккуратно шевелю ногой.

– Она почти не болит.

Эдик удивленно вскидывает брови.

– Да у тебя там явно перелом был. Боль не могла просто так пройти, – он удивлен не меньше меня.

– Как будто я не знаю, что там был перелом. Ты не представляешь, как это сейчас странно выглядит.

Я снова двигаю ногой, все еще ощущая неудобство, но не боль. Пытаюсь встать и встаю.

– Я знаю, что ты индиго, но не думал, что такая же, как я.

– Что? Нет, не может быть. У меня нет никаких способностей. На мне даже порез заживает неделю минимум. Какое уж тут бессмертие?

Эдик рывком хватает меня за руку и из кармана выуживает нож. Мне становится не на шутку страшно.

– Что ты делаешь? Отпусти, – пытаюсь вырвать руку, но он ее держит мертвой хваткой. Подносит нож к руке и медленно проводит острием, делая небольшой надрез на тыльной стороне ладони. Противное жжение разливается от места разреза. – Больно!

Вырываю руку в тот момент, как парень сам ее отпускает, и едва не падаю, потеряв равновесие.

Пальцем здоровой руки пытаюсь стереть выступившую кровь, но только размазываю ее по коже. Становится противно. Платок бы, но платка нет, и нет ничего, чем можно было бы зажать ранку.

Эдик протягивает влажную салфетку, только что откуда-то появившуюся в его руке.

– Протри, – приказывает он и пристально следит за моими действиями.

Нужно отдать должное салфетке, жжение от пореза стихает, пока я оттираю кровь. Наверное, она обеззараживающая или заживляющая.

Как только заканчиваю оттирать подсохшую кровь, Эдик снова хватает мою руку и тщательно ее разглядывает.

– Ну, пока слабовато. Нужно бы научиться регенерировать быстрее, а то от пулевого ранения пару дней восстанавливаться будешь. А если их будет несколько? Так это вообще в коме около месяца проваляешься, если похоронить не успеют.

Я снова вырываю руку и старательно ее разглядываю. Порез затягивается на глазах. Вот от него остался свежий уродливый шрам, а через пять минут розовая полоска.

Парень вскидывает руку с часами и смотрит на них.

– Десять минут ушло на малюсенький порез. Продолжим ставить опыты?

– Нет! – возмущаюсь я. – Не хочу. Давай просто найдем этого загадочного Бориса, чтобы он объяснил мне, почему вместо школы для индиго я помню путешествия с родителями. А после забудем все, как страшный сон, а папку сожжем.

Люди обходят нас стороной и перешептываются. Окровавленный Эдик и вся испачканная в грязи, траве и пыли я. Отличная картина. Как еще полицию не вызвали.

Эдик поджимает губы. Мой план ему явно не нравится. Он бы с большим удовольствием продолжил бы резать меня ножиком, проводя эксперименты, чем пошел искать этого неизвестного Егорова.

Только в мои планы опыты над собой не входят. Вытягиваю из-за пазухи лист с информацией на Бориса. На фотографии мальчик лет шести с вздернутым носом и вьющимися волосами. Глаза – синие. Неудивительно. Смотрю на дату рождения. Сейчас ему должно быть чуть больше, чем мне. Его, наверное, даже не узнать теперь.

– И где он живет? – Эдик вырывает у меня из рук листок, даже не давая прочитать первых строк.

– Сам и скажи, я даже про силы не успела узнать, – обиженно складываю руки на груди и пытаюсь заглянуть через плечо Эдика в лист.

– Знаешь, – вдруг произносит парень, резко развернувшись ко мне. – Давай съездим завтра? Мы так устали сегодня. Такой стресс. Ведь этот Борис от тебя никуда не убежит.

Я бы очень хотела согласиться с Эдиком, ведь его слова показались мне разумными, но все равно возражаю. Наверное, у меня уже выработалась привычка делать все ему наперекор.

Помню, как полгода назад мне ужасно не хотелось идти на каток, на который нас с огромным энтузиазмом пыталась затащить Крис. Она-то кататься обожает, а я не люблю ни холод, ни лед. И вообще зиму терпеть не могу. Лучше буду умирать от жары, чем мерзнуть на улице. Иногда мне кажется, что я действительно должна жить где-то в Египте.

Нет, и быть такого не может, чтобы все мои путешествия с родителями оказались ложными воспоминаниями. Ведь они так реальны. Помню этот обжигающий лицо сухой воздух, припекающее солнце. И разогретый песок пустыни, на котором можно яичницу жарить. Это все слишком реально, чтобы быть плодом воображения.

Я всячески тогда пыталась увильнуть от похода на каток, но когда Крис сообщила, что Эдик тоже не хочет идти, у меня тут же проснулся интерес к фигурному катанию. Назло ему даже удалось получить удовольствие от процесса. И что самое удивительное, я даже не упала, хотя с моей координацией могу споткнуться на ровном месте.

И сейчас, хоть я и чувствую себя абсолютно истощенной, еле передвигаю ноги, но мне не хочется уступать своим принципам. Кто, как ни я, должен возражать этому самонадеянному парню.

– Возможно, ты прав, – начинаю, давая ему надежду, а потом резко отвечаю. – Но не дождешься. Идем сегодня. Сейчас.

Эдик ничего не говорит, только обиженно вздыхает, словно я испортила ему грандиозные планы на этот вечер. Только куда ему идти? Крис – убийца-психопат, наверняка будет поджидать его дома. Если честно, то я даже не представляю, как мы будем дальше жить? Она знает адреса. Даже если Эдик снимет себе квартиру на другом конце города, мне деваться некуда. Крис найдет меня.

Хочу открыть рот, чтобы задать интересующий меня вопрос, но Эдик снова вздыхает, машет на меня недовольно рукой, словно прося заткнуться.

– Пошли. Автобус, – он сильно раздосадован моим отказом. Мог бы и догадаться, что я все делаю ему наперекор. Хотел бы не ехать сегодня, предложил бы обратное.

В удручающей тишине мы едем до метро. Каждый делает вид, что не замечает другого. Но я даже рада, что Эдик не пытается меня разговорить. Я пытаюсь справиться с эмоциями. Эти люди, дети, которые только недавно показывали нам свои способности, они теперь все мертвы.

Дышу глубоко, стараясь унять чувство вины и подступившие слезы. Отворачиваюсь от Эдика к окну, чтобы он не увидел покрасневших глаз. Ему свои слабости я показывать не собираюсь. Подступающая истерика душит, но я продолжаю с ней бороться. Сжимаю кулаки, чтобы ногти впивались в ладони. Внешняя боль должна хоть немного заглушить внутреннюю.

«Пожалуйста, пусть хотя бы некоторые дети успели спастись и спрятаться где-нибудь», – молю я высшие силы. Но подействовали ли мои молитвы, я никогда не узнаю.

К моменту, когда мы заходим в метрополитен, я уже могу контролировать свои эмоции. И все переживания постаралась запрятать как можно глубже. В самый дальний уголок мозга.

Пока мы спускаемся на эскалаторе вниз, я понимаю, что не имею ни малейшего понятия, куда мы едем. А затем меня осеняет, что вся информация по-прежнему находится у Эдика.

– Ты когда мне папку отдать собираешься? – интересуюсь я.

– Ты еще маленькая, чтобы такие важные документы носить, – огрызается он, вставая на край платформы. Я даже зубами начинаю скрипеть от злости. Стоит тут весь такой роковой и спокойный, словно мраморная статуя, аж врезать ему хочется. За всю поездку даже в лице не изменился, словно у него на глазах каждый день людей убивают.

– Знаешь, что, дылда двухметровая? – злюсь я и тыкаю его в бок как можно больнее. Вот только ему совершенно не больно, пальто полностью заглушает мои тычки.

– Что? – Эдик снисходительно смотрит на меня сверху вниз, лениво поводя бровью.

– Немедленно отдал папку! – моя голова находится где-то на уровне его плеча, поэтому вся злость и угрозы выглядят просто смехотворно.

– На, мелочь, если тебе она так нужна, но сначала мы все равно едем к тебе домой, – Эдик слегка бьет меня папкой по макушке, а потом отдает ее.

Не понимаю, как нас до сих пор не остановили полицейские или работники метро. Рубашка и пальто Эдика пропитаны его кровью, а дыры от пуль сложно не заметить. Но никто даже голову в нашу сторону не повернул.

Меня не оставляет ощущение, что за нами кто-то следит, поэтому я постоянно оглядываюсь.

– Не вертись. Внимание привлекаешь, – наклонившись ко мне, шепчет Эдик.

– А ты что, не привлекаешь? У тебя вся одежда кровью залита! – с трудом сдерживаюсь, чтобы с разъяренного шепота не сорваться на крик. Как он вообще смеет мне указывать, словно я маленький ребенок, который не знает, как себя вести.

Хотя именно сейчас меня преследует чувство, будто я попала в какую-то заварушку для взрослых, но скоро появятся папа и мама и решат все мои проблемы. Но такого не будет. И где они, когда так нужна их помощь? На очередных раскопках за тысячи километров от меня.

Эдик хитро улыбается и снова нагибается, чтобы шепнуть мне на ухо.

– Если бы тебе не отшибло память об уроках в той школе, то ты бы знала, как отводить от себя внимание. Но ты у нас как золотая рыбка. Та делает круг по аквариуму и забывает все, что произошло минуту назад.

Его дыхание противно щекочет ухо. Мне приходится отстраниться и почесать его пальцами. Почему-то долго злиться на Эдика не получается. Наверное, уже привыкла к его сарказму и всем уловкам, чтобы вывести меня из себя.

– Хочешь сказать, что люди тебя сейчас не замечают? И для них я говорю сама с собой? – я бормочу ему на ухо в ответ, надеясь, что теперь ему тоже щекотно.

– Не совсем так. Фишка немного другая. Представь стол, на котором стоит стакан с водой.

Я нехотя решаю послушать парня на этот раз. Возможно, он сообщит мне какую-то важную тайну.

Представляю стакан.

– Обычный, граненый стаканчик, такие еще в школьной столовой обычно бывают, – продолжает Эдик, заставляя меня менять образ стакана. – И все с ним хорошо, да?

Я снова, как китайский болванчик, киваю головой, желая докопаться до истины.

– А теперь ты подходишь к нему ближе и всматриваешься в этот стакан, чтобы разглядеть трещину. Довольно большую. Ты смотришь на нее и не можешь понять, как раньше этот стакан казался тебе идеальным. Почему ты не видела такой заметной детали. Поняла?

С противным визгом поезд резко тормозит на очередной станции, заставляя меня навалиться на Эдика и отдавить ему ногу. Я бормочу извинения и выхожу из вагона. До дома осталось только выйти на улицу и пройти несколько метров.

– Ты не поняла, – Эдик оказывается рядом и поджимает недовольно губы.

– Да поняла я. Пока не вглядываешься в стакан, не видишь в нем изъянов. А как заметишь их, уже не можешь больше не обращать на них внимания.

Мы выходим на улицу, а я все жду похвалы от парня, что не настолько глупа, как он думает.

– Да, суть ты уловила. Но это я не совсем правильный пример привел, наверное. Ты не видишь действительности, пока тебе о ней не скажут.

– Чего?

– Ну, вот смотри. Вон мужчина в дорогом костюме, шагает бодрой самоуверенной походкой и считает себя выше других.

Я опять киваю. Да сколько можно! Скажи ты ему уже обычное «да», а не мотай головой, словно собачка на бардачке у дальнобойщика.

– У него расстегнута ширинка, – сообщает мне парень.

И я вижу, что так оно и есть.

– Пока тебе не сказали, ты видела его таким, каким он хотел казаться. Самоуверенным, богатым, деловым. А теперь ты видишь его: с расстегнутой ширинкой – выбегал из дома, впопыхах сходив в туалет. В грязноватых ботинках – перепрыгивал через лужу, но все равно забрызгался. С слегка замятым краем пиджака – ехал в метро в час-пик, стиснутый толпой.

– Я поняла, – наконец мне удается совладать со своей глупой привычкой.

– Нужно быть уверенным в том, что у тебя все идеально, чтобы убедить в этом других. Но в тоже время ты должна пытаться не привлекать внимания, чтобы никто не решил рассмотреть тебя лучше. Вот он слишком уверен, так и лучится гордостью.

Эдик ускоряет шаг и догоняет молодого «бизнесмена», что-то говорит ему. Тот испуганно смотрит на Эдика и скрупулезно дергает руками бегунок на молнии брюк. Вся решительность и уверенность, которой этот молодой человек лучился пару минут назад, блекнет. И дальше Бизнесмен идет ссутулившись и не таким широким шагом.

Эдик возвращается довольный ко мне.

– Зачем ты ему сказал? Он был так счастлив и доволен собой.

– Чтобы он перестал так много привлекать к себе внимания и затерялся в толпе. За ним наблюдали не только мы с тобой, – Эдик кивает головой в сторону трех людей, стоящих неподалеку.

Мы добираемся до моего дома в молчании. Эдик больше не продолжает свою лекцию, а я не спрашиваю.

Квартира отчего-то кажется мне не родной. Темнота в коридоре заставляет почему-то бояться, хотя я и сама не могу объяснить причин этого страха. К тому же я не одна, рядом Эдик, который как-нибудь да сможет защитить меня от нежданных гостей.

Скидываю кеды и прохожу на кухню мыть руки и ставить чайник, чтобы немного перекусить.

– Одежду мне выделишь? – спрашивает парень, вешая забрызганное кровью пальто на крючок.

– Есть папина рубашка, могу одолжить, но вот куртку ты не получишь, иди, отчищай свою, живучий гад.

– Хочу тебе напомнить – ты такая же, – парень ухмыляется и отправляется в ванную.

– Чай черный будешь?

– Белый, я расист, – отвечает он мне из ванной.

– Значит, горячей водой обойдешься, – но все равно наливаю ему чая, хоть и зеленого, помню, как Крис говорила, что он пьет только его.

***

До дома Бориса мы добираемся к восьми вечера. Могли бы и раньше приехать, но Эдик убил все силы, чтобы отговорить меня от этой затеи. Только я не сдалась. А еще побоялась прятать папку дома, поэтому снова тащила ее с собой, но на этот раз не в руках, а в рюкзачке.

– Мам, открой, пожалуйста, я опять ключи забыл, – тянет Эдик в домофон, наугад набрав номер квартиры. Замок пищит и пропускает. – Почему они все настолько доверчивы?

Лифт не работает, приходится пешком добираться до шестого этажа. Я почти не устаю, а вот Эдик плетется сзади, стараясь отдышаться на каждом пролете.

– Ты ведь исцеляешься, так исцелил бы себе легкие, чтобы они дышать могли лучше.

– Так не в этом дело, – прерываясь на глубокие вдохи, отвечает он и опирается на перила. – Новые, старые, не важно. Их разрабатывать надо, тренироваться. А я почти все время дома провожу.

Набравшись храбрости, я нажимаю на дверной звонок, так сильно вдавливая кнопку внутрь, что палец начинает белеть. Дверь открывают почти сразу. На пороге женщина в домашнем голубом костюме.

– Вам кого? – она тушит сигарету в пепельнице, стоящей на комодике и тщательно осматривает нас.

– А Боря ведь здесь живет, да? – старательно улыбаясь, интересуюсь я.

– Борюсик, к тебе пришли! – орет она так громко, что закладывает уши.

– Кто там мам?! И я просил никогда меня так не называть! – доносится мужской крик из другой комнаты.

– Иди сам посмотри! Я их не знаю! – мы переглядываемся с Эдиком и стараемся выдавливать доброжелательные улыбки. С каждым новым криком делать это становится все сложнее.

После еще пары окриков с матерью, Борюсик выходит к нам. Ему где-то около двадцати пяти – тридцати. Уже какой-то обрюзгший, низенький, с недельной щетиной на лице и в растянутых майке и трениках.

– Че вам? – так же, как и его мамаша, он окидывает нас оценивающим взглядом. А затем, словно что-то вспомнив, прищуривается. – Я вас знаю, да?

– Нас прислал Иннокентий, – говорю я тихо. – Он сказал, что вы сможете мне помочь.

Борюсик испуганно смотрит на нас, а затем порывается закрыть дверь, но Эдик подставляет, и дверь бьется о нее. – Я больше с ним не работаю. Говорил же, чтобы оставили меня в покое.

– Мне нужна твоя помощь. Пожалуйста! Я не хочу понять, почему я помню о своем прошлом одно, а мне говорят совершенно другое. Мы такие же, как ты! Правда!

Борюсик еще раз пытается захлопнуть дверь, но Эдик принципиально не убирает ногу.

– Я не буду вам помогать. Иначе они узнают. Они найдут меня и заберут. Или еще хуже – убьют. Я, я обычный. Нормальный. Я не такой, как вы, – жирок на подбородке у Борюсика трясется, глаза кажутся влажными. Он что, расплакаться собрался?

– Слышишь, ты, маменькин сынок? Мы не уйдем отсюда, пока ты не вернешь нормальные воспоминания этой девушке, – Эдик ухитряется схватить за грудки парня и встряхнуть его.

– Я ей ничего не менял! Никогда вообще не видел! Отпустите меня, пожалуйста, – бормочет он. – Иначе я буду кричать!

– У нас есть другая информация.

Борюсик сдается. Он тяжело вздыхает и приглашает нас войти в квартиру.

Его комната напоминает свалку. Кровать, пол и остальные горизонтальные поверхности заставлены грязной посудой и пивными банками. Грязные вещи разбросаны в хаотичном порядке. И душок в комнате стоит соответствующий.

– С матерью живет, а такое ощущение, что один, – Эдик показательно зажимает нос пальцами и ногой скидывает обертки от чипсов с кровати. – Садись, я почистил.

Я присаживаюсь на краешек.

– На меня сегодня столько свалилось! – начинаю я. – Мне сказали, что я до шести лет училась в школе для детей-индиго. А потом меня удочерили. Но я помню, как ездила с родителями на раскопки. Каждый год. У меня были друзья среди детей археологов. А Иннокентий Алексеевич сказала, что мне просто заменили воспоминания. И вы можете с этим помочь.

История получилась какая-то сумбурная, смазанная, но Борис вдруг расплывается в улыбке.

– Маруська? Это ведь ты, да? Я смотрю лицо знакомое, – я только удивленно хлопаю глазами. Он меня знает, а я его нет. – Да, я помню, как менял тебе воспоминания. Было весело. Мы смотрели фильмы о раскопах, я читал тебе книги. Мы хорошо тогда сдружились, хоть тебе было лет шесть, а мне двенадцать. А потом они тебя забрали. Скажи, ты меня не помнишь?

– Меня зовут Клеопатра. Клео, – тихо произношу я. В голове появляется сценка из прошлого. Я и еще какой-то пацан сидим под тентом. Жарко. Родители ушли в пирамиду, сказали, что нашли очередное захоронение, а нам приказали остаться в лагере. Мы играем в игру «Перечисли фараонов». И я побеждаю, вспоминая большее количество, чем этот мальчик. Он старше. Как же его завали? Марко, кажется.... – Марко? Это имя ты придумал для себя?

Борюсик кивает.

– Да. Это от Марко Поло, – парень краснеет. – Ты уверена, что хочешь вернуть те воспоминания о жизни в интернате? Они могут оказаться не такими радостными, как ты думаешь.

Все это напоминает какой-то фантастический сон. Дня не прошло с тех пор, как я столкнулась с людьми, которые обладают сверхспособностями. Мои воспоминания на самом деле не мои. И мама с папой не мои родители.

Мне нужно несколько минут, чтобы решиться. Я долго думаю о том, хочу ли узнать, что было со мной в интернате. В конце концов принимаю единственно верное решение.

– Это моя настоящая жизнь, какой бы она ни была. Верни мне воспоминания.

Парень тяжело вздыхает и подходит ко мне ближе. Он кажется таким грустным. Вот только это мне надо сейчас грустить. Вся моя жизнь была основана на лжи.

– Предупреждаю. Будет больно. И ты словно переживешь все снова. Все воспоминания будут для тебя очень реальными. Ты готова к этому? – Борюсик испытующе смотрит мне в глаза, наверное, хочет, чтобы я испугалась и передумала.

Я сглатываю вязкую от страха слюну и киваю, давая свое согласие. Парень подносит руки к моим вискам и слегка надавливает.

А потом голову пронзает резкая боль, словно в мозг втыкают раскаленные иглы. Перед глазами сначала темнеет, а потом вдруг мир снова наливается красками.

И вот перед моими глазами уже стоит улыбающийся помолодевший Иннокентий.

5 глава

– Так, Маруся, угадай, что нарисовано на карточке, – он держит передо мной абсолютно чистый листок. Я знаю, что на другой стороне есть рисунок. Незатейливый. Скорее всего, обычная фигура. Треугольник или квадрат.

Мне не хочется думать, это скучно. В эту игру мы играем каждый день. В последнее время я стала хорошо видеть эти рисунки.

Сосредотачиваюсь, стараясь посмотреть сквозь бумагу, и вижу.

– Тли спилальки, выходящие из центла, – щурясь, чтобы лучше их разглядеть, говорю мужчине. Я картавлю, совсем не выговаривая букву «Р», но ничего не могу с этим поделать.

– Это трискелион, – Иннокентий радостно улыбается. – У тебя хорошо получается, Маруська. Так. Теперь, сдвинь вот этот спичечный коробок с места, и закончим.

– Мне сегодня больше не будут делать уколы? – спрашиваю я. Все руки на сгибах у меня в синяках и малюсеньких ранках от игл. – Я не люблю эти стлашные иголки.

– Сколько они сегодня взяли у тебя крови? – Иннокентий недовольно хмурится, аккуратно беря в свои большие ладони мою маленькую руку.

– Две плобилки, – бросает в дрожь от воспоминаний о том, как иголка входила в кожу.

Иннокентий цокает языком и хмурится. Он очень недоволен. Я вижу это по дрожащему воздуху вокруг него.

Коробок спичек двигаться не хочет, сколько бы я на него не смотрела. Проходит полчаса, и меня отпускают. Иннокентий Алексеевич идет вместе со мной в медпункт, от этого места у меня коленки начинают трястись. Мужчина просит подождать у двери, но мне становится скучно, и я прокрадываюсь следом. Тихо заползаю на четвереньках в кабинет и прячусь за стойкой со шприцами.

– У нее все руки в синяках! Ходит бледная, как будто вот-вот упадет в обморок. Девочка совсем ослабла. Она даже не может сдвинуть спичечный коробок! – Иннокентий в ярости. Мне видно только его спину, но даже по его напряженным плечам понятно, как он зол.

– А, может, это все из-за того, что девочка абсолютно нормальная? Признайтесь, максимум, что у нее получается, это разглядеть рисунки на ваших глупых карточках. Она обычна, Бородин, как бы сильно вы в нее ни верили, но она обыкновенная. Отдайте ее в настоящий детдом и больше не вспоминайте. Государство не собирается оплачивать проживание нормального ребенка в вашем заведении.

Я пытаюсь аккуратно отползти назад, но задеваю ботиночком мусорное ведро, и оно с шумом опрокидывается. Иннокентий поворачивается, врач, с которым он разговаривал, кривит недовольное лицо.

– И научите ее уже вести себя прилично. Ей четыре, должна уже понимать, что подслушивать чужие разговоры нельзя, – у него прилизанные волосы и белесые брови. А еще страшные длинные пальцы со сломанными острыми ногтями.

Четыре года мне исполнилось только вчера. А этот злой мужчина, который всегда старается уколоть побольнее, чтобы появились синяки, а я скривилась в кресле и расплакалась, вчера сделал это особенно больно.

– Если в ближайшее время ее способности не проснутся, Бородин, я обещаю, самолично займусь отправкой этой девчонки в детский дом, – палец указывает на меня, продолжающую стоять на четвереньках.

– Плостите, я не хотела, – я ставлю ведро на место и собираю мелкий мусор, вывалившийся из него. – Я больше не буду.

Иннокентий ведет меня в комнату. Остальные ребята еще на занятиях.

Сажусь на кровать и поджимаю ноги, обхватываю их руками.

– Вы отдадите меня? – на глаза наворачиваются слезы. Я не хочу отсюда уезжать. Иннокентий добрый, он пытается быть хорошим для меня. Он любит меня. А в том страшном детдоме, которым так пугает врач, не будет никого хорошего.

– Нет, ни за что. Я не позволю ему тебя забрать, – мужчина садится рядом со мной на кровать и обнимает за плечи. Его руки такие горячие, и я чувствую их тепло даже через толстый свитер. Я утыкаюсь ему в плечо и тоже обнимаю. – Мы что-нибудь придумаем, ты не бойся, Маруська, ты особенная. Я чувствую, что ты еще всем нос утрешь своими способностями.

***

Кабинет Иннокентия. Я сижу на стульчике и все так же безуспешно пытаюсь сдвинуть этот глупый коробок. Напротив меня в кресле Иннокентий. Мужчина выглядит уставшим. Покрасневшие глаза, щетина. Он совсем осунулся, словно не спал несколько дней. Еще у него болит голова. Я вижу, как разлетаются красные молнии от висков. Не знаю, нужно ли говорить, что вижу боль, или не стоит.

– Иннокентий, – зову я его. Задремавший только что мужчина дергается и открывает глаза.

– Получилось? Сдвинуть получилось? – на мгновение в нем просыпается надежда. Боль отходит на второй план, Бородин даже приподнимается из кресла, но я виновато качаю головой. Мужчина сразу как будто сдувается и безнадежно падает обратно.

Ему всего-то нужно, чтобы я смогла сдвинуть коробок, хоть на миллиметр. Но у меня не получается. Все остальное не важно. Не важно, что я вижу картинки на его карточках, не важно, что вижу ауры и эмоции. Это не то. Нужно что-то существенное, чтобы оставить меня здесь.

– Может, поплобуем что-нибудь длугое? Вдлуг я умею летать? – предположение смешное, а я уже пробовала. Говорила с мальчиком, который умеет левитировать. Ему не пришлось этому учиться. Он в воздух поднимается, когда не контролирует себя. Например, во сне.

Уверенна, будь у меня такие способности, камеры в наших комнатах сняли бы это. И тогда Иннокентию не пришлось бы так из-за меня страдать.

Вообще-то все ребята попали сюда благодаря тщательному отбору. Они проходили множественные тесты, демонстрировали свои способности. И только я попала сюда по тому, что Иннокентий взял под опеку.

Он рассказал, что мои родители работали вместе с ним, а потом они погибли. И он взял меня к себе, чувствуя вину.

Я живу в интернате уже больше трех лет, но мы до сих пор не нашли во мне чего-то особенного. В четыре года большинство детей уже имеют ярко выраженные способности. Я же обычная, так все говорят. Да, умею считать, даже читаю уже по слогам, хорошо запоминаю стихи и вижу ауры. Но первые три умеют все, а научиться видеть ауры не так уж и сложно.

Иннокентий был уверен, что раз мои родители индиго, то я обязательно должна обладать какой-нибудь способностью. Но все, что я от них унаследовала это синий камушек, который я ношу не снимая. Иннокентий Алексеевич говорит, что талисман был на мне в тот день, когда он забрал меня сюда.

Мужчина массирует виски и тяжело вздыхает.

– Марусь, – говорит он так, словно я в чем-то виновата. А я и виновата, я не могу сдвинуть этот дурацкий спичечный коробок. – Я попросил Сашу Котлярова рассказать о твоей ауре. Ты знаешь, что я их не вижу…

У меня перехватывает дыхание. Я понимаю, что ничего хорошо в следующих словах не будет. Прикусываю нижнюю губу и пытаюсь не расплакаться. Вжимаюсь в спинку стула и зажмуриваюсь, словно это поможет не услышать плохих вестей.

– У тебя разноцветная аура, Марусь. Ты понимаешь, что это значит?

Я понимаю. Я все понимаю. Он и другие учителя много раз рассказывали, что означают цвета аур.

– Все очень плохо? Виктол Федолович заставит вас отдать меня в детдом? – щеки горят. От несправедливости я плачу. Глупый спичечный коробок, глупый Виктор, глупый Сашка! Глупый Иннокентий! Говорил, что я особенная, а теперь я стала вдруг обычной. Такая же, как все эти люди, которые ничего не знают о нас. О них.

– Ты не по годам развита, Марусь. Ты умеешь строить длинные логические цепочки. Иногда мне кажется, что тебе не четыре, а восемь или десять…

– И все же вы отдаете меня в детский дом?– я сжимаю в кулаке свой талисман и снимаю с шеи. – Забилайте его себе! Он мне не нужен. Они меня блосили, вы меня блосаете!

Кидаю камушек в Иннокентия и спрыгиваю со стула.

– Они тебя не бросали! Их убили! Маруся! И я тебя не брошу! – Иннокентий встает следом за мной из-за стола.

Распахивается дверь. На пороге Виктор Федорович – мой самый злейший враг. Врач, что никогда не верил в мои способности. Мужчина, который очень больно втыкал иголки в мои вены.

Виктор цепко хватает меня за руку и пытается вытолкнуть за дверь.

– Я забираю ее. Девочка обычная. Она отправляется прочь отсюда. Все документы уже переданы в детский дом «Солнышко», – он тащит меня, а я плачу, пытаюсь лечь на пол, брыкаюсь и даже кусаю врача за руку.

– Отпустите ребенка! – Иннокентий пытается отнять меня у Виктора, но тот так сильно вцепился в мое запястье, что на нем вот-вот появятся синяки.

Я желаю всем сердцем, чтобы Виктор исчез отсюда, чтобы не портил мне и Иннокентию жизнь. Я отталкиваю его всеми своими силами. И в этот момент что-то происходит. Его рука наконец-то отпускает мою, и мужчина отлетает к стене. Слышится удар, а затем Виктор падает вниз, как подушка, набитая перьями. Так же тяжело и неловко.

Я сижу на полу, не удержавшись на ногах, и удивленно смотрю на врача, приходящего в себя. Рука болит. Иннокентий стоит рядом в ступоре и медленно переводит взгляд с меня на Виктора Федоровича.

– Это сделали вы, Бородин? – врач, шатаясь, поднимается на ноги и бредет в нашу сторону. – Я знаю, что у вас есть сила телекинеза. Это вы. Я подам на вас в суд.

– Это не я, это Маруся, – губы Иннокентия расплываются в радостной улыбке. – И что вы скажите в суде? Маленькая девочка отбросила вас от себя силой, так что вы врезались в стену? Ну, не смешно ли звучит, а, Гадюков?

Лицо врача собирается в наипротивнейшую из гримас. Он кривит губы и злобно бросает.

– Я добьюсь, чтобы ваш цирк уродов прикрыли. Или хотя бы отдали в профессиональные руки.

– Профессиональными руками вы называете себя, Виктор Федорович? – Иннокентий берет меня на руки. Я обхватываю его шею и утыкаюсь носом в его щеку.

В голове радостно пляшет: «Меня не отдадут!». Я такая же, как они!

– Предположим. Уж всем лучше, чем вы.

– Государство спонсирует нашу школу. И следит за развитием этих детишек. Вряд ли вам удастся прикрыть программу.

Врач уходит широким шагом по коридору. Иннокентий протягивает мне мой талисман.

– Мои поздравления, Маруська, у тебя получилось. Не бросай его больше. Это ведь все, что у тебя осталось, – он вешает камушек мне на шею.

***

– Ну, давай! Покажи мне, что ты можешь! – Иннокентий радостно потирает руки.

Я приказываю коробку сдвинуться с места. Пытаюсь отбросить его к стене. Но ничего. Пусто. Все так же, как и было несколько часов назад.

– Не можешь? – Иннокентий потирает удивленно бровь. – Но Виктора Федоровича ты ведь как-то отбросила от себя?

Я тяжело вздыхаю.

***

Кресло в медицинском кабинете. Мои руки ремнями закреплены на подлокотниках. На голове шапка из проводков и датчиков, но Бородин прикрепляет дополнительные на лоб, виски и затылок.

– А теперь, Маруся, закрой глаза. Больно не будет. Просто делай все, как тебе говорят, – просит Иннокентий. Он добрый, и я ему верю, что больно не будет.

Плотно смыкаю веки.

– Нет, я не понимаю, – слышу голос Иннокентия где-то за спиной. Наверное, смотрит на экран монитора. – Не понимаю!

Мои способности так больше и не проявились. Иннокентий больше года пытался заставить мой дар работать, но он словно опять уснул.

Виктор Федорович после того инцидента уволился. На его место пришли новые врачи. Они хотя бы не были такими злыми, хотя тоже относились с сомнением к моим способностям.

Врачи постоянно советовали Иннокентию отдать меня в детский дом, чтобы я росла с обычными детьми.

– Ей так будет легче!

– Вы многого от нее требуете. У ребенка должно быть детство.

– Она здесь чувствует себя лишней. Другие дети двигают предметы, воспламеняют свечи, читают мысли, а Маруся этого не может. Наверняка ей обидно.

Все эти слова были адресованы Иннокентию, но я все слышала и все понимала. Я не была глупой и знала, что рано или поздно меня выгонят из этой школы.

***

– Привет, – мальчик на несколько лет старше меня протягивает руку. – Меня зовут Игорь.

– Маруся. А что ты умеешь? – этот вопрос я задаю всегда, когда к нам приводят новеньких ребят. И хоть мои силы так и не проявились, чужие способности продолжают меня интересовать так же сильно.

– Я умею перемещаться. Смотри, – Игорь зажмуривает глаза и вдруг исчезает.

Кто-то трогает меня за плечо. Оборачиваюсь. Мой новый знакомый.

– Ухты! Здорово! Тебе сколько лет? Мне пять с половиной.

– У, ты еще маленькая. Мне почти семь! – он довольно показывает семь пальцев на руке.

– Почти не считается, – я складываю руки на груди. – Тебе шесть. Всего-то на год старше меня.

Игорь обижается и куда-то снова телепортируется.

А дальше начинает происходить что-то непонятное и страшное.

– Где мальчик? – спрашивает меня Иннокентий, вбегая в комнату, где мы только что стояли вдвоем.

– Я не знаю, он исчез, – пожимаю плечами.

Иннокентий достает рацию и сообщает в нее.

– Пропал Севериков. Способность – телепортация. Обхват около километра. Всем на поиски.

Какое-то движение за окном привлекает мое внимание, и я подхожу посмотреть. На кованой решетке забора, прямо на пиках висит тело моего нового знакомого.

Я еще не успеваю понять, что вижу, поэтому спокойно сообщаю учителю.

– Иннокентий, вон Игорь. На заборе.

А дальше полиция, разбирательства, и плачущие родители. У него они были.

В этот день детей, у которых были родители, забрали домой. Но много ребят осталось, ведь они были такими же сиротами, как и я.

***

Сегодня Лида, моя хорошая подруга, показывала, как она ловко управляется со своими способностями. Вырастила в пустом горшке за пять минут цветок. А еще девочка умеет передвигать небольшие камушки. Но я уверена, что скоро она сможет двигать горы.

Я сказала об этом Иннокентию перед сном. Он всегда заходит пожелать мне спокойной ночи. Иннокентий согласился со мной, потрепал по голове и задумчивый вышел из комнаты, погасив свет.

Сегодня я совсем не могу уснуть. Ворочаюсь с боку на бок и все смотрю в белеющий потолок. Когда все ребята мирно посапывают в своих кроватях, я слышу, как во двор въезжает машина. Выскальзываю из-под одеяла и по ледяному полу подхожу на цыпочках к окну. Отгибаю пальчиками шторку. Военные. Несколько человек в форме выходят из автомобиля и широким шагом направляются к школе.

Зачем они здесь? В коридоре раздаются шаги. Я молнией бросаюсь в кровать и притворяюсь спящей.

Дверь открывается.

– Лидия, – шепчет Иннокентий, подходя к ее кровати. – Проснись. За тобой приехали.

Девочка послушно встает, надевает тапочки и уходит. Я снова прокрадываюсь к окну и смотрю, как девочку сажают в машину и куда-то увозят.

Наутро подхожу к Иннокентию и спрашиваю о пропажи подруги.

– Ее забрали в другую школу. Там ее лучше научат, как нужно контролировать свои силы.

Через несколько дней пропадает Андрей. Из-за него едва не сгорела школьная столовая. Потому что в обед мальчику не понравился суп.

А потом так же бесследно исчезает еще несколько ребят.

***

– Маруся, знакомься. Это Марго и Алекс. Они будут твоими новыми родителями, – Иннокентий приводит меня в свой кабинет и показывает на молодую пару.

– Но я не хочу новых родителей! Я тебя люблю, Иннокентий. Ты и ребята – моя семья.

– Неужели тебе не хочется иметь настоящих маму и папу? Они будут заботиться о тебе. Ты пойдешь в новую школу, где детишки не смогут тебе случайно поджечь волосы или испепелить твою любимую игрушку. Ты будешь жить как нормальные люди! А еще будешь путешествовать. Ведь Марго и Алекс – археологи. Они бывают в разных странах.

Но я остаюсь непреклонной. Не нужна мне новая семья. Не хочу к незнакомым людям. Не хочу в другую школу.

Скрещиваю руки на груди и мотаю головой.

– Может, нам лучше самим с ней поговорить? – предлагает Марго – темноволосая женщина лет тридцати. У нее немного восточная внешность и густо подведенные темные глаза.

– Вы похожи на Клеопатру, – говорю я, отходя на шаг от новоявленной мамы. Она доброжелательно улыбается и протягивает ко мне тонкую руку. – Но я к вам ни за что жить не пойду!

Срываюсь с места и выбегаю за дверь. Прочь из кабинета. Они меня не заберут. Не дамся. Здесь мой дом! Не хочу в другой! А Иннокентий, как он мог? Я его считала своим папой.

Бегу по лестнице вниз, потом во двор и к калитке. Но здесь меня хватает военный.

– Ты куда это? – он крепко держит меня за плечо.

– Пустите! Я не хочу в другую семью. Я здесь хочу.

– За ворота нельзя.

Отмахиваюсь от него и, вытирая слезы на глазах, бегу во двор. Там есть небольшой палисадник. В кустах можно спрятаться. В кустах не найдут.

Я сижу и тихо плачу. Слезы водопадом стекают по щекам. Чувствую себя преданной всеми. Через некоторое время меня находят.

Замерзшая и голодная я с позором возвращена в школу.

– Ты зачем убежала? – Иннокентий первый раз повышает на меня голос.

– Я не хотела уходить с ними, – слез больше нет, выплакала все, что только можно. Теперь только пустота.

– Придется. Здесь тебе оставаться больше нельзя.

– Почему?

– Тебе уже шесть. Пора ходить в школу. Ты не получишь здесь достойного образования.

***

А буквально через несколько дней я подслушиваю разговор Иннокентия с каким-то мужчиной в кабинете.

– Через несколько дней указ вступит в силу. И вы будете обязаны ставить опыты на всех детях, которые могут быть Индиго. Я сообщаю это тебе как давнему другу. Спрячь девчонку, пока есть такая возможность.

Я понимаю весь ужас ситуации. Иннокентий собирается меня отослать, чтобы не ставить на мне опыты.

Дверь открывается во внутрь, и я падаю прямо под ноги мужчины в деловом костюме.

– Маруся! – из-за спины мужчины появляется недовольный Иннокентий.

– А как же другие? Почему вы отсылаете только меня?! – я вытираю кулаком слезы и хлюпаю носом.

– Маруся, иди в свою комнату, – приказным тоном обращается ко мне Иннокентий. Вечером он даже не заходит пожелать мне спокойной ночи. И меня охватывает ледяное одиночество.

***

– Маруся, познакомься. Это Борис. Вы должны вместе поиграть немного, – Иннокентий указывает на мальчика двенадцати лет.

– Можно просто Борюсик, – парнишка протягивает руку и улыбается.

Несколько дней подряд я играю с Борей в археологов, в саду мы устроили целые раскопки. Вместе смотрим фильмы про Египет. Изучаем энциклопедии о мумиях и пирамидах. У нас столько совместных планов. Представляем, как было бы хорошо удрать в ближайшую пустыне и вместе найти какую-нибудь гробницу.

А потом приходит она. Марго.

– Ну, как, Клеопатра моя, ты готова ехать? – спрашивает Марго широко улыбаясь, а я не знаю, что ей ответить. Иннокентий не говорил, когда мне предстоит уехать. А я не спрашивала. Он в последнее время вообще отдалился от меня, а я очень грустила и думала, что сделала что-то не так. Что он не любит меня, потому что я обычная.

Подходит Борюсик и кладет руку мне на голову.

А дальше воспоминания о моей жизни в школе словно замазывают побелкой. А на ней проступают новые картины о веселых приключениях в Египте, о дружбе с Марко и о том, как мои родители Марго и Алекс возили меня на раскопки.

***

Я распахиваю глаза, и некоторое время не могу понять, где нахожусь. Взглядом нашариваю знакомое лицо Эдика. Пытаюсь вспомнить, кто он такой. Бойфренд моей подруги Крис. А Крис пыталась нас убить, потому что мы индиго. Но я не индиго, я обычная. Хотя получается, что дар есть, потому что я смогла быстро регенерировать.

Голова чуть ли не лопается от информации, полученной за эти несколько минут? Часов? Меня подташнивает. Мозг готов вот-вот взорваться и кипит так, словно его бросили в чан с бурлящим маслом.

– Сколько времени прошло? – я ошалело смотрю на Борюсика, сильно повзрослевшего с момента нашей последней встречи.

– Несколько минут. Может десять, – пожимает он плечами.

Я тру виски, затем веки.

– Иннокентий мне был как отец, а я его даже не вспомнила, когда увидела, – тихо шепчу я, стараясь переварить увиденное. – И сейчас, когда я все помню, когда у меня к нему столько вопросов, он мертв.

Я вытираю руками выступившие на глазах слезы. Внутри меня теперь сидит та маленькая девочка, которая хотела не быть обычной. Которая хотела, чтобы ее любили так же, как любила она.

6 глава

– Куда увозили тех детей? Какая-то другая школа. Где она находилась, ты знаешь? – обращаюсь к Борюсику, но тот смотрит на меня с таким удивлением, что я понимаю – он не знает.

– Это было четырнадцать лет назад. И если что-то такое и было, то я вряд ли теперь вспомню. Это ты только что все заново пережила. Мои же воспоминания сильно потускнели с того времени.

– Неужели ты никогда не хотел узнать, что стало с теми ребятами, которых забрали? – никак не могу успокоиться. В моей голове роится столько фактов и загадок. Столько ответов предстоит найти.

Борюсик лишь мотает головой и распахивает дверь.

– Я выполнил вашу просьбу. А теперь, уходите, – просит он. Он заметно взволнован.

– Мы ведь дружили раньше, – бормочу потеряно. Я действительно надеялась, что Борис захочет помочь мне в расследовании.

Эдик презрительно кривит губы и тянет меня за локоть к выходу.

– Он все равно не пойдет с тобой. Не видишь, он решил ни во что не вмешиваться.

Уже за дверью квартиры я рассказываю Эдику все, что вспомнила. И про указ об экспериментах, и про исчезновение детей с опасными способностями. И про то, что сил-то у меня как раз не было.

– Но ведь сейчас ты можешь исцеляться, как и я. А в тот раз владела телекинезом. Какой-то странный набор способностей.

Пожимаю плечами. Мы спускаемся вниз и выходим из грязного подъезда на улицу. Начинает накрапывать дождь. Уже стемнело и похолодало. Кутаюсь в свою курточку, стараясь избавиться от противного вездесущего холода.

– Как думаешь, почему способность проявилась именно сегодня? – этот вопрос беспокоит меня, наверное, больше всего.

– Может, дело в стрессовых ситуациях?

– Нет. Я тоже так думала. Но Иннокентий проводил и раньше такие опыты. Он заставлял меня почувствовать ужас, безысходность. Увеличивал выброс адреналина в крови. И все было безуспешно.

Волосы становятся влажными и липнут к лицу. Зонта у нас нет, поэтому ускоряем шаг, чтобы нырнуть в спасительное сухое метро. Народ понуро возвращается с работы домой. Вся эта темнота и сырость навевают грусть и депрессию. Хотя, раньше я очень любила гулять под дождем, вдыхая приятный свежий воздух и разглядывая отражения фонарей в лужах.

– Ты говорила о своем талисмане. О синем камне. Где он?

Рука привычно тянется к цепочке на шее, но ее нет. Резко останавливаюсь и еще раз провожу по шее. Нет цепочки. Нет талисмана. Потеряла. Единственную связь с родителями. Посеяла где-то.

– Не может быть, – на глаза наворачиваются слезы.

– Потеряла? – Эдик кладет руку мне на плечо. – Может, вернемся в квартиру? Попросим посмотреть.

– Нет, вряд ли он там, – хлюпаю носом. – Едем домой. Все равно Борюсик больше не откроет.

– Езжай. А я вернусь, попрошу поискать.

Я ему благодарна. Очень. Не такой уж и плохой этот Эдик.

***

Как только захожу в квартиру, понимаю, что что-то не так. Включаю свет – все перевернуто вверх дном. Разбросаны вещи, выпотрошены ящики. Что они искали? Или точнее она.

– Крис? – зову я. – Не хочу показаться невежливой, но ты не могла бы теперь все прибрать?

В такие моменты лучше сохранять самообладание и вести себя как обычно. А лучше еще и пытаться шутить, если получится.

Из моей комнаты выходит Кристина.

– Где она? – в руках у нее ничего нет, и я рада, что мне пока не угрожают ножом или пистолетом.

– Ты о чем? – вешаю куртку на крючок и снимаю промокшие ботинки.

– Ты знаешь, о чем я. Папка, – Кристина подходит ближе и вдруг улыбается. – Да ладно тебе, я не собираюсь тебя убивать. Мне нужна только информация обо всех индиго, которые были известны Бородину. Эти люди в опасности.

– В опасности, если только ты и твои компаньоны узнают о них.

– Ты не понимаешь!

Я, пожав плечами, прохожу в ванную, чтобы вымыть руки и вытереть голову полотенцем. Волосы промокли полностью и теперь свисают на лицо противными сосульками.

Поворачиваюсь к Кристине спиной, но, не отрываясь, слежу за ее действиями в зеркало. Нельзя дать ей возможность как-то дезориентировать меня.

– Признайся, ты больше не можешь играть роль добродушной подруги, – говорю я, беря полотенце.

Кристина кривит губы в улыбке.

– Клео, мне просто нужна папка. И все. Она у тебя? Да или нет?

– Нет, – я рада, что успела спрятать папку перед тем, как вернуться домой. Вряд ли кто-то сможет ее найти, а вся важная информация теперь у меня в телефоне. Главное, чтобы моей подруге не пришло в голову его проверить.

Я пытаюсь выйти из ванной, но Крис преграждает рукой путь.

– А где она? У Эдика? – лицо у нее злое, того гляди ударит. Может, я и могу регенерировать, но боль-то все равно чувствую. – Ты все испортила, если позволила ему взять эти документы.

– Ты думаешь, что я возьму и отдам тебе эту злосчастную папку? Серьезно? – мне даже смешно становится, и я скалю зубы в улыбке. Кристину это выводит из себя, и я получаю удар в живот.

Сгибаюсь пополам. Ох, дышать больно, аж слезы на глаза наворачиваются.

– Ты больная, Крис. Точно больная. Может, у тебя еще и пистолет есть? – разгибаясь, сиплю я.

Она ухмыляется и вытаскивает из-за пазухи ствол.

– Мы думаем, что он убивал людей.

– А ты, видимо, нет, – киваю головой на пистолет у нее в руках.

Я не знаю, как вести диалог дальше, чтобы остаться в живых. Так мы и стоим несколько секунд. Она с пистолетом, а я со знаниями.

Мне на помощь приходит звонок в дверь.

Крис отвлекается, и мне этого мгновения хватает, чтобы набросить ей на голову полотенце. Пока девушка дезориентирована, я прыгаю на нее сверху и валю на пол. Выстрел. Не попала. Ногой придавливаю ее руку с пистолетом, но отобрать не успеваю, второй рукой подруга хватает меня за волосы и дергает вниз. Бью ее куда-то в район головы. Сдавленный вскрик.

Звонок продолжает дребезжать. Ухитряюсь выхватить пистолет, пожертвовав клоком волос.

– Не двигайся или я выстрелю, – бросаю банальную фразу, исхитряясь приставить к ее голове дуло.

– Не выстрелишь, – острие ножа, вдруг оказавшегося у нее в руке, входит мне в живот.

В глазах темнеет от боли. Роняю тяжелый пистолет и падаю на пол, пытаясь рукой зажать рану.

– Клео, открой! – раздается за дверью взволнованный крик Эдика. А потом звучит уже не звонок, а барабанная дробь.

Крис поднимается, отпихивает меня ногой в сторону и спешит к двери, узнав голос своего парня.

В последний момент собираю все силы, чтобы крикнуть Эдику.

– У нее пистолет и нож! – слышимость здесь хорошая, он должен меня услышать. Искренне надеюсь, что Эдику удастся выбраться из этой заварушки живым.

Я не скоро вспоминаю, что он умеет регенерировать. Кровь никак не унимается. И нет даже намека на исцеление. Вся кофта пропиталась кровью. От ее запаха меня тошнит.

На лестничной клетке слышится возня. Выстрелов нет. Так что я могу быть спокойна за соседей – они не пострадают.

Пытаюсь подняться на ноги, но окровавленная рука скользит по стене, и я падаю на пол, едва не теряя сознание.

В квартиру заходит Эдик, с бесчувственной Кристиной на руках. Лоб у девушки разбит.

– Я тут не причем. Она сама упала с лестницы, – бросает он, не глядя на меня, и продолжает оправдываться, пока усаживает Крис у стенки. – Она меня скинула, а я утянул ее за собой. Но весь удар пришелся на меня. Крис только слегла стукнулась головой….

И тут он наконец-то оборачивается, чтобы увидеть распростертую на полу меня, с побелевшим лицом и в луже крови.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.