Олег Авгуров
Пластмассовые лица. Часть первая

«А я вам говорю, синьор, что это глупый и злой театр!»

Из к/ф «Приключения Буратино», 1975г.

Предисловие

Человек лежит в одиночной палате психиатрической лечебницы. Он почти не двигается, лишь слегка подёргивается. Капельки пота, стекающие со лба, обнажают его внутреннее напряжение. Дыхание прерывистое.

– Они хотят, чтобы я спал. Нет, я не буду спать. Они хотят, чтобы я спал. Нет, я не буду спать. Они хотят, чтобы я спал, – произносит быстро, затем делает паузу и произносит медленно: – Нет… Я не буду спать…

Джиллиан? Джиллиан?! Ты здесь? Ты со мной? Ты рядом? Чёрт возьми, где я?! Почему так темно? – истерия нарастает.

– Нет, вы меня так просто не возьмёте, – произносит решительно. – Слышите? Вы меня слышите? Да, я знаю, Вы меня слышите. Вы всё слышите… Вы всё знаете… – последнюю фразу говорит почти шёпотом.

– А? Кто здесь? Кто здесь??? Нет, я так больше не могу… Я должен открыть их… Ненавижу! Ненавижу его! – человек пальцами впивается в своё лицо, как будто пытается его снять.

– Джиллиан? Джиллиан!!! Мне нужно вернуться к ней, я должен… я должен спасти её и…

Актёр – это всего лишь маска, актёр – это всего лишь маска… всего лишь маска… – произносит быстро. На последней фразе делает акцент, немного замедляясь в конце и переходя на шёпот. Оно… оно ненастоящее, – человек ощупывает своё лицо (удивление). – Всего лишь маска…Нет!

Сними её… сними… Избавься… Избавься от неё! Энтони! Микки! Вы тоже? Вы с ними заодно? – нарастание истерии от спокойного до возбуждённого состояния.

Нет, не может быть. Я… Я не верю! Что? Тоже? Так убирайтесь к чёрту!!! Не хочу вас больше видеть… Замолчите! Замолчите, я сказал! – снова нарастание истерии от спокойного до возбуждённого состояния.

Это всё вы… Это вы всё подстроили… – произносит с явной ненавистью. Слышите? – спрашивает, затем сам же и отвечает:

– Слышите… Ничего не выйдет! Я не буду… Не буду и всё. Избавься! Надо открыть их… Без этого нет смысла… Без этого не получится. Ты слышишь? Надо открыть их, во что бы то ни стало…

Вручение премии «Оскар»

И главный приз киноакадемии за лучшую мужскую роль в этом году получает, – ведущий сделал многозначительную паузу и посмотрел на всех присутствующих. – Джон Вайер! – прокричал он. – За роль Энтони в фильме «Книжная любовь»! Поздравляем!

Зал взорвался аплодисментами. Камера показала крупным планом молодого человека, которому предназначалась награда. Он поднялся с места и направился к сцене, по пути отправляя дружеские приветствия и воздушные поцелуи в разные стороны.

На вид Джону было лет двадцать пять. И первая мысль, которая приходила в голову при взгляде не него, что во многом именно благодаря внешности этому молодому человеку удалось добраться до таких высот в своём деле. Была в нём какая-то необъяснимая притягательность, причём не утончённая, не изысканная – от неё скорее веяло благородной простотой. Джон шёл вдоль рядов, и глаза его светились искренней радостью. Окружающие чувствовали это и заражались этим состоянием. Джон относился к тем людям, которые умели сиять, умели наслаждаться жизнью по-настоящему и отдаваться переживанию без остатка, нередко руководствуясь импульсами, а не здравым смыслом. Возможно, в этом и состоял секрет. Всех подкупает честность и прямота, ведь когда человек не слишком выпускает себя вовне, к нему тут же начинают относиться с опаской, ожидая какого-нибудь подвоха. Джону, и как актёру, и как человеку, это было не свойственно.

Но помимо искрящейся простоты, бескорыстной открытости по отношению ко всем, в выражении лица Джона периодически мелькало что-то самолюбивое или даже претенциозное. Это не бросалось в глаза, представляя собой некий довольно тонкий, но хорошо ощутимый компонент характера. Было видно, что он не чурается успеха и ему откровенно нравится купаться в лучах славы и всеобщего восхищения.

Однако никто не воспринимал это как нечто отталкивающее или даже вульгарное. Стремление поражать окружающих, окутывать их своим обаянием скорее походило на детскую наивную мечту ребёнка заполучить любимую игрушку. Не было в этом ни алчности, ни лицемерия, ни надменной заносчивости. Скорее это носило хорошо уловимый оттенок нарциссизма, с лёгкой примесью честолюбия и здоровой амбициозности.

Джон Вайер поднялся на сцену, получил приз и подошёл к трибуне. Зал затих, ожидая проникновенной речи:

– Ух ты… Вау, – улыбнулся актёр, крепко держа в руках заветную статуэтку и слегка потряхивая ей. Этот миг пьянил своей сказочной феерией – Джон плохо понимал, что происходит, уже давно привыкнув смотреть на этот восхитительный мир со стороны зрителя, но никак не главного участника. Фигурка позолоченного рыцаря была такой лёгкой, но руки невольно продолжали трястись. Столько людей сейчас смотрело на него – никогда ещё Джон не ощущал такой энергии. Несмотря на то, что оказаться здесь было его самой заветной мечтой ещё со времён школы, ему было очень тяжело начать говорить. На несколько секунд актёр опустил голову. Он обратил внимание на блестящий значок слева воротника пиджака и вспомнил Джилл – ему сразу же стало спокойнее:

– А она легче, чем я думал, – пошутил он, и зал приветливо поддержал его шутку. – Я не рассчитывал, что получу столь высокую награду, поэтому практически не готовил речь. Всё, что я хочу сказать, для того чтобы добиться успеха, наверное, надо в первую очередь выбрать правильный путь – тот путь, по которому тебе хочется идти; тот путь, в который ты готов вкладывать все свои силы и способности. И поэтому я очень благодарен родителям, которые отдали меня в театральный кружок при школе в Реддинге. Мама, папа, спасибо вам, – он обратился в камеру, зная, что родители сейчас смотрят на него. – Также я хотел бы выразить благодарность всем, кто работал вместе со мной, кто был рядом и помогал, когда было по-настоящему трудно. Рону Кларку, который заметил меня после фильма «Угарная вечеринка», – он указал на человека, который присутствовал в зале. Тот улыбнулся и помахал в ответ. – Конечно, я крайне признателен нашему режиссёру, Уильяму Блэйку, который смог вытянуть из меня то, что находилось где-то внутри, где-то здесь, – актёр положил руку в область сердца, – он день за днём натягивал струны моей души, настраивал мой характер, заставлял произрасти мой талант и выдать всё, на что я только способен. И, конечно же, особая благодарность моей возлюбленной Джиллиан Фокс, которая, безусловно, раскрыла меня, мой потенциал, которая в эти трудные дни всячески поддерживала меня. Спасибо тебе, моя девочка, я очень тебя люблю! И пусть теперь об этом знают все присутствующие.

Далее Джон Вайер продолжил перечислять людей, которым он благодарен. После слов «где-то внутри меня, где-то здесь» камера стала уезжать вдаль, затем реальность превратилась в экран телевизора, на который кто-то смотрит…

Фуршет

Здесь присутствует весь цвет общества: известные актёры, ведущие, режиссёры, продюсеры, чиновники, крупные бизнесмены и так далее. Естественно, сюда приглашена и новоиспечённая звезда – Джон Вайер. Он – изюминка сегодняшнего вечера. Некоторые пристально изучают его, видя перед собой абсолютно незнакомое лицо. Они настолько поглощены своими делами, что им просто некогда интересоваться событиями в других сферах жизни – вне поля их интересов. Некоторые демонстративно не обращают никакого внимания, считая его совершенно случайным персонажем, который рано или поздно будет выдворен отсюда прочь. Но большинство присутствующих, прекрасно осведомлены, кто новоявленный гость, и благосклонны к нему. То и дело высокомерные дамы кокетливо бросают любопытные взгляды. Джона знакомят с различными влиятельными фигурами – погружают в этот столь притягательный мир избранных. Пока дальше официальных поздравлений дело не доходит, но Джон почему-то ощущает, что место в этом привилегированном круге он получил по праву. Может, это видимость? Может, просто он сам пытается себя убедить в этом? Но тёплые рукопожатия, многочисленные комплименты и поздравления убеждают в обратном. Он свой. Его приняли. И такое отношение, безусловно, радует его.

«Наконец-то я здесь: в мире, где нет границ желаниям и возможностям. Как я долго шёл к этому! Не верьте всем этим неудачникам, которые говорят о том, что простому смертному не добраться до Олимпа, и что не стоит даже пытаться. Я – простой смертный, и я – здесь, потому что я пытался. Это всё плоды моего труда. Наслаждайся, Джонни».

– Эй, дружище, чего завис? Разве таким ты должен быть сейчас? – рука Рона Кларка опустилась ему на плечо. Отчасти благодаря ему Джонни попал сюда. – Речь сегодня была потрясная. Долго репетировал? Это твой звёздный час, старик. И, поверь мне, это только начало. Тут все хотят познакомиться с тобой. Смотри, вон там стоит Майкл Хэн; а вон Ричард Доджерс; а вон Малика Шапер, – Кларк продолжал перечислять Вайеру наиболее известных лиц вечеринки, подчёркивая значимость и статус мероприятия.

– А вот тот, с кем я хотел бы тебя познакомить больше всего, – Рон Кларк указал в сторону респектабельного мужчины. Мужчине было на вид лет шестьдесят, у него был довольно большой живот и такой же большой перстень на безымянном пальце – мужчина явно не гнушался дорогих вещей и роскоши, даже по материалу костюма можно было судить об этом. В одной руке он держал увесистый стакан виски со льдом, другая рука лежала в кармане брюк, что придавало ему большей деловитости. Поза мужчины, его повадки и поведение – всё говорило о том, что перед ними серьёзный руководитель.

– Это мистер Рейнольд Морган! – шёпотом и с неким благоговением произнёс Рон, словно сообщал великую тайну. – Глава компании «Дримс Пикчерз». И он спрашивал о тебе. Давай подойдём, – Кларк уверенно двинулся к мужчине, подмигнув подопечному актёру. У Джона Вайера слегка подкосились ноги после того, как ему сообщили, с кем предстоит иметь дело. Сейчас его познакомят с сильными мира сего.

– Здравствуйте, мистер Морган.

– Здравствуйте, мистер Кларк, – отозвался мужчина. – А это, я полагаю, Джон Вайер?

– Да, Вы совершенно правы. Джон Вайер. Актёр, – сообщил Джон и по-деловому протянул руку.

– Рад познакомиться с Вами, мистер Вайер, – мистер Морган пожал руку в ответ. Рукопожатие было крепким, волевым. – Наслышан о Вас и о Ваших успехах.

– Да, есть немного. Хорошая роль в хорошем фильме, – эти слова Джона Вайера были, скорее, проявлением вежливой учтивости и даже некоторой напускной скромности: ему хотелось получать похвалы, особенно сейчас, когда звёзды наконец-то упали к ногам и теперь не казались такими уж яркими, как раньше, когда были в небесной недосягаемости.

– Ну и хороший актёрский талант, конечно же. Чего уж там скрывать? – мистер Морган дружелюбно засмеялся. Он с лёгкостью прочитал эту инсценированную сдержанность актёра, но всё же потворствовал ей. В его привычках было чесать за ушком тех, кто потенциально способен принести кость. Делал он это на автомате и ничуть не смущаясь, считая это хорошим способом войти в доверие.

Джон на это ответил легким поклоном. В душе он был крайне рад признанию со стороны такого серьёзного человека из сферы кинобизнеса, и эта радость сквозила из него так, что скрыть её было практически невозможно. Вмешался Рон:

– Джон – идеалист, поэтому постоянно чем-то недоволен. Он считает, что лучшая роль его ещё ждёт впереди.

– Что ж, и это неплохо: есть куда стремиться. Всегда должна быть цель. Всегда должны быть устремления. А иначе жизнь не имеет смысла. Так ведь? – в лёгкой форме пофилософствовал мистер Морган. Вообще было видно, что этот господин начитан, крайне любознателен и явно обладает недюжинным умом. Уже по этим характеристикам Джон успел сделать вывод о том, что Рейнольд Морган вполне заслуженно занимает столь высокий пост.

– Поэтому Вы сказали немного? – обратился мистер Морган к актёру.

– Что, простите? – не сообразил сразу Джон.

– Вы сказали «да, есть немного». Это, вероятно, означает, что Вы ищете чего-то большего? – глаза главы компании «Дримс Пикчерз» едва заметно блеснули дьявольским огоньком: заработала предпринимательская жилка, которая безотказно действовала с теми, кому что-то было нужно.

– Безусловно. Как правильно отметил мистер Кларк, я – идеалист, и считаю, что способен на большее в своём ремесле.

– Это хорошо, – мистер Морган довольно улыбнулся, словно чеширский кот из «Алисы в стране чудес», и обмерил Джона взглядом, будто собираясь купить себе новую вещь в магазине, – уверен, Вам ещё представится такая возможность.

Рейнольд Морган почти никогда не изъяснялся прямо. Отчасти именно это позволяло ему столь долго удерживаться на столь влиятельном посту и с честью выходить из перепалок с врагами. А врагов и недоброжелателей у таких людей хватает всегда. Поэтому он не стал выдвигать Джону Вайеру прямое предложение. Он уже всё успел прочитать по его лицу. Искусство управлять – это ещё и искусство разбираться в людях. Джон Вайер уже подписал новый контракт с компанией «Дримс Пикчерз», хоть пока и сам не знал об этом.

– Ух ты, как время летит в хорошей компании! – воскликнул мистер Морган, посмотрев на часы. – А мне, к сожалению, уже пора. Приятно было с Вами пообщаться, мистер Вайер. Учтите, что не только Вы, но и мы возлагаем на вас большие надежды, – мистер Морган загадочно подмигнул актёру. – Извините меня, господа, – и глава компании удалился.

На обоих товарищей Рейнольд Морган произвёл самое приятное впечатление. Как и полагалось успешным людям, он умел производить эффект, располагать к себе людей, притягивать их. И надо сказать, очаровал он популярного актёра и его агента без лишних усилий. Он не был ожидаемо высокомерен и нетерпим к тем, кто ниже его по статусу. Ему не нужно было демонстрировать влиятельность и богатство. Он слишком долго состоял в качестве руководителя компании и воспринимал это как должное, как аксиому, не требующую доказательств. Сам мистер Морган считал, что любое взаимодействие с людьми по принципу «выше-ниже» вредит бизнесу и личному имиджу, поэтому мог легко опуститься на любой уровень, даже быть учтивым с бомжом-алкоголиком, если это было необходимо.

– Да, не думал я, что этот мистер Морган окажется таким дружелюбным стариком, – прокомментировал встречу Рон. – На следующей неделе у них в «Дримс Пикчерз» запускается новый крупномасштабный проект «Поющие мечты». Бюджет двести миллионов долларов. И, представь, это мюзикл. Готовится нечто удивительное и волшебное. Вскоре на экранах засветится новое чудо. Я уже вижу восторженные лица первых зрителей. Надеюсь, что нам удастся выбить тебе там роль, – агент Джона был полон энтузиазма и восхищения.

– Вот за это я и люблю тебя, Рон: ты так же влюблён в кино, как и я. И мы вместе с этой любовью покоряем новые вершины, – актёр дружески похлопал товарища по плечу.

История Джиллиан Фокс

Джиллиан Фокс – дочь известного кинорежиссёра Кристофера Фокса. Отец по роду деятельности много времени проводил в телестудиях и частенько брал дочурку с собой. Мать также всячески поощряла интерес дочери к данной профессии, и, как бывшая актриса, с удовольствием дала своему чаду первые уроки актёрского мастерства. С такими родителями у юной девочки была одна дорога – в кино. В одиннадцать лет Джиллиан Фокс сыграла первую роль. Далее не без помощи именитого отца она начала стремительный взлёт и к двадцати годам уже стала довольно известной актрисой с хорошим «послужным списком» ролей. Многие кинокритики называли её самой перспективной восходящей звездой. Даже этого было достаточно, чтобы вскружить молодой девушке голову от успеха. Она с упоением читала заголовки газет о себе, смотрела телерепортажи. Она с радостью соглашалась на роли в крупных проектах, сулящих хороший доход и популярность. Она упивалась своей значимостью. Разве могло быть иначе, ведь ей было всего двадцать?!

Выросшая в полном благополучии и достатке, среди высшего света, Джиллиан относилась к окружающему её миру, как к чему-то привычному. Ей бывало скучно среди этих важных особ, поэтому она частенько пренебрегала этикетом и многими правилами приличия: покидала вечеринки «по-английски», могла проигнорировать любые, даже очень важные мероприятия. Ей не было нужды с кем-то знакомиться, налаживать связи, чтобы её карьера складывалась удачно. Одним словом, Джиллиан Фокс была настоящим звёздным ребёнком, слегка избалованным и способным совершать иногда самые безрассудные поступки. Ведь любые её выходки почти всегда прощались. Иногда отец вмешивался и решал проблемы любимой дочери, когда те были способны перерасти в крупные неприятности с серьёзными последствиями.

СМИ частенько пытались уколоть Джилл по поводу звездного происхождения: они говорили о том, что взбалмошной актрисе незаслуженно присуждали награды, давали роли, и вообще если бы не отец, то она никогда не стала бы актрисой. Джиллиан обычно никак не реагировала на эти выпады – она считала, что ей просто завидуют.

Справедливости ради стоит сказать, что у Джиллиан был талант, но звёздное происхождение как раз очень сильно мешало тому, чтобы его раскрыть. Она полагала, что уже слишком давно на съёмочной площадке и уже постигла все секреты своей профессии. Она редко слушала чужие советы, часто грубила режиссёрам, не желая исполнять их распоряжения. Технически многие вещи она действительно делала верно, исходя из богатого опыта, угадывала правильные решения. Однако живость, гениальность в такой игре полностью отсутствовали. Да и исполняемые ею роли почти никогда этого не требовали: Джилл была звездой блокбастеров, а не драм.

В какой-то момент рост вообще прекратился. От Джилл уже никто ничего не ждал. Актриса спустила талант на глупые выходки, скандалы и развлечения. Начались крупные провалы в кино. Когда ещё Джилл приносила кинокомпаниям большой доход, её терпели и прощали многое, но сейчас ситуация стала иной: зная характер и темперамент актрисы, с ней никто не желал заключать контрактов. СМИ активно злорадствовали над её падением.

Джиллиан Фокс решила сменить амплуа. Ей предложили приличный контракт в драматическом фильме «Первая ласточка», и эту роль она с треском провалила. Газеты и журналы пестрили острыми заголовками, каждый из которых как будто специально писался с целью как можно сильнее уколоть актрису. Все в один голос вспомнили о её родстве, всплыли старые обвинения о её бездарности. Впервые в жизни бремя известной актрисы стало тяготить. Джилл захотелось исчезнуть, убежать в одиночество, скрыться от этих сплетен и грязи. Она просто мечтала, чтобы о ней забыли и оставили в покое, но пресса упорно продолжала терзать жертву. Наступил творческий кризис. Актриса не ударилась во все тяжкие: она не села на наркотики, не спилась и даже не попыталась покончить жизнь самоубийством. Но неизменные спутники таких кризисов – депрессия и полнейшая апатия – взяли в плен и не думали отпускать.

В какой-то момент, окончательно обессилев, Джилл решила сбежать, сбежать по-настоящему и навсегда. Она взяла немного денег, собрала сумку вещей и уехала в неизвестном направлении. Она решила, что лучше ехать на юг, так как там необязательно искать ночлег и можно ночевать прямо в машине. Через неделю она уже смотрела на океан, лёжа на пляже в Майами. Одиночество давалось ей нелегко. Она чувствовала себя брошенной. Мнимые друзья вдруг резко забыли о её существовании. В действительности всем было плевать на неё, а некоторые, возможно, даже радовались её падению. Только теперь она начала понимать истинную цену популярности и высшего света. Успех, слава, признание – всё было фальшивым. Стоит только один раз упасть, и никто не подаст тебе руки, а многие с удовольствием помогут втоптать тебя в грязь ещё сильнее.

От полного разочарования в жизни её спас один парень, с которым Джилл познакомилась прямо на пляже. Его звали Тед. Парень был явно из неблагополучной семьи, но при этом отличался живым и ясным умом. Он каким-то образом сумел сохранить невероятную тягу и радость к жизни, несмотря на то, что та изрядно потрепала его. На мир он смотрел по-особенному, и многие неразрешимые проблемы превращались в сущие пустяки в его глазах. Он не был требователен к себе и к окружающим, не пытался стать успешным и знаменитым, как многие; воспринимал всё происходящее со спокойствием, даже с некоторым безразличием. Обладал некоторой леностью, но был очень наблюдателен. Хорошее чувство юмора, приветливость и умение увлечь удивительными рассказами, полными приключений и всяких необычных событий, коих у него за фактически бездомную жизнь было просто масса, легко снимали все тревоги – Джилл чувствовала себя в безопасности. Ей хотелось прижаться к Теду и слушать его часами. Вспыхнула настоящая первая любовь. Девушка просто окунулась с головой в это чувство и утонула в мире любимого. Наконец она узнала, что значит настоящее счастье. Они вместе любовались прибоями, встречали рассветы, тонули в закатах, терялись среди звёзд. Умиротворение и гармония поселились в их сердцах, и казалось, что это будет длиться вечно. Но ничего не бывает вечно. От мира нельзя полностью спрятаться. Нельзя закупориться в бутылку и бродить там, словно вино, становясь с каждым годом ещё вкуснее. Когда-нибудь мир вспомнит о тебе и бутылка будет откупорена, а вино разлито по бокалам и выпито.

Под звёздами сыт не будешь. И в один прекрасный день праздник закончился. Пытливый ум, беспризорная жизнь и нежелание честно трудиться – все эти качества привели Теда к самым рискованным авантюрам и откровенно преступным предприятиям: с приятелями он занимался разбоем и грабежом. В основном это были мелкие магазины, кафе и заправки в соседних штатах, а также случайные фуры на трассах южной части Америки. Однажды Тед посвятил Джилл в то, чем он промышляет. Та не могла поверить своим ушам, но любящее сердце умеет быть слепым. Сами собой рождаются оправдания, возникают воздушные замки и надежды, что вскоре всё будет как раньше: пляжи, прибои, объятия, страсть, поцелуи, беззаботная и счастливая жизнь.

В этот раз Теду предложили очень выгодное дело, но более опасное, чем обычно: дружки хотели ограбить мелкое отделение банка в пригороде. Прежде они никогда не грабили банки, так как там есть охрана и защитные системы, но товарищи ссылались на то, что отделение слишком маленькое и там всего лишь один охранник. Всё выглядело так заманчиво: казалось, что деньги сами идут к ним в руки. Тед решил втянуть свою новую девушку в это приключение.

– Ты хочешь, чтобы я в этом участвовала, Тед? Нет, я никогда не соглашусь на это.

– Дорогая, разве ты не хочешь помочь мне? А вдруг что-нибудь случится? Это ограбление банка. Мы никогда не грабили банки, даже такие мелкие. Ещё одни свободные руки нам точно не помешают. Если ты сядешь за руль, то Микки тоже сможет пойти вместе с нами. Соглашайся, милая. Ты фактически и не будешь в этом участвовать, просто посидишь за рулём, пока мы будем там. Если нас поймают, то мы все в один голос скажем, что ты просто случайная попутчица и не при делах. Ты вообще ничем не рискуешь.

– Тед, давай мы лучше продадим мою машину? Она мне всё равно не нужна.

– Ты считаешь, что я сам не могу себя обеспечивать? Или не смогу обеспечивать нас обоих? – впервые Тед так грозно посмотрел на Джилл. Он явно комплексовал по поводу финансового положения, хоть периодически рассуждал о бремени богатства, о греховной природе денег.

Джилл долго обдумывала предложение любимого. Она даже хотела позвонить родителям и взять у них немного денег, чтобы не пришлось грабить этот чёртов банк, но почему-то не смогла. Ей стыдно было напоминать о себе, возвращаться домой, тем более с такой просьбой. Да и Тед вряд ли бы принял «подачки». В итоге она согласилась.

Ограбление сразу не задалось. Машина долго не заводилась. В итоге грабители отставали от графика почти на целый час.

– Плохой знак, – ворчал Микки, пытавшийся оживить автомобиль.

– Успокойся! Хватит каркать! – нервничал Тед. Впервые Джилл видела его таким.

По дороге в машине висело напряжённое молчание. Четверо подельников, исключая девушку, уставились в окна, пытаясь что-то высмотреть там.

– Приехали, – вдруг сказал Микки. Ребята разобрали пистолеты, надели маски и отправились в небольшое серое здание, возле которого остановились. Джилл пересела за руль.

Не зря машина не заводилась: жизнь давала последний шанс не совершать этого. Её никто не стал слушать. Единственный охранник оказался бывшим чемпионом по стрельбе и сразу же подстрелил двоих грабителей, одного из них смертельно. Это и был Тед. А одна из служащих довольно проворно успела нажать на сигнальную кнопку. У ребят не было шансов. Они пытались выбраться оттуда, но подготовленный охранник держал их на мушке до самого приезда полиции. Джилл пришлось уехать с места преступления одной.

Вскоре она узнала, что любимого больше нет. Этот удар судьбы был гораздо сильнее прощания с актёрской карьерой. В голове у девушки была просто масса вопросов и самый главный: «Почему жизнь так несправедлива и жестока по отношению к ней?» Только ей стоило почувствовать себя по-настоящему счастливой, как судьба снова выбивает почву из-под ног.

Денег не было совсем. Машина, на которой ребята ехали на дело, явно была краденой, а свою заправить было нечем. Джилл просто сидела на пляже, смотрела вдаль и думала о Теде. Впервые ей этот пляж казался таким холодным и неуютным. Снова она почувствовала себя одинокой. Она поняла, что больше не может оставаться здесь. Мысли устремились домой, где её точно ждут, к маме, которая обязательно простит и поддержит, когда всё узнает, к отцу, чья любовь не знает претензий и поругательств. Девушка решила, что путешествие подошло к концу и, бросив буквально всё, через несколько недель автостопом добралась до родного порога.

Но там Джиллиан поджидала ещё одна трагедия: за эти три месяца, что она отсутствовала, не стало мамы. Неизвестно, что явилось причиной кончины. Она уже несколько лет была больна, но самоотверженно боролась за жизнь. Вероятно, исчезновение дочери окончательно подкосило её. По крайней мере, Джилл так думала и винила в произошедшем только себя.

Отец очень тяжело оправлялся после смерти супруги. На его долю пришлась самая сильная боль: на какой-то период времени он остался и без жены, и без дочери. Казалось, злой рок преследует его, лишая всего самого дорогого. Но Кристофер терпел… Терпел, стиснув зубы, зная, что где-то в этом мире есть ещё один человечек, ради которого он должен оставаться сильным. Он верил, что когда-нибудь случится чудо и Джилл вернётся домой. Однажды так и произошло. Как же он был рад ей. Какое-то время он не отступал от неё ни на шаг, всячески опекая и поддерживая. Для него это был спасительный сумеречный лучик, пробившийся через сплошную стену густых туч.

Ещё долго Джиллиан не могла оправиться от полученных травм. Плохо ела, не могла спать. Похудела почти на пятнадцать килограммов. Врачи серьёзно беспокоились за её жизнь. Но постепенно боль стала утихать, а Джилл – приходить в себя. Такая серьёзная потеря двух любимых людей за столь короткий промежуток времени не могла пройти бесследно: из беззаботной и радостной девочки Джилл превратилась в крайне чувствительную и ранимую особу, её способна была обидеть даже самая безобидная, на первый взгляд, шутка или случайно брошенное слово. На лице эта невыносимая травма также оставила отметины: две небольших морщинки возле глаз. Но как же они преобразили её лицо! Теперь в нём читалась постоянная задумчивость и очень стойкий оттенок печали, проникший в самые глубины существа. Газеты много писали о возвращении актрисы, но она так и не решалась показаться на публике. От прежней звезды почти ничего не осталось.

Депрессия и затворническая жизнь, длившиеся несколько лет после трагедии, кардинально изменили её мировоззрение. Теперь она с почтением стала относиться к родителям. Она поняла, что отец очень любит её, и мать тоже любила. Родители всегда желали ей самого лучшего, старались помочь и давали всё, что только могли дать.

Иногда она пересматривала фильмы со своим участием. Теперь она не относилась к ним так серьёзно, как раньше, и частенько откровенно смеялась над тем, что видела на экране. Большая часть собственной фильмографии казалась ей совершеннейшей глупостью. Все роли, которыми прежде Джиллиан так восторгалась, теперь выглядели какими-то картонными и однобокими, а актёрская игра была похожа на кривляние и восхваление себя и своего «таланта».

«Что там могло нравиться? Кому? Кто это смотрит?» – задавалась она вопросами. Вместе с этими вопросами появлялись и другие: «Что не так в этой сцене? Почему это плохо выглядит? Как должно быть?» И Джиллиан, чтобы отвлечься, стала заглядывать в отцовскую библиотеку в поисках ответов. Там она всерьёз познакомилась с настоящей драматургией, освоила систему Станиславского, прочитала множество книг на тему исследования мифов и сказок, увлеклась поэзией и классической литературой.

Видя живой интерес дочери к искусству и литературе, Кристофер иногда общался с ней на эти темы, подкидывал интересные книги. Только сейчас Джилл заметила, насколько отец хорошо знаком с предметом своей деятельности, насколько образован, начитан и глубок. От его рассуждений часто веяло философией и даже некоторой религиозностью. Слушать его было интересно и увлекательно. Было видно, что он любит свою профессию и отдаётся ей всецело, поэтому так часто пропадает на съёмочной площадке. Однако в действительности он не просто общался с Джилл. Профессия превратила его в настоящего психолога, и он чутко без обвинений и упрёков помогал дочери выбраться из той ямы, в которой она оказалась.

Однажды он пришёл и обронил всего одну фразу:

– На следующей неделе пробы в «Холидэй Пикчерз». Хочешь, можешь попробовать. Думаю, роль Линды Тауэрз тебе будет интересна. Сценарий оставлю на столе.

С одной стороны Джилл твёрдо решила больше не сниматься, но с другой… Живое любопытство брало верх:

«И что там такого интересного в этой роли? Почему именно она будет интересна мне? Может, хотя бы сценарий глянуть? Никто же не заставляет меня сниматься».

Отец был прав. Роль была просто восхитительной. Джилл ещё не приняла решения, пойдёт она на пробы или нет, но уже вовсю репетировала: она читала монологи, представляла, как будет звучать та или иная фраза из уст героини.

В действительности, выбор уже был сделан. Просто Джилл не могла принять его. После стольких бед, болезненного ухода из кино она боялась туда вернуться. Она боялась новых осуждений. К тому же она не хотела впадать в праздность, продолжая скорбеть по Тэду и по матери. Но эта роль будила вновь жажду игры. Линда Тауэрз была настолько близка ей по характеру, по взглядам, что Джиллиан просто испытывала удовольствие, изображая её. Она хотела, чтобы зрители увидели подлинную Линду, ту Линду, которую может показать только она, Джилл. Ведь она чувствует её, чувствует и видит по-настоящему.

Джиллиан не стала рассказывать отцу о решении пойти на пробы. На кастинг она зарегистрировалась под вымышленным именем Саманты Кор, чтобы никто не знал, кто она такая. Во-первых, ей не хотелось предвзятости в оценках, во-вторых, она не хотела излишней шумихи вокруг своей персоны. Она ни на что не рассчитывала – просто шла попробовать свои силы, проверить себя.

«Возможно, меня даже не заметят», – убеждала она себя, но её заметили. И заметили сразу, как только она начала читать монолог. Джиллиан не видела, как обернулся режиссёр, отвлекаясь от беседы, как продюсер и постановщик стали перешёптываться друг с другом, она не видела, как следующая за ней претендентка опустила голову, понимая, что точно не сможет так исполнить эту роль. Она не видела ничего, а просто играла. Её даже не стали прерывать, хоть всем уже давно было понятно, что она и есть главная героиня, – всем хотелось дослушать её до конца, потому что они видели, что только что, прямо на их глазах, Линда Тауэрз ожила.

– Спасибо, мисс Кор, – прозвучал голос после того, как она закончила.

– Вы где-нибудь снимались до этого?

– Н-нет, – неуверенно ответила Джилл.

– Хорошо, может, вы где-нибудь учились?

– Н-нет. Я немного играла в театральном кружке при школе.

– Что ж, не знаю, откуда у вас такие способности, но отыграли Вы просто блестяще. Вы приняты.

– Что?

– Вы приняты.

– Что значит принята? – растерянно спросила Джилл. Она явно была не готова к такому решению.

– Значит, что мы утверждаем Вас на главную роль. Мы Вам позвоним, когда приходить на съёмки, – раздался дружелюбный голос.

– Хорошо, – сказала она и сошла со сцены.

***

– Ну, как всё прошло? – спросил отец, не отрываясь от чтения газеты.

– Но как ты узнал? – удивлённо воскликнула Джилл.

– Я же твой отец, Джиллиан. Я знал, что ты не пройдёшь мимо этой роли, – он улыбнулся.

Вдруг Джилл опечалилась.

– Чего нос повесила? Думаешь о том, помог я тебе или нет? Звонил ли я в «Холидэй Пикчерз» и просил тебя взять?

Джилл закивала обиженно головой.

– Нет, родная, я решил, что это твоё испытание, и ты должна с достоинством пройти его и принять любой исход.

– Спасибо тебе, папочка, – она подошла и обняла его.

***

– Привет, Ник. Ты сегодня такое пропустил.

Ник был сценаристом кинокартины.

– Да? И что же я пропустил?

– Мы утвердили актрису на главную роль.

– Да? И кто же она? – Ник был реально удивлён, так как актрису на роль Линды искали уже третий месяц и даже брали несколько актрис на съёмки фильма, но те проваливались с треском. И тут актрису единогласно утверждают в один день.

– Её зовут Саманта Кор, и она – настоящая загадка.

– Видео есть?

– Конечно, есть.

– Врубай, Джеки, не томи.

На экране зазвучал чувственный голос, появилось изображение приятной девушки. Ник застыл в изумлении. Чем больше он смотрел пробы, тем сильнее становилось удивление. В какой-то момент он произнёс:

– О нет!

– Да. Она хороша. Правда? – ответил Джеки, смакуя момент.

– Нет, это не Саманта.

– В смысле? А кто это?

– Это Джиллиан. Джиллиан Фокс.

– Что за Джиллиан Фокс?

– Та, которая сыграла женщину-пантеру.

– О нет! – теперь воскликнул Джеки. – Этого не может быть! Точно! Это она!

***

Естественно, новость не осталась в тайне, и вскоре газеты запестрили заголовками о возвращении знаменитой актрисы на экраны: кто-то злословил, кто-то искренне желал успеха, кто-то просто констатировал факт. Сама Джилл теперь очень переживала о том, что пишут в газетах. Ей было крайне тяжело, но она не показывала виду. Конечно, ей пришлось признаться, кто она, так как она всё же решилась сниматься. Критики и всё творческое сообщество с трепетом ждали премьеры нового фильма с участием Джиллиан Фокс. Но то, что они увидели, оказалось гораздо выше всяких ожиданий. Они увидели совершенно другую женщину на экранах, совершенно непохожую на ту девушку, которую они знали ранее.

За роль Линды Тауэрз Джиллиан Фокс впервые получила наивысшую награду американского кинематографа – премию «Оскар», и звезду на аллее звёзд. Правда, теперь она относилась к этому гораздо спокойнее, чем ранее, и совсем не принимала это как должное.

Затем она сыграла ещё несколько ролей, которые были также восприняты блестяще. Теперь уже упоминание об её отце в СМИ считалось дурным тоном. Все без исключения признали в ней великий талант, хоть и отмечали некоторые странности в поведении: она не любила и крайне редко посещала различные мероприятия, почти не давала интервью и слишком мало улыбалась. Даже в моменты великого триумфа тень грусти и утраты на её лице была низменной спутницей.

История отношений Джиллиан Фокс и Джона Вайера

Жизнь Джона Вайера, так же как и Джиллиан Фокс, проходила в основном на съёмочной площадке, поэтому вполне естественно, что познакомились они где-то возле неё. Судьба свела их под одной крышей на съёмках одного крупномасштабного проекта, посвящённого гражданской войне между Севером и Югом в США в 1861-1865 годах. По сути, этот проект был ремейком фильма «Унесённые ветром», снятого ещё в 1939 году Виктором Флемингом по одноимённому роману. Джилл играла главную героиню. Джон, ещё не имея такой популярности, играл простого солдата. Эта роль второго плана была для него всего лишь промежуточным звеном, первой ступенькой в большое кино. Он несильно переживал по поводу столь маленькой роли, а наоборот, был крайне рад такому стечению обстоятельств. Теперь у него была возможность посмотреть воочию, как снимаются военные баталии, как с помощью пиротехники и компьютерной графики создают правдоподобие войны. И не только посмотреть, но и поучаствовать в этом. И он впитывал этот опыт как губка.

Кроме того, Джона уже утвердили на главную роль в другом фильме, и он уже вовсю репетировал другую ипостась, так как роль солдата в новом ремейке, который за весь фильм говорит всего парочку фраз, почти не отнимала сил.

Именно здесь, в толпе второсортных или просто начинающих актёров, Джон увидел главную героиню картины. Играла она бесподобно: по-настоящему, живо, чувствуя и пропуская через себя каждое слово. Элегантные платья того времени делали её просто восхитительной. Она выглядела, как распустившаяся орхидея среди монотонной и невзрачной зелёной травы.

Начался перерыв. В толпе участников последней отыгранной сцены Джон глазами снова нашёл главную героиню. Она улыбалась и казалась такой лёгкой и искренней, что хотелось подойти, подхватить её и унести с собой куда-то далеко в сказочный мир, где всё окутано счастьем, теплом и любовью. Джон застыл и уже давно не слушал напарника, который бурчал что-то себе под нос, выражая недовольство организацией съемочного процесса. Лицо этой милой актрисы показалось Джону очень знакомым, но почему-то, то ли из-за грима и одежды, то ли из-за обстановки в целом, он никак не мог вспомнить, откуда знает её. Вдруг она посмотрела на него. Взгляд был как бы скользящим: она сделала вид, что не заметила того, кто так пристально наблюдает за ней, но всё же некоторый интерес буквально на доли секунды промелькнул в её глазах.

– Послушай, кто это? – обратился Джон к напарник и указал на девушку.

– Что, понравилась, да? – ухмыльнулся напарник. – Это же Джиллиан Фокс. Наша звезда. Смотри, какая красотка. У тебя нет шансов.

«Точно», – подумал Джон. – «Так вот откуда я её знаю. Это же сама Джиллиан Фокс. Я столько раз видел её на экране, а теперь вижу собственными глазами. Не думал, что когда-нибудь это произойдёт вживую», – Джон был просто восхищён.

Актриса закончила разговор и ушла в гримёрку.

Джон стоял и смотрел ей вслед, думая о том, что надо обязательно познакомиться.

Однако познакомиться с Джиллиан Фокс оказалось делом совсем непростым. Не то чтобы она страдала высокомерием «звезды» и не общалась с обычными смертными, но девушка была полна странностей, и её сложно было встретить в тех местах, где обычно проводили время актёры в перерывах между работой. Она вела довольно закрытый образ жизни – вне съёмочной площадки её редко можно было застать за лёгким разговором по душам. После своих дублей она словно исчезала и потом также внезапно появлялась вновь. Никто не знал о ней буквально ничего, хоть Вайер и пытался что-то выяснить. Многие лишь пожимали плечами и говорили о её тяжёлом прошлом и о том, что после возвращения это уже не та Джиллиан, которую все знали раньше, хотя и признавали, что её актёрский талант стал на порядок выше.

Также Вайеру удалось узнать, что причиной её страданий был мужчина, и мужчина этот, по всей видимости, погиб. Это усложняло задачу: если гибель любимого является причиной духовных мук, то, скорее всего, она не пойдёт так легко на контакт с мужчиной, даже если в глубине души и возникнет какая-то симпатия. И вроде бы, все эти вещи должны были оттолкнуть Джона от этой сложной, неуравновешенной и странной девушки, но почему-то его так и притягивало к ней. Каждый день он приходил на съёмки в надежде, что увидит её, и как только она появлялась, его сердце тут же вздрагивало. Он неосознанно поднимался на мыски, чтобы получше разглядеть предмет своей симпатии. Он не отдавал себе отчёта в том, что делает, но вот так вот, без знакомства, без общения, с самыми туманными перспективами на сближение, он влюблялся. Влюблялся на расстоянии. Влюблялся в образ, который создавал в воображении.

***

Однажды, в перерыве между съёмками Джон гулял по территории студии и наткнулся на один заброшенный павильон. Там была куча всякого театрального хлама: костюмы, маски, старые бумажные декорации, неисправное и устаревшее телевизионное оборудование, различный актёрский реквизит. Ему очень понравилось это место: от него веяло какой-то стариной и атмосферой творчества. В голове рисовались картины прошлого: как актёры и актрисы в причудливых нарядах выходили на сцену и развлекали публику. Всё было настолько ненастоящим, поддельным, игрушечным. В таких условиях актёру, чтобы добиться ощущения правды на сцене, требовалось прилагать просто неимоверные усилия, и это очень вдохновляло.

Джон решил, что это идеальное место для репетиций новой роли. Он брал с собой сценарий и в перерывах между съёмками убегал сюда, чтобы перевоплотиться в образ совершенно другого героя.

Как-то раз Джиллиан Фокс проходила мимо павильона, где репетировал Джон. Она увидела, что дверь открыта. Актриса фактически выросла тут, поэтому знала много потаённых мест, где можно было побыть в тишине, наедине с самой собой, но в этом павильоне ей ещё не приходилось бывать – она решила войти. Пройдя немного вперед, Джилл услышала какие-то звуки. Она застыла на месте и стала прислушиваться. Это был мужской голос. Звук исходил прямо из-за фанерной стенки, расположенной справа от неё. Тусклый свет, исходящий оттуда же, делал видимыми все изъяны этого достаточно хрупкого укрытия. Джиллиан тихонько подошла к стене и заглянула в небольшую дыру с неровными краями. В полумраке стоял человек с листками в руках и читал. Его страстная речь разлеталась по пыльному павильону глухим эхом…

Кусочек репетиции Вайера «Признание»

– Быть может, это покажется глупым и наивным, но без тебя моя жизнь лишена всякого смысла. Без тебя моя заблудшая душа так и будет пребывать во мраке одиночества. Я увлечён тобой. Да… Я увлечён тобой по-настоящему. Я хочу ощущать твой запах, хочу касаться твоей кожи, хочу растворяться в твоих объятиях и поцелуях, хочу слышать твой звонкий смех и тонкое посапывание по утрам, просыпаясь с тобой в одной постели. Я тебя люблю… Наконец-то мне так легко и не стыдно произносить это слово. Люблю! Люблю! Люблю! Прошу тебя, не молчи! Скажи хоть что-нибудь! Не заставляй меня терзаться сомнениями и догадками!

Теперь Джиллиан стало куда интереснее, и она попыталась пробраться поближе, но задела какую-то штуку непонятного назначения, и та с грохотом рухнула на пол.

– Кто здесь? – вздрогнул Джон.

– Чёрт! – послышалось в ответ, и какая-то тень мелькнула к выходу.

Джон бросился за ней. Выйдя на улицу, он увидел, как та, в которую он уже успел почти влюбиться, убегает от него.

– Постойте! Куда Вы? Не убегайте же! Прошу Вас! – Джон попытался её остановить.

Она стояла, запыхавшись и опустив глаза, как ребёнок, которого только что поймали за шалость. Сквозь частое дыхание она начала оправдываться, не поднимая глаз:

– Извините, что я подслушивала Вас. Мне, правда, очень неловко. Я обычно так не делаю. Просто дверь была открыта, потом я услышала звуки и мне стало очень интересно, что там происходит.

– Ничего страшного. Вам не за что извиняться. Я ведь актёр, а значит, на меня кто-то должен смотреть, иначе всё это не имеет смысла, – Джилл подняла глаза, а Джон улыбнулся ей в ответ. – Вы – мой первый зритель.

– Я…

– Джиллиан Фокс, – перебил её Джон, – я знаю, кто Вы. Меня зовут Джон. Джон Вайер. Актёр. В данный момент репетирую новую роль.

– И что это за роль?

– Это молодой человек. Его зовут Энтони. Он живёт в небольшом городке. Родители очень строго воспитывали его, поэтому Энтони очень скромный и, даже, я бы сказал, робкий парень. Естественно, ему очень страшно идти по жизни, он не привык ходить самостоятельно, часто предоставляя другим делать выбор за него. По сути, он прячется. Для этого он часто использует книги. Он постоянно погружён в них, проживая жизни героев на страницах любимых произведений. В реальной жизни есть только одна вещь, которая ему небезразлична. Она буквально выдёргивает его из воображаемых миров и создаёт внутренний импульс к тому, чтобы зажить настоящей жизнью. И, – Джон сделал паузу, – это, конечно же, девушка.

– Ммм, девушка, – Джилл изобразила приятное удивление.

– Да, а кто же ещё? Ради кого мужчины ещё способны совершать подвиги? Конечно, ради женщин. Её зовут Элен. Элен – очень красивая девушка. Она пользуется популярностью среди парней. Энтони «не светит» встречаться с такой, как Элен, так как он даже заговорить с ней боится. Но случай… Случай всему виной.

– Знаете, говорят: «Случай – это псевдоним Бога, когда тот не хочет подписываться своим именем», – поддержала Джилл разговор.

– Да, возможно. Так вот, случай или вмешательство Свыше, – Джон демонстративно посмотрел наверх, – всё-таки дают Энтони шанс. Ему ничего не остаётся, как начать действовать. И вот, когда почти все методы испробованы, когда множество ошибок, оставленных позади, наливают руки свинцом, не давая их поднять, когда горы наломанных дров заставляют спотыкаться, когда Элен почти уже отвернулась от него навсегда, Энтони решается на последний шаг – признание.

– Признание? – переспросила Джиллиан.

– Да, признание, – подтвердил Джон.

– Вы думаете, это поможет?

– А что ему остаётся? У него нет груды мышц, он небогат и вполне себе обычный парень. Чем ему привлечь к себе внимание той, на которую смотрят десятки таких, как он? Но годы, проведённые за книгами, позволили ему в совершенстве овладеть лишь одним инструментом – словом. И только этот инструмент способен выделить его среди многих, сделать самим собой.

– Интересная история, – улыбнулась Джилл.

– Да, – Джон сделал паузу, будто не решаясь спросить, – а может, Вы как-нибудь придёте сюда ещё раз? Посмотрите, как я репетирую? А?

– Зачем Вам это? Вы не уверены в своём мастерстве? – стала отшучиваться Джилл, уходя от ответа. На самом деле она уже немного флиртовала с Джоном.

– Нет, просто хочу узнать Ваше мнение, – Джон так посмотрел на неё, что Джиллиан моментально стало серьёзной.

– Хорошо, я подумаю, – почти шёпотом ответила Джилл, оторвала взгляд и побежала прочь.

Отчего она бежала в этот момент? Что такого страшного предложил ей этот парень? Просто побыть на репетиции? В этом же нет ничего особенного. Почему бы и нет? Но странные, противоречивые чувства выходили откуда-то из груди, и мысли тут же теряли всякую стройность. Она тут же вспомнила Теда. Любовь и страсть всегда идут рука об руку со страданием и болью. И эти струны души она больше не собиралась беспокоить ни в коем случае и ни под каким предлогом. Она не готова была испытать новое чувство, за которым неизбежно последует новая боль. А стоит сделать один маленький выбор в сторону сближения с кем-либо, только раз полить этот цветок, и всё – это будет уже не остановить. Цветок распустится и вспыхнет завораживающе алым цветом, оживёт благоуханьем. И от него уже будет невозможно отвести взгляд, он будет притягивать, как магнит. И человек, в надежде прикоснуться к этому цветку, будет готов на всё, даже на самые ужасные поступки. Просто удивительно, как тяга к чему-то хорошему и светлому может идти рука об руку со злом.

А ещё бывает иначе: человек становится одержим цветком. Он словно загипнотизирован и не замечает больше ничего вокруг. Но время неумолимо идёт вперёд, и цветок, как и всё живое, начинает постепенно умирать. Он теряет сначала запах, потом цвет, потом привлекательность, но человек продолжает цепляться за эту соломинку, он хочет как-то реанимировать увядающую красоту, но, увы, это невозможно. Тогда человек наконец-то обращает внимание на всё то, что его окружает и окружало до сих пор, всё то, что его так мало волновало и казалось не таким уж важным. Ведь на оставшийся сухой черенок уже нет смысла смотреть. И вот он оглядывается вокруг, и нет ничего, что может так же увлечь, так же наполнить жизнь смыслом. Он опустошён и сломлен. Это боль, которую испытывает каждый, кто хоть раз в жизни любил…

Джон Вайер продолжал репетировать роль Энтони в заброшенном павильоне. Несколько репетиций после такого неожиданного столкновения с Джилл он ждал, что она всё-таки придёт снова. Казалось бы, сама судьба дала ему такой шанс, но, увы, чуда не произошло. Джон отпустил эту ситуацию, понимая, что надеяться бессмысленно, поэтому, когда Джиллиан Фокс вновь появилась в дверях павильона, это было похоже на ушат воды, вылитый на голову.

– Здравствуй, – произнесла она как ни в чём не бывало.

– Привет, – ответил Джон, находясь в полном замешательстве, – я уже думал, ты не придёшь. Что-то случилось?

– Да нет, – пожала плечами Джилл, – ничего не случилось.

– Тогда почему ты всё-таки решила принять приглашение? Просто прошло уже пару недель.

– Захотелось снова послушать тебя. Вокруг так много шума и ненужной болтовни. Хочется чего-то такого, – Джиллиан задумалась, – чего-то настоящего. Искренности.

– Искренности? – переспросил Джек.

– Да, искренности.

– Значит то, что ты слышала тогда, тебе показалось правдоподобным?

– Нет, не совсем. Это было искренне. Я же не сказала правдоподобно. Там были мелкие недочёты, наверное, но звучало очень искренне. Это хорошо, так как искренность – это половина таланта.

– А другая половина?

– Другая половина – это работа. Любой талант надо развивать, а для этого нужно очень много трудиться, чтобы превратить его в нечто по-настоящему стоящее, во что-то такое, что привлечёт внимание и восхищение многих. И обе эти половины зависят от тебя.

– Так значит, это было неправдоподобно?

– Были моменты, которые немного коробили слух.

– Покажешь мне?

– Если ты заново прочтёшь, то обязательно покажу.

И Джон Вайер начал читать роль. Он старался, действительно очень старался читать проникновенно и с чувством, он вкладывал всё, что мог в страстный монолог. А Джиллиан тихонько присела в тени и слушала, не выказывая никаких эмоций: ни одобрения, ни недовольства.

Далее она попросила Джона сделать паузу:

– Можно тебя попросить остановиться?

– Что? – сбился Джон.

– Вот этот кусочек, что ты только что читал про то, как он размышлял, что ему делать дальше, о том, какой он неудачник, и что-то там ещё. Прочитай его ещё раз, пожалуйста.

– Хорошо, – согласился Джон. Он отлистал несколько страниц назад, нашёл нужный абзац, откашлялся и начал читать:

– Да что со мной не так? Я ведь столько прочитал книг. Я общался с самыми великими умами разных эпох, и это ни на сантиметр, ни на секунду не приблизило меня к цели. Это не сделало меня счастливее. Даже знаменитый доктор Фауст в какой-то момент воспротивился науке, понимая всю тщетность и бесполезность знаний. Имея такой багаж, какие глупости он потом совершал. Ради чего? Ради того, чтобы почувствовать себя живым, чтобы не было скучно и пусто. А я? Уселся в этих четырёх стенах и никак не могу сдвинуться с мёртвой точки. Что должно произойти, чтобы заставить меня шевелиться? Что вообще заставляет действовать? Может страх смерти? Карлос Кастанеда говорил: «Для того чтобы жить, необходимо постоянно ощущать, что смерть где-то рядом. Она буквально ходит по пятам и в любой момент может забрать к себе, стоит только совершить одну ошибку, один роковой промах». Нет, я неудачник. Даже смерть не заставит меня бороться за жизнь, за своё счастье. Потому что я не знаю как. Меня никто не научил этому; никто не объяснил «делай так и так, и тогда у тебя всё будет хорошо». А сам я придумать не в состоянии: слишком много вариантов, слишком много сомнений, слишком много страхов. Я как всегда проиграю. Никогда не получалось, почему сейчас должно? Нет, всё останется по-прежнему. Меня так хорошо поставили на место, и, да, они правы. О нет, нет, нет… Как больно! Сбежать.

Хватает какую-то книжку и судорожно начинает листать страницы. Останавливается на одной и читает: «Я же говорю, что счастье состоит в том, чтобы ни в чём не нуждаться».

– О нет! Но я нуждаюсь. Я нуждаюсь! Я нуждаюсь в ней! Я хочу быть с ней! Я хочу ощущать её тепло и запах её гладкой кожи. Я хочу чувствовать её горячие поцелуи. Нет, я не могу просто оставаться здесь. Я должен что-то сделать. Что угодно. Пусть это будет самая величайшая глупость, пусть надо мной смеются, пусть унижают – мне теперь всё равно.

Джон сделал паузу:

– Ну что, хватит?

– Да, достаточно. Хорошо. Очень хорошо. Но в тебе нет сомнения. Ты слишком уверен в том, что ты делаешь и говоришь. Есть чувство. Ты хорошо передаёшь чувство страха, волнения, но сомнение отсутствует. Понимаешь?

– Не совсем. Точнее, совсем не понимаю.

– Представь себе, что ты едешь на автомобиле со средней скоростью сорок миль в час. И вот у этого автомобиля отказывают тормоза, отказывают полностью. Ручник тоже не работает. А ты уже зашёл в нужный поворот, и впереди тебя ждёт серпантин. К низу горы ты разгонишься до такой скорости, что разобьешься на смерть, если вообще доедешь дотуда. И у тебя выбор: остаться в машине, надеясь, что тормоза снова вдруг появятся, или тебе удастся каким-то другим чудесным образом остановить автомобиль, либо просто выпрыгнуть из машины на ходу. И вроде, второй вариант более логичен, более правдоподобен, но он предполагает значительный риск: ты также можешь разбиться, что-нибудь сломать. И если первый вариант позволяет отсрочить принятие решения, то во втором варианте такой возможности нет. Ты должен принять его здесь и сейчас, но способен ли ты в этот момент мыслить рационально, отбросив все страхи и эмоции. Это надо иметь просто железное самообладание, поэтому на это мало кто способен. В итоге ты теряешься, не зная, что делать дальше, а скорость постепенно начинает расти. Ещё чуть-чуть и ты уже никогда не решишься на этот шаг: ты точно не выпрыгнешь из машины на ходу, потому что она будет ехать уже слишком быстро. Ты будешь метаться в машине, как сумасшедший, ожидая верной смерти. Вот это и есть сомнение.

– Хм, хороший пример, – закивал Джон, – но как это соотносится с моим героем? С его решением?

– Очень хорошо соотносится. Для Энтони вырваться из комфортного мирка – это и есть прыжок на ходу из автомобиля. Он не знает, что с ним произойдёт: может, это окончательно сломает его, превратит в морального калеку; может, он не выдержит такого напряжения и сойдёт с ума; может, ещё что-нибудь. Но он понимает, что не может ждать, что дальше будет только хуже, что время пришло и именно сейчас он должен принять решение. Это его точка сомнения.

– Какая ты молодец, Джилл! Никогда не думал об этом с такой стороны. Мне казалось, что это вовсе не точка сомнения, а точка принятия ответственного решения. Энтони наконец-то становится мужчиной и принимает эту ответственность. Это момент силы!

– Да, и это тоже. И будет хорошо, если ты покажешь и то, и то.

– Попробуем ещё раз? – улыбнулся Джон.

– Давай, – согласилась Джиллиан.

Признание

Так Джиллиан Фокс и Джон Вайер стали встречаться в заброшенном павильоне, тайком от всех. Они оставались здесь вдвоём и растворялись в процессе творения, наслаждаясь отсутствием рамок и чьих-то мнений. Они не только репетировали: иногда они обсуждали новые фильмы, театральные постановки, книги и прочие события из мира искусства и почти никогда не говорили о других, не обменивались слухами и сплетнями. Им это было просто не нужно, так как их природа требовала совершенно иного. И, казалось, в своих суждениях и анализе, в своей критике они никогда не противоречили друг другу, а звучали в унисон, дополняя друг друга с разных сторон.

Джон Вайер, как и любой мужчина, был более логичен и последователен. Он находил в словах конкретные смыслы и обоснования, пытался разобраться в механике, выявить последовательность. Технически он подходил к процессу актёрской игры очень грамотно. Чувствовался за плечами значительный опыт и множество образовательных программ, курсов и школ, посвящённых театральному делу. Он знал множество приёмов и методов, которые действительно помогали в работе, и достаточно легко оперировал ими. Иногда Джиллиан думала, что Джон – настоящая машина по передаче эмоций и настроений: он довольно просто мог настроиться и при помощи чисто технических средств выдавить из себя всё, что требовалось, и всё это выглядело очень правдоподобно. В этом смысле Джиллиан немного завидовала ему, так как Джон мог почти не погружаться в роль, не проживать её, а играть даже несколько отстранённо.

Но это же было и камнем преткновения для Джона. Играл он правдоподобно, грамотно, и можно было бы подобрать ещё множество прилагательных к его, вроде бы, безупречному исполнению ролей, и почти все они соответствовали бы действительности, кроме одного: игра не была гениальной. Не появлялось того самого невидимого электричества, которое заставило бы восторгаться увиденным и сопереживать герою. Это был потолок, предел, за который Джону, казалось, никогда не удастся вырваться.

Джиллиан Фокс была совершенно другой актрисой, с совершенно иным подходом. Она пыталась прочувствовать каждую роль, погрузиться в неё с головой. Ей важно было эмоциональное состояние героя, а вовсе не то, что он говорит и делает в этот момент. Когда текста было недостаточно, чтобы передать настроение персонажа, она создавала его сама. Она представляла себе, в каком состоянии должен быть герой, чтобы совершить такой поступок. Она проникала в свою роль настолько глубоко, насколько могла, пытаясь сблизиться со своим персонажем, как с живым человеком. Она искала что-то общее, какую-то связь, какие-то качества, которые, как мостики, соединяли бы её со своим новым воплощением. И ей это удавалось очень хорошо: она буквально перерождалась в своих героинь, на время становясь ими. Ей уже не нужно было играть – она жила этими новыми образами и ситуациями, и это настолько чувствовалось, что ей иногда хлопали даже на съёмочной площадке, не веря, что такое вообще возможно.

Однако и в этом подходе были и минусы. Роли влияли на неё, привнося что-то своё в её богатый, но не совсем устроенный духовный мир. И далеко не всегда такое влияние было безобидным, ведь многие её роли были крайне противоречивы и необычайно драматичны. Некоторые героини откровенно разрушали её, делали психику нестабильной, но по-другому Джиллиан играть не могла. Сцена была её жизнью, а не просто игрой.

***

Многому удалось Джону и Джиллиан научить друг друга в этом заброшенном павильоне. Она учила его чувствовать, пропускать эмоции через сердце, он же учил её дистанцироваться от ролей и доверять различным приёмам актёрского мастерства. Иногда Джилл брала сценарий и играла других героев, чтобы у Джона была возможность отрепетировать диалоги.

Джон за это время успел окончательно и безнадёжно влюбиться, но не подавал виду, так как боялся всё испортить. Неизвестно, как бы она отреагировала на признание. Может быть, это испугало бы её? Тогда она убежала бы и он больше никогда бы её не увидел. Ему нравилось, что она здесь, рядом с ним, что они общаются, дружат, и уже это делало его счастливее. Он наслаждался этими моментами, пытаясь не торопить время и ход вещей, и не хотел рушить всё это.

Джон теплил себя надеждой, что когда-нибудь у него будет шанс сказать Джилл о самом главном – о своих чувствах. О настоящих чувствах. Нужен был только знак, только один намёк, что он ей тоже небезразличен, и тогда он точно решился бы.

– Что сегодня репетируем? – Джиллиан, как всегда, в срок появилась в их тайном месте.

– Так, посмотрим, до чего мы там добрались. Так, так, так… Сейчас, погоди секундочку, – Джон неуклюже перелистывал страницы сценария. – Так, ага, нашёл, – он пробежал глазами по странице, – сегодня мы подошли к кульминации.

– Оу, кульминация – самое эмоциональное место в истории. Сегодня потребуется много сил, – пошутила Джилл.

– Да, но больше от меня, чем от тебя, так как это признание.

– Сегодня Энтони, наконец-то, решит сказать Элен о своих чувствах? – игриво хихикала Джилл.

– Да, и, надеюсь, у него это получится хорошо, – поддержал Джон её шутливое настроение. – Так, ну что, начнём?

– Да, давай, я готова.

– Так, тогда становись здесь. Повернись ко мне спиной. Вот так. И немного полубоком. Посматривай на меня, чтобы я видел, что ты меня слушаешь. После слов «я тебя люблю» ты должна как-то отреагировать, наверное, потому что эти три слова тут самые важные. Согласна?

– Да, согласна. Хорошо, я что-нибудь придумаю.

– Хорошо, тогда начинаем.

– Так, стоп, – остановила его Джиллиан, – до кульминации явно не дотягивает. Во-первых, ты должен сказать не «я тебя люблю», а «я люблю тебя» и сделать акцент на слове «люблю». Ты выражаешь свою любовь – ты должен как бы немного пропеть его. Должно быть очень звонко, чтобы эти очень важные в жизни любого человека слова, проникли в самую глубь. Понял?

– Понял.

– И… ты как-то… Ты немного зажат. Это же признание в любви! Выпусти себя! Чтобы эмоции взяли верх, чтобы больше ничего не имело значения.

– Да, хорошо, постараюсь. Извини, наверное, ещё не настроился как следует. Сейчас, погоди, – Джон отвернулся, начал потирать лицо и делать какие-то другие вещи, чтобы подготовить себя к предстоящей эмоциональной встряске.

– Представь, что я – твоя любовь, что без меня ты жить не можешь, что я – твоя единственная, твой идеал. Ты просто жаждешь меня, я – твой источник жизни и наслаждения, ты вожделеешь меня каждой клеточкой, – говорила ему Джиллиан, пытаясь помочь настроиться.

«Представить, что ты – моя любовь?» – подумал Джон. – «Да нет ничего проще. Я и так люблю тебя. А что если…» – и тут в голове Джона появилась просто безумная мысль. Он так долго искал подходящего момента, чтобы сказать Джиллиан о своих чувствах, и вот сами обстоятельства толкают его на это. «Более подходящего момента просто не придумать. Я признаюсь ей! Да, это будут другие слова, чужие, кем-то написанные, но говорить их буду я. Буду говорить от себя, от своего сердца. Может быть, она всё поймёт, а может, и нет – мне всё равно: я буду знать, что признался, что сказал ей то, что должен был, даже если ничего не будет и всё останется по-прежнему».

Джон повернулся и начал читать. На этот раз он не просто читал или играл – он пропускал через себя каждую фразу. Слова, давным-давно выученные наизусть, слетали с уст, словно ноты. Он пел, и это была прекрасная песня о любви, песня, какие обычно поют безнадёжные романтики по ночам возле окон возлюбленных в надежде, что те снизойдут до них, выглянут в окошко и отметят знаками внимания. Стоя полубоком, Джиллиан всеми фибрами ощущала энергию, которая шла от него. Мурашки бегали по спине, улавливая каждый звук, каждый вздох, каждое ударение. При словах «я люблю тебя» она невольно вздрогнула, как будто ударила молния: она так хотела их вновь услышать, но боялась.

Джон закончил. Джиллиан, находясь в состоянии лёгкой контузии, повернулась к нему и выжала из себя:

– Это было гениально, Джон.

Джон стоял в той же позе, в которой закончил признание. Он тяжело дышал, его буквально трясло с головы до ног. Он стоял и смотрел на неё. Смотрел так, как никогда ранее.

– Это была не игра, – прошептала осторожно Джилл, наконец поняв, что происходит, и слёзы невольно начали катиться из глаз. – Давно?

– Ещё до нашей первой встречи я был влюблён в тебя. С самого первого момента, как увидел тебя на съёмочной площадке.

– Но мы не можем быть вместе, – отвернулась Джиллиан.

– Но почему, Джилл? Только не говори, что ты здесь исключительно ради репетиций, что я совершенно тебе безразличен. Я знаю, что это не так, – он подбежал к ней и взял за руку. – Что плохого в том, что мы нравимся друг другу?

– Я уже потеряла одного любимого. Понимаешь? Мне так больно. Не хочу. Не могу. У меня не хватит сил. Нет, нет, – Джиллиан качала головой и плакала.

– Но, Джилл, никто не собирается больше умирать. Почему обязательно должно случиться что-то плохое? Мы здесь, и мы вместе. И я уверен, то, что зарождается между нами, – это прекрасно. Не стоит от этого бежать и закрываться. Одиночество – это путь в никуда. Мы можем быть рядом, и мы можем быть счастливы, – он подошёл, обнял Джиллиан за плечо и прижал к груди.

Впервые они находились так близко друг другу. Прильнув к Джону, Джиллиан Фокс впервые за последние несколько лет почувствовала спокойствие и защиту. Больше не хотелось плакать и страдать, хотелось раствориться в этих объятиях и навсегда забыть про всё то, что было с ней ранее. Джон, видя, как возлюбленная откликается на заботу, обнял её обеими руками ещё сильнее.

Слухи о номинировании Джона на «Оскар»

Съёмки фильма про гражданскую войну закончились. Позади остался старый павильон, где между двумя горячими сердцами зародилось прекрасное чувство. Они не спешили афишировать отношения, так как сразу же поползли бы слухи, в газетах стали бы печататься скандальные статейки, а папарацци начали бы со всех сторон атаковать их личную жизнь.

Но, к сожалению, долго скрываться они не смогли. Если двух людей так сильно тянет друг к другу, то они будут искать любой повод, любой момент, чтобы увидеться вновь, чтобы оказаться рядом. Они будут совершать ошибки, будут забывать об осторожности. И Джон вместе с Джиллиан не оказались исключением, поэтому об их бурном романе довольно скоро знали все.

Деваться было некуда – пришлось признаться, что они встречаются. Джон, благодаря помощи Джиллиан, просто блестяще отыграл Энтони и был выдвинут на премию «Оскар» в номинации «лучшая мужская роль». Ему довольно часто теперь приходилось бывать на публике, у него брали интервью, приглашали к известным телеведущим. А по версии журнала «Empire», Джона Вайера назвали открытием года.

– Итак, скажите, Джон, не сильно Вам докучают папарацци?

– Нет, я ещё не успел их возненавидеть, – пошутил Джон. Публика отреагировала смехом.

– Ха-ха, хорошо. А что будете делать, если получите Оскара?

– Не знаю. Безусловно, буду радоваться, так как эта престижная награда – лучшее подтверждение мастерства актёра, его профессионализма.

– Скажите, а слухи насчёт романа с Джиллиан Фокс – это правда или очередной PR?

– Нет, это не PR. Это чистая правда. Мы с Джиллиан встречаемся.

– Как вы познакомились?

– На съёмках фильма-ремейка «Унесённые ветром». Знакомство было совершенно случайным, но «случайность, как говорят, – это псевдоним Бога, когда тот не хочет подписываться своим именем».

– Хм, глубоко. Хорошо, есть какие-то планы на совместное будущее? Может, планируете поучаствовать в каком-то совместном проекте? Может, помолвка, затем свадьба?

– Нет, мы пока не думали об этом. Планов никаких нет.

– Скажите. Э-э, такой провокационный вопрос. Как Вы считаете, на решение выдвинуть Вас на премию «Оскар» как-то повлиял тот факт, что Вы встречаетесь с нашей всеми любимой, невероятно популярной и талантливой актрисой Джиллиан Фокс? Просто не обижайтесь, но некоторые считают Вас выскочкой и карьеристом. Вам каким-то образом удалось покорить сердце Джилл, чтобы добиться такого успеха. Вы же сами в одном интервью сказали, что она Вам помогла. Или я не прав?

Лицо Джона Вайера налилось гневом. Никто ещё так не оскорблял его. Он готов был разорвать этого журналиста, и совершенно непонятно было, что его сдерживало. Вероятно, он понимал, что этим проклятым телевизионщикам нужны рейтинги, поэтому они будут выставлять на всеобщее обозрение всё, что способно максимально провоцировать, накалять обстановку, разжигать скандалы. Если бы Джон вскочил со стула и избил бы этого журналиста, то к вечеру кадрами этой драки был бы наполнен весь телеэфир. По всем телеканалам обсасывали бы его поступок, а избитый журналист получил бы огромный гонорар за хорошо проделанную работу. Джон дал довольно сдержанный ответ:

– Нет, я вообще всегда считал, что такие факты вряд ли довлеют над решениями киноакадемии.

– Ну да, считали, – журналист ехидно улыбнулся и продолжил интервью.

И непонятно откуда это взялось, но подобные вопросы стали периодически всплывать на различных пресс-конференциях, встречах с репортёрами и телешоу. Появился даже небольшой документальный фильм об истории успеха Джона Вайера, где, по мнению журналиста, ключевую роль в карьере Джона сыграла любовная связь с Джиллиан Фокс. Джон перестал давать интервью и начал прятаться от папарацци. Только сейчас Джон понял, какое это бремя – известность. Его раздражала популярность. Все будто сговорились и в один голос твердили о том, что он просто альфонс и карьерист. Он хотел спрятаться где-нибудь, где не будет этих информационных помоев, но они неуклонно просачивались и портили жизнь не только ему: Джилл тоже страдала, и это очень сильно огорчало Джона. На неё также стали постоянно сыпаться вопросы по поводу успеха Джона и того, каким образом она и её отец к этому причастны, но Джиллиан, как и Джон, терпеливо молчала и игнорировала подобные обвинения.

В какой-то момент о взаимосвязи его карьеры и Джилл стали говорить так часто и так много, что и сам Джон стал сомневаться в том, что он хорошо сыграл роль Энтони, что его успех объясняется не только талантом. На столике в гостиной лежало несколько газет и журналов с кричащими заголовками. Непонятно, как они попали сюда? Кто их принёс? Но при одном взгляде на них Джон терял самообладание. Он ходил по комнате взад-вперёд и думал о происходящем:

«Может, это всё правда? Может, Джиллиан и её отец действительно приложили руку к этому? Но зачем? Может, чтобы я почувствовал себя успешным мужчиной? Как я, актёр, буду находиться рядом с женщиной, которая талантливее меня? Я тоже должен что-то представлять из себя на этом поприще, иначе она раздавит меня. Может, в этом всё дело?»

Тут из душа вышла Джиллиан, и Джон невольно продолжил мысли вслух:

– Джиллиан, ты смотрела газеты?

– Нет, я стараюсь их не читать. Ты же знаешь, что там всё ради денег, а не ради правды. Не обращай внимания на то, что пишут о нас. Это всё бред. Ты талантлив! Ясно? Если сомневаешься, то включи фильм и посмотри, как ты сыграл. По-моему, это было просто волшебно.

– Ты точно так думаешь?

– Я в этом просто уверена.

– Вы точно с отцом не помогаете мне получить эту статуэтку? Просто почитаешь их и сам начинаешь думать, что это вполне логично.

Джиллиан повернулась и обиженно посмотрела на него:

– Ты что такое говоришь, Джонни. Я бы никогда не стала просить об этом отца. Я знаю, что ты со мной не ради этого, я знаю, что тебе неважны ни мой статус, ни моя популярность. Я знаю, что ты любишь меня. И я знаю, что для тебя важно состояться в качестве актёра самому, именно поэтому мы с тобой столько работали. Если чем-то я и помогла тебе, то только репетициями в том заброшенном павильоне.

– А отец не может это делать тайком от тебя? – не успокаивался Джон.

– Нет, – отрезала Джиллиан раздражённо, – он никогда так не делал. Ясно? Даже в отношении меня. Он слишком ценит кино. Для него кино – это искусство, которое он никогда не предаст ни ради меня, ни ради кого-нибудь ещё.

– Хорошо. Ладно, успокойся, Джилл, я не хотел тебя обидеть. Просто эти папарацци.

– Учись не обращать на них внимания. Да, я понимаю, это сложно, но рано или поздно и эта новость станет неинтересной, и все забудут о ней, а фильм и твоя роль останутся. Надо только проявить терпение и немного подождать, – Джилл подошла, присела к нему на коленку. Сейчас Джон очень нуждался в её поддержке, и она чувствовала это, хоть её и саму выворачивало наизнанку от этих слухов. Ей самой недоставало терпения правильно реагировать на всё то, что изрыгала прожорливая пресса из своего чрева. Она успокаивала себя тем, что они вместе преодолеют любые трудности и когда-нибудь всё обязательно встанет на свои места.

Несмотря на убедительные слова Джиллиан, у Джона всё-таки остались некоторые едва ощутимые сомнения. Иногда они вызывали лёгкое волнение и дискомфорт, а иногда заставляли вздрагивать лишь при одном упоминании об этом.

Талисман

Настал долгожданный день вручения премии. Джона трясло с самого утра: в свете последних событий он вообще не хотел появляться на публике, но сегодня у него просто не было другого выбора. Именно к этому он стремился и шёл всю сознательную жизнь. Если ему удастся получить «Оскара», то весь его мир очень круто изменится. Несмотря на все неурядицы с журналистами, это был его звёздный час, и он не имел права упустить такого шанса. «В конце концов, Джилл права: это всего лишь слухи и сплетни ради денег», – убеждал он себя.

Легче от этого не становилось. Даже проклятая бабочка не слушалась. Руки ходили ходуном, а вид в зеркале говорил о затянувшейся депрессии. В комнате появилась Джиллиан:

– Ну что ты готов?

Выглядела она просто сногсшибательно: обтягивающее строгое платье серебристого цвета подчёркивало бёдра и грудь, сзади глубокое декольте обнажало спину, волосы были собраны в красивый кудрявый пучок наверху, оголяя красивую и хрупкую шею. Она была совершенством в глазах Джона, идеалом женской красоты. Он точно не сомневался, что с этой женщиной он не ради карьеры, не ради денег и славы, а ради возможности прикоснуться к прекрасному цветку под названием любовь. Появление Джилл слегка успокоило его.

– Вижу, с бабочкой никак не справишься?

– Да, что-то совсем запутался, – слабо улыбнулся Джон.

– Давай я тебе помогу. Я знаю, как это делается.Часто приходилось помогать отцу. Он, знаешь ли, не сторонник этих всех формальностей и церемоний.

Джиллиан проворно завязала возлюбленному галстук и поцеловала его. И в этом было что-то такое, что очень расслабило Джона, помогло избавиться от надвигающегося стресса. Было что-то магическое в том, что девушка завязывает мужчине галстук, что-то похожее на материнскую заботу, когда мама одевает ребёнка, чтобы тот не замёрз на улице и не простудился.

– Ну как? Полегче? – улыбнулась она.

– Значительно, – произнёс он.

– Я хочу сделать тебе один подарок. Смотри, что у меня есть, – и в руках Джилл появился маленький золотистый значок в виде киноплёнки. Внешне он был самым обычным и не представлял совершенно никакой ценности.

– Значок? – спросил Джон.

– Да, и это не просто значок. Когда-то давным-давно, когда я ещё была совсем маленькой, я участвовала в одном конкурсе для юных актёров – и с треском провалилась. Но мой отец тогда не рассказал мне всей правды, он сказал, что хоть я и не заняла призового места, в жюри меня отметили особой наградой – вот этим значком. Он объяснил, что это специальный приз и дают его лишь тем, кто обладает особенным талантом, но просто не вписывается в общепринятые стандарты. Естественно, я тогда поверила ему. И ты знаешь, меня это очень сильно поддержало. Я носила этот значок лет до восемнадцати, наверное. Я таскала его на все пробы, конкурсы и награждения. Верила, что именно он делает меня особенной. Теперь я дарю его тебе. Пусть он и тебе поможет так же, как и мне в своё время. Пусть и тебя этот значок сделает особенным. И если даже не получишь «Оскара», помни, для меня ты – лучший! Это моя награда и оценка тебе и твоей работе. По крайней мере, один человек верит в тебя и в твой талант.

– Спасибо тебе, моя дорогая. Ты столько сделала для меня. Это очень ценный подарок – я буду хранить его. Обещаю…

Работа в «Дримс Пикчерз»

Через несколько дней после фуршета Джону позвонили.

– Дорогая, у меня отличные новости! – Джон просто сиял. Он расхаживал по квартире, танцуя и напевая какую-то забавную мелодию, – его просто распирало изнутри.

– Ого, вижу, новости и правда очень хорошие. Тебе предложили новую роль?

– Лучше. Гораздо лучше.

– Что же? Не томи, Джонни.

– Мне предложили работу в «Дримс Пикчерз». А-а-а!!!! – закричал Джон от радости. – Отправляюсь прямо сейчас на подписание нужных бумаг, – Джон второпях собирался. Было видно его нетерпение перед таким значительным событием.

– Молодец! Поздравляю тебя. Я искренне рада, – Джилл улыбнулась. Она к таким вещам уже давно привыкла, поэтому относилась к ним более спокойно. – Прихвати с собой юриста. Знаю, что ты не любишь формальностей, но, поверь, это может существенно облегчить жизнь в будущем, – предложила она и, безусловно, была права: не стоило так безрассудно на всё соглашаться. Как много талантливых людей прокалывалось на этом, не получая ничего за свой труд. Действительно, нужно было позвать юриста: хоть кто-то должен иметь холодный ум и внимательно ознакомиться со всеми документами. Джон в такой эйфории был не в состоянии думать.

***

Гарри Браун, новый юрист Джона Вайера, очень долго изучал детали контракта. Пожалуй, он потратил на это не меньше полутора часов. Всё это время он молчал, пристально всматриваясь в бумаги, и лишь раз прокомментировал написанное:

– У вас слишком жёсткие условия политики конфиденциальности. Очень жёсткие. Право, давно такого не встречал.

– Так мы же не мелкая студийка, где-то на задворках, снимающая малобюджетный арт-хаус, а всё-таки крупная компания. У нас серьёзные проекты, люди. Нам есть что защищать, и мы не можем себе позволить такие убытки из-за того, что кто-то не умеет держать язык за зубами. Согласны со мной, мистер Вайер? – мистер Морган приветливо подмигнул Джону.

– Да, согласен, – пожал плечами Джон. Ему показались эти вещи совершенно очевидными.

– Хорошо, – вдруг Гарри отложил бумаги, – условия контракта нас устраивают. Юрист повернулся к своему клиенту и сказал шёпотом:

– Отличные условия, Джон. Соглашайся. И деньги хорошие. Очень хорошие.

Джону этого было достаточно для того, чтобы оставить автограф под предложенным договором.

После подписания Гарри ушёл, а Джон ещё некоторое время общался с Рейнольдом Морганом. Разговор был абсолютно неформальным: о семье, развлечениях, новостях шоу-бизнеса. Джон покинул здание «Дримс Пикчерз» очень довольным: начиналась новая жизнь – жизнь, где будут только лучшие роли, по-настоящему великие фильмы и самые большие гонорары. И больше не надо будет стоять в очередь за всем этим. Мечты постепенно начинали сбываться.

***

По дороге Джон заглянул в одну кофейню на углу, недалеко от «Дримс Пикчерз». Кофейня называлась «Ройал Кофе». Здесь, в центре города, всё стремилось иметь соответствующий статус, поэтому даже кофейни были королевскими.

– Двойной латте, пожалуйста.

– А, я Вас узнал! Вы – Джон Вайер. Вы играли Энтони в фильме «Книжная любовь», – вдруг обратился к нему продавец.

– Да, Вы совершенно правы. Только никому не говорите, я не хочу шумихи вокруг своей персоны, – закончил шёпотом фразу Джон.

– Отличная роль, мистер Вайер! Мы с подружкой просто в восторге. Наверное, уже раз десять посмотрели этот фильм.

– Приятно слышать, что ты снялся не в одноразовом дерьме, про которое все забыли через месяц.

– Мистер Вайер, совет: закажите лучше капучино. У нас лучший капучино во всём Лос-Анджелесе.

– Да? Ну тогда я просто обязан его попробовать.

Через несколько минут свежий горячий кофе был в руках Джона. Он уже собирался расплатиться, но продавец его остановил:

– Не надо, мистер Вайер, это за мой счёт. Скажу своей девчонке, что самого Джона Вайера угощал кофе. Она просто обзавидуется.

– Спасибо тебе.. Э-э… Я забыл узнать, как тебя зовут.

– Паоло, – ответил продавец. – Паоло Манчини.

– М-м, итальянец!

– Да, родители приехали сюда в пятидесятых. С тех пор и готовим лучший капучино в этом городе.

– Спасибо тебе, Паоло, рад знакомству, – Джон поднял и продемонстрировал тёплый бумажный стакан.

– Мистер Вайер, – улыбнулся продавец, – а можно автограф? А то моя девушка не поверит, – Паоло протянул Джону буклет с продукцией кафе и чёрный маркер.

– Конечно, – ответил Джон и, что-то написав на буклете, вернул его обратно Паоло.

– Теперь твоя девушка точно поверит, – подмигнул Джон продавцу. – Хорошего дня, Паоло.

Продавец заглянул в буклет. Там поверх списка товаров было написано:

«Верь своему парню. Это действительно я, Джон Вайер, сыгравший Энтони в фильме «Книжная любовь». Желаю вам счастья и добра. Любите друг друга».

И далее следовала довольно размашистая подпись.

– И Вам хорошего дня, мистер Вайер, – опомнился продавец, оторвавшись от буклета, но Джон уже успел покинуть заведение.

День начинался замечательно. Джон шёл по улице, чуть ли не припрыгивая от радости. Ему нравилось, когда всё вот так складно получалось, когда каждая минута прожитой жизни приносила новые приятные сюрпризы. Хотелось петь, танцевать и радоваться всему, что окружает. И кофе, к слову, оказался просто отличным…

Съёмки в новом фильме

В сцене общаются два персонажа: Микки и его жена Амелия. Роль Микки исполняет Джон Вайер.

– Но разве об этом мы мечтали, Микки?

– Я так устал от такой жизни, Амелия. Устал выживать, пресмыкаться. Устал просто существовать. Мне надоело чувствовать себя безропотной, бессильной букашкой. Хочется пожить. Пожить по-настоящему! Я столько думал над этим. И знаешь, Амелия, я наконец-то понял, что нам нужно, – Микки с азартом потирает руки, – нам нужны деньги, Амелия, очень большие деньги. И, кажется, удача повернулась к нам лицом.

– Неужели ты продашься этим проклятым банкирам?

– Мне выпал реальный шанс попасть в высшую лигу, и, видит Бог, я его не упущу.

– Стоп! Не верю! Не! Верю! Не верю тебе, Джонни! – завопил в рупор режиссёр. Джон уже сбился со счёта, сколько раз его прерывали именно на этой фразе. Что-то однозначно не шло.

– Звучишь неубедительно. И выглядишь неубедительно. Что ты зажался весь? Тебе же выпал настоящий джек-пот. Ты что не веришь, что Микки действительно хочет этого?

– Не то чтобы не верю, – замялся Джонни, пожимая плечами. – Просто неужели в нём нет ни капли сомнения?

– Вот в чём твоя проблема, Джонни. Сомнения! Твои глаза должны гореть. И это должен быть дьявольский огонёк азарта! А ты стоишь, как сундук. Твоя речь похожа на конвульсии эпилептика, а я хочу, чтобы ты мне показал восхищение, предвкушение успеха. И никаких сомнений… Понятно? Ещё раз!

Но для Джона это как раз было точкой сомнения, точкой выбора между идеалом семейного счастья и деньгами, которые многое могут решить, но от идеала придётся отказаться. Всегда при любом выборе что-то приобретаешь, а что-то неизбежно теряешь. Выбор отсекает прочие возможности, часто не предоставляя больше шанса вернуться к ним, поэтому всегда так сложен. Именно это они обсуждали с Джилл, когда-то в заброшенном павильоне. Сомнение, затем принятие решения, робкий шаг в сторону одного из путей, и всё – очередной жизненный этап уже за спиной, ты больше никогда туда не вернёшься. Сейчас режиссёр предлагает отказаться от этой мысли, и, так как именно режиссёр руководит всем процессом, он вправе требовать, чтобы его решения исполняли. Джон не может спорить. У него даже нет возможности высказать свою точку зрения – он вынужден работать в рамках чужой. Такова участь актёра. И к ней уже давно пора привыкнуть.

«Ладно, настройся Джонни. Покажи им всем, что ты – профессионал», – Джон собрался и начал заново. На этот раз Уоллберг не остановил его, поэтому удалось отыграть сцену до самого конца.

– Но как же мы, Микки? Как же наша жизнь? Помнишь, о чём мы мечтали, когда валялись вдвоём в высокой траве? Небольшой домик во Флориде. Тёплое и солнечное лето. Под тенью огромного дерева резвятся детишки. Наши детишки. Трое или даже четверо. Слышится их смех. Они играют с большой и пушистой собакой. Мы сидим на летней веранде с бутылкой откупоренного вина и с улыбкой смотрим на наших деток. Легкий ветерок ласкает наши лица. Мы чокаемся бокалами, и приятный, терпкий, кисловато-сладкий, пьянящий напиток касается наших губ. Мы улыбаемся друг другу. Счастьем и любовью наполнены наши сердца, – при этих словах Амелия медленно отворачивается от супруга и говорит это куда-то в сторону, куда-то вдаль, как будто это уже не их общие мечты, а только её собственные. Она вытягивает руку, будто хочет прикоснуться к описанной только что картине. В конце у неё наворачиваются слёзы и голос начинает дрожать. Она отказывается верить, что её мечта вот-вот перестанет существовать.

– Но, милая, – с жаром обращается к ней Микки, – то, что мне предлагают, это гораздо интереснее и перспективнее, чем какой-то домик во Флориде, – он немного усмехается. – Ты понимаешь, что мы с тобой будем купаться в роскоши. В нашем распоряжении будут лучшие виллы, шикарные автомобили. Ты будешь одеваться в лучших бутиках. Нашим детям будут открыты все пути в этом мире. Они не будут мучиться, как мы, и, возможно, никогда не будут знать, что такое нищета. Амелия, любимая, послушай, – он приближается к ней. – Такой шанс выпадает раз в жизни. Больше никто и никогда не предложит мне подобного. Если я сейчас откажусь, то мы никогда не увидим, что такое жизнь без нужды. А мечта, которую ты рисуешь, вообще может не воплотиться.

– Но, Микки, ты продаешь свободу! Что ты потом скажешь своей совести? Как ты будешь смотреть в глаза людям? Своим детям? Как ты будешь оправдываться перед самим собой, понимая, что ты продал себя и всё, что у тебя есть?

– Совести?! – Микки засмеялся. – Я тебя умоляю, Амелия. Кто же в наше время думает о таких вещах? А свобода – это вообще что-то непонятное. Мы сейчас тоже несвободны, согласись. Мы зажаты в тисках неблагополучия. Мы не можем позволить многих самых элементарных вещей. У нас даже нет денег на билеты во Флориду, в которую ты так мечтаешь уехать. Разве это свобода? Да пропади она пропадом такая свобода!

– Я не верю своим ушам. Неужели это ты, Микки? Неужели за тебя я выходила замуж? Неужели ты готов сдаться? Продать мечту? Ты говоришь совсем, как они.

– Но, дорогая, – Микки пытается обнять жену. Она вырывается из его объятий.

– Уйди, Микки. Я прошу тебя. Я не могу сейчас. Как всё запуталось. Нет, не может этого быть, – хватается за голову.

– Но я делаю это ради нас обоих, Амелия. Я же…, – он выдерживает небольшую паузу и бережно произносит:

– Люблю тебя….

Стоп! Снято! – прозвучал голос режиссёра. – На сегодня всё! Хватит с меня… – Уоллберг снял кепку и вытер платком пот со лба.

***

Режиссёра звали Питер Уоллберг. Многие говорили, что Уоллберг слишком дотошен, но при этом отмечали его высокий профессионализм. Самым важным критерием считает реалистичность происходящего в кадре. «Главное – чтобы зритель поверил!» – говорит он постоянно. Его отношение к новому актёру в команде «Дримс Пикчерз» однозначно предвзятое. Как и Рейнольд Морган, он не верит, что актёры вообще на что-то способны самостоятельно – в их работу необходимо вмешиваться, их игрой необходимо управлять на всех этапах кинопроизводства.

Так же как и глава компании «Дримс Пикчерз», Уоллберг – законченный прагматик. Джон сразу почувствовал, как тяжело с ним работать. Разные мировоззрения, отношение к жизни и к ценностям, безусловно, создали определённые недопонимания и разногласия, которые Джону пришлось держать в себе, так как человеком он был крайне неконфликтным и дружелюбным.

За время съёмок нового фильма много перемен произошло в личной жизни Джона Вайера. Они с Джилл решили, что не стоит тянуть со свадьбой. Теперь у них была своя квартира, своя большая кровать и более-менее устроенная совместная жизнь, в которой все радости и печали они делили на двоих.

Джиллиан, так же как и Джон, продолжала сниматься, поэтому виделись они всё равно нечасто, но зато, когда оказывались вместе, просто растворялись друг в друге. Им не нужны были поездки, путешествия и прочие развлечения, они просто запирались дома, отключали связь с внешним миром и проводили время вместе, наслаждаясь каждой минутой.

Джилл, как и прежде, помогала Джону в актёрской работе. Они периодически репетировали его роль в новом фильме, часто обсуждали, каким должен быть новый персонаж; какие события повлияли на него; какие у него должны быть мотивы совершить тот или иной поступок. Но почему-то всё, что они выдумывали, шло вразрез с видением режиссёра. Когда Джилл узнала о новой претензии Уоллберга насчёт сомнений, она вообще была почти в бешенстве:

– Да за что ему только награды дают. Он же бездарь! Как такое вообще можно требовать? Именно сомнения и неоднозначности обогащают персонажа эмоциями, чувствами, каким-то духовным поиском, делают его настоящим, живым человеком! А это! Это не герой, это какая-то картонная фигурка получается! Это абсурд!

– Может, ты попросишься вместо него режиссёром? – шутил Джон. – С тобой мы точно сработаемся.

Джону нравилось, что Джилл так активно участвует в его актёрской деятельности, но иногда его посещали и иные мысли. Он думал о том, что он до сих пор немного несамостоятелен, что Джилл во многом довлеет над ним. Она ни в коем случае никогда не навязывает свою точку зрения, но он постоянно принимает её.

«Возможно, потому что она права? Она говорит такие вещи, которые и я считаю правильными. Почему я должен отказываться от них? Следовать им наперекор? Только для того, чтобы убедиться в своей значимости? В том, что я тоже способен принимать решения? Что у меня есть талант?» – успокаивал он себя.

«Я ведь и сам многое сделал. Получил роль Энтони. Меня выбрали среди сотен других претендентов, а значит, поверили в то, что я смогу его сыграть. Да, она мне помогла, но это не ничуть не умаляет моих способностей. И почему, собственно, я должен отказываться от помощи любимого человека? Если мы созданы друг для друга, то, значит, должны помогать друг другу, и в радостях и в горестях всегда быть рядом. Разве нет?»

Несмотря на подобные рассуждения, иногда у Джона случались настоящие приступы беспомощности. Это было похоже на психическое расстройство: его бросало из крайности в крайность от полной уверенности в том, что участие Джилл в его работе – это благо, до абсолютной растерянности или даже страха по поводу того, что она уж слишком часто помогает ему. И ситуация с новым режиссёром только подливала масла в огонь. Ведь Питер Уоллберг был тоже достаточно именитым кинодеятелем, имел много наград и, наверняка, знал, что делает.

«Может, Джилл и не всегда бывает права? А я просто люблю её, поэтому для меня так значимо всё, что она говорит и делает?» – спрашивал себя Джон и не мог найти ни одного убедительного ответа. А вопросов с каждым днём становилось всё больше. Чем чаще Джон об этом думал, тем сильнее это давило на него. Непонятно откуда, но вдруг появилось странное стремление к автономности от Джиллиан. Возможно, её авторитет слишком давлел над ним? Возможно, это произошло из-за слухов вокруг его премии «Оскар» за роль Энтони? Ведь тогда очень многие сомневались в его победе. Газеты писали, что его взлёт вполне объясним родственными связями с семейством Фокс. Как Джон ни старался, он не смог этого забыть. Он представлял, как в известных кругах обсуждают его с этой неблаговидной стороны и, что ещё хуже, смеются над ним, от этого возникало непонятное чувство стыда. Возможно, Уоллберг и сейчас смеётся над ним на пару с мистером Морганом? От этой мысли некуда было деться, она ела изнутри.

Неизбежно в голове Джона возникал главный вопрос: «Смог бы он пройти этот путь без помощи Джиллиан?» И, возможно, до конца не осознавая, он уже дал на него ответ: в такой бескорыстной заботе виделся некий элемент зависимости, от которого теперь желательно было избавиться. В карьере ему меньше всего хотелось быть подопечным Джиллиан. Ему хотелось быть не направляемым ею, а стоять рядом на равных, хоть он и любил её больше всего на свете.

Однако какой бы сильной ни была любовь, базовые противоречия никуда не денутся, а возникшие вопросы, словно впившиеся занозы, в конце концов вспухнут болезненными нарывами. Со временем, когда искрящееся безумство страсти сменится спокойным пламенем повседневности, эти противоречия ещё напомнят о себе и возьмут матч-реванш. И несмотря на убеждающие речи любимой о том, что её отец никак не способствовал выдвижению Джона на премию «Оскар», сомнения по этому поводу продолжали расти. Да, возможно, они были беспочвенны, но и полностью опровергнуть их было нельзя. И сама их вероятность уже делала их реальными в глазах Джона. Они и были той занозой, которая медленно, но верно делала своё дело, возвращая всё на круги своя.

Встреча мистера Рейнольда Моргана и режиссёра Питера Уоллберга

Дверь с золотой табличкой и надписью «Р. Морган». За дверью сидят два респектабельных господина: режиссёр Питер Уоллберг и владелец кабинета.

– Ну как тебе наш новенький? – спросил мистер Морган режиссёра, осторожно выглядывая в окошко. Отсюда, с верхнего этажа здания «Дримс Пикчерз», открывался прекрасный вид.

– Да такой же, как и все остальные. Я тебе вот что скажу, Рейни: ничего сверхвыдающегося в нём нет. Задатки неплохие, но без хорошего контроля ничего из него толкового не выйдет. Сегодня я прощупал его потолок, и он чуть выше, чем у других, но до гения ему далековато. Очередной выскочка. Если б мы его не взяли под своё крыло, сдулся бы через пару лет и все бы о нём забыли.

За это время старина Морган успел вернуться к письменному столу и раскурить дорогую кубинскую сигару. Зажав её в зубах, он спросил:

– Так думаешь, зря мы заплатили такие деньги за него?

– Думаю, зря. Такие гонорары! И за что? За то, что сегодня я наблюдал целый день? – повисла пауза. Уоллберг, немного подумав, высунулся из кресла, будто сейчас он скажет, что-то наиболее важное, – эти молодые выскочки слишком привыкли к большим деньгам. А за что, собственно? Сценарист пишет, что играть. Режиссёр объясняет, как играть. А они не могут выдать, что от них требуется. Постановщики света, операторы – все работают на то, чтобы показать их с самой благовидной стороны. Гримеры создают им образы, облагораживают их лица. А потом мы видим, как у них берут интервью, развешивают постеры с их физиономиями, снимают с ними передачи о том, сколько у них машин и какого размера у них виллы. А сейчас доходит до того, что уже и играть не надо! Теперь мы им платим просто за красивые лица, получается?! Слишком балуем мы их. И этот Вайер. Я вижу в нём стремление, но избалован красивой жизнью, как и все остальные: только чуть больше стали от него требовать, так сразу зубы показал. Он, видите ли, звезда, у него уже даже и статуэтка есть. Решил, что лучше меня знает, как это сыграть надо. А сегодня вообще не явился на съёмки. Я бы его вообще снял с этой роли – пусть чуть пыл остудит.

– Ну ты так не горячись, Питер. Парнишка молод. Талант в нём есть. Слегка заносчив, согласен. Но при этом внутренне неуверен. Сейчас крайне популярен! Это всё нам на руку. Я считаю, что нам с этим молодым человеком очень повезло, и это вложение ещё точно окупится. Думаю, тебе удалось сбить с него спесь. Мои люди доложили, что видели его вчера в «Гавана Хауз», и он был в самом непотребном виде. Ничего. Пусть почувствует вкус похмелья от звёздной болезни. Не забывай, он – идеалист и хочет сыграть хорошо. Это тоже нам на руку. Продолжай прощупывать его, выжимай всё, что можешь. А я думаю, нам пора с ним встретиться.

– Джессика, – мистер Морган обратился к приятному женскому голосу, прозвучавшему после нажатия кнопки телефона, – найди и пригласи ко мне мистера Джона Вайера.

«Эмоушен Диджитал»

– Здравствуйте, мистер Вайер. Какой плохой вид у Вас сегодня. Плохо спите? Может, работа сильно напрягает? – Рейнольд Морган, как мастер переговоров, сразу начал давить на боли, дабы при подписании важного для него контракта не было значительного сопротивления. Надо было смоделировать такую ситуацию, чтобы Джон был рад любому решению проблемы. – Да, мистер Вайер, большие деньги не достаются просто так. Всегда надо быть начеку и быстро реагировать на всякие неожиданные обстоятельства, уметь находить выход из сложных ситуаций, принимать правильные решения. Согласны? – мистер Морган подошёл к окну, отодвинул шторку и многозначительно и недоверчиво посмотрел вдаль.

– Да, согласен. Вы меня пригласили по поводу вчерашнего скандала с Уоллбергом? – Джон решительно ударил в лоб, не желая оправдываться и ходить вокруг да около. Тем более, голова после вчерашнего сильно болела и была совсем не своя. Хотелось быстро закончить этот явно нелицеприятный разговор и снова оказаться в баре с бутылкой холодного пива в руках.

– Совершенно верно, мистер Вайер, – глава «Дримс Пикчерз» внимательно посмотрел на собеседника. – У нас с мистером Уоллбергом состоялась беседа сегодня утром. Он сообщил, что Вы не справляетесь с ролью Микки. Справедливости ради надо сказать, играете Вы совсем не плохо. Но чего-то не хватает, не правда ли? Я думаю, Вы и сами это чувствуете. Это как небольшая клякса чернил. Совсем… чуть-чуть… не справляетесь, – в этом предложении мистер Морган подчеркнул каждое слово, сделав многозначительные паузы после каждого. – Но как Вы сами прекрасно знаете, в кино не может быть чуть-чуть. Даже маленькое чуть-чуть способно настолько испортить общую картину, что мы перестаём верить в происходящее на экране. Мы больше не наслаждаемся просмотром, а всматриваемся в это чуть-чуть, и оно кажется нам не таким уж малым. Теперь маленькая клякса чернил выглядит, как огромное пятно, от которого в лучшем случае рябит в глазах, в худшем – тянет на рвоту.

Джон был приятно удивлён рассуждениям мистера Моргана: такой с виду циничный и абсолютно прагматичный человек свободно мог пофилософствовать на тему магии кино. И как ни странно, глава компании «Дримс Пикчерз» был абсолютно прав: ему чего-то не хватало, хотелось большего, лучшего. Пусть он сорвался и нагрубил Уоллбергу, но сейчас об этом очень жалел. Не стоило этого делать. Теперь это может иметь самые печальные последствия. В голове рисовались картины, наполненные самыми глубокими страхами. Его с треском выгоняют из «Дримс Пикчерз». Слухи о его провале словно черви расползаются среди звёздной элиты. С ним перестают заключать контракты крупные компании. На пробах уже никто не смотрит на его талант, уже никто не хочет слышать имени Джон Вайер. Звёздная карьера закончилась. Он – отработанный материал, выброшенный на помойку.

– Я могу больше, – не совсем уверенно ответил Джон, – и я хочу сыграть Микки. Я сожалею о том, что нагрубил Уоллбергу.

– Хорошо. Это очень хорошо. И для Вас есть хорошие новости, мистер Вайер. Вы, наверное, думаете, что мы собираемся Вас уволить? Но спешу Вас заверить, вовсе нет. Было бы глупо лишиться такого молодого и талантливого актёра. И Вы можете даже не сомневаться в этом.

Джон поднял глаза. В них появилась искорка радости. Он был актёром до мозга костей, поэтому постоянно нуждался в признании окружающих, в их высокой оценке, и ему льстило, что его так высоко ценит глава компании «Дримс Пикчерз».

– Подумаешь, чуть-чуть не дотянули. С кем не бывает? Благо мир не стоит на месте. Технологии активно развиваются. Появляются всякие новые штучки и хитрости, способные значительно облегчить жизнь: роботы, чипы, виртуальная реальность, интернет. Человечество вступило в цифровую эру, и многое, действительно многое стало проще. Доступнее. Такое количество возможностей легло к нашим ногам. Даже сложно представить, что ждёт нас через пятьдесят лет. Масштабы происходящего просто невероятны. И уверяю, Вас это тоже очень скоро удивит, – на несколько секунд мистер Морган остановился, отслеживая реакцию собеседника. – Вижу, во взгляде лёгкое недопонимание. Вероятно, Вы хотите спросить, зачем я всё это рассказываю? Да, мистер Вайер, теперь технологии, основанные на логике и алгоритмах, способны не только решать уравнения: они могут проникнуть в самую глубь человеческого сознания и прикоснуться к самой сути жизни. И, возможно, понять нас лучше нас самих?! И прежде чем я сделаю тебе предложение, я обязан спросить: Джонни, ты действительно хочешь сыграть эту роль? Сыграть хорошо, возможно, даже гениально. Сыграть так, как никто не сыграл бы? – Рейнольд Морган умышленно перешёл в этом месте на ты, чтобы подчеркнуть, что он друг и желает только хорошего.

Джон смущённо замялся от такого вопроса. Такого ему никто никогда не предлагал, но, как человек, преданный своему делу, жаждущий оставить своё имя в истории и на устах миллионов, он мог ответить только:

– Да, мистер Морган. Сейчас для меня это самое важное в жизни.

– Хорошо, Джонни. Я знал, что ты не остановишься при первых трудностях, – мистер Морган подошёл и похлопал его по плечу. – Хочу поделиться с тобой одной идеей. Уверен, это расширит твои представления о собственной профессии, если не сказать больше – изменит их навсегда. Уже некоторое время в «Дримс Пикчерз» активно внедряется новая технология на основе нанороботов под названием «Эмоушен Диджитал». Технология уже прошла всевозможные испытания, доказала свою безопасность и надёжность и успешно используется в нашей компании. Не буду вдаваться в детали. Сейчас ты пройдёшься по отделу научных разработок и сам всё увидишь. После чего мы подпишем договор, и ты примешь участие в проекте.

Рейнольд Морган не стал дожидаться ответа и нажал кнопку громкой связи. Раздался приятный женский голос.

– Джессика, проведите, пожалуйста, экскурсию мистеру Вайеру. Необходимо познакомить его с технологией «Эмоушен Диджитал».

Затем мистер Морган снова обратился к Джону:

– Всё. Даём тебе неделю на размышления. И помни, Джонни, в контракте уже прописан пункт о неразглашении данной информации. Не будем создавать друг другу проблем, – глава «Дримс Пикчерз» дружелюбно предложил актёру встать и крепко пожал ему руку.

Отдел научных разработок

Сразу же на выходе из кабинета Рейнольда Моргана актёра ждала очаровательная девушка в строгом деловом костюме цвета серый металлик. Юбка, скрывающая две трети ног, казалась такой узкой, что непонятно было, как девушке удаётся в ней ходить. Волосы были педантично зализаны в аккуратную причёску. На лице сияла дежурная улыбка.

– Рада приветствовать, мистер Вайер. Меня зовут Джессика. Пройдёмте со мной.

Джессика подошла и вызвала лифт. В лифте она начала стандартный вводный экскурс:

– Технология «Эмоушен Диджитал» является детищем отдела научных разработок компании «Дримс Пикчерз» совместно с компанией «Хил Роботикс». «Хил Роботикс» использовала дистанционно управляемых нанороботов, чтобы выполнять сложнейшие хирургические микрооперации. Нанороботы вводились пациенту внутривенно, затем доставлялись до проблемного места и выполняли необходимые программы по оперативному вмешательству.

Лифт остановился. Двери открылись, и Джон Вайер попал в настоящий мир будущего. Ручки, стулья, лампы, мониторы компьютеров, клавиатуры, мышки, кофеварки – от всего веяло «последним словом» техники.

Джессика невозмутимо продолжила, уже шагая по помещению, похожему на лабораторию:

– Идея использования нанороботов в киноиндустрии родилась ещё в двухтысячном году, когда на съёмках одного из самых дорогих и культовых проектов «Великая игра» у актёра Лика Фёрста, исполнявшего главную роль, случился инсульт. Актёр остался жив, но без последствий не обошлось: у него парализовало половину лица. Дальше играть он не мог. Без участия Фёрста сериалу пророчили скорейший крах, так как зрители импонировали именно ему. В «Великую игру» были вложены слишком большие деньги, и никто не хотел их терять, поэтому были предприняты беспрецедентные попытки реанимировать актёра. Ему делались всевозможные операции, его пытались заменить другими актёрами, используя компьютерную графику, маски, грим, но всё было безрезультатно: получалась лишь дешёвая подделка, которая точно не могла удовлетворить привередливых ценителей сериала.

Тогда один врач по имени Грег Купер из компании «Хил Роботикс» предложил использовать его технологию. Он решил, что совсем необязательно вылечивать Фёрста, достаточно вживить нанороботов в нужные места, и, воздействуя малыми токами, управлять мышцами лица. В то время это казалось просто фантастичным, но делать было нечего, так как идеи к тому моменту уже иссякли. Проект «Великая игра» был временно приостановлен.

Джессика подвела Вайера к экрану, включила презентацию и продолжила рассказ, сопровождая его красочными слайдами:

– Требовалось решить множество вопросов. Во-первых, поскольку нанороботы «Хил Роботикс» использовались для операций, они были сложные и дорогостоящие. Для управления мышцами лица такие роботы были не нужны. Во-вторых, в отличие от микроопераций, которые проводились в течение достаточно короткого промежутка времени, актёр мог находиться на площадке довольно долго, поэтому требовалось решить проблему питания.

Учёным из научного отдела «Дримс Пикчерз» совместно с работниками из «Хил Роботикс» потребовался год для оптимизации технологии под поставленные задачи.

Роботов значительно упростили. В результате технологию «Хил Роботикс» удалось удешевить в четыре раза. Изменения коснулись и материала, из которого выполнялись наномашины: теперь они были изготовлены из полимера, абсолютно безвредного для человека, и могли находиться внутри тела хоть десятки лет. Проблема с питанием была решена с помощью установки на роботов специальных нанотермогенераторов, которым достаточно температуры человеческого тела для выработки токов воздействия на мышцы. Однако пришлось пожертвовать их подвижностью: мощности термогенераторов не хватает для передвижения роботов по организму. Таким образом, роботы вживляются один раз и остаются в теле человека на всю жизнь.

Импульсов, вырабатываемых нанороботами, достаточно только на управление небольшими мышцами. Крупными мышцами, такими, например, как бедро, бицепс, предплечье нанороботы управлять не могут. Но для мышц лица, языка и голосовых связок их вполне достаточно. Вам всё понятно, мистер Вайер? Может быть, я рассказываю слишком быстро? – Джессика улыбнулась.

Вайер стоял словно заворожённый, не зная, что на это ответить. Девушка продолжила, не дожидаясь ответа:

– Понимаю, слишком большое количество информации, но потерпите немного, я скоро закончу. Итак, продолжим. После успешных проверок Лик Фёрст стал первым испытуемым. Далее усовершенствование технологии, которая получила уже самобытное название «Эмоушен Диджитал», было связано с алгоритмами управления мимикой человека, его голосом и речью. Техническая начинка оказалась крайне удачной, поэтому остаётся неизменной до сих пор. Ещё через полгода после накопления достаточного опыта, создания соответствующего программного обеспечения, Лик Фёрст снова появился на съёмочной площадке. Одна половина его лица играла по-настоящему, другая – управлялась новейшей нанотехнологией. Играл он, как и прежде, просто блестяще. Проект «Великая игра» был разморожен и имел просто оглушительный успех в свете разросшихся сплетен вокруг него.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.