Радужная вдова
Роман Канушкин

Пролог
Круг размыкается

– Вот я и говорю – музыка одна и та же крутится, а за дверью никто не отвечает.

Подполковник милиции Прима извлек из бокового кармана кителя белый скомканный платок, промокнул им лоб и спрятал обратно влажную ткань. Какое-то время пристально смотрел на дверь, затем снова достал платок. Соседка права, что-то не то с этой дверью, запах действительно какой-то нехороший. О черт, ему ли привыкать к подобным запахам?!

– Сколько, говорите, не открывает? – поинтересовался Прима у соседки, буравя ее своими маленькими глазками.

– Да уже, поди, трое суток. Думали – может, уехала куда. Я вам скажу, товарищ подполковник, учитывая ее образ жизни… Шалавая ж она…

Соседка продолжала что-то тараторить, но ни ее ответ, ни ее мнение совершенно не интересовали Приму – хватало и запаха. Этот запах весьма красноречиво говорил сам за себя. И Прима вовсе не нуждался в мнении болтливой мегеры в атласном халатике с красными маками, накрутившей свои жиденькие волосенки на пожелтевшие пластмассовые бигуди. Да, в ее мнении Прима совершенно не нуждался. Он еще раз нажал кнопку дверного звонка, понимая, что ни к чему все это – необходимые формальности и так соблюдены, и уже никто эту дверь изнутри не откроет.

– Ладно, будем ломать, – промолвил Прима, отступая на шаг от двери и пропуская вперед своих более молодых подчиненных.

Старший следователь по особо важным делам Прима Валентин Михайлович был крупным мужчиной с покатыми, словно усталыми плечами и рыхлым лицом, несущим отпечатки всех заполученных Примой болезненных недугов. До пенсии Приме оставалась еще пара лет, но он не собирался ждать до пенсии – в отпуск Прима возьмет жену, Валентину Павловну (их так и звали – Валя и Валентин, уже почти четверть века, с того самого солнечного осеннего дня, когда они отгуляли свою свадьбу – именно «отгуляли», свадьба была что надо, в родной станице Примы, с соблюдением всех казачьих традиций), и махнет с ней в Кисловодск поправлять здоровье. Валентин Михайлович еще раз посмотрел на дверь, а потом, кивнув, коротко бросил:

– Ломаем!

Да, в прежние времена нескольких ударов кувалдой было достаточно, чтобы быстро справиться с замком, но теперь все понаставили металлические двери. Только не всегда это помогает. И похоже, гражданку Яковлеву Александру Афанасьевну ее металлическая дверь не выручила, вовсе не выручила.

Прима извлек пачку сигарет «Ява». Этим сигаретам он оставался верен почти четверть века, да только теперь подозревал, что именно эта верность – полторы пачки сигарет ежедневно – и лежала в основе большинства его болячек. Да уж, Кисловодск просто необходим, пока еще осталось что лечить. Если, конечно, осталось.

Валентин Михайлович размял сигарету пальцами и закурил, наблюдая, как его подчиненные устанавливают домкраты, чтобы «выжать» входную дверь, – хорошо, что та открывается внутрь, иначе пришлось бы разворотить полстены.

Прима выпустил струю дыма и поглядел в окно: сколько близится круглых дат – и серебряная свадьба, а там уже четверть века, как он служит здесь, в небольшом городке Батайске, затерявшемся меж рукавов полноводного Дона. Практически в городе-спутнике огромного, шумного и шального Ростова-на-Дону. Как говорится, «Одесса-мама, Ростов-папа»! Это уж точно, берегите свои чемоданы, граждане приезжающие.

– Ну вы ж знаете, ну того, род ее занятий… – продолжала тараторить соседка. – Шлюшка ж она, гулящая, проституцией зарабатывает.

Прима ничего на это не ответил, однако смерил соседку строгим взглядом, и та замолкла. Он уже сожалел, что взял ее в понятые.

– Еще минуточку, товарищ подполковник, – проговорил молоденький сержант, руководящий этой мощной спецоперацией по вышибанию двери в квартире молоденькой шлюшки, которую так не любит мегера в атласном халатике.

– Хорошо, – кивнул Прима и подумал: «Чертов запах, совсем паршивое дело».

Потом, когда с дверью наконец было покончено, запах стал значительно острее, и Прима понял, что не ошибся, вызвав двадцать минут назад врача. Необходима судмедэкспертиза, хрен бы их всех побрал. Потому что лечить-то здесь уж явно некого, уже давно некого… Этот чертов запах, к которому за столько лет службы Прима так и не смог привыкнуть. И если это хозяйка, то, наверное, не стоило ее теперь называть шлюшкой.

– Входим, – отрывисто приказал он и добавил для понятых: – Ни к чему не прикасаться, ничего не трогать. Пошли.

Прима быстро двинулся по полутемному коридору, чувствуя, что с каждым шагом запах становится все более непереносимым, проникает в каждую пору его кожи, вызывая тошноту и легкое головокружение. Валентин Михайлович давно уже мог различать запахи смерти, с того самого далекого теперь дня, когда отец взял его на скотобойню, – в тот день Валя плакал, наверное, в последний раз в жизни, в тот день он ненавидел своего отца, и в тот день он стал взрослым. А потом за четвертьвековую службу Валентин Михайлович привык ко многому. Но сейчас к этому запаху примешивалось что-то еще, что Валентин Михайлович не сумел различить. К этому чуть сладковатому запаху примешивалось что-то еще…

Прима распахнул дверь в ванную и сразу же почувствовал усилившуюся тошноту, подступившую к горлу. Все, прибыли, нам сюда.

– Так, здесь, – услышал Прима голос сержанта и одновременно упавшее «Матерь Божья…» соседки в атласном халатике.

Прима взялся рукой за дверной косяк; теперь он понял, что еще примешивалось к этому запаху. То, что он увидел, напомнило Приме… Она была здесь, и это не было просто убийством. На какое-то мгновение показалось, что он вошел в логово зверя, свирепого и безумного. Стены, пол, ванна и даже зеркало – все было в темных пятнах засохшей крови. Она лежала в ванне совершенно голая, смотрела куда-то в потолок остекленевшими глазами… У нее было перерезано горло от уха и до уха. И в эту страшную пасть под подбородком был вставлен засохший цветок. Самое удивительное, что цветок хоть и засохший, но совершенно чистый – видимо, убийца хладнокровно дождался выхода крови, прежде чем вставил в разрез свое жуткое украшение.

– Что это значит? – услышал Прима за спиной. – Не там раскрыла рот?

– Вряд ли, – это был голос врача, – скорее не там раздвинула ноги. Мафия, с ней шутки плохи. Хотя… может, ее сутенер был цыганом? Похоже на ритуальное убийство.

Прима обернулся.

– Все, выведите посторонних, – распорядился он. – Приступайте к исполнению своих обязанностей. И кто-нибудь наконец выключит эту чертову музыку?!

Он вдруг почувствовал странную сосущую боль чуть ниже желудка и с грустью подумал: «Ну вот, еще одна болячка».

– Жаль, – равнодушно произнес врач, глядя на ванну.

– Что? – откликнулся Прима.

– Жаль… Мне было бы жаль резать такое тело, чего бы она ни натворила. Прямо красавица.

– Теперь она уже не очень хороша, – произнес Прима, чувствуя, что эта странная боль понемногу отпускает его.

– Теперь уже не очень, – согласился врач. – Вот что происходит, когда приходится платить по счетам.

Прима понял, что имел в виду врач, ему хватило беглого взгляда, чтобы убедиться – ограблением здесь и не пахнет. В открытом раздвижном шкафу в коридоре висела совершенно новая норковая шуба, в связи с чем Прима почему-то вспомнил о шоп-турах – скорее всего шуба приобретена недавно. Убийца не тронул дорогую аппаратуру, напротив, оставил включенной аудиосистему, и теперь магнитофон гонял туда-сюда одну и ту же кассету. А чуть позже в металлической коробке из-под леденцов они обнаружат четыре тысячи долларов – сумму более чем приличную для девчонки из провинциального и мало кому известного за пределами Ростовской области городка Батайска.

– Да, – кивнул Прима, – теперь она заплатила по всем счетам. Более чем…

– Может, даже чуть переплатила, – равнодушно и даже с каким-то профессиональным цинизмом произнес врач.

Прима хотел ему на это ответить, но… чего уж тут языком чесать? Все уже…

И он лишь отдал подчиненным последние распоряжения. Те приступили к исполнению своих обязанностей, к необходимым в подобных случаях процедурам. Привычная работа на месте преступления. Убийство с особой жестокостью…

Прима наблюдал за действиями подчиненных, борясь со все усиливающимся желанием закурить очередную сигарету и пытаясь понять, что же за дикая казнь здесь свершилась. Да, ей пришлось заплатить по счетам, но на кой черт сдалась вся эта петрушка с музыкой и засохшим цветком? Что здесь произошло?

Прима вряд ли предполагал, что все лишь начиналось и счет только был открыт. Валентин Михайлович Прима не мог этого знать, хотя круг уже разомкнулся.

Книга 1

Часть первая
Свадьба

1. Сообщения прессы

В июньском номере журнала «Плейбой», появившемся на прилавках Москвы в самом конце мая, было много любопытного. Обложку украшало изображение аппетитной провинциальной поп-звездочки, весьма умело штурмующей столичный музыкальный Олимп и теперь решившей в качестве девушки месяца выставить на всеобщее обозрение свои соблазнительные округлости. Эти самые округлости в самых невероятных ракурсах демонстрировались на шести полосах журнала вместе с рассуждениями обнаженной певицы о беспардонности «Акул пера», о «Старых песнях о главном» и – почему-то – о философии Кастанеды. Имелись также рассказ модного писателя, явно примеряющего на себя одежды тайного гуру; интервью из тюрьмы с компьютерным взломщиком, которому светило пятнадцать лет либо Нобелевская премия. Были репортаж о художнике татуировок, предпочитающем творить исключительно на женских ягодицах, и целый разворот роскошных попок с шедеврами мастера; автомобильные новости от «Порше», «Астона-Мартина» и «Ломбаргини», об аквалангах и дайвинге, подвесных моторах «меркури». А также о серфинге, серферах и предстоящей модной тусовке на мысе Казантип, где соберутся старые, новые и иные русские и нерусские, объединенные идеей серфинга, дискотеки на атомном реакторе, преимуществ гетеросексуальной любви над гомосексуальной и алкогольного отрыва. Еще в журнале нашлось место для жуткой истории о сексуальном маньяке – серийном убийце, для материалов о председателе благотворительного фонда, проколовшемся на детском порно, об оккультной секте, возрождающей древние верования монголо-татар – в своей религиозной практике секта прибегала к помощи галлюциногенных грибов и делала на всем этом неплохой бизнес; имелись новости подиума, полное юмора интервью с ведущим хоккейным легионером, интересные обзоры видео и книг и, конечно же, светские новости. Пожалуй, эта последняя рубрика была наиболее любопытной, потому что очень многие люди немедленно прореагировали на информацию, в ней содержащуюся.

В этой рубрике сообщалось о новом, но уже нашумевшем фильме «Держись, братан!», о режиссере, названном отечественной кинокритикой «российским Тарантино», но в основном о молодых исполнителях двух главных ролей – киллера Ивана и юной жены старого вора в законе Марии, приобретенной последним скорее в качестве игрушки. В финале фильма резвая влюбленная парочка – Иван да Марья, наколов и ментов, и воров, срывается с кучей денег в теплые страны. Так вот, киллера Ванюшу сыграл молодой актер, тележурналист и известный в столичных кругах плейбой Андрей Рыжий, а несчастную Марию – начинающая модель и певичка, взявшая себе сценическое имя Таис. Но дальше начинались пикантные подробности и светские сплетни. Оказывается, под именем Таис, заимствованным у древнегреческой распутницы, скрывалась молоденькая дочка одного из самых влиятельных в стране банкиров. И ни для кого не было секретом, что Андрей Рыжий приходился младшим братом известнейшему в прошлом криминальному авторитету Владимиру Ильичу Лютому, впрочем, с некоторых пор успешно легализовавшему свою криминально-финансовую империю. Нашумевший «Держись, братан!» оказался проектом, полностью профинансированным могущественными ближайшими родственниками Ванюши-Андрюши и Марии-Таис. Но самой сногсшибательной была новость о предстоящей свадьбе исполнителей главных ролей. Автор статьи с едким сарказмом замечал, что стильная молодая парочка, за чьим бурным полугодовым романом следил весь столичный бомонд, уверена, что очень отличается от среды, из которой вышла. Конечно, килограммовым золотым цепям да норковым шубам до пят они предпочитают украшения от Картье и одежду из лондонских ателье, интересуются творчеством Бессона и Джармуша и развлекаются на сноубордах где-нибудь в швейцарских Альпах. Они скрываются под псевдонимами и делают вид, что самостоятельно пробиваются сквозь тернии к звездному Олимпу, но далеко ли им удалось бы пройти в этом направлении без постоянного финансового донорства? А может, так оно и должно быть? Может, так и должен создаваться российский Голливуд? Поэтому статью о фильме «Держись, братан!», больше посвященную предстоящей свадьбе, автор сопроводил подзаголовком-вопросом «Бракосочетание банковского капитала с… криминальным: новые Ромео и Джульетта?».

Да, новость заставила поволноваться столичную тусовку: один из самых перспективных женихов и одна из самых очаровательных и богатых невест порывали со своими старыми связями, чтобы вопреки всем сплетням соединиться в законном браке. Что ж, поезд ушел. Многие девушки будут обливаться в этот вечер горькими слезами, и многие жиголо – охотники за состоянием – вычеркнут из своих списков самую заветную цель. Все так.

Но нашлось в Москве несколько человек, чья реакция будет более холодной и взвешенной. Они также станут готовиться к предстоящему событию, может, даже тщательнее остальных, потому что продумать им придется все до мелочей. Только цели их окажутся вовсе не праздничными.

Новость была отражена во многих столичных журналах и газетах. Писали, что свадьба скорее всего состоится в загородном особняке Лютого, расположившемся по Рублевскому шоссе, где находилась чуть ли не самая дорогая земля в России; писали о самом доме, которому вполне сгодилось бы определение «дворец» и который, по слухам, оценивался цифрой с семью нулями; писали о приглашенных, перечисляя «звезд» и сильных мира сего; беспокойный «Московский комсомолец», напротив, указывал, что ожидается едва ли не сходка мафии и что создаваемый клан может оказаться самым могущественным в стране; сплетничали о подарках и былых любовных связях молодых; некоторые издания тонко намекали, что «красавчик Андрюша», вполне возможно, является геем, а брак носит чисто прагматический характер, другие милостиво соглашались, что молодая парочка, возможно, действительно влюблена, но только теперь им придется на собственной шкуре испытать, что значит быть персонажами безжалостного российского шоу-бизнеса. И что за возможность постоянно мелькать на обложках модных журналов приходится платить. Вопрос лишь в цене…

Правда, никто из оживившихся писак, включая и незатейливого автора статьи о «новых Ромео и Джульетте», вовсе не ожидал, каким зловещим образом сбудутся их в общем-то безобидные сплетни и едкие прогнозы. Никто из них, уверенных, что профессионально и грамотно делают свое дело, не предполагал, сколь непомерно высокой окажется цена.

2. Гости, которых не ждали (I)

Игнат Воронов открыл глаза, потому что нечто мокрое, толкнувшее его в нос, не прекращало своих попыток. Секунду или две Игнат непонимающе смотрел перед собой, слушая, как низко гудящий, почти оглушающий его во сне звук отступает, превращаясь в урчание. Довольное, наглое и знакомое.

– Брынза, черт бы тебя побрал!

Кот, пригревшийся у него на груди, снова толкнул его влажным носом, а потом сладко потянулся, явно намереваясь выпустить когти.

– Ну уж нет! – Игнат схватил тяжеленного белого кота – черным у того были лишь одно ухо и самый кончик наглого носа, за что Игнат и прозвал его Брынзой, – резко приподнялся на локте, собираясь вышвырнуть кота из постели, и… замер. И не только потому, что ему сейчас были противопоказаны резкие движения – все выпитое несколько часов назад чуть не взорвало голову изнутри, – его ожидал еще больший сюрприз. Кот не имел ничего против манипуляций хозяина. Возвышаясь в руке Игната над постелью, он продолжал урчать, заодно наблюдая, как оторопевший Игнат разглядывает лежащее с ним рядом еще одно человеческое существо. Старый развратник Брынза безошибочно узнал в нем самку. Брынзе очень нравился запах самок, и он никогда бы и ни с чем его не спутал. Брынза был молодым огромным котом, отвоевавшим целый квартал территории, прилегающей к дому Игната, и вряд ли его двуногий хозяин предполагал, сколько у Брынзы было поклонниц. Да чего там, Игнат этого даже и не мог представить.

Игнат разжал пальцы – Брынза полетел на пол. Сон девушки был достаточно глубоким, рот слегка приоткрыт, простыня несколько сползла, обнажая голую грудь. Даже при большом количестве косметики девица явно недотягивала до Мэрилин Монро, хотя была довольно мила; сейчас же выступающие прожилки под глазами указывали, что юное создание вело далеко не здоровый образ жизни; однако грудь, надо признать, была действительно хороша. Игнат увидел, что Брынза развлекается на полу с черными женскими трусиками – в его двухкомнатном холостяцком жилище до сегодняшнего утра подобных предметов не водилось.

«Ни хрена себе заплыв на короткую дистанцию!» – мелькнуло в голове Игната. Он все еще не мог ничего вспомнить – вчера они здорово перебрали.

Осторожно, пытаясь не разбудить барышню, он выбрался из постели и понял, что тоже голый. Так-так, неплохо: СПИД нынче не опасен, как легкая простуда, – лечится амбулаторно, переносится на ногах… Игнат, бесшумно ступая, прошел в ванную и закрыл за собой дверь. Пустив холодную воду, подставил под струю голову. Тут же ему стало значительно легче – он застонал, причем, завершаясь, стон его чуть было не переродился в радостный крик.

– О, нормалды… Хорошо!

Вода бежала по затылку, по ушам, снова по лбу. Игнат поднял голову и уставился в зеркало.

– А чего хорошего-то?! – негромко проговорил он. – Допился. Уже просыпаюсь неизвестно с кем.

Из зеркала на него смотрела небритая и весьма потрепанная физиономия с торчащей мокрой щеткой волос – Игнат Воронов подстригся практически на лыску, оставив сверху лишь небольшой ежик. Почти Брюс Уиллис – правда, в тех фильмах, где тот играет спившихся забулдыг.

– Ладно, не страшно, – произнес Игнат чуть громче, чем хотел бы. – Лучший способ борьбы с похмельем – это контрастный душ. – Он обернулся, посмотрел в унитаз, потом усмехнулся и подумал, что, наверное, не все так отвратительно. – Что ж, иногда с утра поступают и хорошие новости.

В унитазе плавал презерватив. Видимо, он действовал на автопилоте, но все-таки позаботился о презервативе. Один из лучших сотрудников (правда, теперь забыл добавить слово «бывший») самого элитного и уж наверняка самого секретного спецподразделения, ныне превращающийся в спивающегося забулдыгу, проявил себя вчера большим умничкой и позаботился о мерах предосторожности. Хотя скорее всего о презервативе позаботилась она, и теперь остается решить задачу – кто такая?

Дверь открылась. Девушка стояла на пороге. Игнат, не поворачивая головы, посмотрел на нее через зеркало. Видимо, о застенчивости она ничего не слышала. Стояла голая и довольно соблазнительная. Совсем еще юная. Улыбнулась:

– Ты всегда разговариваешь сам с собой?

– И тебя с добрым утром! – Игнат попробовал улыбнуться, но получилось так себе.

– Слышала, что ты говорил про похмелье… Один человек учил меня, что лучший способ борьбы с похмельем – это утренний перетрах.

– Видать, мудрый был малый.

– Да, ты абсолютно прав, – серьезно сказала девушка, – он действительно был мудрый. Он дал мне эту работу.

Игнат все же рассмеялся и проговорил:

– Пилот малой авиации трясущимися руками берется утром за штурвал, обнаруживает, что одет в разные ботинки, одного носка нет вообще… Появляется стюардесса, он смотрит на нее, силясь вспомнить, что надо говорить, потом произносит: «Раздевайся… Тьфу ты, нет… Наливай… Тьфу, черт! Не… Это… От винта!»

Девушка улыбнулась:

– Это анекдот или намек?

– Ну, если честно – и то, и другое, – признался Игнат.

– Сладкий мой, память отшибло?.. Ты вчера меня путал, как только не называл. Катерина я. Очень просто – Катя. Но больше напоминать не буду. Катя! А подруга моя – две Кати, если тебе так проще запомнить.

– Понятно. – Игнат кивнул, вытер голову полотенцем.

– Жениться ты на мне вчера не обещал. Ничего непоправимого еще не совершено.

– Ладно, не обижайся. Перебрали вчера.

– Что еще? Я здесь по собственной воле, потому что ты мне понравился. По-моему, у тебя вчера был день рождения, если это правда.

– Вроде бы правда…

– Что еще? Да, я проститутка.

– Да? Но… вроде… – Игнат пожал плечами. – Ну… вроде вы это по-другому называете.

– Точно. Мы – по-другому. – Она кивнула. – Только я необычная девушка и называю вещи своими именами. Днем учусь, а ночами работаю. Я тебе вчера и это говорила.

– Припоминаю… Черт побери! – Игнат вдруг обнаружил, что только что все вспомнил. – Ты учишься в юридической академии… Ты студентка, если я ничего не путаю. Студентка! Правильно?

– Точно. Тебя вчера это очень удивляло. Юриспруденция и проституция – ты нашел это весьма сексуальным.

– Да. Ты… – Игнат улыбнулся и несколько растерянно спросил: – Ты – подарок?

– Вчера ты называл меня «Подарочек». И даже повязал бантик. Было очень весело – гусары гуляли.

– Извини.

– Почему? Нормально. Учитывая обстоятельства. Это твое слово, очень милое в своем татарском идиотизме, нормал?..

– Нормалды?

– Да, верно. Так что все нормалды!

– Слушай, как же ты такая умная и…

– Не начинай. Договорились же вчера.

– Да? Ладно.

– Все же ты милый…

– Всегда считал юристов извращенцами.

– Я будущий юрист. Но против извращенки ничего не имею.

Игнат глядел в зеркало и поглаживал щетину – придется все сбривать, сегодня он должен выглядеть как огурчик.

Этого будущего юриста преподнесли вчера Игнату новые сослуживцы в качестве подарка ко дню рождения. Как и весьма неплохую гладкоствольную «беретту», помповое ружье. Игнат вообще-то хотел «зажать» свой день рождения – невелик праздник, – так бы оно и вышло, вряд ли бы кто вспомнил, если бы не происшествие в казино «Шале-Рояль». Шефиня (нелепо: баба возглавляет частное охранное агентство, да только последнее время в жизни Игната было много всего нелепого) очень дорожила этим договором с казино, но контракт был заключен с испытательным сроком. И вот в тот вечер казино охраняли самые проверенные сотрудники. Игната – новичка – попросили подменить кого-то. Когда шефиня об этом узнала, то явно встревожилась, и в общем-то ее можно было понять. Обычно заведения, подобные «Шале-Рояль», создают собственные службы охраны, но брат шефини имел свою долю – вроде бы небольшую, процентов семь, среди учредителей, и вот, нажимая на родственные чувства, но в основном прибегая к своему несравненному красноречию, ей удалось заставить «Шале-Рояль» пойти на заключение этого контракта. И было ради чего суетиться: «Шале-Рояль» был не просто казино, а скорее респектабельным клубом, в который входило все – от боулинга до сауны, помимо того, велось строительство гольф-клуба. Кусочек лакомый, и двухмесячный испытательный срок необходимо было выдержать с честью. Когда же шефине рекомендовали Игната, его представили как офицера запаса, пограничника, имеющего некоторый, не очень значительный, опыт боевых операций в Чечне, неплохого спортсмена и т. д. Ни о каких спецподразделениях, тем более сверхсекретных, разумеется, не было и речи, и по компьютерному досье выходило, что самым опасным предметом, который Игнат держал когда-либо в руках, являлась баранка автомобиля.

– Ну что, пойдешь водилой? – спросила шефиня, удостоив Игната беглым взглядом.

Игнат долгое время сидел без работы, поэтому кивнул:

– Хоть тушкой, хоть чучелом…

Теперь шефиня посмотрела на него с интересом, улыбнулась:

– Ну что ж, Воронов, значит, договорились.

В казино «Шале-Рояль» было несколько залов, в том числе небольшой, уютный, для особых гостей. Там разговаривали вполголоса, там лилась тихая музыка, там делались крупные ставки. Этот VIP-зал и должен был охранять Игнат. В дальней глухой стене, рядом с изящной стойкой совсем небольшого бара, прямо в зеркале, находилась дверь в офис управляющего. Охранников зала за эту дверь не пропускали, но, по слухам, там, в сейфе, находилась чуть ли не основная касса на случай неожиданного крупного выигрыша.

Игнат работал в агентстве уже почти месяц и до этого вечера проявил себя как тихий, скромный, исполнительный малый. «Страшные истории» из боевой жизни сотрудников агентства слушал с легкой улыбкой, но вроде так выходило, что самому ему про «героизьм» рассказать нечего. Особой дружбы он ни с кем не водил, поддерживая со всеми ровные отношения; может, чуть больше остальных его интересовал забавный паренек из компьютерного отдела по фамилии Соболев (шефиня, конечно, знала свое дело и одной из первых поняла, что именуемый сейчас общим штампом «компьютерный шпионаж» – будущая золотая жила, поэтому в компьютерный отдел вкладывались деньги). И может, чуть меньше остальных ему нравился здоровенный, пришедший из ОМОНа детина, претендующий на лидерство, и не только из-за своих физических данных, но и за счет лихо подвешенного языка. В агентстве его прозвали Афоней, и народ в общем-то его уважал, а Игнат крестить с ним детей не собирался.

Работа была нелегкой, часто без выходных, но и платила шефиня по справедливости, и поэтому в отличие от сотрудников многих других охранных агентств народ здесь не промышлял постоянно подворачивающейся халтурой типа молниеносных рейдов по перевозке крупного нала из Москвы в Петербург. И условия в агентстве были приличными, имелись тир, спортивный и тренажерный залы, банька. И в спаррингах, и в тире Игнат также особенно не выделялся, показывая результаты чуть выше средних, и никто, кроме него, не знал, что на самом деле он ни разу не промазал, укладывая пули не в «яблочко», а туда, куда хотел, а в спаррингах не пропускал ни одного случайного удара. Он даже как-то поразил здоровяка Афоню – тот вел себя на татами весьма агрессивно и, приложив Игната, на его взгляд, красивым и сокрушительным ударом, был крайне удивлен тем обстоятельством, что соперник лишь слегка потряс головой и предложил продолжить поединок. Иногда Игнат себя спрашивал: какого хрена он так замаскировался, есть ли в этом дерьме хоть какой-то смысл? Может, привычка? Действовать согласно привычке легче? Так же как и исполнять долг?! Легче, чем задавать себе лишние вопросы и оставаться один на один с болью, которая, оказывается, все еще не прошла, которая возвращается по ночам, в снах, где все в жизни Игната еще было хорошо. Была жива женщина, которую он любил, и он был по-прежнему сотрудником сверхсекретного спецподразделения, и еще ничего непоправимого не произошло. Женщина, которую он любил, и работа, в которую он верил когда-то… А потом, в один момент, все кончилось. Поэтому какого хрена спрашивать себя, зачем он так замаскировался?

И до того вечера в казино «Шале-Рояль» все так и оставалось. Тихий, ничем не выделяющийся водила из охранного агентства, каких в огромной, бурлящей, сумасшедшей и равнодушной к людям Москве развелось множество. Так все и оставалось. Но только до того вечера.

Охранникам зала «Шале-Рояль» полагались черный смокинг и галстук-бабочка. Этот наряд преобразил Игната.

– Черт тебя дери, Воронов, – произнесла шефиня своим хриплым голосом, – да ты прямо голливудская звезда!

– Йесс, мэм, – неожиданно ответил Игнат.

– Чего? – Шефиня пристально посмотрела на Игната, потом рассмеялась. – А ты парень веселый. Сколько у тебя еще сюрпризов?

Игнат пожал плечами. Шефиня посмотрела на него с каким-то новым интересом. Она была деловая, успешная и красивая сорокалетняя женщина. Может быть, не красавица, но ухоженная и поэтому очень привлекательная. Она осмотрела своих сотрудников, вздохнула:

– Вы у меня джентльмены. – Потом улыбнулась, покачала головой. – Сколько красивых мужиков пропадает… Может, пока не поздно, переориентируемся в модельное агентство? Мужскую версию «Ред Старз»? Какое-нибудь…

– «Ред Булз», – подсказал Игнат.

Шефиня снова рассмеялась, потом положила руку на какой-то документ. Это был контракт с казино – шутки окончены.

– Ладно, Игнат, не подведи, мне нужно, чтобы все было нормально. Мне нужен этот контракт.

– Постараюсь, – пообещал Игнат.

– Остальные знают, что делать. С Вороновым проведите инструктаж. Ну, мальчики, удачного дежурства.

В тот вечер шефиня впервые назвала Игната по имени. Она не терпела фамильярности. Конечно, в приватных беседах к старым сотрудникам она обращалась по именам, но на службе были заведены другие порядки. И это было нормально, это помогало поддерживать жесткую дисциплину. В тот вечер впервые было сделано исключение. В тот вечер произошло много исключительного.

Директора казино все называли Борисычем. Это был уравновешенный человек с благородной сединой, безупречным вкусом и безукоризненными манерами. Он был одет в великолепный костюм со светлым пиджаком-френчем и кожаные мокасины от «Гуччи». На его запястье болтался золотой швейцарский хронограф «Ролекс», а пальцы украшал всего один тяжелый перстень с изумрудом. Кольцо скорее всего было старинной работы.

Он доброжелательно поздоровался с охранниками, познакомился с новеньким – Игнатом.

– Борисыча народ уважает, – шепнул на ухо Игнату Афоня, – а бабы, дилерши, так просто обожают. Он, по-моему, тут всех перетрахал.

Игнат кивнул. Он знал этот тип людей: такой благородный мафиози, которого очень любят окружающие. Любят за порядочность и за щедрость. Борисыч ему понравился. Как и казино «Шале-Рояль», отделанное со вкусом и без бестолковой навороченности. А потом началась игра.

Было десять минут одиннадцатого, когда Игнат услышал характерное клацанье передергиваемых затворов. Потом какой-то шум в других залах, приглушенный стенами возглас, но Игнат все же разобрал его: «Плановая проверка!» Двери перед VIP-залом были закрыты, и перед этими дверьми должны были быть еще охранники. Вечер только начинался, и здесь, в VIP-зале, находилась симпатичная пара, близкие друзья Борисыча. Они сидели вместе с хозяином за столом, где шла игра в рулетку, о чем-то негромко болтали, смеялись и время от времени делали ставки. За столом в блэк-джек играли несколько почетных гостей Борисыча, и Игнат обратил внимание, что один из них (Афоня сказал Игнату, что это Мели, крупнейший производитель осетинской водки, «а если еще учесть, что девяносто процентов нелегальной водки производится в Осетии, то сам понимаешь…») играет стодолларовыми фишками. Мели играл на четырех боксах, в том числе и «на последней руке», и за те пару минут, что Игнат задержался у стола, умудрился поставить и спустить месячную зарплату охранника агентства. Мели выложил новую пачку стодолларовых банкнот, попросил обменять их на фишки, поднял голову, улыбнулся Игнату и глубокомысленно изрек:

– Мы играем – мы выигрываем. Мы играем – мы проигрываем. Мы – играем.

– Очень метко замечено.

Борисыч смотрел на них. Этот новенький элегантный охранник, который говорил тихо, но как раз то, что надо, ему явно нравился. Борисыч вообще уважал людей, которые о важных вещах могут говорить тихо. Он поднялся со своего места, подошел к Игнату и взял его за локоть.

– Там в столовой накрыт стол для персонала, пойди перекуси. У меня очень хорошая кухня. А плов – по моему рецепту. Иногда я его готовлю сам. Люблю я это дело, – и он вдруг улыбнулся хорошей, открытой, но чуть смущенной улыбкой, – знаешь, хобби… Но люблю! Ко мне приезжают не только поиграть, – добавил он не без гордости, – правда. Поди попробуй.

Игнат собирался поблагодарить Борисыча, но раздался громкий радостный голос Мели:

– Ваув, вау-в, вау-у-у-в!!! – Эдакий американизм с кавказским акцентом. Или наоборот.

Ставка Мели сыграла, сейчас он получил тысячу долларов. Борисыч с Игнатом переглянулись и заговорщицки рассмеялись, и в это мгновение на какое-то, пусть даже короткое, время они стали друзьями.

Мели получил тысячедолларовую фишку, она была значительно тяжелее и крупнее обычных фишек, ее украшала голограмма, но главное, она была квадратной. С довольно острыми углами.

– Мели, дела пошли в гору? – добродушно произнес Борисыч.

– Мы – играем, – царственно ответил Мели. А потом рассмеялся и, указав на Игната, добавил: – Вот молодой человек знает. Пусть постоит здесь, он приносит удачу.

– Если он будет стоять здесь, Мели, то кто принесет удачу мне?

– Когда-то, до перестройки, я преподавал экономику, – сказал Мели. Он был лысый, с чуть выпуклыми глазами и походил на пожилого Пикассо, который притворялся Ганди. – Такое называется «конфликт целей». Действительно, кто же тогда будет приносить удачу тебе? Ты прав, Борисыч!

Вот тогда за дверьми и послышался этот шум. Передергивание затворов, возгласы…

– Что там такое творится? – начал было Борисыч, но не договорил.

Двери в VIP-зал открылись. Нет, даже не открылись, они распахнулись, словно по ним ударили ногой. Потом прозвучала отрывистая фраза:

– Плановая проверка. Всем встать! Лицом к стене! Ноги расставить! Руки – на стену!

Охранники были уже разоружены. Угрожающе защелкали затворы. Помещение моментально заполнилось людьми в масках, камуфляже и бронежилетах. Нашивки «ОМОН», надписи на бронежилетах уведомляли: «Милиция».

– В чем дело? – произнес Борисыч.

– К стене! – бросил омоновец в маске, затем почему-то повернулся, выбил ногой табурет из-под Мели и направил на него укороченный милицейский автомат. – Тебе что, непонятно?! Вскочил к стене!

Грузный Мели, чтобы не упасть, ухватился руками за край стола, чашка с недопитым кофе полетела на пол. Разбилась. Игнат смотрел на опрокинутый табурет и на то, что осталось от чашки. Омоновец толкнул Мели в спину.

– К стене!

– Это что такое? – произнес Борисыч. Он был искренне удивлен, причем настолько, что удивление вытеснило возникшее было негодование. – Я директор казино, здесь солидные люди… Я вас…

– К стене! – Дуло автомата переместилось. Остановилось на Борисыче – тускло отливающая сталь, черная, холодная бездна.

– Они делают свою работу, – негромко произнес Игнат. – Успокойтесь. Поворачиваемся.

Он не спеша повернулся, наклонился к стене, опершись широко расставленными руками, – сама законопослушность. Чуть повернув голову, подбадривающе кивнул Борисычу, как бы приглашая его поступить таким же образом. Табельное оружие – тяжелый, в принципе бесполезный «макаров» – имелось только у старшего. В этом зале им был Афоня. Возражать что-либо вооруженным автоматами омоновцам, даже при наличии «макарова», было бы не просто безрассудством и не просто идиотизмом; в каком-то смысле это являлось недостойным поведением, и профессионалу такое вряд ли пришло бы в голову.

– Ноги шире!

Игнат почувствовал несильный удар по внутренней стороне ботинка. Удар оказался точным, прямо по косточке.

«Вот собака! – с каким-то странным весельем подумал Игнат. – Тренируется. А вот насчет ног – это ты напрасно, шире не надо. В этом я могу тебя уверить, приятель. – И с какой-то внезапной жестокостью мысленно добавил: – Молокосос!» Это слово, как и сопроводившая его короткая внезапная эмоция, еще больше развеселило Игната. Он улыбнулся, но лишь краешками губ. В этой улыбке совсем не было прежнего тепла. «Вот в чем дело – наши охотничьи инстинкты возвращаются после спячки? Молокосос в бронежилете ударил нас по ножке, и мы уже готовы к маленькой войне?!»

Нет, все не так просто, подумал Игнат. И охотничьи инстинкты здесь ни при чем. Как и долгая спячка. В работе даже самой отлаженной машины может произойти сбой. И в жизни любого человека может случиться то же самое. Он немало пережил за последнее время, и теперь хватит юродствовать и хватит себя жалеть. Дело не в охотничьих инстинктах и не в обиде на молокососа в бронежилете. Он здесь для того, чтобы выполнять свою работу, и чутье подсказывает ему, что с этим визитом ОМОНа что-то не так. Это не совсем плановая проверка, ребята ведут себя вызывающе, явно рассчитывая на провокацию. Держать ситуацию под контролем будет непросто. Поэтому, уж коли подрядился, будь любезен, выполняй свою работу. Взялся за гуж…

Все эти размышления заняли не больше секунды – внутреннее время вообще умеет течь быстрее, – и улыбка все еще играла на губах Игната.

– Тебе что, очень весело?! – услышал он голос омоновца.

Игнат чуть повернул голову. Молокосос был в маске, видны лишь глаза. Черт, а ведь они и вправду пришли сюда потренироваться. В глаза смотреть нельзя – признак агрессии, даже если смотришь с улыбкой. Особенно если с улыбкой. И Игнат проговорил:

– Ты просто сбил мне мозоль. – И тут же мягко добавил: – Извини, но это так.

– Еще раз повернешь башку, я тебе мозоль на лоб натяну.

Игнат молча повернулся к стене. Тут же из большого зала послышался шум и звон разбиваемого стекла.

– Что там? – спросил омоновец, которого Игнат окрестил Молокососом.

– Охрана, – ответили ему. – Попытка оказать сопротивление.

– Да у меня тут тоже смешливый попался.

Бойцы ОМОНа были аккуратными, в чистеньком, отутюженном камуфляже, в начищенных до блеска ботинках. Они следили за своим внешним видом. Боковым зрением в зеркальной стене Игнат видел отражение всего зала. Сотрудники казино и гости, все, кроме женщин, поставлены лицом к стене. Помимо Молокососа, в зале находились еще два омоновца.

– Ментовский беспредел, – проворчал Мели. Видно, посетители этого зала не привыкли к подобному обращению. – Чем лучше тридцать седьмого года?

– Что ты сказал?! – Омоновец сделал шаг к Мели. – Ты, борзота, что ты сказал?

Мели повернулся:

– Что это наглый произвол. Я с вами еще разберусь, обещаю.

Тут же к Мели шагнул второй омоновец:

– Я как сказал стоять?! Я разве говорил поворачиваться?

Он эффектно подпрыгнул и обрушил ботинок на ребра Мели. Удар был несильным, пока они просто развлекались. Но крупная фигура Мели осела; он странно выгнулся, схватился руками за ребра и, пытаясь поймать ртом воздух, начал клониться вперед, не переставая хрипеть. У Мели перехватило дыхание, и второй омоновец его бить не стал.

Борисыч беспомощно посмотрел на Игната, его взгляд говорил: «Я понимаю, сынок, что ты сделать ничего не можешь. Но все же, мать вашу, охрана вы или кто?!» Вслух он проворчал:

– И это называется «делают свою работу»?

И тогда Афоня начал действовать: табельный «макаров» покоился у него на поясе, в кобуре. Рука Афони быстро легла на кобуру, щелчком пальца расстегнула ее и была уже на рукояти пистолета.

«Неудачная мысль, – мелькнуло у Игната, – совсем неудачная».

Омоновцы, казалось, только этого и ждали. Чуть позже, анализируя ситуацию, Игнат отметил, что их даже не обыскали. Может, они и собирались их обыскать, но не обыскали, потому что действовали наверняка.

Афоня даже не успел извлечь пистолет. Он сразу получил удар автоматом в солнечное сплетение, начал сгибаться, и автомат Калашникова, его укороченная милицейская версия, возвращаясь назад, встретился с лицом Афони, превращая его в кровавое месиво. Второй омоновец обрушил свой автомат на Афонин затылок.

О черт! Игнат поморщился.

Крики, избиение… Теперь они уже не просто развлекались.

Все же Афоня оказался крепким малым: он не упал, а стоял наклонившись и, уперевшись руками в стену, как бык мотал головой. Кровавая слюна потекла на пол. Его пистолет был уже в руках одного из омоновцев.

– Что, сука, шустрый? – произнес тот и снова обрушил автомат на спину Афони, теперь уже в область почек. Афоня покачнулся и чуть слышно застонал.

– Убьют они парня, – тихо проговорил Борисыч. – Я догадываюсь, кто их мог прислать.

– Так-так-так, что здесь происходит? – В дверях возникла еще одна фигура.

Штатский. Джинсы, кожаная куртка, внимательные, заботливые глаза, тонкие усики. Вот и старший пожаловал. Быстро взглянул на Афоню, на Мели, чуть заметно улыбнулся.

– Оказывал сопротивление. – Омоновец кивнул на Афоню и, держа «макаров» за ствол, протянул его старшему.

Тот уселся за стол для игры в рулетку, посмотрел на протянутый пистолет, выложил какие-то документы. Омоновец положил «макаров» рядом с документами.

– Это нехорошо, – промолвил старший, – неподчинение властям. Документы у всех есть? Проверили?

Их начали обыскивать. Игната снова несильно ударили по внутренней части ботинка, именно по тому месту, где у него якобы была мозоль.

– Ноги шире!

Игнат молча подчинился – это был Молокосос. Игнат подумал, что не стоит доставлять ему удовольствие и провоцировать. Парень явно радостно поработал бы автоматом и по его почкам.

– Второй тоже смешливый, – произнес Молокосос. – Шире ноги!

На мгновение над ними сгустилась тишина. Губы Борисыча пересохли – этот неожиданный произвол, казалось, на время парализовал его волю. Игнат ждал и думал, что все это какая-то иррациональность: не могут же они просто так «мочить» людей, даже не провоцирующих их? Только за то, что они находятся в этом помещении. Или могут? Все-таки Игнат максимально расслабил тело и слушал эту тишину, слушал…

– Мозоль больше не болит? – поинтересовался Молокосос.

– Нет, – ответил Игнат.

– Что за мозоль? – с каким-то нездоровым любопытством спросил старший, но потом, словно он случайно отвлекся, заговорил совсем на другую тему: – Так. Кто директор или управляющий казино?

– Я, – не поворачиваясь, произнес Борисыч.

Старший кивнул одному из бойцов, и тот вышел в общий зал, закрыв за собой двери. Рядом с Игнатом остался Молокосос и у противоположной стены тот, кто бил Афоню автоматом по затылку.

– Мне нужна вся документация, откройте сейфы.

– С какой стати? – произнес Борисыч.

Старший что-то, не отрываясь, писал, как будто был занят очень важным делом. Не поднимая головы, бросил:

– Плановая проверка.

Мели все продолжал тихо хрипеть. Старший посмотрел на него и вдруг сказал:

– А ну заткнись! – Потом перевел взгляд на Борисыча, улыбнулся. – Вы же понимаете, что мы можем все взять сами. Не тратьте ни свое, ни наше время.

– Послушайте, – негодующе, но сдерживаясь, произнес Борисыч, – врываются люди в масках и начинают избивать моих клиентов и персонал… Откуда я знаю, кто вы – милиция или террористы?! Бандиты? Ни документов не предъявили, ничего…

Старший усмехнулся, продолжая писать, покачал головой:

– Я знаю, что ключи от сейфа всегда находятся у тебя. Сам отдашь или мне ребят попросить? Я ведь могу много чего там найти. И черную кассу, и кое-что посерьезней. А вот насколько посерьезней – зависит от тебя.

Борисыч попытался повернуться к старшему, и тут же Молокосос отрывисто произнес:

– Лицом к стене!

Игнат наблюдал за всем происходящим через зеркальное отражение. Его взгляд остановился на столе для игры в блэк-джек. На тысячедолларовой фишке, которую выиграл Мели.

– Ты что мне за туфту гонишь? – четко произнес Борисыч. – Один звонок в управление…

– А ну закрой пасть! – рявкнул Молокосос, делая шаг к Борисычу.

Давить на психику – это у них оказалось отработанным приемом.

Старший отрицательно покачал головой, и Молокосос остановился. Старший участливо вздохнул:

– Знаю я про твоих покровителей. А теперь слушай сюда: я у тебя найду здесь девяносто девять нарушений, ты знаешь это не хуже меня. А потом звони куда хочешь. Ты понял меня? Хоть Господу Богу…

– Это уже не просто превышение власти, – негромко произнес Борисыч. – Ввалились без предъявления…

– Скажем так, – перебил его старший, – я действую согласно оперативной информации. Поступил сигнал, и если я в ходе плановой проверки кое-что обнаружил… Вопросы? Все дело в этом «кое-что». Хочешь по-хорошему – ключи. – Он протянул руку. – Я жду. Пока еще жду.

Борисыч стоял не поворачиваясь и молчал.

– Ты что, оглох? – произнес Молокосос и несильно ткнул Борисыча в спину.

– Никакая оперативная информация не позволяет избивать клиентов. – Борисыч кивнул на Мели. – Солидный человек, в возрасте, он не оказывал никакого сопротивления. У меня здесь полно свидетелей.

– Хочешь подать жалобу? Пожалуйста. Пиши заявление. Кто тебя бил? – Теперь он обратился к Мели.

Тот все же успел продышаться и ответил:

– Он вышел… тот, третий.

– Вот незадача, – старший пожал плечами, – как же мы его узнаем? Он, наверное, был в маске? Понимаю. – Старший повернулся к Борисычу. – Ключи! А то у меня ребята тут такой интерьер наведут… В том, что я кое-что найду, можешь не сомневаться. Ты этого хочешь? Ключи.

Он кивнул Молокососу, тот начал обыскивать Борисыча на предмет ключей. Пусто.

– Такая мелочь, как черная касса, она есть всегда. – Старший, усмехаясь, смотрел на Борисыча. – Пока еще не поздно по-хорошему. Давай. Я засекаю ровно минуту и жду. А там – считай, сам напросился.

Секундная стрелка на золотом хронографе «Ролекс» начала свой отсчет – левая рука Борисыча опиралась о стену рядом с правой рукой Игната. Игнат чуть переместил по стене мизинец, коснулся Борисыча.

– Скажи, что согласен, – промолвил он одними губами.

– Что?

Игнат чуть повернул голову.

– Когда будет «шестьдесят», скажи, что согласен. И все.

В зеркальном отражении их взгляды встретились. Борисыч медлил: этот новенький паренек предложил сейчас понадеяться на него. Но Борисыч видел его первый раз в жизни. Да, он ему понравился, но что он может в этой ситуации? Охранники или разоружены, или избиты…

Секундная стрелка перешла отметку «30».

И тогда он увидел в холодном взгляде серо-голубых глаз что-то, чего не увидели ни старший, ни омоновцы и никто из тех, кто находился сейчас в зале. Борисыч не знал, как это называется, но если правы те, кто утверждает, что взгляд может показывать силу души, то… Борисыч увидел, что этот новенький элегантный паренек, который ему понравился, обладает взглядом, ставшим вдруг холодным как лед. И этот паренек может быть… опасен.

Секундная стрелка приблизилась к отметке «45», перепрыгнула ее…

Взгляд совершенно спокоен и… и он, наверное, действительно отражает какую-то неведомую силу. Борисыч чуть заметно кивнул, что должно было означать согласие.

– Что, очень скучно? – спросил Молокосос. – Чего пялитесь?

Секундная стрелка была на отметке «50».

– Вы… вы предлагаете договориться? – негромко произнес Борисыч.

Отметка «55».

Старший в ответ лишь усмехнулся. Игнат Воронов, прозванный в команде Стилетом, а также Вороном, смотрел сейчас на тысячедолларовую фишку выигрыша Мели. Вороном его называли понятно почему и обращались к нему так всегда. Стилетом – лишь в момент боевых операций. Стилетом его прозвали потому, что он лучше всех в команде обращался с холодным оружием. Его коньком являлись собственноручно изготовленные метательные пластины с отточенными краями и с противовесом в ручке. Пластины были небольшими, в ладони их могло уместиться пять. И для того чтобы все их послать в цель, Стилету требовалось не более трех с половиной секунд. В лучшие дни он показывал результат три секунды. Сейчас у него таких пластин не было. Зато была тяжелая тысячедолларовая фишка, квадратная, с острыми углами.

Стрелка хронографа «Ролекс» приближалась к отметке «60». Но к тому времени Игнат Воронов, тихий водитель охранного агентства, судя по всему, в последнее время прилично выпивающий, уже превратился в Стилета.

Секундная стрелка подходила к отметке «60».

– Хорошо, согласен, – произнес Борисыч. – Давайте договариваться.

Внутренняя сторона глазного яблока человека соединена со множеством нервных окончаний. В принципе, если верно нажать на глаза, то человека можно «вырубить». Не на долгое, но вполне достаточное время. Если давить дальше или протыкать глазное яблоко, то человека можно убить. Убивать Стилет никого не собирался. Просто за время, пока секундная стрелка бежала с отметки «0» до отметки «60», VIP-зал в голове Игната превратился в некое подобие голографического снимка местности. Снимок был с размытыми краями, где таяли несущественные детали, в центре выделялись фигуры омоновцев, один – вдалеке, у дверей, второй – рядом, с Борисычем. Еще сидящий за столом старший и отливающий тусклой сталью пистолет, покоящийся на стопке каких-то бумаг. Все остальное – пустота. Еще в команде почитаемый ими всеми Учитель Цой, преподавший им мастерство восточных единоборств, учил, что настоящий, «истинный удар всегда исходит из пустоты». Тяжелая тысячедолларовая фишка лежала на столе для игры в блэк-джек, ее края горели ярким светом. Силовые линии были намечены.

Секундная стрелка перевалила через отметку «60» и двинулась дальше.

– Давайте, согласен, – повторил Борисыч.

– Ну, совсем другой коленкор, – произнес старший.

Это был тот самый пиковый момент, после которого напряжение в зале начало быстро падать. Старший расслабленно повернулся на стуле к Борисычу – клиент созрел, клиент готов платить, а дальше – дело техники. Однако привычно намеченный сценарий неожиданно изменился; старший даже не успел осознать, когда это произошло, потому что все произошло очень быстро. Всего лишь одно мгновение, на которое они позволили себе расслабиться…

Со свистящим шепотом что-то пронеслось в воздухе. Боец, стоявший у дальней стены, внезапно вскрикнул и, дернув головой, схватился за левый глаз – что-то жалящее коснулось его, что-то мгновенное и горячее словно проникло в мозг, чуть не разорвав его голову изнутри. Второй омоновец, Молокосос, уже заметил сбоку какое-то движение и уже готов был повернуться к этому «смешливому» охраннику. На его лице под маской, наверное, еще даже не успел запечатлеться гнев, лишь удивленное недоумение… Нога Стилета с поразительной, нечеловеческой быстротой взметнулась вверх и прошла по дуге. И еще было какое-то слово, которое Молокосос вспомнит, лишь придя в себя. Слово «мозоль». Потому что за мгновение до того, как его мозг получит и переработает эту информацию, лицо Молокососа встретится с ударом страшной, сокрушительной силы. Но ему не суждено будет испытать боли, потому что сразу же придет спасительное беспамятство, и он провалится в темноту.

Старший никогда в своей жизни, кроме как в американских боевиках, не видел, чтобы человек действовал так быстро. Только ему было плевать на кино. В жизни все происходило по-другому. И герои, косящие врагов пачками, вызывали лишь усмешку, потому что человека убить очень сложно. Под левым плечом старшего, в кобуре на кожаных ремнях, покоился массивный «стечкин». Быть может, ему и не полагалось такое мощное оружие, но на это закрывали глаза. Однако сейчас его рука потянулась не к кобуре под черной кожаной курткой. С некоторым опозданием она двинулась к лежавшему на столе «макарову». А потом эта правая рука, подчиняясь чужой воле, ушла за спину; старший почувствовал острую боль и понял, что если рука поднимется вверх еще хотя бы на сантиметр, то он, человек далеко не слабого десятка, может просто не выдержать этой боли. Его подняли и встряхнули, как тряпичную куклу. И в следующее мгновение у левого виска он почувствовал холодное присутствие смерти – стальное дуло злополучного «макарова» с силой вжалось в его голову.

Мозоль… Что за хренотень? Они говорили о какой-то мозоли, теперь один его боец вырублен, второй только приходит в себя и с опозданием направляет на них оружие. А старший готов на что угодно, лишь бы тот, за его спиной, ослабил хватку. Как во время спарринга, когда тебя захватывают на «болевой», и ты вынужден стучать рукой по татами, признавая свое поражение.

Боец у дальней стены, уже пришел в себя. У его ног лежала тысячедолларовая фишка, левый глаз был закрыт и теперь, судя по всему, откроется не скоро. Этот «смешливый» паренек вырубил его обычной игральной фишкой. Гнев не лучший союзник, но омоновец оттолкнул фишку ногой и поднял автомат.

…Этот паренек был прикрыт старшим, Макарычем, и только ослепший на оба глаза мог прозвать его смешливым. К виску Макарыча он приставил ствол и сейчас, спокойно кивнув на автомат в руках омоновца, холодно сообщил:

– Давай… я отстрелю ему башку. Обещаю.

Капли пота выступили на лбу Макарыча, одна побежала по щеке. Как быстро все изменилось…

Омоновец молчал. Сгустившаяся тишина показалась вечной. Палец омоновца медленно лег на спусковой крючок.

– Не советую, – произнес Стилет. – Я буду быстрее. Не стоит.

Холодный блеск серо-голубых глаз; черт, он ведь вырубил его обычной игральной фишкой. Омоновец вовсе не был трусливым человеком, но сейчас скорее звериным чутьем, чем разумом, осознал, что действительно «не стоит». Все уже изменилось, этот человек их переиграл. И дальше все может быть только так, как он говорит.

– Не стоит, если хочешь жить, – повторил Стилет.

– Парень, спокойно, – хрипло произнес старший. Еще одна капля пробежала по его щеке. Омоновец никогда не видел Макарыча таким бледным.

– Прикажи ему положить оружие. – Стилет прижал пистолет к виску старшего. – На пол. Ну!

Тишина. Густая, почти липкая. Тревожное дыхание людей.

Очень легко совершить ошибку. Один неправильный жест может оказаться роковым.

– Парень, с огнем играешь, – тихо проговорил старший.

В следующее мгновение рука Стилета пошла вверх.

– Прекрати! – вскрикнул старший. – Хорошо. Ладно. – Он кивнул своему подчиненному: – Выполняй.

Омоновец какое-то время медлил, хотя уже знал, что придется подчиниться. Этот человек их переиграл.

– Делай, что он говорит! – Голос старшего чуть не сорвался на визг.

Омоновец не спеша положил автомат на пол.

– Теперь два шага назад. Ну?! Хорошо. Афоня, забери оружие. Спокойно. Все всё делают спокойно. И тогда все сегодня вернутся домой.

Афоня поднял автомат. Теперь они уже полностью контролировали ситуацию.

– Борисыч, – попросил Стилет, – вызовите наряд.

– Уже вызываю. – Борисыч взял со стола мобильный телефон, быстро раскрыл трубку.

– Прикажи своей шантрапе валить отсюда! – сказал Стилет. – Пусть ждут на улице.

– Парень, нарываешься. – Старший уже смог взять себя в руки – теперь стрелять никто не начнет. – Ох нарываешься! Я же тебя на лоскуты порву.

Стилет опустил пистолет ниже, на уровень скулы, чуть склонил голову.

– Заткнись, мусор, – негромко, почти на ухо старшему, сказал он. – Я ведь могу тебя сдать. Мне перечислять статьи или не надо? Могу. Но… Это на усмотрение Борисыча.

Мели, с восторгом глядя на Стилета, немедленно произнес:

– Полный зал свидетелей! Я – первый.

Борисыч сложил трубку мобильного телефона.

– Уже едут. Через три минуты будут здесь.

Стилет снова склонился к уху старшего:

– А если еще раз сюда заявишься таким образом, то я выполню свое обещание. – Стилет перешел почти на шепот; по выражению его лица создавалось впечатление, что он сообщает человеку что-то буднично приятное. – Я отстрелю тебе башку. И это уже на мое усмотрение.

Мели все еще глядел на Стилета с выражением восторга на лице. Затем он потер ребра и неожиданно весело заявил, обращаясь к старшему:

– Маски масками, а парочку-то твоих ребят мы точно узнаем! И никогда больше не говори «заткнись». Понял, мусор поганый?!

Через пятнадцать минут инцидент полностью себя исчерпал, и оба наряда милиции разъехались в разных направлениях. Борисыч подвел черту, ему не нужны были конфликты:

– Недоразумение. Теперь все в порядке. Все в полном порядке.

А еще через пять минут Борисыч позвонил шефине и сказал ей, что снимает испытательный срок. Контракт может считаться подписанным с сегодняшнего вечера.

Шефиня отнеслась к происшедшему внешне спокойно. Вся дежурившая в тот вечер смена получила крупную премию.

– Да, Игнат, за баранкой ты времени не терял, – произнесла шефиня, протягивая ему конверт с деньгами. – Что происходит?

Игнат лишь пожал плечами.

– Ты ничего не хочешь мне рассказать?

– Нечего рассказывать.

– Сомневаюсь. – Шефиня смотрела на него изучающим взглядом. – Хотела бы я знать, в каком казино ты научился использовать игральные фишки таким неожиданным способом? Причем, полагаю, ты еще не играл по-крупному.

Игнат изобразил на лице невинное простодушие.

– Вы… немного неправильно все поняли. Мне просто повезло. А ведь мог и промазать.

– Конечно. Знаешь, люди, которые за пару секунд справляются с тремя вооруженными омоновцами, они обычно всегда мажут.

– С двумя, – поправил шефиню Игнат.

– Да плюс еще тот, которому ты обещал отстрелить башку. Твой незабываемый монолог мне передали слово в слово.

Игнат покачал головой:

– Чешут люди языками…

– Чтоб ты не сомневался.

– Афоня?

– Нет. Борисыч. Он теперь твой восхищенный поклонник. Вот я и спрашиваю: что происходит? У меня в агентстве на должности водилы работает суперпрофессионал и заливает мне байки про везение. Кстати, Борисыч просил откомандировать тебя к нему, на должность начальника по безопасности. Чувствуешь взлет своей карьеры?

– Что вы ему ответили?

– Отказала.

– Понятно.

– Конечно, понятно! Для простого водилы это слишком много, а вот для тихони, развлекающегося тысячедолларовыми фишками, полагаю, недостаточно… Игнат, выбирайся из раковины. Я ведь не первый раз замужем, понимаю, что тебе, наверное, есть что скрывать. Полагаю даже, что есть от чего бежать. Жизнь – не самое комфортное место для житья… Прости за неуклюжий каламбур.

Игнат слушал ее молча, ни один мускул не дернулся на его лице.

– Я не собираюсь лезть тебе в душу. И больше никогда с тобой об этом не заговорю. Просто прими это как совет. Совет женщины, которая лет на десять тебя старше… Видишь, ты заставляешь меня вспомнить о моем возрасте – не очень вежливо с твоей стороны.

Игнат чуть заметно улыбнулся, но шефиня не дала ему возразить.

– Выбирайся из раковины. Я тоже когда-то прошла через такое. Понимаешь, многие вещи нельзя вернуть, а то, что внутри, оно отравляет. Возможно удушье… Выбирайся из раковины, а то не заметишь, как задохнешься. И виноват будешь сам.

– Вы можете назвать, в чем человек виноват не сам? – невесело усмехнулся Игнат.

– Конечно, во всем, что с нами происходит, виноваты мы сами… – Она кивнула. – В том числе и в неиспользованных шансах, и в несделанных тысячедолларовых ставках. – Шефиня улыбнулась. – У меня есть несколько серьезных предложений, Игнат. И как ты понимаешь, я собираюсь их сделать вовсе не водителю моего агентства. Но прежде нам надо серьезно поговорить. Я готова и подождать, но недолго.

В этот момент включилась селекторная связь – пришел брус, машина во дворе, водитель шумит, требует, чтоб разгружали быстрее, а там какая-то путаница с документами.

– Ну вот, видишь как, – улыбнулась шефиня, – водитель шумит.

– Давайте я разберусь, – предложил Игнат. – У меня сейчас свободное время.

– Что?! Ну уж нет! – Голос шефини теперь стал привычно хриплым. – Ты ведь забросаешь его гранатами, а мне нужен груз. Да и водителя жалко.

Какое-то время они смотрели друг на друга, а потом оба расхохотались.

– Давай, парень, – произнесла шефиня. – Я готова подождать, но особо с этим не затягивай.

– Хорошо. – Игнат чуть помедлил. – И знаете что…

– Что еще?

– Ну… в общем – спасибо.

– За что?

– За то, что нашли слова, как об этом поговорить.

– Слова – это лишь слова, Игнат.

– Не всегда.

– Верно, парень. Поэтому я и жду продолжения нашего разговора.

– Хорошо, я подумаю обо всем, что услышал.

– Думай. Только не очень долго. Кстати, у тебя через неделю день рождения?

– Ну, в общем…

– Теперь не отвертишься. Ты ж теперь звезда! Народ уже скидывается… Игнат, я на тебя не давлю, но… в течение этого месяца мы должны все решить. Пойми меня верно.

– Хорошо. Я вас понял. Могу идти?

– Конечно. Счастливо тебе.

– И вам.

Игнат убрал конверт с деньгами во внутренний карман и вышел из кабинета.

«Что ж, месяц так месяц, – подумал он. – Что-то они все как сговорились: Лютый Владимир Ильич, старый черт, тоже предложил подумать месяц. Ну, месяц так месяц… Через месяц все решим».

Решить им придется значительно раньше. И условия будут заметно отличаться от предполагаемых. Потому что кого-то к тому времени уже не будет в живых, а кто-то окажется прикованным к больничной койке, кто-то превратится в главного подозреваемого, а кто-то – в беглеца.

3. Гости, которых ждали

Черный лимузин с белым кожаным салоном и эмблемой «линкольна» под радиатором свернул с дорожки, уводящей от шоссе в глубь новостройки, и подкатил к подъезду двадцатидвухэтажного панельного дома.

– Смотри, какой красавец, аж горит на солнце, – сказал подросток, восхищенно указывая на автомобиль своему приятелю.

– Наверное, только после мойки, – откликнулся тот.

– Нет, Леха, – мальчик покачал головой, – это совсем другое, так может выглядеть только новая тачка.

Они подошли ближе к остановившемуся автомобилю.

– Ну, чуешь запах?

– Да, – подтвердил тот, кого назвали Лехой, – новенький. Запах… нового. Да?

– Не-а, – мальчик усмехнулся, – это запах больших денег.

– К кому-то приехали в нашем доме. Интересно, к кому?

– Не важно… Кто бы он ни был, у него все в порядке! Уж поверь мне, Леха. В полном порядке!

Автомобиль стоял, и дверцы его не открывались. Несмотря на затемненные стекла, в салоне автомобиля можно было увидеть двух человек. На голове водителя возвышался картуз типа кепки Жириновского, а одет он был во френч, что делало его похожим на кондуктора спального вагона из детской книжки, хотя, возможно, именно так и должен был выглядеть водитель лимузина. Второй был в белой рубашке с чуть ослабленным галстуком, и, судя по всему, где-то внутри этой роскошной тачки должен был висеть его пиджак. Стекло водителя с тихим шепчущим звуком опустилось.

– Эй, пацаны, это дом восемнадцать, корпус два?

– Да, второй подъезд. Первый с той стороны.

– Хорошо.

Теперь ребята увидели, что водитель оказался рыжим. У него даже имелась жиденькая рыжая бороденка, придающая ему сходство с солистом группы «U-2», когда тот пытался походить на Ленина.

– А вы к кому, дяденька? – спросил Леха.

Но приятель тут же оборвал его:

– Тебе ж сказали – дом восемнадцать, корпус два!

Водитель усмехнулся:

– Смышленый мальчик.

Он извлек купюру, протянул ее:

– Сгоняй, возьми пару банок колы. Сдачу оставь себе.

Мальчик посмотрел на деньги:

– Леха, сгоняешь? Сдача – тебе…

Губы водителя расплылись в широкой улыбке.

– Правда, смышленый… – Он добавил еще купюру. – Сгоняй ты, но только чтоб вода была холодной.

Ребята обрадованно взяли деньги и понеслись в ближайший магазин.

– Пытаешься косить под Лютого? – спросил человек в белой рубашке.

Это был молодой крепкий мужчина с короткой стрижкой, живыми глазами и трехдневной щетиной, не придающей, однако, его облику небрежности, – скорее всего он тщательно следил за своей внешностью.

– В смысле? – поинтересовался водитель.

– Ну, я имею в виду, что это его манеры. Лютый так ведет себя. Ну, не знаю, как объяснить.

– Это он для меня Лютый, а для тебя – Владимир Ильич. Мы с Лютым вместе еще с Рижского рынка, а ты сколько работаешь? Без году неделя?!

– Ну вот, – молодой человек улыбнулся и примиряюще поднял руки, – наехал… Я ничего такого не имел в виду.

– Лютый – он золотой человек, – произнес водитель. – Умница. Где сейчас многие? Кого завалили, кто в бегах, а кто растерял все. Под жопой последний «шестисотый», а на бензин уже денег нету.

– Я тоже таких знал.

– Лютый – голова! И душа у него… – Водитель прищелкнул и кивнул. – Понял? Но для тебя он – Владимир Ильич. Пока… А там поглядим.

Этот новый улыбчивый парень в принципе водителю нравился, но иногда человека не вредно приструнить.

Много лет назад они с Лютым начинали с наперстков, крутили стаканы на Рижском рынке и «обували» лохов. Поролоновый шарик, спрятанный в руке, его вовсе и нет в стаканах – кручу-верчу, обмануть хочу… Водитель всегда работал «наверху», в «группе поддержки», Лютый поначалу вертел стаканы, потом стал организатором этого бизнеса. Как говорится, «связи с общественностью» – менты, администрация и так далее. Конечно, честно признаться, водитель всегда был на третьих ролях, и, может, сближало их прежде всего то, что оба, и водитель, и Лютый, были рыжими. Примерно в ту пору водитель впервые услышал об Игнате – Вороне, «лепшем корешке» Лютого (его формулировка). Друзья детства, чуть ли не из одной школы. И позже его имя не раз всплывало. В баньке да под водочку Лютый любил рассказывать истории о том, как они с Игнатом по молодости чудили, но самое удивительное, что живьем этого человека никто не видел. Поговаривали, что после армии пути-дорожки старых друзей разошлись; с Лютым все понятно, а тот вроде бы подался чуть ли не в спецназ. Толком никто ничего не знал – Лютый, если хотел, мог прекрасно хранить свои секреты. В застолье шумный, душа общества, но кто-то о нем очень метко сказал – Лютый, мол, говорун-молчун, никогда не скажет ничего лишнего, словно у него в голове компьютер. Такие дела.

Скоро вольготная жизнь на Рижском рынке начала меняться. Наступило время кооперации, и Лютый очень быстро сориентировался. Все эти наперстки, ежевечерние кабаки – вовсе не его масштаб. Кооперация, громадное количество появившихся в стране торговцев и иные вольные каменщики и хлебопашцы нуждаются в его защите, а он, балда, крутит наперстки! Как-то изрядно подвыпивший Лютый нечто подобное и заявил водителю:

– Поезд уже трогается, понимаешь меня? Это особый поезд. Он бывает раз в жизни, понимаешь? Всего лишь раз. – И Лютый вскинул кулак с поднятым указательным пальцем.

Водитель ничего не понимал. Он только знал, что за серию сегодняшних наперсточных «ударов» они распили по месячной зарплате среднестатистической советской семьи, и счастливо улыбался.

Он был тогда еще совсем молодым, только после армии, и ему нравилась подобная жизнь. Лютый его обнял за плечи. Лютый был пьян, он смотрел куда-то в черную высь ночных небес.

– Слушай, слушай внимательно.

И водитель увидел, что взгляд у Лютого не просто очень пьяный и не просто мечтательный, хотя было и это. Взгляд у Лютого стал прозрачным и каким-то отстраненным, словно он видел что-то за темной толщей сегодняшнего неба и за темной толщей сегодняшнего времени.

– Этот поезд отправляется в чудесное место, и он уже трогается. Тяжелые стальные колеса пока еще медленно, но уже двинулись по рельсам. Этот поезд никому не остановить, и другого такого не будет, потому что конечная станция называется «Большие деньги»! «Бабки», «Бляди» и «Вся эта жизнь, находящаяся у тебя в кулаке», понимаешь? Нет, все это говно – лишь одно название: «Большие деньги».

Водитель молчал. Потому что, во-первых, ему нравилось слушать Лютого и, во-вторых, самое глупое было бы сейчас его перебивать – Лютый не очень жаловал тех, кто его перебивает.

– Машинисты не мы. Не ты и не я. Это очень крутые люди, а может, даже и не люди… – Лютый замолчал и как-то странно, недобро усмехнулся. – И главные пассажиры – тоже не мы. Но почетное место для нас всегда найдется. Поезд тронулся, но еще не поздно вскочить на подножку. Сейчас. А вот завтра этот поезд уже не догнать. Тю-тю, уехал! И другого не будет. Прыгаем? На подножку?

– Про что ты, Володь? – произнес водитель. – То есть я понимаю тебя, конечно, но…

– Т-с-с, – оборвал его Лютый, – ничего ты не понимаешь. Тебе не дали расписание… Не обижайся, у меня оно есть. Не поздно прыгнуть на подножку. Прыгаем!

И Лютый увлек его вниз, через семь ступенек загородного ресторана, где они так прилично набрались. Лютый был пьян, но удержался на ногах. Водитель повалился, скорее от неожиданности, но быстро поднялся. Лютый ему одобрительно кивнул:

– Почувствовал? Да? Лишь совсем чуть-чуть, но было. Точно?!

– Точно, – согласился водитель, не очень представляя, о чем идет речь.

Лютый снова одобрительно кивнул:

– Ты в общем-то молодец. Пойдем обратно. Пойдем еще выпьем.

Но перед самым входом в ресторан Лютый проговорил ему на ухо:

– Не забывай, понял?

– Чего?

– Как прыгнули. – Он перешел на шепот: – И тогда я поделюсь с тобой расписанием. Т-с-с…

В тот вечер водитель дал себе слово держаться за Лютого.

А чуть позже Лютый сколотил бригаду, состоявшую сначала из двенадцати «семей», и предложил «крышу» Рижскому рынку. В те годы промышлял там некий азербайджанец по имени Фарид, который пытался заняться тем же. Лютый, Владимир Ильич, высказался в том духе, что не мешало бы Фариду ехать на родину, где имеются инжир и гранатовый соус. Фарид заявил, что рынок его. Вечером того же дня закололи одного из приближенных Владимира Ильича. Разборка с азербайджанцами была молниеносной и кровавой. Фарида обнаружили в собственном «БМВ» с простреленной головой. Примерно в ту же пору Владимир Ильич получил кличку Лютый.

Затем он попытался договориться с чеченцами, одной из самых мощных на ту пору группировок, чтобы не мешать друг другу.

– Чехи – нормальная братва, с ними можно добазариться, – заявил он в своей бригаде. – Но ребята они дерзкие и держатся друг за друга, поэтому такие крутые. Против них только национализм может попереть.

Его бригада разрасталась, он пытался подмять под себя автомобильный рынок – Южный порт. Заключал временные перемирия с другими бригадами, но обязательства нарушались; бесконечные «стрелки», встречи, где пробовали утрясти возникающие проблемы, чаще всего заканчивались стрельбой. Лютый оставался верен своей кличке, был дерзок и беспощаден, но начинал уставать.

– Беспредельщики, пора с ними заканчивать… Никаких понятий. Если хочешь выжить, пора вводить бизнес в цивилизованное русло.

И это был новый поворот, который Лютый начал, подчиняясь своей безошибочной интуиции. Он договорился с двумя мощнейшими московскими группировками о совместных действиях против беспредела «гостей», и на улицах Москвы началась настоящая война. Лютый ее выиграл и всерьез попытался придать криминальному бизнесу более респектабельное лицо. Тем более пришло время торговли металлами, а позже – время банков, политики и большой нефти. Он объявил всю свою бригаду своей семьей и создал что-то вроде финансово-криминальной империи, где на последней характеристике акцент делался все реже и реже. Вокруг него гибли люди, партнеры и конкуренты, но ему удалось избежать двух покушений и несколько предотвратить, иногда физически уничтожая и исполнителей, и заказчиков. Он стал «покровителем искусств», вел модную клубную жизнь, открыл собственный клуб и казино и даже прослыл меценатом. Называть его по кличке разрешалось теперь лишь избранному кругу приближенных, для всех остальных в своем немалом хозяйстве он – Владимир Ильич, причем имя это произносилось с благоговейным придыханием. Правда, досужие до перемывания чужих косточек журналисты и хранители архивов правоохранительных органов все же упоминали имя Лютый. Лютый с плохо скрываемой гордостью следил за успехами своего младшего брата. В детстве он ему завязывал шнурки и защищал от дворовых хулиганов. Лютый умел дружить и умел быть верным. В нем парадоксальным образом совмещались бесшабашная удаль, часто граничащая с жестокостью, и заботливая верность, чаще граничащая с нежностью. Беспощадно-нежный зверь, как промурлыкала ему на ухо одна из его женщин. И долгое время, наверное, до рождения первенца – дочери Кристины, вся его нежность была сконцентрирована на младшем брате. Кстати, из всех близких Лютому людей младший брат был единственным, кто действительно знал Игната Воронова. И не только потому, что Лютый прожужжал ему все уши. Ворон и Лютый, правда, все реже и реже (слишком уж разные они избрали профессии), виделись. И младший братишка – Андрей – просился на эти встречи, а Лютый не мог ему отказать: он до сих пор иногда завязывал братишке шнурки. Это была шутка, их игра, доставшаяся обоим от детства. Андрей восторгался Вороном. Он с жадностью слушал все, что тот говорил, ловил его мимику, жесты, манеры. Может быть, сам того не сознавая, но в столь успешном и нашумевшем фильме «Держись, братан!», профинансированном Лютым, Андрей сыграл именно Ворона. Игнат был на пышной премьере этого фильма. На экране блистательный киллер часто приговаривал «нормалды» и весьма живописно расправлялся со своими врагами при помощи летающих пластин-лезвий. Стилет… На премьере Игнат занял кресло в задних рядах и чуть заметно улыбался. Потом тихонько удалился. Уже прошло некоторое время с тех пор, как Ворон не имел никакого отношения к секретным спецподразделениям. Некоторое время с тех пор, как его жизнь пошла кувырком, завертелась волчком в руке сумасшедшего Бога. С тех пор, как из этой жизни забрали все, что он любил, и все, что имело смысл. Рука жестокого Бога…

В тот вечер Игнат купил большую бутылку «холодненькой» (так он называл кристалловскую водку, он все еще не позволял себе пить всякое дерьмо) и отпраздновал премьеру не на модной презентации в «Планете Голливуд», а в забегаловке напротив своего дома в обществе каких-то забулдыг.

О том, что Игнат «ушел» со службы, Лютый даже не догадывался. Он узнал об этом за неделю до свадьбы своего младшего братишки от самого Игната – да так, мол, работаю сейчас в частном охранном агентстве…

– Ну-ну, – произнес Лютый, – ладно, на свадьбе поговорим. Я вышлю за тобой машину… Черт, Ворон, все мои предложения остаются в силе, не забывай. – Лютый сложил трубку своего мобильного телефона. – Вот сукин сын, – пробормотал он, – в частном охранном агентстве… Я ему устрою агентство!

Уже много раз Лютый пытался переманить Игната, прекрасно понимая, что на своей службе тот не получает никаких особых материальных благ. Он сулил Ворону большие деньги, просил возглавить службу безопасности всей своей корпорации, пытался объяснить, что ему действительно необходим по-настоящему свой человек, на которого можно положиться. Игнат отказывался. То ли из-за фанатичной влюбленности в свою работу, то ли из гордости, то ли по каким-то вовсе не ведомым Лютому мотивам. И вот теперь какое-то гребаное охранное агентство…

– Я ему устрою, – снова проговорил Лютый, – совсем сошел с ума!

Лютый посмотрел на свой мобильный телефон, и вдруг какое-то странное, тревожное предчувствие кольнуло его. Интуиция, которая редко подводила… Он провел рукой по лбу, потом взялся за переносицу. «Наверное, я просто устал, – подумал он, и вслед за этим неизвестно откуда вторглась внезапная мысль: – Как было бы хорошо, если б все свадебные мероприятия взял на себя Игнат. Охраны будет немало, и со стороны невесты тоже, но все-таки…»

Лютый попытался отогнать от себя дурные мысли: «Ну что за бред?.. Что, звонить Игнату за неделю до свадьбы, мол, братан, нужна твоя помощь? А с какого хрена? Потому что мне в башку всякая дурь прет?» Лютый подумал: он столько раз уже звал Игната, что недельку можно и подождать. Игнат у нас гордый, ну что ж, Лютый тоже гордый. Подождет недельку.

Но это темное, тревожное ощущение не отпускало. Беспокойство? Нервы? Черт, может, надо что-то сделать, пока еще не поздно? Но вот что?

Позвонить?

Что значит – «пока еще не поздно»?

Лютый снова посмотрел на мобильный телефон. Может быть, он действительно за последнее время прилично устал. Потому что отверстия микрофонной трубки, обычной, знакомой и вовсе не угрожающей телефонной трубки – отверстия, в которые надо говорить, – показались ему огромными черными пустотами. Зловещими провалами.

Что значит «пока еще не поздно»?

Автомобиль с эмблемой «линкольна» над радиатором подкатил к дому Ворона за десять минут до двенадцати, и сейчас рыжий водитель и его молодой напарник с удовольствием пили холодную колу – дни стояли жаркие.

– Говоришь, он его друг детства?

– Ну да, вроде того. – Водитель посмотрел на свои часы «Омега», подарок Лютого. Как-то водитель похвалил их, и Лютый просто снял хронограф со своей руки – бери. Часы стоили не меньше пяти тысяч баксов. Водитель отказывался, но Лютый настоял, а потом пошутил – только не вздумай хвалить мою жену, не отдам. Водитель его хорошо понял – ему сделали подарок, но и преподали урок.

– По-моему, школьный еще. Двенадцать, надо звонить. Договорились – с двенадцати до половины первого.

– Надо же, собственную машину выслал, да и тебя за руль… Какой, говоришь, у него телефон?

– Я ничего не говорю. Вон там записан.

– Да… Так, Воронов Игнат, чего-то начирикано…

– Это Лютый писал.

– Я и говорю. У них чего – общие дела?

– Не знаю. Знаю только, что друг детства.

– А чего человек в такой мунькиной жопе живет?

– Чужая душа – потемки.

– Верно.

– Ты не слишком много вопросов задаешь?

– Я?..

– Как то, как се… Ты, часом, не мент? – Водитель беззлобно усмехнулся.

– Ты чего, сегодня не с той ноги встал? Просто Лютый… очень необычный человек.

– Верно. Золотой человек. А у тебя есть слово-паразит.

– Какое?

– Слово «чего». И знаешь… это не самое лучшее слово для паразита. Когда-нибудь можешь нарваться на серьезные неприятности. Поверь мне, я не со зла говорю.

– Ладно. О, дозвонился.

Игнат надел светло-серые джинсы, мягкие кожаные туфли и хлопчатобумажный фиолетовый свитер. В агентстве у шефини он взял напрокат безумно дорогой светлый блузон-пиджак, который сразу же окрестил «сутенерским», и очки «Рей-Банн». Игнату было не привыкать менять внешность. Лицо он протер солью, и теперь оно выглядело свежим, как после поста, а воспаленные от вчерашней пьянки глаза закапал «визином» и спрятал под солнцезащитными очками. Вот вроде бы и все.

– Боже мой! – восторженно произнесла его ночная гостья. – Да тебе можно отправляться в Голливуд!

– Что я и делаю, – сказал Игнат в некотором смущении. Потом посмотрел на девушку. Теперь она выглядела явно лучше, чем с утра. Да нет, она была просто хороша, похмелье помешало вовремя это понять.

– Совсем другой человек – великолепно выглядишь, – она весело присвистнула, – так изменился.

– Спасибо. А ты просто великолепно выглядишь, тебе не надо меняться. Тебе в жизни повезло больше.

– Зря смеешься. С утра твое лицо было похоже на… на дыню! – Она улыбнулась.

Игнат протянул руку и почти дотронулся до ее груди. Но не коснулся ее.

– У тебя здесь две превосходные дыни.

– И на том спасибо. – Она теперь рассмеялась, потом пристально посмотрела на Игната. – Ты хоть что-нибудь помнишь?

– Когда вспомню – скажу.

– Ладно, не мучайся. Просто… мне было хорошо.

– После этого мы должны поцеловаться, а потом пожениться.

– Почему?

– Так бывает в кино. И еще детей нарожать. Ты, кстати, любишь кино?

– Почему утром ты не захотел меня?

– Это не ответ.

– А если ответ?

– Тогда я хочу тебя сейчас.

Игнат понял, что делает, когда уже прижал девушку к себе. Он с какой-то шальной веселостью подумал, что, наверное, до сих пор пьян или просто сходит с ума: внизу его ждет автомобиль и незнакомые люди, он одет в костюм, который стоит две его зарплаты, и теперь, словно действительно герой какой-нибудь дешевой эротической киношки, он за пару минут собирается трахнуть свою юную гостью. Великолепно! Прямо плейбой. Но в последнюю минуту он почувствовал бешеный прилив желания, почувствовал, как ее рука расстегивает пуговицы на джинсах и с силой сжимает его тело; он услышал ее стон и, не снимая очков, впился губами ей в шею. Ее кожа оказалась бархатной и чуть смугловатой. Девушка была в широкой юбке, и Игнат быстро стянул с нее черные трусики, провел пальцем по внутренней части бедра. Поднял ее ногу, снова прижимая девушку к себе, и опять же с каким-то веселым удивлением обнаружил, что она давно готова к любви.

– Сладкий, – прошептала девушка, и Игнат почувствовал, что по ее телу прошла волна легкой дрожи. Теперь он уже нежно коснулся ее груди.

– Две чудные дыни…

Игнат приподнял девушку; она была легкой, ее волосы пахли какими-то удивительными, неведомыми растениями, которые всегда распускались в конце мая на юге, – воспоминание, оставшееся от детства. Мышцы налились сталью, Игнат еще чуть приподнял девушку, они радостно улыбнулись друг другу.

– Развратница, – хрипло и низко произнес Игнат, понимая, что сладостный ком подкатил к горлу и теперь будет мешать говорить.

– Повтори это еще раз.

– У тебя не только две превосходные дыни, у тебя еще… – И он вошел в нее, вошел в ее горячее зовущее лоно. Потом отпустил руки, перестал ее поддерживать…

– О, маммаа… – простонала девушка, обнимая Игната за шею и пропуская его все глубже и глубже.

«Черт, я не мама», – подумал Игнат. Сладостный ком растаял. Вернулась прежняя, чуть циничная веселость.

…Она кричала довольно громко, и Игнату пришлось зажать ей рот, и она поймала губами его пальцы, а на полу, в ногах, путался и урчал Брынза.

– Мама миа! – стонала она. – Сладкий…

«Кто такая “мама миа”?» – подумал Игнат и снова почувствовал, что в любой момент может расхохотаться. С каким-то неожиданным холодным резоном он решил, что вряд ли все это – профессиональный писк, положенные на работе стоны; ведь она ему ничего не должна, и, возможно, ей действительно хорошо. Что ж, тоже пойдет, по крайней мере известен минимум один человек, для которого этот день начался хорошо. Потом, уже в предвосхищении наступающего оргазма, он предположил, что, возможно, таких людей все же окажется двое, а потом он услышал, как зазвонил телефон, и подумал, что, конечно же, Брынза должен быть здесь – ведь в коридоре снова пахло самкой.

– Он сказал, что сейчас спускается… Он говорил каким-то странным голосом. – Молодой человек улыбнулся и пожал плечами.

– Что ты все выдумываешь? – Водитель взял у него телефон, посмотрел на дисплей. – Надо подзарядить. – Потом усмехнулся. – Все люди странные, и если кто-то не похож на тебя, то это вовсе не значит, что ты тоже не странный.

Водитель довольно откинулся в кресле, потом поморщился – нечто подобное говорил Лютый, но как-то не так, у Лютого получалось чуть лучше, и все-таки он что-то перепутал.

– Ты знаешь, – молодой человек подмигнул водителю, – он сказал, что спускается с крыши мира. Чего бы это могло значить?

– Значит, так оно и есть. А ты опять взялся за свои «чего»?

Они вышли из подъезда, и Ворон увидел ожидавший его черный «линкольн» Лютого. В подъезде пахло кошками и было грязно, все стены разрисованы какими-то каракулями – названия групп, от которых фанатели окрестные подростки. На улице стоял великолепный день самого начала лета. И в солнечной глубине этого дня Игната ждал черный «линкольн» – возможно, день действительно начинался не так уж плохо. И возможно, она права: лучший способ борьбы с похмельем – это легкий утренний перетрах. Игнат вдруг с удивлением обнаружил, что в общем-то благодарен ей.

– Ну, куда тебя подбросить?

– Ты имеешь в виду «куда тебя подбросить на метро»?

– Не совсем. Просто так сегодня вышло, что у меня в кустах вместо рояля спрятан черный лимузин.

– Трепи дальше…

Игнат подвел девушку к «линкольну» и вежливо поздоровался с водителем. Им немедленно открыли дверцы, это сделал сам водитель. Игнат приглашающим жестом указал девушке на салон:

– Ну я же тебе говорил. Прошу!

Она усмехнулась, покачала головой и, усаживаясь на задние кресла, произнесла:

– Слушай, это ты так развлекаешься или ты и правда замаскированная звезда?

Ровно через час лимузин, покинув раскаленную каменную столицу и пробежав какое-то расстояние по трассе, чаще всего именуемой «правительственной», подкатил к загородным владениям Лютого. Собирались гости, собирались самые влиятельные люди Москвы: банкиры и правительственные чиновники, криминальные авторитеты, кино- и шоу-звезды, торговцы антиквариатом, депутаты и сногсшибательно дорогие шлюхи; собирались молодые журналисты, которые обязательно напишут об этом грандиозном событии, о мелькающем каскаде знаменитых лиц, об изысканной кухне и великолепных шутках, о дорогих подарках, о новых русских, которые будут рассказывать анекдоты о самих себе, о столах, накрытых на стриженой лужайке перед домом («И газону, чтобы стать идеальным, вовсе не понадобилось семи веков» – кто-то заготовит подобную строчку для своего репортажа), о великолепном струнном квинтете – знаменитых музыкантах, играющих тут же, на свежем воздухе, о немногословных официантах в белых куртках и в белых же перчатках, о роскошных дорогих машинах, о вине лучших урожайных лет, о гостеприимном и остроумном хозяине, оказавшемся совершенно непохожим на сложившийся стереотип бандюги, о молодых – чудесной, ослепительной звездной паре, о нарядах от самых модных кутюрье, о драгоценностях, об ожидаемом произведении кулинарного искусства – тридцатипятикилограммовом торте со скульптурными портретами венчающихся в шоколадной глазури – и о грандиозном фейерверке, который устраивает какой-то самый известный в мире мастер, специально прибывший по этому поводу китаец с труднозапоминаемым именем. Собирались гости, которых ждали. Собирался весь цвет столицы, то, что когда-то начнет величать себя высшим обществом, а потом просто – обществом. Быть может, на свадьбе и не было «самых-самых», все же фраза о «слиянии банковского капитала с криминальным» оказалась оброненной, и людям необходимо было выждать паузу и приглядеться к тому, что же из всего этого выйдет, но «самые-самые» не забыли прислать своих эмиссаров и свои поздравления.

И может быть, среди всего этого звездного великолепия как-то потерялось несколько действительно настоящих друзей и хозяина, и молодых, и вряд ли это было хорошо – подлинно близким людям стоит быть вместе и в самую счастливую, и в самую тяжелую минуту.

Собирались гости, которых ждали. Но в нескольких километрах отсюда совсем другие люди, которых никто не ждал, уже начали действовать, и расстояние между ними и такой веселой свадьбой, свадьбой, покой которой был призван охранять не один десяток вооруженных людей, уже начало сокращаться.

4. Действия ОМОНа

Командир отряда милиции особого назначения Павел Лихачев был не в настроении, а когда он бывал не в настроении, то на всем протяжении рублевской «правительственной» трассы находился минимум один крепко сжатый кулак, с которым вам не стоило искать встречи. Павел Лихачев строго следил за собой и своими подчиненными. Ежедневная физическая подготовка, так сказать, упорные занятия по боевой и политической, стрельбы… Отряд Павла считался элитным – никакой Чечни, никаких «горячих» точек, может, пару человек и выделяли в сводный отряд Московского ОМОНа, но это еще до той поры, как Павел вступил в должность командира. Хотя сам Паша прошел Чечню: он находился там чуть больше месяца на блокпосту. Внутренние войска, и в особенности ОМОН, резко выделялись своим видом из всей военной группировки «федералов». Они всегда выглядели чистенькими, подтянутыми и накормленными. Армия же разлагалась. Глядишь на солдата, а перед тобой какое-то оборванное чудо… Армия и эмвэдэшники недолюбливали друг друга, и порой доходило до вооруженных стычек. Армейцы считали, что все боевые операции, участие в сражениях, вся тяжесть войны лежала на их плечах, а МВД, дескать, охраняли на блокпостах самих себя. Может, так оно и было, за исключением спецопераций, но на то она и армия. Зато и чеченцы к внутренним войскам относились совсем по-другому (это к вопросу о тяготах войны): ОМОН и контрактников они ненавидели и не желали попасть к ним, лучше самому себе пустить пулю, а вот к армии «чехи» были гораздо терпимее. Бабы, ополоумевшие и почерневшие от горя, так даже умудрялись их жалеть – ненавидеть и жалеть одновременно. Вообще война – полное говно. Она совсем не похожа на то, что о ней пишут и думают цивильные, – здесь наши, там ваши, четкие боевые операции, логика, героизм… Война – бессмысленный бардак, где все друг друга ненавидят и всем друг на друга наплевать. Авиация работает по своим, бронированные танки в городе жгут босоногие мальчишки с бутылками «коктейля Молотова» в руках, приказы, проходя вертикаль, видоизменяются до неузнаваемости, никто ни за что не отвечает, все воруют и хотят выжить. И есть люди, которым война нравится. Не то что они ее любят или они уж прямо такие людоеды, но им на войне удобно. Во всем этом бардаке много чего липнет к рукам, и вроде ты при деле. Паша встречал таких людей, говорят, их и среди чеченцев полно: играют себе в войнушку, и все. А кто поумней, варит на войне бабки. А самые умные ее и затеяли. Где-то Паша прочитал, что тот, кто развязывает войну, в любом случае свинья. Это сказал Хемингуэй. Паша за свою жизнь прочитал много крутых боевиков; эта книга не была боевиком, а Паша не любил других жанров, но все равно эту книгу он запомнил. Сейчас его элитный отряд охранял участок, где явно жила та самая свинья. И Паша будет ее охранять, потому что бороться со свиньями – то же самое, что бороться с ветряными мельницами, а он этого делать не собирался. Вовсе не собирался. Вот только сегодняшний день несколько попахивал дерьмецом, поэтому Паша и пребывал не в настроении.

Отряд был снят с физической подготовки – не привыкать, на то она и служба. Но вот снят был очень странно – все подразделение, вместе с Пашей, передавалось под командование каких-то «бобров» из Москвы. С ними еще прибыло несколько человек спецназа – получался вот такой сводный отряд, но и это еще нормально. А вот то, что отряд должен будет присматривать за свадьбой какой-то братвы, – это уже совсем другая служба. Паша был, понятно, наслышан о предстоящем событии, а о существовании Лютого знала каждая собака, но все равно – это уже совсем другая служба.

Приказ есть приказ – в 12.00 по Москве отряд был у особняка Лютого. «Бобры» из Москвы находились уже там. Оба в штатском. Один представился майором Гриневым, и Паша подумал, что если это так, то сам он – Петр Первый. Второй вообще назвал лишь свою фамилию, и Паша решил, что так будет лучше, потому что по их рожам было видно, что за контору они представляли. Паша подумал, что, если б им не надо было иметь дело с одетым в камуфляж подразделением, они вообще вырядились бы под каких-нибудь дачников. Вопреки устоявшемуся мнению о том, что агенты этой конторы умеют быть незаметными в толпе, Паша был убежден, что они всегда перегибают палку и их видно за версту. Сейчас дела обстояли именно так. Еще бы – соберутся все сливки криминального мира, вот они и вынюхивают. По мнению Паши, это будет не свадьба, а сходка мафии. Паша их ненавидел. На генетическом уровне. И его отец, и даже дед были сотрудниками органов внутренних дел. Кстати, «бобров» из Москвы и их контору в семье Павла Лихачева также особо не жаловали.

Отряд на трех машинах окружил усадьбу Лютого, а «бобры» из Москвы, прибывшие с ними бойцы спецназа – четыре человека в масках – и Паша направились к дому. Однако прием их ждал более чем холодный. Встречать непрошеных гостей вышел сам хозяин.

– Чему обязан такой чести? – сухо спросил Лютый.

– Конечно же, Владимир Ильич, празднику, – ответил тот, что назвался майором Гриневым, лукаво улыбаясь. – Бракосочетание вашего брата ведь большой праздник?

– Почему набитые ОМОНом машины толкутся вокруг моего дома?

– Вы же понимаете, что мероприятие ожидается не вполне обычное. Имеется в виду…

– И что? – оборвал его Лютый.

– Во имя вашей же безопасности. Некоторые из ваших гостей люди, скажем так, небезынтересные для криминального мира.

– Я вас не вызывал. В ваших услугах не нуждаюсь. Не надо меня грузить.

– А если мы собираемся оградить от ваших гостей остальных жителей поселка? – вмешался второй «бобер» из Москвы. Он говорил спокойно, с тихой улыбкой, но это был явный вызов. – Если у вас, не дай Бог, что, при чем здесь законопослушные граждане?

– У меня уже находятся несколько депутатов, только что прибыла эстрадная звезда… Мне передать им ваши намерения? – холодно произнес Лютый. – И ваши замечания насчет законопослушности?

– Ладно, не будем кипятиться, – снова заговорил майор Гринев, – здесь никто крутостью не мерится. Просто поступил некий сигнал…

– Повторяю: я не нуждаюсь в ваших услугах.

За все это время удивленный Павел Лихачев не проронил ни звука: стоит наглая криминальная рожа и хамит, того гляди – про ордер спросит… Нагляделись, насмотрелись кино, прямо как в Америке: у нас адвокаты, с нами надо на вы, а у самого здесь бандитская сходка. Собаки, уже во власть лезут, где хоромы-то себе отгрохал, рядом с правительством, хватило наглости. И эти два «бобра» ведут себя странно, шуры-муры с ним разводят. Как будто они тянут время. Как будто… Паша вдруг подумал, что им надо просто осмотреться, они болтают о всякой ерунде, а сами внимательно осматривают двор и приготовления к свадьбе… Зачем? Что они хотят увидеть? Что они могут увидеть? Столы накрыты, оркестрик бренчит на скрипках, снуют официанты в белых перчатках… И что?

– Что ж, дело ваше, но наружное наблюдение…

– Послушайте, – четко произнес Лютый, – мне позвонить или сами уберетесь?

– Не глупите…

– Если через пять минут вы не уберете свои ментовозы, я звоню. Причем трубку передам вам, чтобы вас натянули прямо здесь, на моих глазах. Так вам понятно?

Паша крепко сжал скулы. Однако тот, кто назвал себя майором Гриневым, проговорил:

– Хорошо, Лютый, звони. Будет приказ – мы уйдем. Будет приказ разогнать вашу гулянку – сделаем и это. Понял? И пасть свою разевать не надо.

Теперь Лютый казался удивленным – видать, не ожидал такого поворота разговора. Майор Гринев Паше уже почти нравился. По крайней мере урезал скота неплохо. Однако после звонка Лютого им пришлось уехать. Так всегда: правая нога не знает, что делает левая. То приказали туда, теперь обратно… Но так оно даже лучше. Чем охранять сходку братвы (а в том, что там соберется именно братва, Пашу даже не стоит переубеждать), лучше продолжить занятия. Боевая, политическая и физподготовка, как говорится…

Однако через два часа опять поступил сигнал, что надо ехать. И теперь оба «бобра» из Москвы тоже были в камуфляже. Теперь они выглядели гораздо серьезнее, чем утром.

– Послушай, Лихачев, – произнес майор Гринев, – поступила новая оперативная информация. Сейчас получишь все инструкции. И вне этих инструкций ты не имеешь права даже пальцем пошевелить. Все ясно? Хорошо.

А потом Паша получил эти инструкции. Это все попахивало дерьмецом.

– Почему вы не сообщаете об этом Лютому? Все же там… действительно свадьба…

– Потому что это все предположительно, – ответил ему майор Гринев. – И потом, ты же слышал: он не нуждается в нашей помощи. А, Лихачев?!

Все это было непонятно. Все это сильно попахивало дерьмецом. Поэтому командир отряда милиции особого назначения Павел Лихачев и был не в настроении.

5. Гости, которых не ждали (II)

Примерно в тот же час, когда «бобры» из Москвы и командир ОМОНа Паша Лихачев еще только в первый раз беседовали с Лютым, грузовой фургон фирмы «Сладкий мир» был остановлен на повороте с Рублевского шоссе нарядом милиции. Менеджер «Сладкого мира» Савелий Башметов торопился: продукт скоропортящийся, доставить его надо пораньше, определить на месте, как будет проходить процедура торжественного выхода, сколько ему для этого понадобится человек и так далее. В общем-то все как обычно. Это шедевр, которым Савелий как менеджер заслуженно гордился, потому что не только все пожелания клиента были учтены, а более того… И не беда, что этот шедевр стоит пару новых легковушек, на то он и шедевр. А если есть люди, которые в состоянии позволить себе такое, значит, дела у фирмы, а следовательно, у Савелия будут идти лучше и лучше. Однако как все странно может обернуться в жизни – люди умеют находить деньги в самых неожиданных местах. Когда Савелий только устраивался в «Сладкий мир», он думал просто о том, чтобы там пересидеть, пока не подвернется что-нибудь более стоящее. Ну какие, казалось, могут быть перспективы на рынке, заваленном сладостями? И «Фазер», и «Кэдбери», и другие монстры, не говоря уже о нашем «Красном Октябре» и «марсах» со «сникерсами». Карл Маркс и Фридрих Сникерс… Да, казалось бы, перспектив никаких. Однако теперь Савелий так не считал. Потому что наряду с прочим «Сладкий мир» специализировался на эксклюзивных заказах. И дело шло. Казалось бы, это так же нелепо, как привозить в Россию эксклюзивно тюльпаны из Голландии, кому только такое может в голову прийти? Однако и то дело шло, превращалось в огромный бизнес. И люди, которые начали первыми, давно уже чувствуют себя очень хорошо – знать бы, где найти… Так и со «Сладким миром». И теперь Савелий постучит три раза по дереву, чтобы не сглазить, потому что дела в последнее время двинулись. Поперли в гору. Но все равно такого заказа еще не было. Савелий оказался в нужное время в нужном месте. И этот заказ, вполне возможно, станет центральным событием дня, по крайней мере его кулинарной части, потому что такого действительно еще никогда и никто не видел. А учитывая количество приглашенных звезд и просто очень крутых людей, которые там соберутся… Конечно же, будет полно прессы, и «Сладкий мир» получит громадную бесплатную рекламу. А принимая во внимание процедуру торжественного выхода, которую с учетом лучших мировых традиций Савелий разработал лично, добавив изюминку артистизма, чуть повернув все в сторону красочного шоу, то… Он мечтательно прикрыл глаза, его воображение рисовало блистательные картины. Но воображение здесь вовсе ни при чем. Потому что Савелий наконец-то ухватил свою удачу за хвост. И держать ее теперь будет очень крепко. И никогда не отпустит. Никогда. По той простой причине, что лошадь удачи проходит мимо каждого, но не каждый, увы, успевает вскочить в ее седло.

И все-таки успешный менеджер «Сладкого мира» Савелий Башметов ошибался. Потому что в тот момент, когда наряд милиции остановил его на повороте с Рублевского шоссе, его лошадь удачи была уже далеко, а он явно оказался в ненужное время и в очень ненужном месте.

Когда подкатил длиннющий белый лимузин-стрейч, струнный квартет поднялся и заиграл марш Мендельсона – свадьбе был дан сигнал к началу. А получасом раньше Лютый показывал Ворону свои владения и, как бы заодно, своих гостей, давая каждому весьма меткие характеристики.

Если бы командир ОМОНа Павел Лихачев оказался в числе приглашенных, он бы увидел, что его опасения по поводу сходки братвы подтверждались лишь частично. И вполне возможно, что его отношение к мероприятию некоторым образом переменилось бы – уж слишком много вокруг, как уже было отмечено, наблюдалось «звездных» лиц, лиц «с обложки». И они вполне мирно сосуществовали с самыми влиятельными персонами криминального мира, которых тоже было более чем достаточно. И те, и другие мило беседовали, улыбались, приветствовали друг друга как давно знакомые люди; в одном из так любимых и почитаемых Пашей романов-боевиков подобная вечеринка была названа криминально-богемным коктейлем. Конечно, в таком определении была изрядная доля дурного вкуса, но качественный состав гостей оно описывало довольно точно, если бы учитывало присутствие еще одного ингредиента – нового истеблишмента, новой политическо-финансовой элиты. И поэтому вполне возможно, что шустрый, злой и проницательный «Московский комсомолец» все-таки оказался прав: на этой свадьбе создавалась одна из самых влиятельных и могущественных групп в стране. И вполне возможно, что будущее вечно молодого Государства Российского закладывалось сейчас не в душных и пыльных думских коридорах, а здесь, на свежем воздухе, в атмосфере милого и непринужденного общения.

– Ну, Воронидзе, как тебе моя фазенда? – спросил Лютый, пригубив ледяное шампанское.

Игнат пока пил минеральную со льдом. Он был по-прежнему в темных очках и уже с иронией отметил, что многие из гостей Лютого, с которыми его знакомили, упорно пытались определить, виделись ли они раньше. Одна молодая известная актрисочка пялила на него глаза, а потом прямо спросила:

– Мы ведь знакомы, да?

– Насколько я могу судить, к сожалению, нет, – ответил Игнат.

– Ну я ведь вас точно где-то видела раньше? – Завлекающая, многообещающая улыбка, приглашающая к столу, где обещания не выполняются.

Игнат подумал: «Ну конечно, милая, ты меня видела. Конечно, видела, на страницах какого-нибудь модного журнала, где подобные плейбои в эротичных очках рекламируют дорогую одежду как стиль жизни, только эта картинка из твоей собственной головы, а я просто ей соответствую». Однако на ее вопрос он мягко ответил:

– Я бы это знал. Я бы этого не забыл. – Его губы растянулись в такой же завлекающей и опасной улыбке охотника светских party, и он добавил: – Одно ваше слово, и я готов считать, что мы знакомы всю жизнь. Ну как?

– У-а-а-у, а вы занятный… Я подумаю.

И она грациозно удалилась, пошла дальше. Обычное тусовочное «бла-бла-бла»…

– Смешная… – Игнат проводил ее взглядом.

– Забудь, – сказал Лютый, – это Миши Монгольца пассия…

– Уже забыл.

– Тут полно бесхозных слоняется… Слышь, Игнат, любят тебя бабы… Вот, блин, как со школы повелось. – Лютый вдруг весело расхохотался, а потом залпом допил шампанское и обратился к официанту, разносившему напитки: – Эй, белоперчаточник, хер-р обер-р, давай еще. – Лютый указал на свой пустой бокал.

– Хер-р обер? – удивился Игнат.

– В Австрии так обращаются к официантам.

– В Австрии… Понятно. Тогда мне еще воды. Значит, вы теперь с Монгольцем друзья?

– Плохой мир лучше доброй ссоры.

– Возразить нечего. Но будь с ним осторожен.

– Знаю… Я б не стал Андрюхе голову морочить с этой свадьбой, уж слишком все пафосно. Но… ты ведь меня понимаешь?

– Понимаю.

– Хорошо, что у них так вышло, я имею в виду молодых, но, Игнат, сегодня большой день, поворотный день. Это больше, чем просто свадьба моего брата.

– Вижу.

– Не одобряешь всего этого шума?

– Не мне судить.

– Мы с ее папашей давно ходили друг вокруг друга и теперь решили показать людям, что…

– С Щедриным?

– Крупнейшая банковская группа, не хухры-мухры. Сегодня станем официальными родственниками. А мы ведь тоже не лыком шиты. Я бы не устраивал всей этой показухи, но это стратегическое решение. Мы так вместе решили, с Щедриным. И видишь, сколько народу пришло засвидетельствовать уважение! В том числе и Монголец… Это дорогого стоит.

– Я тебя понимаю, Рыжий. – Игнат оглядел старого друга и спросил: – Ты что, оправдываешься?

Лютый посмотрел на него в упор, на мгновение в нем появилось что-то бычье, потом вздохнул.

– Наверное, да, – сказал Лютый неожиданно, и в следующую минуту они оба рассмеялись.

– Чучело, – проговорил Игнат дружелюбно.

– Но только перед тобой и перед Андрюхой… Ну а с другой стороны, что здесь такого? – Лютый усмехнулся. – Сейчас отгуляем, а с завтрашнего дня я им такое свадебное путешествие закатил. Андрюха еще не знает! Багама-мама… Яхты, гольф-клубы!.. Молодежь живет своей жизнью. Им это тоже не повредит – больше будут уважать.

– Да они, по-моему, и сами по себе ребята толковые.

– Тут ты прав, брат, они и без Щедрина, и без Лютого кое-чего стоят. А теперь будут стоить больше.

– Выпить, что ли? – вдруг сказал Игнат.

– А то! Хочешь – айда, водки махнем.

– Ладно, подожду. Вчера нагрузился. Вот молодые приедут – поздравим.

Лютый посмотрел на часы:

– Вот-вот должны быть… Видишь? Твои, «командирские».

– Носишь иногда? Часики из военторга?

– Теперь я могу себе это позволить. Теперь уже – да! А где мои?

– Здесь. – Игнат протянул руку. – Золотой браслет…

Лютый кивнул. Он испытывал к часам прямо-таки патологическую страсть и почти мистическое уважение, считал материальным воплощением времени и мог говорить о них бесконечно.

Лучшим подарком для Лютого были редкие часы, и сам он обожал дарить наручные и, как мальчишка, гордился своей коллекцией.

– Лучшие механические часы, Игнат, – это, конечно, швейцарские «Бланкпайн», – говаривал Лютый. – Кстати, самая старая часовая фирма, существует с 1735 года. А самые точные в мире наручные часы выпущены осенью 1976 года, это уже «Omega Constellation», калибр 1021, номер, как сейчас помню, 39'050'076'. Испытания на точность хода – нулевые отклонения! Ты можешь это себе представить?! Даже знаменитый кварцевый «Лонжин» с годовым допустимым отклонением в десять секунд по сравнению с ними – фуфло! Стоят целое состояние! Кстати, владелец – испанец – пожелал остаться неизвестным. Надо думать – у людей руки длинные! Есть часы-кинозвезды – «Омега» в последнем «Джеймсе Бонде». Или известные на весь мир «Ролекс Дэйтона» Пола Ньюмена – кино «Афера» помнишь? Вот. Но это все ерунда по сравнению с той «Омегой» испанца. И знаешь почему? Потому что они единственные в мире и других таких уже никогда не будет. Это все можно, наверное, повторить, но только не такие часы. Интересно, да, единственные в мире!

Обычно в такие моменты, моменты разговоров о часах, Лютый преображался. Иногда его зашкаливало, и он пускался в рассуждения о природе времени, в философствования о концепциях и спорах, которым уже не одна сотня веков… Однажды – с тех пор прошло уже почти лет десять – они махнулись часами. У Игната были «командирские» и стоили пятьдесят рублей. У Лютого – великолепный золотой хронограф «Longines». Игнат тогда оказал Лютому одну неоценимую услугу. Ни о каком выражении благодарности он слышать не хотел, и Лютый предложил махнуться часами. Лютый пристроил «командирские» в свою коллекцию, но носил их крайне редко, мотивируя тем, что люди не так поймут. Ему для крутости было положено что-нибудь золотое и швейцарское. Когда вы только вырываетесь из нищеты, все эти игрушки многого стоят. Тракторные цепи на шее, малиновые пиджаки, мобильные телефоны на столе в ресторане и малиновые «шестисотые» под вашей задницей… Теперь Лютый понимал, что все это было с голодухи. Теперь это стало мишурой, и Лютый мог себе позволить появиться на самом дорогом и престижном сборище Москвы, на свадьбе своего младшего брата, на мероприятии, которое станет поворотным и возвестит и врагам, и друзьям о рождении, наверное, самого могущественного объединения, на мероприятии, собравшем и криминальных авторитетов, с которыми раньше не клеилось, и элиту страны, которая раньше могла и побрезговать, и где наряды, драгоценности, автомобили и наручные часы уже являлись информационными поводами для колонок газет и журналов, – теперь Лютый мог позволить себе появиться здесь в стареньких «командирских» часах, купленных в военторге за пятьдесят рублей.

– Да, Игнат, теперь я могу себе это позволить. Еще год назад не мог, а теперь – могу. – Лютый перешел на шепот и состроил комичную гримасу: – Вся эта рафинированная публика, из тех, кто раньше даже руки бы не подал, – они все очень любят деньги и по большому счету уважают лишь силу…

– Знаю! – так же шепотом ответил Игнат. – Так говорят в кино…

– Разденься я сейчас догола, они и не подумают, что Лютый псих, они скажут, что он – эксцентричный… Потому что у него есть очень много того, что они любят, а у психов этого нет.

– Мудреешь, Рыжий, – усмехнулся Игнат. – Это уже лучше.

– Не. Я все это и раньше знал. Только я в это не верил, думал, что все это из книжек. А вот теперь прошел сам. Такая школа жизни.

– Что ж, довольно неплохо для мальчика с заводских окраин, – сказал Ворон.

– Для мальчиков, Игнат, для мальчиков… Потому-то я и предлагаю тебе быть со мной. Ты мне нужен. Ты же видишь, что сегодня создается нечто… Но я прекрасно понимаю, что лезу прямо в стаю акул. – Лютый сделал еще один большой глоток шампанского. – И когда мне пустят первую кровь – а без этого невозможно – и вся стая будет готова разорвать меня – ты же знаешь, они чувствуют кровь, – мне будет очень нужно, чтобы кто-нибудь меня прикрыл. Понимаешь?

– Понимаю.

– Ну тогда в чем дело, если понимаешь?

– Понимаю, Лютый. Но пока это невозможно. И это вовсе не мой личный каприз.

– Ну вот что ты заладил? И что это за херня?! Сколько ваших уже давно работают…

– Не совсем. Там, откуда я ушел… Просто так оттуда не уходят. Мне дали такую возможность, и это дорого стоило.

– И что?

– Ты был одним из главных клиентов, Лютый, – тихо произнес Игнат. – Мы оба были очень близко к черте… стояли на грани.

– Что это значит? Похоже на рок-н-ролльную песенку.

– Ты бродил очень недалеко от фокуса оптического прицела. Возможно, сейчас кое-что начнет меняться. Ты вовремя начал выруливать из криминала. Очень вовремя.

– Сукин ты сын. И контора ваша сучья.

– Я здесь ни при чем. И в первом, и во втором случае.

– Но теперь, когда ты ушел…

– Все верно. Но должно пройти время.

– Во как все разложил. Прошлое так и будет держать нас за… за…

– За яйца, – усмехнулся Игнат.

Лютый тоже улыбнулся.

– Ладно, предположим, – произнес он. – А что ты говорил про время? Сколько ждать? Год?

– Не думаю. Я же говорю – сейчас многое начало меняться.

– Значит, меньше.

– Скорее всего так.

– И чем будешь заниматься?

– Самое лучшее – собственное охранное агентство, сам себе голова.

– Скажи сразу – «наемник», – усмехнулся Лютый.

– Говорю. – Игнат дружелюбно смотрел на него.

– И что?

– Но пока не тяну. Финансы, романсы… и все остальное. Поэтому и устроился тут в одну контору.

– Собственное агентство – твоя мечта? Рок-н-ролл никогда не умрет?

– О нет! – Теперь уже Игнат рассмеялся. – Моя мечта – плескаться в коралловых рифах с пятнадцатью голыми телками. Да… Но пока надо работать. Это все, что я умею делать.

– Если я куплю тебе агентство?

– Не сейчас. В любом случае спасибо.

– Игнат, мне действительно может понадобиться твоя помощь. Братан, как это уже бывало, но…

– В любое время, Лютый. Но пока лучше считать, что я работаю там, где работал. Пока.

– Я хочу сказать, что мы… Эта жизнь… Мы начали с задворков, пацаны… Ты прошел по секретным коридорам, я – по черным дворам, но мы выбрались. Мы оба выбрались из всего этого дерьма. Я хочу сказать, что теперь-то мы, наверное, свободны?.. И никаким козлам ничего не должны.

– Очень бы хотелось, чтоб было так.

– Так оно и есть. Я готов подождать, но не тяни уже с этим. Как тогда, в школе, со склянкой кислоты, помнишь?

– Как ты Филе плеснул в рожу… Еще бы!

– Сделали мы козла, Игнат, сделали. И сразу все переменилось, как стали вместе. И сейчас такое время.

Наверное, Лютый был прав – это время приближалось с неумолимой быстротой. И наверное, каждый из них подумал, что так можно дружить только в детстве, а потом многое меняется. Но что-то остается. И Лютый думал, что чем больше этого «что-то» останется, тем ты менее одинок в этом мире. Все, наверное, так.

– Ладно, Игнат, пойду обходить гостей. Но как только появятся молодые, хряпнем водки.

– А то! С криком «горько»!

– Во-во… Давай, брат, расслабляться.

И Лютый направился изображать из себя гостеприимного хозяина. Игнат посмотрел на часы, на золотой хронограф «Longines» – была одна минута третьего. Стая акул, о которой говорил Лютый… Игнат вдруг подумал, что иногда ты можешь и не почувствовать ранки – своего слабого места – и не знать, что стая акул уже очень близко. Не знать до тех пор, пока она не появится.

В два часа двадцать минут струнный квартет поднялся и заиграл «Свадебный марш» Мендельсона – свадьба началась. Огромный белый лимузин-стрейч остановился у главных ворот – от них через вереницу гостей прямо к дому вела ковровая дорожка, расстеленная специально для молодых.

В это время рыжий водитель, привезший сюда Игната, а теперь осуществляющий общее руководство ходом мероприятия, отчитывал водителя грузового фургона «Сладкий мир». Происходило это у вторых ворот, с задней стороны дома, и рыжий водитель мог в полный голос выражать свое недовольство, не опасаясь быть услышанным:

– Что, мать вашу через так, творится?! Что такое? Должны были быть до часу, сейчас половина третьего. Что за херня?!

– Нас остановил наряд милиции, – извиняющимся тоном отвечал водитель.

– Какой на хрен наряд? Я же сказал, если что – звонить сюда. Хорошо, молодые задержались… Давайте… – Рыжий кивнул охраннику, и они начали тщательно обыскивать всех прибывших с фургоном фирмы «Сладкий мир». Официанты не официанты – так полагалось, служба безопасности свое дело знала.

Все, конечно, были чисты.

– Почему семеро? Что такой толпой завалились?

– По три с каждой стороны, и впереди церемониймейстер. Господи, чего ж обувь-то обыскиваете?

– Церемони… что-что? – Рыжий водитель усмехнулся.

– Церемониймейстер.

– Это что – по высшему классу?

– Увидите. Церемония разрабатывалась очень долго.

– По стилю, качеству исполнения не имеет равных, – не без гордости заявил один из официантов.

– Лучше бы вы приезжали вовремя, – отрезал водитель. – Ладно, поглядим, как все выйдет, но половину чаевых вы уже потеряли. А обувь… – Рыжий водитель надул щеки. – Профессионал в ботинке много чего спрячет. Так-то.

А потом двери грузового фургона раскрылись, и рыжий водитель ахнул – это было там, и это действительно было шедевром. Шедевром кулинарного искусства! Рыжий с удовлетворением отметил, что хоть не зря заплатили столько денег.

– Ну, аккуратней, давайте его сюда. Да, красавец.

– Не бойсь, – ответили ему, – мы свою работу знаем.

«Но половину чаевых я все равно с них удержу», – подумал рыжий водитель, пытаясь быстро вычислить, сколько денег в твердой валюте он сможет сэкономить на чаевых. Хотя высчитывать ему стоило кое-что совсем другое. Уже много позже дежуривший на повороте с Рублевского шоссе в бело-синем «форд краун виктория» инспектор ГАИ подтвердит, что грузовой фургон фирмы «Сладкий мир» действительно был остановлен нарядом милиции около часа пополудни. Через несколько минут фургон в сопровождении наряда двинулся к дому Лютого. Владимира Ильича инспектор уважал. Пару раз он останавливал его в легком подпитии за рулем то спортивного кабриолета, то огромного джипа. Иногда Лютый любил развеяться в одиночестве, без охраны. Откупные Владимира Ильича были более чем щедрыми, и делалось все с шутками-прибаутками. Словом, хороший малый. И сейчас, наблюдая, как грузовой фургон в сопровождении милицейского кортежа движется в сторону дома Лютого, инспектор лишь порадовался за Владимира Ильича – вот как подготовился к свадьбе брата! И может, с тихой белой завистью еще подумал: «Вон что такое деньги! Заставляют людей бегать по твоей указке!»

От поворота с Рублевского шоссе до дома Лютого было не более трех километров. И вот что рыжему водителю, бывшему с Лютым еще с времен Рижского рынка, стоило действительно вычислить: с какой скоростью грузовой фургон в сопровождении наряда милиции должен был двигаться, чтобы покрыть это расстояние почти за один час пятнадцать минут?

– Как зовут невесту-то?

Игнат обернулся. Рядом с ним стоял человек с мощным загривком, с лицом плоским и широким, что придавало ему сходство с черепахой, в расшитом и безумно дорогом летнем костюме – явно от Версаче. Состоятельная братва уважала этого модельера.

– Мариной, – ответил Игнат.

– Как в кино, – ухмыльнулся сосед, бросив на Игната быстрый взгляд.

– В кино?

– «Держись, братан!» Ее так и звали.

– Да, только, по-моему, ее звали Марией.

– Тоже из киношников? – Человек переступил с ноги на ногу.

– Не совсем, – уклончиво ответил Игнат.

Человека с мощным загривком звали Александром Николаевичем Салимовым. Однако гораздо больше он был известен под именем Шура-Сулейман. Игнат узнал его – Шура-Сулейман являлся одним из самых авторитетных криминальных лидеров. Пожалуй, человек не менее могущественный, чем Монголец или Лютый, он был выходцем из солнцевской группировки, только в последнее время все так перемешалось. Да, видать, удалось многих убедить, что даже плохой мир лучше доброй ссоры. А сегодня Лютый скорее всего многим из них предлагал мир хороший. Только насчет стаи Владимир Ильич тоже был прав, и малейшей струйки крови, малейшего сигнала слабости было бы достаточно, чтобы его разорвали.

– Это как? – спросил Шура-Сулейман.

– Ну, если честно, совсем не из киношников. – Игнат улыбнулся.

Сулейман оглядел его оценивающе – вроде бы какой-то примодненный типчик из этой киношно-музыкальной братвы; Шура знал многих из них, попадались и душевные ребята, которые могли задеть за живое, вроде Гарика Сукачева. Этот, похоже, оттуда, чего же он тогда юлит? «Не совсем то, совсем не это…» Честно говоря, девяносто процентов своих сограждан Шура-Сулейман считал грязным быдлом. И еще девять процентов – просто быдлом. Самое удивительное, что он был в этом искренне убежден.

Шура-Сулейман относился к тому уходящему типу братвы, умирающим динозаврам, для которых распальцовка так и осталась единственно приемлемой формой общения. Распальцовка для Шуры-Сулеймана была что боевой танец для папуаса. О его зверских шутках были наслышаны многие. О том, что проституток он возил только в багажнике своего «мерседеса», считая их недостойными находиться с ним в одном салоне, и о том, что как-то под кайфом он забыл об одной из них, и ее, бледную, задыхающуюся, извлекли из багажника почти через сутки; о постепенно нагревающихся электрических утюгах; о старинной истории с парикмахером: тот плохо постриг его, и Шура-Сулейман заставил обнулить десяток следующих за ним и ни о чем не догадывающихся клиентов. Сам Шура поглядывал за происходящим из соседней комнатки и покатывался со смеху – люди заказывали себе стрижки, а парикмахер пускал их под машинку. Какой-то старенький дед потребовал для жалобы директора; один из клиентов психанул, разбив об пол машинку; после обнуления четвертого клиента – с такими, как с восторгом рассказывал Шура-Сулейман, кулаками-кувалдами – бледное и перепуганное лицо парикмахера превратилось в подобие морды сенбернара…

Шура-Сулейман был по-прежнему увешан немыслимым количеством тяжеленных золотых цепей и по-прежнему оставался до карикатурности невоспитанным человеком. Он все еще жил где-то в начале девяностых и, несмотря на свою крутость, по мнению многих, явно задержался на этом свете. Только эти «многие» по-прежнему боялись Шуру-Сулеймана как огня. Дела с ним вести становилось все сложнее – он не поддавался никакому психологическому давлению и не признавал почти никаких компромиссов.

– Знаешь меня? – Голос прозвучал с привычной и уже, наверное, неосознаваемой интонацией угрозы.

Игнат кивнул:

– Да. Ты – Шура-Сулейман. Тебя многие знают.

Шура-Сулейман был удивлен, но не подал виду. Он привык ко всем обращаться на ты, но с ним, за редким исключением, все были на вы, тем более те, кто о нем слышал.

– А ты кто?

«Ну, еще скажи: “Объявись, брат”», – с усмешкой подумал Ворон.

– Мое имя – Игнат Воронов, только оно вряд ли тебе что-то скажет.

Сулейман ждал продолжения, но его не последовало. А к ним уже подошел Лютый.

– Что, Шура, вы уже познакомились? – Он указал Сулейману на Игната. – Это мой очень старый друг. Наверное, самый близкий друг – друг детства.

Тот посмотрел на Игната ничего не выражающим взглядом.

– Что-то он у тебя неразговорчивый, Лютый.

– Это точно. – Лютый пребывал в прекрасном расположении духа. – У него много достоинств.

Сулейман какое-то время размышлял, потом таким же бесцветным тоном произнес:

– Тебе, брат, виднее. Действительно, чего пустые базары разводить? – И он неожиданно протянул Игнату руку. Игнат пожал ее. Рука у Шуры была огромная и словно стальная; он задержал руку Игната в своей, но тот вежливо улыбнулся:

– Очень рад. – Поздоровался и высвободил руку.

Рукопожатие Игната Сулейману понравилось – оно было не слабым, но и не вызывающим.

– Я тоже рад. – И он продемонстрировал то, что ему заменяло улыбку.

Игнат с Лютым отошли от Шуры-Сулеймана – сейчас молодые пройдут по ковровой дорожке, и шумное застолье начнется. К ним присоединился рыжий водитель.

– Торт наконец прибыл, – сообщил он Лютому.

– Хорошо.

– А вот… Вики нет. Директора своего прислала, а самой нет.

– Черт… сумасшедшая баба!

– Что меж вами случилось, Лютый? – спросил рыжий водитель.

– Ничего. Поверишь – ничего! Я сам понять не могу.

– Ну ладно, вроде все нормально, – произнес рыжий водитель. – Остальные все здесь. Слетелись как мухи на мед.

– Оружия ни у кого нет?

– Обижаешь, – проговорил рыжий. – Только у охраны. Все уговор держат. Даже Сулейман.

– Ладно. Это я так спросил. Вот дура баба…

– Вика?

Лютый кивнул. Игнат улыбнулся:

– Что, нежные чувства? Дела сердечные?

– Да какие нежные чувства! Баба крутая, кремень, умница, вот только в последнее время… Словно ей кто про меня какого-то дерьма наплел. Неожиданно переменилась, и все тут.

– Я думал, – произнес рыжий водитель, – ее мужик-то, покойный, вроде с Монгольцем дела имел. Не то что вел чего-то, а вроде как собирался. А Миша Монголец такой паренек… Может, оттуда ноги растут?

– Ой, рыжий, – усмехнулся Лютый, – да Вика совсем не по этим гайкам. Прекрати.

– Доверяй – но проверяй.

– Ладно, рыжий.

Лютый обнял водителя за плечи – они действительно были с ним давно, но… тот многого не догонял. Многого. Хотя завхоз из него получился прекрасный. К рыжему водителю Лютый относился с какой-то особенной теплотой. И не только потому, что никогда не бросал своих людей. И сентиментальные воспоминания о прошлом здесь тоже ни при чем. Просто было в нем что-то бесхитростное и чистое, чего в Лютом, увы, не было и уже никогда не будет.

Так думал Лютый, вовсе не догадываясь, что рыжий водитель просто восхищался им, как сейчас его младший брат Андрей восхищается Вороном.

– Ладно. Не будем о делах в такой день. Игнат, сейчас я тебя познакомлю с Щедриным. Мы с ним будем за глав двух семейств. О! Молодые. Идут!

Андрей и Марина показались в конце ковровой дорожки – молодые, красивые, успешные и, наверное, влюбленные. Жених и невеста, тили-тили-тесто… Как две фотомодели на каком-нибудь знаменитом подиуме. Невеста в красном облегающем платье, делающем ее до невероятности сексуальной; Андрей в каком-то странном наряде – кителе и в спортивных туфлях. Эксцентричные модники, оба со странички глянцевого журнала. Оба в солнцезащитных очках долларов по пятьсот. Игнат подумал, что в их время все было по-другому – строгий темный костюм и невеста в белых кружевах и с фатой.

– Вот балбес он у меня! – усмехнулся Лютый, с нежностью глядя на брата. – Опять – шнурок… Слухай, Воронидзе, какие же они оба красивые! А, братан?!

Молодые шли к Лютому и Щедрину, здесь же были обе матери и члены обоих семейств.

«Свадебный марш» Мендельсона. Лютый выходит к ним навстречу – это уже явно не по сценарию. Подходит к брату, опускается на одно колено… Все немножко озадачены. Лютый завязывает брату шнурок. Щелкают затворы фотоаппаратов. Лютый поднимает взгляд, улыбается.

– Держись, братан!

Андрей несколько смущен. Смотрит на Марину.

– Мы держимся.

Лютый поднимается.

– Ну, краснокожий, поздравляю. – Старший брат всегда завязывал младшему шнурки. И всегда звал его краснокожим. – Сегодня ты похитил самую красивую женщину с их корабля.

Щедрин улыбается. Матери улыбаются со слезами на глазах. Щелкают затворы фотоаппаратов. Игнат подумал, что это могли бы быть лучшие фотографии со свадьбы. Прямо картинка к новой серии «Крестного отца» – заботливая рука, завязанный шнурок, блистательный клан…

– Будьте счастливы, – говорит Лютый и отходит к Щедрину.

Начинаются поздравления. Объятия. Всем-всем много-много счастья.

Лучшие фотографии со свадьбы будут совсем другими. И за них дадут много денег.

– Горько! – кричит Лютый. Он дарит молодым джип – роскошный «мерседес». Это еще не все. Он финансирует их следующий фильм. Он готов вкладывать деньги в интересные проекты. Неплохая новость для прессы.

– Горько! – произносит Щедрин. Он дарит молодым пятикомнатную квартиру в элитном доме, полностью обставленную. – Дальше выкручивайтесь сами, – шутит банкир.

– Горько! – говорит Миша Монголец и кладет ключи от двухместного кабриолета «порше». Лютый понимает, что скорее всего это знак окончательного примирения.

– Горько! – кричат все гости, явно соревнуясь в блистательности своих подарков, в остроумии своих тостов.

– Горько! Горько!

В нескольких сотнях метров от накрытых столов бойцы ОМОНа в камуфляже двигаются вдоль рощи, расположенной напротив особняка Лютого. До них доносятся звуки веселой свадьбы, музыка, смех. Они занимают позиции.

– Действовать только по моему сигналу, – говорит тот, кто называл себя майором Гриневым.

Командир отряда Павел Лихачев кивает. Потом все же задает вопрос:

– А если опять будет команда «домой»? У Лютого многое замазано.

– Значит – домой. Мы здесь на всякий случай. На всякий пожарный…

– Я к тому, что там полный дом охраны.

Майор Гринев смотрит ему в глаза с холодным любопытством. Бойцы спецназа, прибывшие с Гриневым, – это снайперы. Сейчас они готовят свое оружие. Паше глубоко наплевать на Лютого. Он будет не против, если эти бандиты перебьют друг друга. Совсем не против. Но все равно это дело попахивает дерьмом.

– Покой мирных граждан, – произносит Гринев, – вот объект твоей заботы. Насильно мил не будешь, так ведь, а, Лихачев?

– Так точно.

– Если у них что начнется, какая заварушка, всех класть на землю! Чтобы тут вооруженные головорезы по поселку не бегали. По любым стрелкам – огонь на поражение.

– Можете не повторять. В моем отряде так заведено, что достаточно одного инструктажа.

– Думаешь, Лихачев, где-то есть по-другому?

– За других говорить не берусь.

– Все правильно. О, слышишь, «горько» кричат?

– Слышу.

– Кино-то видел?

– С Лютого братом? Хэ, туфта! Пацан. Как в сказке навертели. Баба ничего играет.

– Банкирская дочка.

– Стрельба с двух рук, пистолеты появляются, как у фокусника. Шоу оно и есть. Нежизненно.

– Моей дочке понравилось. В Ваню-киллера так просто влюбилась. Сидела, ревела, соплячка.

– Сколько ей?

– Четырнадцать.

– Барышня.

– Соплячка!

Паша Лихачев внимательно посмотрел на Гринева и спросил:

– Что вы мне хотели сказать? Вторая часть инструктажа?

Гринев вырвал травинку, погрыз сочную, близкую к корням часть стебля. Отбросил травинку в сторону.

– Еще не пришло время.

– Когда?

– Успеется. Это быстро. Эй, – Гринев обернулся, – не высовываться!

Паша поглядел на особняк – да, отгрохали себе хоромы. И сосны, и речка, и дом что дворец – коммуняки себе такого не позволяли. Даже лифт по стене ползет. Снова на свадьбе закричали «горько». Теперь уже кричали дольше. А где-то наверху, в кронах деревьев, заливался одинокий соловей – надо же, средь бела дня… Паша вспомнил свою свадьбу, в общежитии, о том, как брали лавки у соседей и посуду напрокат, но все равно – в тесноте, да не в обиде – отгуляли что надо, весело. «Горько» кричать прекратили, значит, сейчас пьют. До того места ограды, что их интересовало, было не больше пятидесяти метров открытого пространства. Они подошли близко. Очень близко к дому Лютого. Паша думал о второй части инструктажа и об ощущении, от которого он никак не мог избавиться: они подошли очень близко к дому Лютого, и это дело все больше и больше пахнет дерьмецом. Да нет, уже не дерьмецом, а просто откровенным дерьмом. К которому его подталкивают и на которое ему, конечно, не укажут до тех пор, пока он не вляпается. Так что Паше лучше быть очень внимательным. Лучше глядеть в оба.

К фасадной, почти полностью стеклянной стороне дома Лютого примыкал такой же стеклянный колпак, и в нем ползал лифт. Три этажа вверх и два – под землю. Там сауна, тренажерный зал с прекрасной вентиляцией, со вкусом отделанная бильярдная и ниже – подземный гараж, подсобки. Всего пять уровней. Колпак был темного, почти зеркального стекла, однако изнутри, из лифта, открывался прекрасный обзор на реку и сосновый бор.

Еще до начала свадьбы Лютый показывал Ворону дом, и они поднимались на лифте из бильярдной на третий этаж, где Игнату была отведена спальня. Здесь же, на третьем этаже, Игнат с удивлением обнаружил библиотеку.

– Ты чего, Рыжий, – спросил Ворон, – превращаешься в книжного человека?

– Да, в лютого библиотекаря!

Они рассмеялись, Владимир Ильич произнес:

– Ну, знаешь, для детей, братишка… Нормальное дело. Мы-то так дураками и помрем. Хотя, может, на старости лет… А если серьезно – я дам детям самое лучшее образование, чтобы были не чета нам. В Англии, наверное…

– Ничего, мы свои университеты в другом месте прошли.

– Это да. Но я не хочу им таких университетов. Хватит того, что их папки колотились.

– Потом вернутся и будут нудить – мол, папаша, вы не в той руке нож с вилкой держите.

– А это ерунда. Я этому научился быстро. Бизнес – это как жизнь, заставит.

– Я обратил внимание: там, внизу, официанты накрывают, столько приборов… Даже не знаю, как чем пользоваться?

– Говорю – ерунда, начинай с внешних вилок и ножей. А вообще – не забивай себе голову, ешь хоть руками. Ты же в моем доме…

– Кто тебе книжки-то подбирал?

– Деньги.

– Деньги?

– Конечно. Рыжий, который тебя привез, кому-то забашлял, и у меня здесь полный плезир. Зря смеешься, если честно, я даже кое-что почитывать стал, не мурню всякую, а таких знаменитых папок. И там есть очень даже, как ты говоришь, нормалды. Башковитые ребята.

– Значит – нормалды! – Ворон улыбнулся. На столе лежал томик Ницше.

– Только у меня совсем времени на все это нет. А жаль.

– Наверное, жаль.

Потом они вышли на лужайку перед домом, а потом началась свадьба.

Сейчас солнце покинуло зенит, и темный стеклянный колпак лифта перестал слепить глаза, утратив часть своих зеркальных свойств. Но не совсем. И быстрый солнечный зайчик пару раз блеснул на ровной глади стекла. Вполне возможно, кто-то баловался. Игнат смотрел на колпак лифта, где отражались причудливо изогнутые деревья за домом у реки, и в этом зеркале темно-синее небо, почему-то оранжевый росчерк – след реактивного самолета, снова деревья и еще что-то… Всего лишь мельком, какое-то быстрое, почти неуловимое движение.

Игнат молча покинул застолье и прошел в дом. Поднялся на третий этаж, в библиотеку, и какое-то время смотрел из окна. Не очень долго. Невзирая на весь бардак, что творился сейчас в жизни Игната, его глаз все еще не утратил профессиональной цепкости и… странного умения разгадывать знаки, символы, которые постоянно посылает нам окружающий мир. Только многие люди слепы, они не видят и не понимают знаков. Может быть, это и хорошо – для каждого существует свое, особенное, зрение. Кто-то видит внутри предметов, кто-то – внутри себя, а кто-то видит знаки.

Игнат поискал в библиотеке телефон и обнаружил причудливый старинный аппарат с дисковым набором. Он молча улыбнулся и подумал, что Лютый, конечно, всегда был забавным. И всегда умудрялся делать так, чтобы вещи соответствовали своему назначению. В каком-то смысле он был словно кудесник или древний царь Мидас, умевший превращать в золото все, к чему прикасался. Только Мидас закончил не очень хорошо, в конце концов эта способность и погубила его. Игнат набрал номер мобильного телефона и попросил Лютого немедленно подняться в библиотеку.

– Что случилось, Ворон?

– Давай срочно. Кто у тебя отвечает за безопасность?

– Охрана?! Глуня…

– Давай сюда своего Глуню.

…Они простояли у окна библиотеки недолго, минуты три. Ворон, Лютый и Коля Глущенко, крепкий и, как Игнат убедился, довольно профессиональный малый, отвечающий за вопросы безопасности. Игнат был уверен, что они не заставят себя ждать и снова покажутся. Так оно и случилось.

– ОМОН, – произнес Глуня.

– Вот мудаки неуемные! – бросил Лютый.

– Ну что, Володь, звонить Севастьянову?

– Звонил уже. Он их убрал, а они вот снова вернулись.

– Что происходит, Лютый? – спросил Игнат.

– Да слышали уже… У меня ж тут полный дом братвы! – Лютый усмехнулся. – Формально – они пекутся о спокойствии в поселке, вот и кружат вокруг дома, как вороны…

– А не формально? – Игнат усмехнулся: сравнение с воронами пришлось как нельзя кстати.

– Не знаю… Денег хотят! Сейчас снова брякну Севастьянову. Нет, сюда они не полезут. Им уже объяснили, что у Лютого вовсе не криминальная сходка. Севастьянов понимает: если что, у него жопа будет красная, как у мартышки.

– Понятно. Ну давай, звони. Глуня, выходить к ним пока не надо. Только после того, как Лютый дозвонится. – Игнат даже не заметил, как начал давать распоряжения.

Может быть, и это были знаки. Где-то Ворон прочитал, что наши поступки есть символы нас самих. Сказано точно, ничего не возразишь. Только вот солнечные зайчики – это мог быть бинокль или… отражение неприкрытого окуляра оптического прицела. Обычно их закрывают, чтобы не было таких вот зайчиков. Если это бинокль, то возникает вполне законный вопрос: зачем кому-то пялиться на стеклянный колпак лифта, да еще на уровне третьего этажа? Если же это случайный блик оптики, то вопрос ставится совсем по-другому: зачем отряду ОМОНа в составе подразделения понадобился снайпер?

Знаки… В этот солнечный день первые, совсем еще непонятные и малоуловимые знаки стали складываться в картину, и понадобилось некоторое время, чтобы спрятанный рисунок открылся полностью.

Севастьянова на месте не оказалось. Мобильная связь автоматическим голосом объясняла, что абонент не отвечает или временно недоступен. Меж тем ничего не происходило. Свадьба продолжалась, наряд ОМОНа отдыхал в сосновом бору.

Игнат побеседовал с Глущенко – оказалось, что вся территория: дом и подсобки, бассейн и лужайки – все разбито на сектора. Все охранники имеют радиосвязь – подобный подход к делу не вызывал вопросов. Это было грамотно, и, как понял Игнат, Глуня оказался из профессионалов. А профессионалы знали свою работу. Только и Игнат знал кое-что: если кому-то понадобится вас достать, то никакие профессионалы не помогут. Раньше или позже, так или иначе это произойдет. Было очевидно, что пытаться кого-то достать на свадьбе, где полно народу, охраны с той и другой стороны высоких оград, – это нелепое, если не самоубийственное решение. Но… Однако всегда существовали эти «но». Потому что на самом деле нелепые решения иногда оказываются самыми неожиданными и поэтому самыми действенными. А если вас кто-то захочет достать, он этого добьется. Лучшие службы безопасности мира не смогли уберечь своих президентов – чего уж тут говорить…

Между тем свадьба шла своим чередом, а наряд ОМОНа прохлаждался в лесу.

Ничего не происходило.

Пока.

А потом все очень быстро начало меняться.

Миша Багдасарян, по кличке Монголец, прибыл на свадьбу без супруги, потому что Елена Багдасарян, в девичестве Романова, была беременна третьим ребенком. Багдасаряны наконец-то ждали мальчика.

Миша Багдасарян пошел наперекор семейно-клановой традиции жениться только на женщине своей крови. Это был его второй брак, а первый распался быстрее чем за год – Миша женился тогда на Марии Тер-Петросян, дочери влиятельного еще в советские времена вора в законе. Брак распался, оставив Мише кучу проблем и головную боль. Вот тогда он и порвал со своими семейно-клановыми традициями. Приобретая после очередного конкурса красоты Елену в качестве дорогой игрушки, Миша был уверен, что и второй его брак продлится не дольше года-двух. Но неожиданно все вышло по-другому; возможно, мудрая Елена решила, что верхом ее карьеры может быть не победа в очередном конкурсе, а замужество. Возможно, Елена из небольшого подмосковного городка Коломна имела крепкую, здоровую жилку, что позволило ей стать прекрасной женой, полностью забыв про собственные амбиции. Так или иначе, Миша Монголец не без некоторого удивления обнаружил, что он счастлив в браке, что живет не в огромных, холодных, напичканных златом и шелками стенах, а в чудесном теплом доме, и Елена отвечает всем незамысловатым критериям настоящей жены: она заботливая, понимающая и, представьте себе, экономная хозяйка в доме, она все еще суперсексапильная и умная леди в обществе и несравненная, будоражащая, сладкая шлюха в постели. Да, Миша Монголец был счастлив в браке. На его нередкие любовные связи на стороне жена закрывала глаза, и Миша их не афишировал. Елена уже подарила ему двух девочек, и теперь они ждали наследника. Около пяти часов вечера Мише позвонили и сообщили, что госпожа Елена Багдасарян только что разрешилась мальчиком. Рост – пятьдесят один сантиметр, вес – три двести пятьдесят. Это произошло несколько раньше срока, но и мама, и малыш чувствуют себя хорошо, и вскорости счастливый отец сможет переговорить с женой по телефону. Может, именно по этой, а не по какой-то другой причине Монголец решил пропустить торжественную церемонию выезда – именно выезда, потому что все было укреплено на большой четырехколесной тележке, – этого кулинарного шедевра, свадебного торта. Миша Монголец, извинившись перед Лютым и молодыми, взял свой телефон и пошел в дом – он не хотел, чтобы посторонние видели его подлинные чувства, когда он станет говорить с женой. Действительно, причина для того, чтобы удалиться, была у Миши более чем веская.

Когда в конце той же ковровой дорожки, по которой прошли жених и невеста, появилась тележка с огромным тортом, многие гости восхищенно замерли. Это был не торт даже, это была какая-то фантасмагорическая скульптурная композиция, подлинное произведение искусства. Мысль о том, что оно будет съедено, выглядела кощунственной и в то же время весьма концептуальной. Торт венчала огромная, запряженная в морского конька перламутровая раковина, в которой возвышались две фигурки – морской божок в развевающемся плаще прижимал к себе хрупкую русалку. Голову морского конька украшали два обручальных кольца, большое и поменьше, в сахарно-глазурных лицах божка и русалки проглядывало портретное сходство с молодоженами. Раковина покоилась на подводных рифах, кораллах, меж которых расправляли свои жирные плавники диковинные тропические рыбы. Островки и гроты из живых фруктов и взбитых сливок, морские глубины из разноцветного желе, кокосовые, марципановые и шоколадные водоросли-деревья, затонувшие корабли из превосходного суфле, пиратские бочонки с ромом – и все это окружал пылающий море-океан. Детская сказка под рукой безумного кондитера превратилась во что-то странное, тревожащее, волнующее, словно отпечаток, слепок с какого-то удивительного сновидения.

По три человека с каждой стороны, одетые так же, как и официанты, обслуживающие свадьбу, толкали эту тележку. Безукоризненно белые перчатки, белые куртки, черные бабочки и черные брюки. Впереди процессии шел еще один, тот, кого назвали церемониймейстером. Все были в театральных масках, странно двусмысленных. Пока они просто шли, и огромный торт плыл меж гостей, приближаясь к молодым. А струнный ансамбль играл скрипичные пьесы Вивальди, и, видимо, основное шоу, обещанное менеджером фирмы «Сладкий мир» Савелием Башметовым, было еще впереди.

Процессия с тортом остановилась прямо перед молодоженами. Два официанта разошлись от тележки в разные стороны. Юная Марина, которую всего пять часов назад объявили женой в загсе Российской Федерации, а потом венчали в церкви по православному обычаю, взяла мужа за руку. Она не сводила глаз с торта, не понимая, что ей делать, плакать или смеяться, – ничего более дикого она в жизни не видела. Потом с некоторым изумлением она проговорила мужу на ухо:

– Тебе не кажется, что кондитер был сексуальным маньяком?

Андрей попытался состроить каменное выражение лица, но все-таки не выдержал и прыснул, прикрывая рот рукой.

– Т-с-с… Девять с половиной недель по-русски… Тихо!

– А этих двоих в раковине видишь? – не унималась Марина. – Дельфин и русалка?..

– Тихо! – Андрей с трудом сдерживал себя, чтобы не расхохотаться, – пафос происходящего и торжественность официантов только подливали масла в огонь. – Здесь, наверное, заложен какой-то крутой смысл. Я, видимо, должен съесть тебя, а ты – меня. Это же кулинарный шедевр.

– Да? Спасибо. Буду знать. А я решила, что это культ вуду. При виде этих-то куколок…

Церемониймейстер предложил молодым и их самым близким родственникам сфотографироваться рядом с тортом, пока тот еще цел.

– Уверяю вас, совсем скоро от торта останутся только крошки, – пошутил церемониймейстер. Потом подумал и добавил: – Я не шучу.

Официанты разошлись в стороны, появились фотографы. Прекрасное фото на память – завтра оно попадет во все уважающие себя периодические издания. И коли так – фотография должна быть содержательной и красноречивой. В центре – кулинарный шедевр. По краям – молодые и их семьи, Щедрин, Лютый… Но фотография должна содержать важную информацию – поэтому за спинами Лютого и Щедрина проглядывают их деловые партнеры. Молодые пытаются держаться за руки. Их все же просят встать по бокам – в центре композиции должен быть запечатлен торт. Марина и Андрей смотрят друг на друга, улыбаются друг другу и расходятся по своим семьям.

– Стоп! – кричит Лютый. – Маришка, иди ко мне! Андрюх, а ты – туда. Мы теперь – родня! Иди ко мне, сестренка…

Громадная пятерня Лютого ложится на талию Марины – ей придется полюбить старшего брата своего мужа, ведь они теперь родня. И Марина вдруг понимает, что сделать это ей будет несложно, – «Иди ко мне, сестренка»… Щедрин обнимает зятя. Фотография на память. А гости аплодируют. Они ждут обещанного шоу. Скрипичная музыка барокко звучит в отдалении. И шоу под названием «Свадебный торт» начинается. Только удачливый менеджер Савелий Башметов, упустивший, однако, свою лошадь удачи, уже никогда не узнает, насколько серьезные изменения были внесены в его первоначальный сценарий.

Игнат Воронов наблюдает за молодыми: Андрей и Марина смотрят друг на друга, потом Марина берет сахарного божка, венчающего торт, мизинцем под ручку, кокетливо гримасничает. Все смеются. Игнат думает о том, какой у нее сейчас замечательный возраст – юная жена, но что-то в ней остается от шаловливого ребенка. В этом возрасте в глазах девчонок есть что-то… Это потом проходит, через некоторое время… Как проходит первая любовь. Потом приходит любовь настоящая, но вряд ли кто-то скажет, какая из них подлинная.

А потом нечто совсем другое вытеснило из головы Игната прежние мысли.

Игнат Воронов не был близким родственником молодых, и его не пригласили сфотографироваться со свадебным тортом. Игнат наблюдал за всем происходящим, находясь в некотором отдалении, и, может быть, именно этому обстоятельству два человека с такой замечательной фотографии окажутся обязаны жизнью. Потому что стая акул подошла уже очень близко, и для всех остальных эта фотография, растиражированная на следующее утро многими периодическими изданиями, окажется последней. Как интересно наблюдать запечатленные улыбающиеся, счастливые лица и знать, что в их распоряжении осталось всего несколько секунд…

Игнат наблюдал за происходящим с некоторого отдаления. Несмотря на предупреждения Лютого, он весело болтал с пассией Монгольца, оказавшейся его соседкой по столу. Ворон умел говорить ни о чем и все попытки своей симпатичной собеседницы выяснить род его занятий отбивал с джентльменской веселостью. Он не особо вслушивался в ее милое щебетание, время от времени кивая, и понимал, что все происходящее вокруг свадебного торта вдруг перестало ему нравиться. Совсем.

Знаки?..

Что происходит, что не дает ему покоя? Тревожность? Конечно, проще всего было бы предположить, что во всем виновато похмелье, – Игнат все еще пил воду, твердо пообещав себе не прикасаться к спиртному раньше пяти вечера. Он посмотрел на часы, на великолепный золотой хронограф «Longines», часы Лютого, – семнадцать часов одна минута. Еще нет, секундной стрелке предстояло пробежать еще четверть круга.

Официанты разошлись от торта. Все правильно – им нечего делать в кадре. Один из них стоял прямо за спиной Шуры-Сулеймана, решившего отведать мясо «шатобриан», – это была уже энная смена блюд. Еще двое – за кругом накрытых столов, там, где наблюдали за всем происходящим ухмыляющиеся охранники. Церемониймейстер ждет, пока фотограф закончит свою работу. Сейчас должно начаться шоу. Игнат подумал, что это, наверное, и правда тревожное чувство похмелья и что он уже выдержал все сроки. Он снова взглянул на часы – до семнадцати ноль одной оставалось пять секунд, все, можно махнуть водки. Игнат уже собирался предложить своей соседке поднять рюмку за молодых, но…

ЗНАКИ!

…потом мгновенно понял, что думает вовсе не об этом. Все официанты, прибывшие с тортом, выстроились очень странным образом. Они стояли за прямой линией, проходящей через обе группы фотографирующихся, совсем рядом, но вне ее. Это было сделано совершенно незаметно, как бы случайно, и, возможно, было случайным, только… Прямая линия, проходящая через торт и обе группы фотографирующихся, сейчас оставлена официантами. Церемониймейстер стоит рядом, но также вне этой линии. И возможно, все это полная ерунда, но…

Есть такая штука, известная любому профессионалу, – она называется направленный взрыв. Направленный взрыв может иметь очень глубокий эшелон, смертоносный по линии поражения и совершенно безопасный в нескольких метрах от этой линии. Конечно, возможно, все это полный идиотизм и похмелье, но… зачем они установили тележку с тортом таким образом? Края вероятного эшелона поражения захватывают группы охраны или… Игнат просто превращается в маньяка с навязчивыми идеями. Мания преследования?

Игнат поднялся из-за стола. Его соседка удивлена – их диалог прервался на полуслове, она смеется:

– Нет, блин, ну точно забавный…

Игнат автоматически посмотрел на часы – семнадцать часов одна минута. Вокруг беззаботный смех. Шура-Сулейман обращается к официанту, стоящему за его спиной:

– Ой, Фантомас! – Он комично прикрывается руками. – Ты б снял масочку, братва шугается… Ладно, принеси еще беленькой…

– И шампанского, – просит дама с вычурным красным бантом в прическе. Она сидит напротив Шуры-Сулеймана и с нескрываемым интересом разглядывает обилие золотых украшений на его груди.

– Я уже убрал ноль семь в одну голову, – сообщает Шура-Сулейман своему соседу, – и не зажужжал! – Шура бросает довольный взгляд на даму с красным бантом. Та смеется, словно только что соприкоснулась с блестящими крупицами остроумия.

Игнат поднимается из-за стола и направляется к группе фотографирующихся. На него пока никто не обращает внимания. Взгляд его прикован к церемониймейстеру, но этого никто не видит, глаза Игната спрятаны под солнечными очками, на губах дежурная, возможно, чуть пьяноватая улыбка. Рука церемониймейстера опускается в карман белоснежного форменного кителя. Вокруг смех. Веселая музыка – к скрипичному квартету присоединился латиноамериканский ансамбль. Рука задерживается в кармане недолго, покидает карман… Игнат убыстряет шаг, все еще пытаясь не придавать своему перемещению видимой целенаправленности. В ладони церемониймейстера какой-то черный брелок, словно ключи от автомобиля с центральным замком. Черт побери! Какой центральный замок?! Ты и так потерял кучу времени! Рука с брелком делает незаметное движение, брелок направлен на свадебный торт, но ничего не происходит. Игнат уже обошел столы, между ним и группой фотографирующихся свободное пространство. Спина Лютого, он смеется, поддерживает за талию Марину, что-то говорит брату, до них метров десять… Все звуки отступают, для Игната сейчас существует лишь рука церемониймейстера, и он молит Бога о том, чтобы все, что он уже понял, оказалось ошибкой. И прекрасно понимает, что нет никакой ошибки и теперь он не многое успеет. Рука церемониймейстера чуть приподнята, потом его ладонь раскрывается и большой палец начинает движение по черной, чуть шершавой поверхности брелка. Вслед за пальцем движется черная крышка, под ней открывается красная кнопка, ее осталось лишь утопить…

– Черт побери! – Игнат побежал. С того момента как он поднялся из-за стола, прошло не более пяти секунд. И сейчас он побежал.

…Шура-Сулейман еще продолжал смеяться, подмигивая даме с красным бантом, когда стоящий за ним официант в маске, вместо того чтобы отправиться за водкой и шампанским, извлек из-под куртки пистолет с длинным цилиндром глушителя и приставил его к бритому Сулейманову затылку. Дама с бантом это видела, но только все совершенно не было похоже на правду, скорее на какую-то безвкусную шутку, может быть – продолжение шоу; это было похоже на все, что угодно, но только не на то, чем являлось на самом деле. Дама с красным бантом прореагировала – она недоуменно развела руками, на ее губах запечатлелась совершенно идиотская улыбочка…

В обойме пистолета, приставленного к затылку Шуры-Сулеймана, уже не хватало одного патрона. Гильза от него покоилась в зеленой траве, недалеко от того места, где наряд милиции остановил фургон «Сладкого мира», а пуля прошла через лобовую кость, мозг и засела в верхней части позвоночного столба Савелия Башметова, менеджера, упустившего свою лошадь удачи. Прежде чем упустить это крылатое животное окончательно, Савелий принял участие в странной и незнакомой ему процедуре: из нижней бисквитной части огромного торта был удален значительный объем, и образовалась большая внутренняя полость. В нее было упрятано много чего, и получилось чики-чики, совсем незаметно, никто бы не предположил, что теперь это не торт вовсе, а целый арсенал, прикрытый сладкой глазурью, и Савелий до последнего момента очень надеялся, что его старания оценят и сохранят ему жизнь. Однако последним в эту кондитерскую полость отправился после произведенного выстрела тот самый пистолет с глушителем. Сейчас это оружие опять сработало, и это стало сигналом для участников шоу «Свадебный торт». Шура-Сулейман дернул головой и обрушился лбом на собственную тарелку. Дама с бантом продолжала непонимающе хлопать глазами. Массивная голова человека с немыслимым количеством золотых украшений лежала на блюде перед ней. В затылочной части этой головы дымилось входное отверстие. Легкий хлопок, запах отработанных пороховых газов. Дама все еще ничего не понимала, когда услышала собственный пронзительно-безумный визг. Но это случилось чуть позже того момента, как киллеры в масках и белоснежных перчатках официантов открыли огонь по охране. И чуть позже того момента, как палец церемониймейстера начал утапливать красную кнопку…

Игнат побежал. И если что и оказалось неожиданным для церемониймейстера и остальных киллеров в масках, так это неизвестно откуда взявшаяся фигура в солнцезащитных очках и светлом пиджаке. Человек в очках действовал быстро, правда, недостаточно быстро, чтобы чему-то помешать, однако киллеры поняли, что к их шоу присоединяется еще один участник, в тот момент, когда неизвестная фигура, совершив головокружительный прыжок, была в воздухе. Палец церемониймейстера вдавил красную кнопку до отказа, и огненный смерч оглушительной силы взорвал пространство, разделив лужайку пожирающей полосой дыма и грохота. Некоторых из тех, кто оказался по краям этой полосы, родственникам удалось впоследствии опознать. Однако от группы фотографирующихся со свадебным тортом мало что осталось. Эшелон направленного взрыва оказался глубоким, краями он захватил группы охранников, и к тому моменту, как вызванное взрывом облако мелких частиц начало оседать, большая часть охраны была либо дезорганизована, либо перебита.

Церемониймейстер быстро убрал брелок обратно в карман, и в его руке был уже скорострельный пистолет. Разумеется, после произведенного фейерверка глушитель был ни к чему. Все пока шло по плану. В его секторе контроля находились трое охранников; действия киллеров были настолько слаженными и неожиданными, что церемониймейстеру удалось открыть по охране прицельный огонь прежде, чем охранники оказались готовы к ответным действиям. Лишь один из них – его церемониймейстер окрестил ковбоем – успел извлечь оружие. Серия из нескольких выстрелов снесла ковбою часть лица. Визг, кровь, паника и мечущиеся люди…

– Монголец! Где Монголец? – Голос церемониймейстера срывается на крик.

– В доме! – отвечают ему.

Похоже, в этом кошмаре они единственные люди, которые знают, что делают.

– Быстро достать его! И уходим!

Но вовсе не Монголец сейчас интересовал церемониймейстера. Потому что за мгновение до взрыва кое-что произошло. И вовсе не все шло по плану. За мгновение до взрыва он увидел мелькнувшую в прыжке фигуру и услышал:

– Лютый, ложись!

Это оказалось неожиданным, и это было очень плохо. Человек в солнцезащитных очках и светлом костюме вытолкнул Лютого, обнимающего невесту, из круга поражения. Все было под контролем, но этот человек взялся неизвестно откуда. Он каким-то образом сумел вычислить, что происходит, успел прыгнуть на Лютого сзади, увлекая его за собой. В это же мгновение произошел взрыв, и их, всех троих, отбросило взрывной волной. Но скорее всего они успели оказаться вне зоны поражения. И все, на что мог рассчитывать церемониймейстер, – это что Лютый и его неожиданный спаситель заполучили по легкой контузии. Быть может, они были ранены, но работа не выполнена до конца. А это вовсе не устраивало церемониймейстера.

– Лютый! Где Лютый? – прокричал киллер, поступивший с головой Шуры-Сулеймана столь необычным образом и открывший это праздничное шоу. – Прежде всего Лютый!

– Там. – Церемониймейстер указал дулом пистолета на накрытые свадебные столы – те из них, что оказались в нескольких метрах от взрыва, по-прежнему стояли в своем первозданном праздничном убранстве, только отведать их кушаний было уже некому. – Я разберусь с этим.

– Давай! И уходим! Но Лютый должен быть добит!

Церемониймейстер ничего не имел против этой симпатичной пары, просто ребятам не повезло. Церемониймейстер мрачно усмехнулся – не мог же он сказать: эй, молодежь, ну-ка отвалите на секунду от тортика, нам надо сделать одно дело?! Однако теперь, если невеста еще и жива, что тоже сомнительно – ее в отличие от Лютого зацепило сильнее, – он ее добьет. Потому что такие дела не бросают. Их нельзя бросать. Их надо заканчивать. Он двинулся вдоль столов. Охрана уже начала приходить в себя. Те, кто уцелел после учиненного разгрома, начали оказывать сопротивление. Поэтому надо действовать быстро. Заканчивать дело и уходить. Их только семеро, а охранников еще осталось намного больше.

…Игнат увлекал Лютого за собой. Тому прилично зацепило ногу, и если не оказать немедленной помощи, то Лютый останется инвалидом. Но сейчас не было времени об этом думать. Даже о возможной потере крови – и то чуть позже. Сейчас надо было уходить. Под столами, мимо мечущихся людей, к ближнему краю дома. Игнат успел увидеть, как телохранители уводят гостей, самых важных из них, к машинам или под защиту дома. Игнат понимал, что у киллеров почти иссяк запас времени – ОМОН, внешняя охрана… Значит, киллерам пора уходить. Игнат тащил Марину – девушка была без сознания, и он даже не знал, жива ли она. Но и на это сейчас не было времени. Потом Игнат обернулся и понял, что Лютый больше ползти не сможет, еще немного, и он потеряет сознание. Вырубится – болевой шок…

«Черт побери, – мелькнуло в голове у Ворона, – делают они нас, делают. Уже почти сделали!»

В этот момент Игнат и услышал диалог церемониймейстера и киллера, убившего Шуру-Сулеймана:

– Лютый! Где Лютый? Прежде всего Лютый!

– Там. Я разберусь с этим.

– Давай! И уходим! Но Лютый должен быть добит!

Голоса были совсем рядом – значит, Игнату удалось проползти всего несколько метров. И значит, сейчас вся эта сволочь в масках займется персонально ими.

Игнат оставил Марину и, ухватившись за край скатерти, выкатился из-под стола. Со звоном посыпались обеденные приборы. До церемониймейстера оказалось не больше шести метров, он стоял вполоборота и моментально среагировал на звон. Две пули успели лечь рядом с Игнатом. Но и Ворон кое-что успел. Опять время начало растягиваться, опять мгновения уплотнялись, перенасыщались событиями. Стилет продолжал катиться. Он не мог подняться, и у него не было времени для замаха. Значит, как всегда, оставалось играть теми картами, что сегодня сдали…

Все, что ему сдали, что имелось у Игната в распоряжении, – это обеденный столовый нож. Чуть утяжеленный, чуть острее и больше, потому что это нож для нарезки мяса «шатобриан». Тот самый, каким от общего куска, прибывшего на тележке, отрезают порционные ломти. Когда-нибудь надо будет поблагодарить того, кто выбрал на горячее «шатобриан». Надо будет расцеловать этого человека, если тот переживет сегодняшний день. И конечно, если Игнат тоже переживет сегодняшний день.

Две пули взорвали землю рядом со Стилетом. Но столовый нож с еще теплыми каплями мясного сока на лезвии находился у него в руке. Возможно, Стилет мог бы метнуть этот нож мгновением раньше – церемониймейстер был открыт, представляя собой превосходную цель, но… Скорее всего у киллеров под белыми куртками официантов были надеты легкие кевларовые бронежилеты. Поражение открытой части – горла – не спасло бы Игната от следующей пули. Пытаться пробить метательным ножом лобовую кость, причем обеденным ножом и без достаточного замаха, – вовсе бесперспективное занятие. А палец церемониймейстера уже начал свое роковое движение для вызова следующей, третьей, пули. Значит, у Стилета в этих невообразимых условиях движения, ухода от пуль и жесточайшего цейтнота имелась лишь одна возможность выжить. Маленькая цель. Одна из двух симметричных, ближняя к нему… Та единственная возможность выжить.

Вполне вероятно, что все эти размышления почти не заняли у Стилета времени, располагаясь не последовательно, а как бы одномоментно, словно моментальная фотография. По которой все видно, и ты принимаешь единственно возможное решение. Прежде чем палец церемониймейстера в третий раз нажал спусковой крючок скорострельного пистолета, в воздухе с рассекающим свистом промелькнул нож. Холодный ветер, плавные круговые движения, дуновение смерти… Несколько утяжеленное лезвие для нарезки мяса «шатобриан» коснулось церемониймейстера. И все переменилось. Безжалостный охотник превратился в жертву. Нож с проникающим звуком вошел в лопающееся глазное яблоко, а потом обжигающая сталь двинулась дальше, и последнее, что ощутил церемониймейстер, был страшный взрыв внутри его головы, внутри его мозга, такой же взрыв, какой минутой раньше он учинил на свадьбе совершенно незнакомых ему людей. Третьего выстрела не последовало. Хотя церемониймейстер еще какое-то время стоял на ногах – часть глазного вещества измазала ему щеку, а во втором глазу на мгновение застыло какое-то странное выражение озадаченности, не страха, не ужаса, не изумления даже, а именно озадаченности. А потом этот глаз остекленел, и церемониймейстер повалился на землю. Жизнь покинула его – лихой взрывник, когда-то один из лучших профессионалов страны, превратился в падающую куклу размером в человеческий рост. Стилет услышал сухой, оглушающий треск автоматной очереди – «калашников», Стилет узнал его по звуку. В этом треске присутствовало что-то лязгающее. Стилет обернулся – охрана начала наконец действовать. Он поднялся на ноги и подхватил пистолет церемониймейстера – нечего оружию валяться в кровавой траве. И тогда Стилет увидел Колю Глущенко, парня, о котором некоторое время назад он думал как о хорошем профессионале. Коле Глущенко не удалось уберечь объект охраны: от тех, кто находился рядом со свадебным тортом, ничего не осталось, но Стилет не хотел сейчас об этом думать. Коле Глущенко не удалось уберечь никого из тех, за кем сегодня пришли убийцы. Кроме Лютого и, возможно, Маришки. Хотя, конечно, убийцы приходили вовсе не за парой молодоженов – они оказались просто жертвами совершенно чужих и теперь уже таких ненужных интересов, но и об этом Стилет сейчас думать не хотел. В его руках было оружие, и он смотрел на Колю Глущенко. Тот лежал рядом, недалеко, и ему оторвало ноги. То, что стало теперь для Коли нижней частью тела, представляло собой кровоточащую губку со спекшимися по краям кусками мяса. Его череп был расколот, и рядом на траве можно было увидеть капли мозгового вещества. Только самым ужасным являлось то, что Коля Глущенко был все еще жив. Он смотрел в одну точку, и его рот судорожно открывался, выпуская очередные струйки густеющей крови. Но в глазах все еще была жизнь, и он видел Игната. Он смотрел на него.

«Черт, ведь это совсем не война, – мелькнуло в голове у Стилета, – совсем не война. Ведь это должна была быть свадьба».

– Я помогу тебе, – нежно проговорил Стилет, и его голос не дрогнул, и, наверное, в нем даже не прозвучало ноток трагизма, лишь чуть больше какого-то еле уловимого тепла и мгновенная светлая улыбка, преобразившая лицо Игната перед тем, как он передернул затвор автоматического пистолета. Но Стилету не пришлось спускать курок браунинга бельгийского производства. Глаза Коли Глущенко закатились, жестокий Бог наконец сжалился над ним и позволил ему умереть.

ГОСПОДУ НРАВИТСЯ, КОГДА МЫ СТРАДАЕМ?

…Убийцы начали уходить через дальнюю часть ограды, ту, что почти примыкала к лесу. Стилет бросился туда. Ему надо было достать хотя бы одного из них. Ему был нужен один живой киллер… Ему необходимо знать, кто устроил эту кровавую бойню.

И тогда случилось нечто странное. От дальней части ограды по нежданным гостям кто-то открыл прицельный огонь. Киллеры, отстреливаясь, бросились назад, пытаясь смешаться с толпой гостей. Эта перестрелка не успела даже завязаться, когда Стилет почувствовал, что по его левой руке словно ударили кувалдой. Следующее мгновение он не ощущал руки – золотой хронограф Лютого оказался расплющенным в том месте, где к часам крепился браслет. Возможно, пуля прошла вскользь, а возможно, это часы уберегли руку Игната. Неужели они оказались настолько противоударными? Но на подобные размышления Стилету уже не было сегодня отведено времени. Что-то мгновенное и жалящее прошло сквозь его грудь. Вдруг сразу же стало как-то холодно. И где-то существовал уют, в котором можно укрыться. Игнат слышал оглушающие звуки выстрелов, крики «Лежать, падла!», а потом все начало уходить, пока не стало далеким и чужим. Все осталось где-то снаружи и звучало тише, невыразительнее и вряд ли теперь имело к нему какое-то отношение. Еще какой-то голос: «Игнат, Игнат!» – звал его, но Ворон не мог определить, где звучал этот голос – там, снаружи, в мире, который теперь казался лишь просто выдуманным, или где-то здесь, внутри, в невесомых объятиях уюта, куда он теперь уходил, куда он сейчас падал. А потом тьма обступила его со всех сторон и уже больше не было ничего.

Часть вторая
Счет продолжается

1. Вести из Батайска

Подполковник Валентин Михайлович Прима включил электрический чайник корейского производства и снова стал просматривать разделы аналитической справки, подготовленной его сотрудниками. Собственно говоря, это не была итоговая аналитическая справка по отчетному периоду, скорее так, предварительные наброски. И по сравнению с другими отделами у Примы дела обстояли получше, статистика раскрываемости выглядела вполне удовлетворительной. Приме наконец удалось призвать свою «молодежь» к порядку, и оперативно-поисковые дела, которые вели его сотрудники, были приведены в надлежащий вид: все в полном ажуре – корочки с приклеенными номерами, внутри подшиты необходимые бумаги; Приме не придется краснеть при ближайшей проверке. И лишь два дела висели мертвым грузом – серийный маньяк, сначала убивающий, а потом насилующий свои жертвы, и дело по убийству гражданки Александры Афанасьевны Яковлевой в ванной комнате собственной квартиры. И конечно, с первым делом обстояло значительно сложнее. Прима шел за маньяком, он почти «уловил» его, удалось подойти к нему очень близко, но тот, словно почувствовав сжимающееся кольцо, затаился. Он не давал о себе знать больше года, возможно, просто покинул пределы области, и, честно говоря, Прима даже успокоился. А потом он появился снова. Три молодые женщины за три месяца. Действует как часы. Две – совсем еще девчонки: одна была найдена на запасных путях за железнодорожным вокзалом, вторая выпивала со сверстниками на чердаке девятиэтажного дома, повздорила с ними и ушла. Домой не вернулась. Тело было найдено кинологами с собаками, что удивительно, тоже недалеко от заброшенной железнодорожной ветки. Третьей жертвой оказалась замужняя тридцатилетняя женщина, удушенная и изнасилованная в двух шагах от собственного дома.

Он вернулся и где-то бродит в ночи, совсем недалеко от Примы, и он снова затеял свой кровавый маскарад. Что связывало его с железной дорогой, неизвестно, хотя Примина «молодежь» разрабатывала несколько версий, но факт оставался фактом – семь из двенадцати его жертв были найдены вблизи стальных магистралей. Что позволило той же «молодежи» прозвать его Железнодорожником. Однако связывать дело Железнодорожника и убийство Александры Афанасьевны Яковлевой Прима бы не торопился, хотя такие мнения и имелись. Аргументы о схожести почерка, чрезмерной жестокости и прочее не выглядели для Примы вполне убедительными. Хотя многим хотелось, чтоб это было именно так. Просто спихнуть дело об убийстве никому не нужной шлюшки, приплюсовав ее к жертвам Железнодорожника – делу, не только нашумевшему по всей области, но и дошедшему до главка и центральных газет, – и одной проблемой меньше. Оно понятно – улучшается статистика, в деле Железнодорожника может раствориться многое. На оперативном совещании в понедельник девяносто процентов времени было отдано именно ему: им занимались территориальные органы, и дело затребовало к себе управление. Все были поставлены по стойке «смирно». Но что-то не давало Приме покоя, что-то не сходилось, и в деле об убийстве гражданки Яковлевой что-то было не так. Прима отпахал на следственной работе не один десяток лет, поседел на этой службе и заработал кучу болячек, которые самое время лечить, но все же чутье еще не подводило старого волка. И он не стал бы дело Железнодорожника и дело гражданки Яковлевой валить в одну кучу. Все-таки не стал бы.

Чайник закипел и через несколько секунд отключился. По молодости Прима любил побаловать себя кофейком, да давно все это было. Сейчас он превратился в чайного человека. Разные травяные сборы – мята, ромашка, зверобой; а кавказский рододендрон – лучший друг мужика, особенно в возрасте, приближающемся к понятию «почтенный». Прима вспомнил своего приятеля Назара из Кисловодского РУВД. Природа там благодатная, что и говорить. Назар был карачаем и не раз высоко отзывался о целебных свойствах рододендрона. Как-то Прима и Назар отдыхали у своих коллег на Домбае. Золотые времена!.. Молодые капитан и майор милиции, принимали их как королей, вокруг множество туристок со всех концов нашей необъятной Родины. Валентин Михайлович нашел себе пышногрудую красавицу из Свердловска, а Назар приударял за барышней из Таллина, которая говорила: «Я-а эт-т-о дел-л-аю т-то-о-л-ль-к-о-о по л-л-юбви-и…» Действительно, золотые были времена. Так вот, Назар сочинил про рододендрон целое стихотворение. Делали шашлыки в ущелье, над ними возвышалась красавица гора – пик Эне. Назар опять завел разговор о том, как полезен рододендрон для потенции. И прочитал стихотворение. Очень лирическое. Оно заканчивалось восклицательной фразой: «Гылдыр стоял, как пик Эне!»

– Что такое «гылдыр»? – спросил несколько сконфуженный Прима – все же с ними были барышни.

– Гылдыр?! – повторил Назар и вдруг тоже смутился. – Гылдыр – это по-нашему… – А потом громогласно расхохотался и проговорил: – А я думал, ты спросишь, что такое пик Эне! Гылдыр стоял, как пик Эне.

И может быть, благодаря рододендрону, может, по какой другой причине, но, несмотря на все заполученные болячки, с «пиком Эне» у Примы все до сих пор оставалось в порядке. А те времена были действительно золотые. И не только потому, что были моложе и «гылдыр» в свои ответственные моменты напоминал эту мощную гору, величественный пик, покрытый ледником, горящим на солнце…

Статистика, от нее никуда не денешься. Статистика раскрываемости преступлений, статистика убийств… Люди были лучше. И никогда с такой легкостью, как сейчас, не были готовы проливать чужую кровь.

Прима заработался допоздна. Валюша, конечно, давно ждет, собрала стол к ужину, а Валентин Михайлович пробавляется здесь чайком и пытается понять, что ему так не нравится в деле об убийстве гражданки Яковлевой. КОГДА ему все это перестало нравиться, он помнит прекрасно – это произошло в момент опознания потерпевшей ее, судя по всему, самой близкой подругой. И так сказать, коллегой. Но вот ЧТО – это совсем другой вопрос. Казалось бы, что должно волновать его в этом обычном, судя по всему, несложном деле, происшествии, которых сейчас случается, увы, очень немало. Тем более с барышнями этой профессии – они, так сказать, группа риска, зона криминального мира со своими законами, разборками и издержками. Прима за столько лет работы узнал этот мир досконально; были в нем свои звезды, свои негодяи и, как ни странно, свои «благородные жулики». Этот мир имел свой кодекс, который с полным основанием, если не лицемерить, можно было бы назвать воровским кодексом чести. Конечно, если не хвататься руками за голову с криком: «Ну что вы мне говорите?! Какая может быть честь у ворья?» Но так было. Теперь этого почти не осталось. Молодая поросль, пришедшая в криминал, не знает никаких законов, кроме законов беспредела, и порой объявляет ворам старой формации настоящую войну. Страдают от этого все, в том числе и работники правоохранительных органов. Иногда появляются среди подопечной публики персонажи с не до конца отъехавшим крышаком, которые пытаются установить в новом криминалитете хоть какие-то законы, да только об особых успехах в этом направлении Прима что-то не слышал. Бывают единичные случаи, но это не показатель. Как известно, исключение лишь подтверждает правило. Кстати, на подобную тему Прима недавно прочитал статью в бюллетене следственного комитета. Так что в деле гражданки Яковлевой вроде не должно быть никаких неожиданностей – когда выходишь на панель, тем более в таких городах, как Ростов-папа или даже наш маленький Батайск, надо быть готовой к подобной развязке. Криминальные разборки, убийство обычной уличной шлюшки… Ну, можно проработать несколько версий, поискать мотивы, но в итоге все сведется к разборкам, и в принципе на ход подобных дел начальство готово закрывать глаза. Ладно, для осторожности скажем так: закрыть один глаз… Если учесть явно ритуальный характер этого убийства и то, что ее последний сутенер Миша Волшининов по кличке Шандор был наполовину цыган, то вроде бы вообще не должно возникать никаких вопросов. Ну еще немножко покопать, все станет на свои места, и дело можно закрывать. Шандор был человеком горячим, крутого нрава, да вот только эта крутость его и подвела – Шандор был застрелен в одном из ростовских ресторанов через пару дней после того, как кто-то, вполне возможно, что и он сам, разделался с его подопечной. По крайней мере этот отвратительный засохший цветок, вставленный в разрез, был весьма красноречив. Но все же что-то Валентину Михайловичу не давало покоя, да только вот что?

Прима часто видел смерть и человеческое горе и относился ко всему этому с вполне понятной профессиональной сдержанностью. Подругу потерпевшей звали Наталия Смирнова. Судя по всему, они в этой квартире, хозяйкой которой являлась гражданка Яковлева, жили вместе. Жили и работали. Чаще всего в Ростове. В Батайск возвращались передохнуть. Потом, когда несколько пообтерлись, стали девочками «побогаче», клиенты у них изменились – Шандор знал свое дело, а стоит признать, что обе барышни были действительно очень хороши. Так что Прима прекрасно понимал судмедэксперта, когда тот заявил, что ему было бы жалко резать такое красивое тело. Документы Яковлевой куда-то пропали, что тоже было странно, хотя после предполагаемой ссоры их мог забрать и Шандор. Так или иначе, Наталии Смирновой пришлось опознавать тело Яковлевой. Сначала Прима показал ей эти страшные фотографии потерпевшей, сделанные экспертами на месте преступления. И Наталия совершенно искренне разрыдалась. Всего лишь на недельку она выбралась в Тихорецк, погостить у родственников, и вот по возвращении ее ждал такой жуткий сюрприз. Сашенька, бедная, бедная Сашенька, ну могла она вспылить, ну искала где лучше в этой запутанной жизни, но ведь по большому счету ни разу и мухи не обидела. Появилась в ней какая-то перемена в последнее время, но… Сашенька…

– Бедная, бедная моя, – причитала Наталия. – Зачем это сделали с тобой?..

– Выпейте воды. – Прима протянул ей стакан, налил воды из графина. За долгие годы службы он привык к истерикам, обморокам и хорошей актерской игре. И сейчас он знал, что Наталия Смирнова скорее всего не перейдет из разряда свидетелей в разряд подозреваемых. Откуда знал – этого Прима сказать не мог. Интуиция, шестое чувство, профессиональный опыт? Прима редко ошибался.

– Кто мог это с ней сделать?

Наталия качала головой и тоненько подвывала, словно старая бабка на похоронах. Она была действительно подавлена, но вот тут-то причина раздваивалась: она могла так эмоционально переживать гибель подруги из сострадания… или из страха, что нечто подобное может произойти и с ней. И во втором случае можно накопить богатую и полезную фактуру, главное – не нажимать раньше времени.

– Вы считаете, что это мог сделать Шандор? Ведь так?

Наталия взглянула на Приму, зябко поежилась, потом всхлипнула и вытерла глаза платком.

– Я ничего не считаю. Это ваше дело – найти того, кто так поступил с ней.

Прима понял, что дверь человеческого сострадания, куда он постучал, сейчас может захлопнуться перед самым носом.

– Знаете, Наталия… если вы не против, я буду звать вас по имени. У меня ведь тоже девчонки подрастают… Младшая Алеська и Людмила – эта уже барышня. Плохо им здесь, я понимаю. Соблазн рядом – Ростов, дальше – Москва, огни… Как им пройти меж этими огнями, чтоб их не спалило, я не знаю… – Прима бросил взгляд на фотографии потерпевшей, разложенные на столе, и покачал головой. – Не знаю, Наталия. Но того, кто сделал такое с вашей подругой, я найду. Найду. И не только по служебным обязанностям – и для моих девочек тоже. Потому что это все, что я могу сделать. И для них, и для вас, и для себя… И для Александры, которую уберечь не удалось…

Наталия какое-то время смотрела на Приму, потом горько усмехнулась:

– С ума можно сойти, как вы пытаетесь играть в доброго… следователя.

Хорошо еще, что не сказала «мента».

Прима пропустил это замечание мимо ушей. Он лишь извлек из мятой пачки не менее мятую сигарету «Ява».

– Курите?

– Балуюсь. Да, курю.

– Угощайтесь.

– Нет, спасибо. У меня свои.

Она извлекла из сумочки пачку дорогих сигарет «Парламент», и Прима увидел, что пальцы ее дрожат. Он поднес Наталии зажигалку и, когда девушка побелевшими губами сделала глубокую затяжку, негромко произнес:

– Помогите мне, Наталия.

– Как?!

– Давайте поговорим о вашей подруге. Просто поговорим о Саше. Все, что вам о ней известно. Детство, друзья, родители, увлечения, клиенты, ссоры…

Наталия молча курила, потом подняла взгляд на Приму.

– Но я действительно не знаю, кто мог такое с ней сделать.

– Я верю вам. Но… насколько верны мои сведения, в последнее время вы были для потерпевшей самым близким человеком?

Наталия пожала плечами и горько усмехнулась:

– Теперь уже это не важно.

Взгляд Наталии механически двигался по разложенным на столе фотографиям, потом задержался на одной из них – крупный план, обнаженное тело потерпевшей. Наталия, сама того не замечая, чуть склонилась к фотографии, словно пыталась разглядеть что-то, еле слышно проговорила:

– Здесь… не видно… – покачала головой, – свет и тень, светотень… Какой ужас!

– В чем дело?

– Да нет, – Наталия уже выпрямилась на стуле, – просто тени неразборчивые… Бедная ты моя… Что уж теперь говорить. – Быстрая слеза пробежала по ее щеке.

Прима сложил фотографии в стопку, открыл верхний ящик стола и убрал их.

– Придется еще опознать тело…

– Сашку? Хорошо. Только не пугайтесь, если я снова разревусь. Бедная ты моя…

– Ничего, дочка, поплачь, – вдруг произнес Прима.

Наталия какое-то время смотрела на него. Стареющий, усталый человек. Растящий девочек на свою скудную зарплату. Все, что она слышала о Приме, – это что хоть он и мент, но вроде мужик порядочный. Наталия затушила сигарету в подставленную пепельницу. Порядочный мент – это как?

– Скажите, – произнесла она, – а правда, что Шандора застрелили?

Прима смерил ее взглядом – во как уличный телеграф работает, мир слухами полнится. Тем лучше, если она уже знает.

– Да, правда. В Ростове. В ресторане.

– С ума можно сойти от количества хороших новостей, – все так же горько усмехнулась Наталия. – Он, конечно, был редкостной сволочью, но не настолько же.

– Что вы имеете в виду? Хотя я вас, конечно, понимаю.

Она кивнула.

– Чего я действительно хочу – чтобы этого подонка наказали, кто сделал с Сашкой такое. Но ведь всем плевать. Мы ведь шлюшки. И если дело велят закрыть, вы его закроете?

– Закрою. – Прима тоже кивнул. – Когда найду убийцу.

– Вот что я вам скажу. – Наталия достала вторую сигарету, выпрямилась на стуле и внимательно посмотрела на Приму. Теперь ее голос звучал гораздо ровнее. – Шандор этого не делал.

Прима чуть заметно качнулся в кресле.

– Почему вы так считаете?

– Не знаю. – Она пожала плечами. – Но он этого не делал.

– Шандор был жестоким человеком?

Она подумала, потом словно согласилась:

– Очень жестоким. Безжалостным.

– Мне неприятно говорить об этом, но вы должны были заметить на одной фотографии, что в рану был вставлен засохший цветок…

– Я видела. – Голос прозвучал глухо и болезненно.

– Что указывает на явно ритуальный характер убийства. Или должно указывать на такой характер. Месть? Расплата за… что?

– Я ничего об этом не знаю.

– Шандор – он ведь наполовину цыган?

– Да, хотя с цыганами не тусовался.

– Наталия, цветок в смертельной ране…

– Валентин Михайлович, – она впервые обратилась к Приме по имени-отчеству, – Шандор был человек со странностями. Редкостная сволочь, хотя теперь уже – царствие ему небесное. Да, вы правы, Шандор был жесток. Мог избить до полусмерти, мог даже порезать лицо, если хотел испортить девчонке жизнь. Но Шандор не был маньяком.

Прима чуть изменился в лице, словно его коснулся холодный ветерок; он все еще крутил пальцами сигарету «Ява», а теперь решил закурить. Почему она говорит об этом? Она тоже хочет навести его на мысль о Железнодорожнике? Знает что-то? Хочет выгородить своего дружка Шандора? Но тому все это теперь не нужно. Тогда зачем?

– Наталия, помогите мне найти этого сукина сына, пока он еще чего-нибудь не выкинул, – попросил Прима. И добавил: – Пожалуйста.

– Как? Как я могу вам помочь?

– Расскажите мне все, что вам известно о жизни вашей подруги. Постарайтесь вспомнить все детали, даже мелочи.

– Я могу рассказать лишь о последних трех годах ее жизни. И о том, что рассказывала о себе сама Сашка.

– Это как раз то, что мне нужно.

– Но никаких оговоров кого бы то ни было. Только о Сашке. Никаких наркотиков, дилеров и такого… Этого вы из меня не вытянете.

– Не буду даже пытаться, – пообещал Прима.

– И еще одно условие.

– Какое?

– Могу я попросить крепкий кофе?

– Я сварю сам. Сейчас я стал чайным человеком – здоровье, но всегда любил кофе. Я сварю сам. – Прима вдруг как-то очень хорошо улыбнулся и добавил: – Ничего, дочка, найдем мы этого подонка.

И Наталия Смирнова заговорила.

В тот день Прима беседовал с Наталией Смирновой долго, и у него сложился довольно объемный образ потерпевшей. Потом он позвонил экспертам.

– Мамлен, – позвал Прима, – Григоренко – есть такой?

– Убежал уже, черт, – ответила Мама Лена, – у него ж футбол, честь мундира отстаивает.

– Да, я забыл. Я по убийству Яковлевой… Кто-нибудь есть из тех, кто выезжал со мной на труп? Коля? Ну и хорошо. Пусть зайдет.

Елена Федоровна Петрова, которую, не без доли уважения, прозвали в управлении Мама Лена, или Мамлен, была старейшим и опытнейшим работником, экспертом суперкласса, что называется, криминалистом от Бога. Григоренко был ее лучшим учеником, когда работал под ее началом. Ну а Коля – Коля был любимый ученик. И Прима всегда думал: интересно все-таки получается, один – лучший, другой – любимый, а вот чтобы все сразу, а? Такого, наверное, не бывает?

После того как Прима закончил взятие свидетельских показаний, надо было провести опознание. Ему не хотелось еще раз беспокоить Наталию этим страшным зрелищем, но ничего не поделаешь, так было положено. Ибо действительно выяснилось, что у Александры никаких близких родственников не осталось и в последние три года Наталия была для нее единственным близким человеком.

Опознание проходило как обычно. Прима уже знал о жизни потерпевшей очень много, и когда он пятнадцать минут назад попросил Наталию не уезжать пока из города, то считал это чистой формальностью. Наталия снова разрыдалась, когда увидела тело Яковлевой, но на этот раз взяла себя в руки значительно быстрее. Она опознала подругу, и вся процедура подходила к концу, когда случился некоторый неприятный казус: неловкое, неаккуратное движение – и из-под простыни свесилась нога. Такое иногда случается – самопроизвольное сокращение мышц при смене температурных режимов. Наталия вздрогнула и, сама того не замечая, прижалась к Приме. Потом отстранилась. Чтобы водрузить ногу на место, пришлось приподнять простыню. Наталия Смирнова смотрела на обнаженное тело своей лучшей подруги… Ее глаза округлились, а губы побелели. Потом тело накрыли. Наталия беспомощно огляделась по сторонам и позволила себя увести. Она поднималась по лестнице, и Прима почувствовал в девушке неожиданную слабость. Он поддержал ее за локоть, Наталия вздрогнула.

– Ничего, дочка, – проговорил Прима, – зрелище не из приятных. И хорошо, что это осталось позади.

Они вышли на солнце.

– Я могу идти? – проговорила Наталия совершенно отчужденным голосом.

– Конечно, – ответил Прима. Он почувствовал перемену в девушке. Наталия вдруг замкнулась, словно это не она в течение почти трех часов рассказывала Приме о потерпевшей. – Будет надо, мы с вами свяжемся.

Наталия Смирнова быстро ушла прочь. Только нервно кивнула на Примино «до свидания».

И Прима даже увидел в этой неожиданной перемене что-то несправедливое. Хотя трудно не согласиться с тем, что зрелище лучшей подруги с горлом, перерезанным от уха до уха, на кого угодно может подействовать угнетающе.

А потом с каким-то неприятным ощущением холодка внутри он вдруг понял, что думает вовсе не об этом. Наталия Смирнова вздрогнула, когда свесилась нога; девушка даже прижалась к Приме – реакция понятная и при этих обстоятельствах вполне оправданная. Но вот побледнела она чуть позже, когда пришлось приподнять простыню и когда она несколько мгновений смотрела на обнаженный труп. Все верно, труп – не самая приятная картина, особенно с непривычки. Особенно если это тело близкого человека. Но верно и другое. Между «вздрогнула, когда свесилась нога» и «побледнела» прошло несколько мгновений, в которые уместилось некое событие. Словно за эти несколько мгновений Наталия Смирнова успела увидеть что-то. Что-то еще кошмарнее, чем перерезанное горло.

И теперь, задержавшись допоздна в своем кабинете, Прима думал о том, все ли известные ей факты выложила в тот день Наталия Смирнова. Или она что-то утаила?

Все же на один вопрос Прима мог ответить со стопроцентной уверенностью. На вопрос «когда?». Когда его чутье старого волка вновь забеспокоилось, словно узнавало под легким обманным слоем краски гораздо более зловещую картину.

У Наталии Смирновой был смертельно перепуганный вид, и случилось это после опознания потерпевшей. Все это в общем-то понятно, учитывая обстоятельства. Но именно в этот момент подполковник Прима осознал, что в деле об убийстве гражданки Яковлевой, никому не нужной шлюшки из маленького городка Батайска, есть что-то, что ему не нравится. Очень не нравится.

История получалась совсем обычная, если только Наталия Смирнова не упустила в своих показаниях некоторых важных подробностей.

Александра Афанасьевна Яковлева родилась почти двадцать пять лет назад в роддоме города Кропоткин, города, открывающего ворота на Кавказ и известного всем железнодорожникам страны под названием узловой станции Кавказская. Когда маленькой Саше не было еще и пяти, она осталась без матери – вроде бы рак, Наталия наверняка этого не помнила. К тому времени они уже перебрались в Батайск, где вместе с бабой Маней, матерью отца, занимали трехкомнатную секцию. Баба Маня – свекровь – была деспотичной женщиной, очень не любившей свою невестку и не балующей излишним теплом внучку, которая во всем пошла в мать. Во всем, быть может, даже в своей несчастливой судьбе.

Лучшее время, единственное, приносящее маленькой Саше радость, приходилось на школьные каникулы, когда отец и баба Маня с удовольствием спихивали девочку на все лето в Дербент. Там жила другая, «настоящая», бабушка, там была настоящая теплая семья, и возвращение осенью к началу учебных занятий было для Саши трагедией. Отец по-своему любил девочку, но он был слабым, всегда находился под пятой у матери, а после того как потерял жену, его жизнь вообще пошла кувырком. Завертелась волчком, как сказала Наталия Смирнова. А Дербент – чудесный город на берегу Каспийского моря, город, стекающий с горы, где имелась древняя крепость Нарын-Кала, город более чем тридцати языков, но в основном населенный лезгинами, русскими и евреями, хотя и азербайджанцев было достаточно. Город частных домов с побеленными стенами, высокими окнами и тенистыми виноградниками во дворах, и, конечно же, город ни с чем не сравнимого моря, на песчаных пляжах которого дни тянулись бесконечно и пролетали мгновенно. Саша была отличной пловчихой, но как-то раз, отправившись с друзьями вплавь до дальнего бакена, отмечающего судоходный фарватер, она чуть не утонула. Эту часть истории Наталия рассказывала с каким-то странным сомнением в голосе. Саша уверяла подругу, что ее спасла большая белая рыба с человеческими глазами, и с тех пор она всегда искала эту рыбу, но та больше не показывала себя.

– Выдумщица ты, Саша, – смеялась Наталия, – в Каспийском море нет дельфинов.

– Я и не говорю, что это был дельфин. Это была особенная рыба.

– Может, это был тюлень?

– Сама ты тюлень! Я же говорю – это моя рыба. Она плавает где-то там, в голубой бездне, и когда-нибудь принесет мне удачу. Как однажды спасла меня! Понимаешь? Принесет мне весь мир. Это – моя рыба.

Правда, Наталия Смирнова уточнила, что подобные заявления Александра делала лишь под кайфом.

– Она была наркоманкой? – спросил Прима.

– Э-э, мы так не договаривались, – возразила Наталия. – Я это рассказала, чтоб вы знали – иногда она говорила странности, но только связанные с этой рыбой. Понимаете? Чтобы с этим вопросом не осталось неясностей. Больше ничего. А так – в основном мы с ней болтали, когда оставались одни. Знаете – изливали друг другу душу. Плакались в жилетку.

В принципе, несмотря на деспотичную бабушку и пьющего отца, Сашино детство можно было считать нормальным, даже счастливым. Если бы в двенадцать лет не произошло событие, отравившее это детство. Деспотичной бабы Мани уже полгода как не было, и отец совсем начал сходить с катушек. Меж тем он все еще пытался заботиться о дочери, был с ней ласков и по-прежнему олицетворял для Саши хоть и падшее, но божество.

В тот вечер – предыдущие несколько дней отец пил – он, видимо, впервые понял, что его дочь превратится в будущем в ослепительную красавицу. Никто не знает, что произошло в его душе, когда он пришел в ванную комнату – они все еще помогали мыть друг другу спину. Пап, потри спинку! Ой, пап, не щекоти! Потри между лопатками, я не достаю. И папа потер. Возможно, его руки дрожали и дыхание было неровным, Саша этого не знала. Очень быстро он перестал мыть дочери спину.

«Сейчас мы помоем нашей девочке попку» – эту фразу Саша запомнила на всю свою такую недлинную жизнь.

Саша сначала ничего не поняла. А потом ей было очень приятно. Когда отец гладил ее там, где она еще сама себя не гладила. Ой, папа, как приятно! Еще! Хочу еще, папа! А потом что-то обожгло ее, что-то невыносимо огромное вдавилось в ее тело, и девочка испуганно закричала. Видимо, и отец испугался, потому что это прекратилось. Саша вся сжалась, не понимая, что с ней только что сделали, а отец говорил: «Нет-нет, не бойся, дочка, потерпи, больше больно не будет».

С того дня падшее божество начало превращаться в спивающееся ничтожество. И больше не осталось в ее жизни людей, которых бы Саша слушалась, уважала и хотела любить. Быть может, кроме «настоящей бабушки». Но та была далеко, в Дербенте, а Саша жила здесь. И однажды днем Саша привела домой одноклассника и отдалась ему в постели отца. Это была месть отцу. Он глядел на них с фотографии на стене. Саша разбила эту фотографию, и ей действительно стало легче. Это был такой возраст… ненависть… Словом, Саша часто и на полном серьезе задумывалась тогда о самоубийстве. И быть может, нищета, вернее, желание выбраться спасло ее. Дальше в этой мозаике Сашиной жизни, составленной ее лучшей подругой, следовал эпизод с Борисом Красильниковым, в которого Саша влюбилась до беспамятства. У него были легкая походка, дерзкий взгляд, малиновый пиджак и одна из первых в Батайске иномарок. Любовником он был средним, так как баловался наркотой, но к тому моменту Александра еще не знала настоящих любовников, и Боря стал для нее богом, заняв пьедестал, с которого в семейной катастрофе был низвергнут отец. Только почему-то эта белая рыба из голубой бездны все не показывалась: лаской и уговорами Боря Красильников стал первым Сашиным сутенером. Девчонка-соплячка. Вокзал, водители-дальнобойщики с трассы Ростов – Баку.

Следующий эпизод – еще одно гениальное, на сей раз экономическое, решение отца, приведшее к очередной катастрофе. С деньгами становилось все хуже. Саше от ее любовных гонораров перепадали крохи, основные деньги забирал себе Борис, да и она еще не превратилась тогда в суперсексуальную красотку, умеющую продавать свой «товар».

Отец принял решение разменять квартиру на две однокомнатные. В одну перебрались с дочерью, а другую он намеревался продать. К отцу пришел запоздалый стыд – он решил дать Саше хоть какие-то деньги, дать дочери образование и попытаться хотя бы частично искупить свою вину. В то время только-только началась либерализация. Великие строители пирамид, с незабвенным Мавроди во главе, еще только приступали к своей славной деятельности. Сашиного отца кинули: не осталось ни квартиры, ни денег. Лишь задаток, который он пропил, а дочери купил шоколада, словно она все еще пребывала в том возрасте, когда он изнасиловал ее в ванной. У Саши с отцом осталась однокомнатная квартира. В которой, к слову, подполковник Прима и обнаружил ее тело несколько лет спустя. Удивительно, но все самое неприятное и все самое страшное в жизни Саши происходило именно в ванной комнате.

Следующий эпизод – человек по имени Мотыль, ее новый покровитель. Саша перебралась в Ростов. Мотыль снял ей квартиру. Дал деньги на одежду. Клиенты все же более приличные, чем всяческое отребье с батайского вокзала. Ростов-папа – город воров и блудниц, казаков, рыбы, наркоты и веселых гулянок. Наверное, было в этом городе и еще что-то, да Саша этого не видела. Мотыль обещал Саше Москву, но сам был двустволкой: любил и мальчиков, и девочек, и какой-то гомик из ревности удавил Мотыля капроновой рыболовной нитью. Может, были еще какие причины, но Наталии об этом рассказывали так. Кстати, что любопытно, в ту пору Сашу ростовские приятели называли Кармен. Она действительно превращалась в красотку, и уже тогда нашлось несколько пьяных мужиков, готовых из-за нее порезать друг друга. Примерно в это же время у нее умер отец. Цирроз печени – алкоголь все же сгубил его. Саша его ненавидела и презирала. Когда он умер, вдруг поняла, что все ему простила.

Потом в жизни ее произошли изменения. Первое называлось Шандор.

Некоторое время ростовские группировки делили разные рынки, в том числе и рынок проституток, но к тому моменту, когда в основном все успокоилось, появился Шандор. И появилась в жизни гражданки Яковлевой Александры Афанасьевны впоследствии ее лучшая подруга Наталия Смирнова. Шандор достаточно быстро оценил обеих девушек и достаточно быстро смекнул, что они – товар особенного класса. Они стали девочками для состоятельных клиентов, благо к этому времени последних развелось в достатке. Работали девушки в Ростове, редко – в Батайске. В Батайске они в основном отдыхали. Жили в квартире Саши. Подругам было весьма комфортно в однокомнатной квартире: если Шандор и привозил сюда клиентов, то людей солидных. Они угомонялись быстро, и то, что они называли оргиями, для ростовской шантрапы было не больше чем детскими забавами. К тому же в квартире это происходило редко, однако же не осталось незамеченным для соседки гражданки Яковлевой, той самой, в пожелтевших бигуди, которую Прима по ошибке вызвал в понятые. Ничего необычного, что могло бы натолкнуть на мысль о предстоящей страшной развязке, за последнее время не происходило. Может, потому, что дни были похожи, сменялись один другим. Все те же загородные дома, бани, мужики, либо нагло-хамоватые, либо лезущие открыть душу, но всегда пьяные. Интересно, но, наверное, российский мужик не в состоянии по трезвости заплатить женщине деньги и заняться с ней любовью.

– Не знаю, – сказал Прима, – никогда не платил.

– А я знаю, – произнесла Наталия. – Так не могут. Им надо разогреться, разогнаться, чтобы была эта пьяная крутость, лихость. С иностранцами совсем по-другому.

– Что ж, прямо так все и одинаковы? – спросил Прима.

– За редким исключением. Был один, Лев Сергеевич, солидный такой дяденька… В возрасте, а очень даже ничего. Ладно, извините.

– Но хоть что-нибудь в поведении Александры изменилось в последнее время?

– Нет. Про рыбу только свою стала твердить чаще. Да, бред по пьяни. Но я не думаю, что она могла выкинуть нечто такое, за что можно было мстить.

– Послушайте, Наталия, в своих показаниях вы написали, что виделись в последний раз за несколько дней до убийства…

– Да, за неделю. Я уезжала к родственникам в Тихорецк. Об этом я тоже написала.

– И вы не заметили в ее поведении ничего странного?

– Нет. С Шандором она повздорила из-за его младшего брата. Он вечно лез к ней на халяву, а она его терпеть не могла. Но это у них постоянно, знаете, так полаются, а потом глядишь, все у них вроде в шутку. Да нет, если вы думаете, что это как-то связано… Нет.

– Хорошо, не с Шандором, а с его братом?

– С братом?! Да что вы, об этом знала бы каждая собака. Он ведь такой жирный, неповоротливый, его видно за версту. И еще он такой знаменитый.

– Знаменитый? Что вы… Послушайте, вы не хотите сказать, что…

– Да, Николай Волшининов, известный русский музыкант. Или цыганский, как хотите.

– По моим сведениям, они с Шандором лишь однофамильцы. – Прима был в замешательстве.

– Не знаю, может, и так. Я их маме свечку не держала. Но так они говорили. Возможно, что и шутили.

Николай Волшининов был знаменитым исполнителем цыганских романсов, ростовским Сличенко. У них с Шандором было разным абсолютно все – начиная с отчества и заканчивая внешностью. Шандор был сухой и крепкий, Николай Николаевич выглядел как человек-гора, огромный, неимоверно толстый, выступал вечно в каких-то накидках, длинных хламидах, делающих его похожим на библейского пророка. Никаких сведений о том, что Николай Волшининов и Шандор были родственниками, у Примы не имелось. Конечно, в ходе оперативной работы не стоит пренебрегать никакими версиями, однако Николай Волшининов был слишком заметной и обеспеченной, в том числе и женским вниманием, фигурой, чтобы пойти на такое нелепое в его положении преступление. Вспылил? Из-за проститутки, которая ему отказала? И никто из возможных свидетелей: соседей, старушек у подъезда, мужиков, с утра до вечера резавшихся в домино в тени акаций напротив дома, – его не видел? А он еще вставил в смертельную рану засохший цветок? Нет, все это попахивало версиями из дешевых любовно-криминальных романов. Все это мрачная поэзия. В жизни все проще, суровее и конкретнее. И наверное, поэтому сложнее.

– Хорошо, Наталия, вы виделись с потерпевшей за неделю до… – Прима все же перешел с официального языка, щадя чувства свидетельницы, – до трагедии?

– Я могу точно вспомнить… Это была суббота. Я ее встречала. Встречала московский поезд. У нее были какие-то дела в городе…

– Какие?

– Она мне не рассказывала. – Наталия пожала плечами. – А потом мы вместе поужинали.

– Где?

– В поплавке… Это мы так называем ресторан…

– Знаю. Как она выглядела?

– Прекрасно. Даже лучше, чем обычно. Шутила. Мы ржали как сумасшедшие. Потом… Знаете, она переменила все – прическу, макияж, стала такая…

– А в ресторане?

– Если вы имеете в виду, работали ли мы там, то я вам сразу скажу – нет. У нас была отдельная кабинка, они прикрыты, знаете, такой свисающей соломкой. Мы ни с кем не общались и уехали не поздно. Сашка меня проводила, я в этот вечер уезжала в Тихорецк.

– Это было… Число не помните?

– Суббота, тридцать первое… Она была такая… как будто все в ее жизни теперь будет хорошо, но… мы больше уже не виделись. Сашка, Сашка… Это все ужасно.

– Но какими-то новостями вы делились?

– Говорю же вам – обычные бабьи пересуды. То-се…

– Вы сказали, что встречали в этот день московский поезд?

– Ну да. Сашка брала у Шандора отпуск. Даже отдала ему какие-то бабки.

– Работала в Москве?

– Не поверите – учиться поступала.

– В смысле?

– Да не бойтесь, не повышала квалификацию у московских путан, нет. Это она уже второй год подряд. Я ж говорю, Сашка была очень целеустремленной, знаете, не раз она могла и Шандора на место поставить. Даже за меня как-то вступилась. – Наталия улыбнулась той самой светлой улыбкой, с которой действительно говорят хорошее, вспоминая ушедших. – Она в институт поступала. Учиться вздумала на старости лет. По-моему, в какой-то экономический, что-то вроде… управления, есть такой?

– Есть. В Москве, как в Греции, все есть.

– Один клиент ей подсобить вздумал. Надул, конечно.

– И что?

– На общих основаниях провалилась в прошлом году. Там все замазано. Потом приехала, рассказывала про студентов на иномарках с мобильными телефонами, смеялась…

– Если не путаю, вступительные экзамены проводятся летом.

– Да. Только в этом году она скопила денег и решила рвануть в какую-то частную школу бизнеса, все книжки по экономике читала. А до этого хотела в художественную школу, вроде рисовала неплохо. Путаная она у меня была. Все чего-то мечтала.

– В художественную, а потом по бизнесу?

– Она хотела изменить свою жизнь, что здесь такого?

– И когда она брала отпуск?

– В конце апреля.

– Что ж это за школа такая, с экзаменами в апреле?

– А почему вы у меня это спрашиваете? Да еще таким тоном, будто я в чем-то виновата? У вас что, каждый человек в чем-то виноват?! Уже потому, что он просто живет?

– Ну вот, вспылила. – Прима посмотрел на Наталию и снова почувствовал опустошающую ватную слабость в желудке – если еще не язва, то где-то близко. – Я понимаю, что к работникам правоохранительных органов у тебя выработалось отношение то еще: хороший мент – мертвый мент. Так?

Она улыбнулась, но ничего не ответила.

– Только, Наталия, мы расследуем убийство твоей лучшей подруги, давай попытаемся быть на одной стороне.

– Но и вы не давите так на меня. Знаете, я ведь тоже не железная.

– Попытаемся восстановить мир? Так будет лучше.

Она кивнула:

– Ладно. – В глазах ее снова были слезы, и Прима подумал, что нервишки у Наталии Смирновой прилично расшатаны. Весьма прилично.

– Значит, весь май ее не было в городе? – спросил Прима.

– Приезжала пару раз, документы какие-то оформляла и снова в Москву. Я ей говорю: пустая башка, чего мотаешь туда-сюда, деньги зря тратишь? И все книжки по бизнесу читала, где-то с полгода. Всерьез собиралась поступать.

Интересное получалось дело – выходит, последний месяц гражданка Яковлева изображала из себя прилежную абитуриентку и вроде как была вне зоны криминальных отношений, и вот она приезжает в город, и такая неожиданная развязка. Старые долги?

– А почему она ездила так далеко? Под боком Ростов – учись себе на здоровье, и рядом с домом.

– Ростов?! Вы смеетесь. Да ее там каждая собака знала, аж тошно было. Нет. Она хотела изменить свою жизнь. Вообще! Понимаете?

– Понимаю. Но на какие средства? Угла своего нет, а жизнь в Москве дорогая.

– Не знаю. – Наталия несколько замялась.

– Может, она просто собиралась работать в Москве? А учеба – это все так, для отвода глаз, чтоб можно было ксиву предъявить? Ведь не жалуют в столице… залетных.

– Зачем так говорить? Кого там жалуют?

– Я просто рассуждаю. Давай попытаемся рассуждать вместе: сбережений у нее, чтоб обустроиться в Москве, судя по всему, не было. Вы ж получаете не ахти какие деньги? Не в пример моим, но не ахти?

– Да так, вроде откладывала понемногу, но в основном только на шмотки и хватало.

– Ну согласитесь, Наталия, вы обе женщины, и вас должны были интересовать эти темы: на что жить будешь? Может, есть у тебя кто? А как то, а как се?

– Хорошо. Для вас шлюшка – это прямо штамп на всю жизнь, так получается?

Прима промолчал. Наталия продолжала:

– Может, она и собиралась по ночам подрабатывать, но вот именно для того, чтобы было на что жить. Но главное – она собиралась учиться. Хотела поставить на прошлом точку. Очень хотела.

– Прямо так сбежать от Шандора и работать на улице в Москве? Наталия, мы же договорились уважать друг друга. Можно, конечно, считать подполковника милиции старым пердуном, но вот лопухом?.. Вряд ли стоит.

– Да ничего я не считаю. Вы лезете прямо в душу. Я у нее то же самое спрашивала – мол, что, работу в дорогих гостиницах нашла? Есть у тебя кто? Она сказала, что есть. Но боится сглазить. Поэтому ничего говорить не будет. Пока все не решится. А потом, мол, и расскажу и все такое. Знаете, обычно она со мной всем делилась, а тут такое… Но по дереву стучала, чтоб не сорвалось: Наталка, не обижайся, у тебя не дурной глаз, но я решила – пока никому. Вот, собственно, и все. Так что было у нее, на что в первое время обустроиться. Виды какие-то она имела.

– Это действительно все? Подумайте как следует, вспомните, может, чего мельком называла? Это может быть очень важно!

– Да нет. Говорю же вам – нет. Я тоже пыталась разузнать… Знаете женское любопытство? Сильнее его только женское желание выболтать все тайны. Но тут оказался совсем другой случай. Я говорю – Сашку было за что уважать.

Прима тогда подумал, что, возможно, она и права. Только вот как вышло – старые грехи тянут нас в прошлое, и ничего ты с этим поделать не можешь. Возможно, Александра Афанасьевна Яковлева действительно хотела что-то поменять в своей жизни, но оказалось – не суждено. Прима подумал, что нужно будет поработать со всеми свидетелями, поглядеть, что там нароют в ходе экспертного исследования, что даст работа со следами, с этой музыкой – магнитофон на автореверсе больше суток прокручивал одну и ту же кассету на громкости, весьма близкой к предельной, из-за чего соседи и всполошились. Видать, последний танец для Александры Афанасьевны стал танцем смерти. Кто-то был у нее. Последний клиент?

Именно тогда Прима попросил Наталию Смирнову дать знать, если она соберется уехать из города. Тогда еще не было проведено опознание и дурные предчувствия еще не начали мучить Приму.

Теперь Прима пил чай из рододендрона и думал о том, что Наталию Смирнову не могут найти уже больше суток. На звонки она не отвечает. Она предупреждала, что ей будет страшно оставаться одной в Сашиной квартире, хотя какие-то Натальины вещи там и остались, поэтому пока, некоторое время, она поживет у родителей. Но старики уже сутки не видели дочери. Может, уехала в Ростов? Но почему не предупредила? Не брать же с нее подписку?

С делом Железнодорожника они тоже увязли надолго, очень надолго. Никаких общих внешних черт у жертв серийного убийцы нет. Его жертвами не становятся только блондинки или рыжие, только пухленькие или, наоборот, худые, они даже не попадают в одну возрастную категорию, не являются только проститутками, женами судей, или, как говорят психологи, проводящие судебно-психиатрические экспертизы, не являются совокупно-обобщающим портретом, образом, напоминающим убийце, к примеру, его мать или какую-либо женщину, допустим, одноклассницу, глубоко ранившую его в юном возрасте. Он действует внезапно, с холодным расчетом, всегда точно, как часы, и исчезает, почти не оставляя следов. И все, что связывает его жертвы, – это близость железной дороги от места их гибели. Если рассматривать дело Александры Афанасьевны в этом контексте, то и тут ничего не сходится. От ее дома до железнодорожного вокзала пара кварталов.

Прима сморщил лоб и взялся пальцами за переносицу – ватная, сосущая вялость в области желудка не отпускала. Скорее всего с потерпевшей гражданкой Яковлевой разделался кто-то из ее криминальных дружков. А может, клиент такой неудачный попался.

Мог быть Железнодорожник ее клиентом?

Прима поставил перед экспертами подобную проблему – должно быть в почерке что-то, свойственное лишь ему. Как отпечатки пальцев, как роговица глаза. Как, собственно говоря, сам почерк.

Перед убийством или сразу после него с гражданкой Яковлевой должен был быть произведен половой акт. Это бы упростило дело – по следам спермы можно идентифицировать убийцу, по крайней мере выяснить, с Железнодорожником ли они имеют дело на сей раз. Этого не случилось. Возможно, кто-то спугнул его. В крови потерпевшей обнаружено пять граммов нарозина, наркотического вещества, – доза не критическая, но достаточная для того, чтобы гражданка Яковлева пребывала в прострации, некоем податливом отрубе. Вот этого Железнодорожник никогда не делал. Однако если Яковлева была наркоманкой, что Наталия Смирнова отрицает, то доза могла бы накапливаться постепенно, в течение дня, и следующий укол был бы смертельным. Но кто-то распорядился по-другому. Ей просто перерезали горло.

Была ли она наркоманкой?

Если нет, то что это за опыты с предкритическими дозами?

При чем здесь Железнодорожник?

Кто-то еще?

Что увидела Наталия Смирнова на теле потерпевшей? Что, не замеченное экспертами, привело ее в такой ужас? Причем не замеченное экспертами высшего класса, а ей хватило лишь одного беглого взгляда.

Что-то, известное лишь проституткам?

Знак мести?

Смешно, нелепо и глупо.

Или что-то, известное лишь близкому человеку? Какая-то опухоль, родимое пятно, внезапно исчезнувшее?

Но это уже вообще какая-то мистика.

И если Прима сегодня вспоминал о любовно-криминальных романах, то теперь в пору было говорить о романе ужасов.

А это уже полный идиотизм.

Да, вопросы, вопросы…

И как сейчас были нужны дополнительные свидетельские показания Наталии Смирновой, просто по той элементарной причине, что теперь Прима находился в полной уверенности, что их такой откровенно-доверительный разговор не был до конца откровенным. И что-то очень немаловажное Наталия Смирнова все же утаила.

В тот момент, когда зазвонил телефон, Прима вдруг понял, что упустил время. Что время потеряно и теперь вряд ли удастся его наверстать. Он посмотрел на белую, потертую, с отполированными временем царапинами телефонную трубку, а потом снял ее:

– Прима слушает.

– Товарищ подполковник, он появился снова.

Связь была внутренней, и Прима знал, кто с ним говорит, – сейчас смена старшего лейтенанта Козленка. Прима сглотнул тяжелый ком, подступивший к горлу.

– Кто? – глухо спросил он, уже зная, что ему ответят, и теша себя слабой надеждой, что, быть может, он ошибается.

– Железнодорожник, – быстро произнес лейтенант Козленок. – Только нашли. Молодая женщина. На вид не старше двадцати пяти. У железнодорожной ветки. Недалеко от главной магистрали.

Что-то в голове Примы задрожало, и сквозь бархатное шуршание в мозгу прозвучал голос: «Наталия. Наталия Смирнова».

Снова тяжело сглотнув и чувствуя, что язва сейчас начнет разъедать его внутренности, Прима произнес:

– Личность установлена?

– Нет.

– Цвет волос?

– Что?

– Цвет волос. Шатенка? Блондинка? Брюнетка?! Меня интересует цвет волос, Козленок.

– Не знаю, товарищ подполковник. Сейчас выясним. Сейчас устанавливают личность. Выясним.

– Так выясняй быстрее, мать твою! – сорвался Прима и с трудом поборол желание расколотить эту белую трубку об стол. Что-то поднялось у него внутри и… отпустило. Эта ватная сосущая вялость в желудке вдруг прошла.

– Есть, товарищ подполковник. Сейчас все выясним. Повисите, пожалуйста, на связи. – Голос Козленка прозвучал не то что испуганно, а как-то ошарашенно.

Наталия Смирнова была шатенкой. Но могла перекраситься в блондинку или брюнетку. Могла сделать с собой все что угодно. И зря он наорал на Козленка.

Прима неожиданно вспомнил то, что ему поможет немного больше, чем цвет ее волос. Одну маленькую деталь.

– Послушай, Козленок, не серчай.

– Я и не серчаю, товарищ подполковник.

– Выясни, есть ли у нее над губой на левой щеке родинка.

– Что?

«Сукин ты сын, дурак дураком, – подумал Прима, – мудила гребаный, а я перед ним извиняюсь. Хотя ладно, напугал парня, старый черт».

– Родинка. Маленькая родинка на левой щеке, примерно в полутора сантиметрах от губы вверх и чуть в сторону, – примирительно сказал Прима и неожиданно добавил: – Она делала ее очень привлекательной.

– Пара минут, товарищ подполковник, сейчас все выясним. Цвет волос и родинка.

«Почему «делала», – подумал Прима, – почему я сказал «делала ее очень привлекательной»? Взял ее и похоронил. Может, это совсем не она».

Прима тер переносицу и чувствовал, что впервые за две последние недели сосущая, усталая боль в районе желудка прекратилась. Совсем, совсем все это никуда не годится.

Только бы не она.

Той, которая там лежала мертвой, уже все равно, но только бы она не оказалась Наталией.

А потом Прима услышал то, от чего его спина похолодела и мурашки забегали по коже.

– Товарищ подполковник, слушаете?

– Да!

– Она шатенка. Волосы – стрижка каре. А про родинку пока сказать ничего не могу. Еще парочка минут… Товарищ подполковник, у нее вся левая щека порезана. Множество порезов и колотых ран. Поэтому нужна еще пара минут, чтобы выяснить насчет родинки.

– Хорошо, – отозвался Прима; рука непроизвольно сжала телефонную трубку, потом хватка ослабла. Что ж, Прима умеет ждать. И он будет ждать еще пару минут. Даже несмотря на то что сейчас они покажутся вечностью. Даже несмотря на то что порезанной оказалась именно левая щека.

Чей-то большой ум решил поиграть с ним?

– Кто ты такой, – прошептал Прима, глядя в темноту, в сумеречную зону, сгущающуюся за кругом света от настольной лампы, – что тебе надо? Зачем ты пришел?

2. После бойни

Голоса…

Голосов было множество. Одни дружелюбно смеялись, другие звучали строго, но не враждебно. Потом голоса пропадали, и он снова куда-то плыл, а дальше все растворялось и, наверное, не было ничего, а потом голоса возвращались. Они говорили о чем-то хорошем, о чем-то светлом, словно он снова попал в детство и просто спит, пробуждается, и это какой-то праздник, день рождения или Новый год, а родители шепчутся, пряча под его подушку подарки…

Этого человечка давно нет, он куда-то делся, наверное, сбежал с этими дружелюбными голосами, а Игнат остался один. Он взрослел, становился мужчиной и почти не вспоминал того, кого окружающие называли маленьким Игнатом Вороновым.

Потому что Время Мужчин очень сильно отличается от Времени Детей. Как отличается ощущение счастья от отсутствия этого ощущения. Счастье – это слишком большая роскошь, чтобы его можно было позволить себе во Времени Мужчин. Но только эти дружелюбные голоса говорили, казалось, что-то совершенно противоположное. А потом он снова куда-то провалился…

И вдруг один из голосов словно зашуршал, стал звучать гораздо грубее, и боль в области груди сделала тело весомым и придавила его к земле.

– Сестра, по-моему, он… Сюда скорее! – прозвучал этот голос, знакомый голос. – Он приходит в себя. Скорее!

Боль в груди, знакомый голос, просто боль…

Игнат Воронов открыл глаза. Окружающее еще какое-то время дрожало, а потом картинка настроилась и вещи совместились. И все вокруг оказалось незнакомым.

– Очухался, брат… Привет тебе. Можно сказать – с возвращением.

– Где я? – промолвил Игнат.

– Теперь уже на этом свете.

– Лежите, лежите, все хорошо, не пытайтесь подняться. – Медсестра склонилась к нему.

Игнат перевел взгляд – на соседней койке сидел Лютый.

Игнат смотрел на Лютого, пытаясь понять, почему тот весь в белом, а затем, словно силясь что-то вспомнить, произнес:

– Киллеры! Где они?

– Лежите, лежите…

– Хэ, это было вчера, – голос Лютого прозвучал очень горько, – теперь все уже…

– Почему ты весь в белом? А… бинты…

– Бинты, брат, бинты…

– А… – Игнат чуть повернул голову, – Андрей?

Мгновенная пауза, Лютый опустил взгляд.

– Нет больше Андрюхи. – Голос Лютого быстро задрожал. – Нету. Его даже по-человечески похоронить не удастся. Нету моего братишки, моего младшего. – Голос зазвучал очень высоко, а потом сорвался, и Игнат понял, что тот просто беззвучно рыдает.

Игнат вернул голову в прежнее положение, он еще не мог ничего переживать, только начинал понимать, что с ним происходит. Вдруг он как-то странно произнес:

– Я любил его.

Тонкий стонущий всхлип проник в беззвучное рыдание Лютого. Игнат помолчал. Потом Лютый спросил:

– Как ты, братуха?

– Не знаю, – равнодушно сказал Игнат, – нормально.

– Он тоже тебя любил. Ты был ему примером во всем. Не то что я – безмозглая скотина!

– Не говори так. – Перед глазами снова все задрожало.

– Это я во всем виноват! Я устроил эту показушную свадьбу. Понимаешь – я!

– А Марина?

– В реанимации. Но говорят, теперь выкарабкается… сестренка.

– Кто еще?

– Пальцев не хватит.

– Щедрин?

– Щедрин?! Э-м-м… Марина теперь осталась круглой сиротой. Если выживет. Вот такие дела.

– А кто… – Игнат помедлил, – меня?

– Тебя?! – Лютый горько усмехнулся. – Ты, брат, в рубашке родился. ОМОН тебя…

– ОМОН?

– Родная милиция нас бережет.

– Там же не было никакого ОМОНа. То есть был…

– Вмешались, когда уже поздно было.

Игнат кивнул. Все происшедшее вчера возвращалось в память.

– Сантиметром ниже, и пуля прошла бы в сердце, – сказал Лютый. – Повезло, иначе не объяснишь. Тут врач удивлялся – есть выше сердца одна малюсенькая точка, когда оказывается неповрежденным ни один жизненно важный орган. Почти все остальные ранения в область сердца смертельны. – Лютый тяжело выдохнул. – Одна малюсенькая точка.

– Знаю.

– Вот, – Лютый устало провел пальцами по глазам, – так, брат. Пуля прошла навылет.

– А ты?

– Что?

– Тебя прилично?

– Так, зацепило… Грудь и плечо – ерунда. Ногу вот здорово повредило. Взрывом. Игнат, я тебе жизнью обязан, – произнес Лютый без всякого выражения.

Игнат какое-то время молчал. Свадьба, блестящее мероприятие… И все так переменилось… Он вспомнил Колю Глущенко, почему-то именно его. Это был полный разгром. И для Лютого тоже. Для Лютого – прежде всего. Точка, после которой продолжать жить по-прежнему невозможно. А начинать заново очень сложно. Игнат вот пробовал. Он поднял руку и только тогда понял, насколько слаб. Во рту – какой-то кислый металлический привкус, возможно, от лекарств – через вены левой руки подается что-то, какой-то раствор – капельница…

– Обязан жизнью, брат, – тихо повторил Лютый.

– Пустяки. Отдашь водкой.

Лютый посмотрел на него, потом отвернулся. Возможно, эта шутка прозвучала кощунственно, но, наверное, по-другому просто не получалось.

– Господи, ну за что, – промолвил Лютый еле слышно, – за что ему-то?.. Братишка мой дорогой…

Игнат повернул голову – потолок был выкрашен в белое, на нем была трещинка, и сейчас показалось, что трещинка начала удаляться. Он прикрыл глаза. Подумал, что тем, кто остается, гораздо больнее. Им теперь предстоит просыпаться долгими ночами и плакать, тоже ночами, потому что Времени Мужчин слезы неведомы.

Его ночь оказалась очень долгой, протяженностью почти в два года. А два года стали вечностью.

И сейчас ночь заканчивалась.

Игнат не знал почему. Что-то произошло с ним, когда он блуждал между жизнью и смертью. Быть может, это всего лишь действие обезболивающих, успокоительных или чего они там вливают в него, такое можно допустить… Можно также допустить, что киллеры вернутся за ними и закончат свое дело – ведь они так слабы… Возможно, убийцы смогут отнять у него жизнь, но в любом случае его ночь заканчивается… И он еще повоюет.

«Не надо меня из ружья щелкать, – вспомнил Игнат фразу из мультика, вроде бы про Простоквашино, – я, можно сказать, только жить начал – на пенсию выхожу».

Игнат чуть заметно улыбнулся, одними краешками губ, открыл глаза – трещинка на потолке вернулась на прежнее место. Потом он тоже понял, что Андрея больше нет. Этого славного мальчишки с чудесной улыбкой, молодого и талантливого, – его больше нет. Как и многих других людей. Виноватых и безвинных. Вчерашний день оказался урожайным по части смертей.

Ворон повернулся к Лютому:

– Не надо себя винить. И не надо себя ненавидеть. – Он протянул ему слабую руку. Лютый придвинулся к нему ближе.

– Как? Я ведь только хотел, чтоб все было по-человечески. Я всем это предложил. – Лютый крепко сжал протянутую ему руку. – Только теперь ничего не вернуть. Это я виноват, с этой свадьбой, я!

– Ты лишь пытался быть собой. За это нельзя винить. Не казни себя.

– Игнат, но…

– Послушай, я хочу, чтоб ты знал: я очень любил Андрюху и так же страдаю от того, что случилось. Прими мои самые искренние соболезнования. Я рядом… брат.

– Спасибо. Спасибо, Игнат. – Лютый горячо пожал его руку, а потом, с трудом сдерживаясь, произнес: – Держусь, братан…

Игнат печально улыбнулся:

– Будем держаться.

– Что нам остается? Другого выхода нет, верно?

– Как мама, Настасья Сергеевна?

– Седая стала… Я не могу ей в глаза смотреть, Игнат, не уберег пацана. Он был так далеко от всего этого. Очень боюсь, как бы с матерью чего не случилось.

– Ладно, брат, выкарабкаемся.

– Слава Богу, никогда фотографироваться не любила. Этот ведь паскуда туда всех тянул. А мать говорит – я потом, отдельно с детьми… Вот. Потом уже ничего не вышло.

– Выкарабкаемся, – повторил Игнат.

Появилась медицинская сестра. Лютому пора было на перевязку. А Игнат почувствовал, что за эти несколько минут неимоверно устал. Лютого пересадили на движущееся кресло. Улыбчивая сестра покатила его к выходу из палаты. Игнат провожал его глазами.

– Подожди, – обратился Лютый к сестре, когда они проезжали мимо койки Игната.

Лютый чуть наклонился к нему.

– Я их зарою, – произнес он. Очень тихо и очень жестко. – Я их всех зарою! Ты мне поможешь.

Игнат смотрел на него молча. Потом, когда дверь за Лютым закрылась, он снова повернул голову к потолку. Трещина задрожала и начала удаляться. Игнат прикрыл глаза. Он был еще очень слаб. Сон, похожий на забытье, обступил Игната со всех сторон, увлекая его в свою призрачную страну. Но голосов, тех дружелюбных голосов, больше не было.

Беспощадное Время Мужчин не знает жалости. Но наверное, в нем осталось место для сострадания.

Хуан Мария ла Прада, которого с детства окружающие называли Иваном Александровичем Прадой, а в ведомстве, где он служил столько лет, звали по имени отца – Санчесом, сейчас убегал. Иваном Александровичем Санчеса переиначили на русский манер. Его отец, Санчес Хуан Мария ла Прада, был сыном испанского коммуниста. Когда распустили интербригады и поражение республики стало очевидным, их, детей Испании, вывезли в Советский Союз, ставший им новой родиной. Санчес Хуан Мария ла Прада превратился в Александра Ивановича Праду. Он вырос и начал служить новой родине верой и правдой. Этому же он научил и своего сына Хуана. Несмотря на то что Александр Иванович происходил из семьи испанского коммуниста, в Высшей школе КГБ СССР, где он преподавал, с него не спускали глаз.

Сын пошел по стопам отца. И хотя иностранное происхождение не особенно способствовало его карьере, Санчес вырос в фанатичного коммуниста, ибо так воспитывался отцом, и в профессионала самой высокой квалификации. А потом все начало разваливаться. Все, во что его научили верить, все, что его научили любить и ненавидеть. И когда многие русские испанцы двинулись в обратный путь, к месту исторической родины, которая встретила их с распростертыми объятиями, крупными пенсиями, семьи обоих Санчесов – старшего и младшего – не утратили веру в основное дело своей жизни. Только жить становилось все труднее. Рухнула Берлинская стена, эти сумасшедшие чуть ли не поверили в наступление всеобщего мира, в братание Запада с Востоком, в ветры перемен, превратившие империализм в невинного ягненка, а коммунизм – в страшного монстра, и все рухнуло окончательно. Последний оплот государства, не тронутый метастазами коррупции и интеллектуальной паранойей, – КГБ, оставленный без внимания правящей элитой, разваливался. И после танковой атаки на Белый дом и очередного разгона спецслужб Александр Иванович Прада, обрусевший настолько, что у него порой спрашивали, не хохляцкую ли он носит фамилию, вспомнил, что на самом деле он – Санчес Хуан Мария ла Прада, к тому же – профессор. Старая родина с восторгом приняла своего блудного сына, в России остался лишь Санчес-младший. Но вовсе не из-за верности идеологии, которая больше не была господствующей, и не из-за любви к русским березкам, которые вполне можно было заменить на апельсиновые деревья Андалусии или пляжи Малаги. Нет, вовсе нет. Просто Санчес понял, что именно на его второй родине появляются неограниченные возможности и бежать от них не просто глупо, а преступно. К тому времени когда он провожал отца в аэропорту Шереметьево-2, Санчес превратился в профессионала высшей пробы. Здесь, в этой стране, которую он знает насквозь, в России, с ее несметными богатствами и произволом, с ее вечным переделом собственности, здесь его место. И его деньги. Потому что он суперпрофессионал. Здесь он поднимется на ослепительную крышу мира, прежде чем залечь в тихой гавани. Он всегда служил этой стране верой и правдой, он лез за нее под пули, он был верен своим товарищам, их боевому братству. И эта страна отвергла его. Для Санчеса это стало внутренним крушением. Он переживал его ровно три дня. И потом возродился, словно Феникс из пепла. Он уже знал, что за всеми идеологиями, за новыми религиями и остальным всегда пряталось одно – деньги. Деньги и власть, которые в общем-то являлись близнецами-братьями. Он знал, что многие спецподразделения начали предлагать крышу коммерческим структурам и те с удовольствием пользовались их услугами. Еще бы – крыша, за которой стоит силовое ведомство! Санчес остался в своей команде. Только его команда пошла гораздо дальше. Потому что тот, кто думает, что настоящего профессионала можно использовать, глубоко заблуждается. Это профессионал использует всех остальных.

Но сейчас что-то пошло не так. Его предали. Поэтому Иван Александрович Прада, по кличке Санчес, убегал.

«ТРАГИЧЕСКАЯ ГИБЕЛЬ “ВАНИ-КИЛЛЕРА”»

«УБИТ ГЛАВА МФТ-ГРУПП РОСТИСЛАВ ЩЕДРИН»

«ДЕРЖИСЬ, БРАТАН! – И ОН ДЕРЖАЛСЯ…»

«НОВАЯ КРИМИНАЛЬНАЯ ВОЙНА?»

«ГИБЕЛЬ БОГОВ: Взрыв немыслимой силы уносит жизни олигархической верхушки».

«ПРЕКРАСНЫЕ И ОБРЕЧЕННЫЕ: Одна из самых перспективных актерских пар была взорвана вчера на собственной свадьбе».

«ВЗОРВАННЫЕ УСИЛИЯ: Попытка объединения банковского и криминального капиталов закончилась вчера страшным взрывом».

«ЩЕДРИН – ЛЮТЫЙ: “Запад есть Запад, Восток есть Восток, И не встретиться им никогда”».

«РОКОВОЕ РОДСТВО: Вчера отечественный кинематограф потерял одного из самых ярких представителей нового поколения».

«ГЛАВА МФТ-ГРУПП РОСТИСЛАВ ЩЕДРИН УБИТ ВЧЕРА НА СВАДЬБЕ СОБСТВЕННОЙ ДОЧЕРИ»

«МФТ-ГРУПП – БЕЗ ЩЕДРИНА…»

«…по имеющейся у нас информации, из всех криминальных авторитетов, приглашенных на свадьбу, в живых остались лишь сам хозяин дома, уже упоминавшийся Лютый, и Михаил Багдасарян, по кличке Миша Монголец. Последнему, видимо, до конца жизни придется благодарить свою жену: буквально за несколько минут до кровавых событий ему сообщили о рождении сына. По счастливой случайности в момент взрыва Михаил Багдасарян находился в доме…»

«…что же касается Лютого, он обязан своей жизнью то ли одному из своих телохранителей, то ли кому-то из гостей, вытолкнувшему его в самый последний момент из зоны поражения».

«…их всех. МФТ-ГРУПП лишилась вчера почти всех своих руководителей. По масштабности проведенная террористическая акция не имеет себе равных».

«…лишь решительные действия подоспевшего ОМОНа позволили переломить ситуацию. После завершения операции убийцы начали отходить и попали под прицельный огонь. К сожалению, не обошлось без жертв и среди гостей».

«…поэтому наш эксперт полагает, что действовало профессионально подготовленное подразделение. Дом был буквально набит охраной. По внешнему периметру мероприятие охранялось сотрудниками ОМОНа. Поэтому возникает вопрос: как убийцам удалось пронести оружие? Предположительно они воспользовались весьма экзотическим и, как оказалось, эффективным способом. Оружие было спрятано внутри свадебного торта. Таким образом, обещанный кулинарный шедевр оказался чем-то вроде троянского коня. Обнаруженное тело менеджера фирмы «Сладкий мир», изготовившей свадебный торт, свидетельствует в пользу этой версии».

«…количество погибших еще уточняется, но, по информации, на момент подписания номера в печать это 29 человек».

«…конечно, отмалчиваются. Нашим правоохранительным органам вообще свойственно делать умное лицо и при этом, как всегда, загонять себя в самую нелепую ситуацию. Однако, по сведениям нашего источника, пожелавшего по понятным причинам остаться неизвестным, убийц было семеро, и, если бы не подоспевшее подразделение ОМОНа, жертв было бы намного больше. Убийцы собирались уходить через лес, отделяющий поселок от реки. В пользу этой версии – найденный на берегу «ничейный» моторный катер и два автомобиля – неприметные «Жигули», «брошенные» на противоположной стороне реки. Проверка номеров показала, что…»

«… и если бы киллерам удалось переправиться на другой берег, где их ждали автомобили, это шумное дело стало бы еще одним крупным «висяком» на следственных органах прокуратуры и МВД. Вмешательство подразделения ОМОНа, открывшего огонь по киллерам в момент их отхода, нарушило запланированный сценарий».

«…и сейчас можно достоверно утверждать, что шестеро киллеров были убиты, однако одному удалось смешаться с толпой гостей и уйти. Видимо, на розыск этого седьмого убийцы и будут направлены основные усилия…»

«… которому Лютый обязан жизнью. По нашим сведениям, этот неизвестный спаситель тоже ранен и находится в одной из больниц Москвы…»

«…менеджера фирмы «Сладкий мир» Савелия Башметова. Таким образом, число жертв террористического акта перевалило за тридцать».

«…одетые в одежду официантов, с той только разницей, что киллеры были в карнавальных масках. Поэтому, когда сотрудники ОМОНа открыли огонь, один из убийц сорвал с себя маску и смешался с перепуганной и обезумевшей в панике толпой, где были и официанты. Таким образом, идентифицировать его стало сложно, хотя сейчас предпринимаются попытки создать словесный портрет».

«…чем и объясняется стрельба бойцов ОМОНа по несчастным перепуганным людям, официантам, обслуживающим мероприятие. Теперь зададимся вопросом: а что, если бы киллеры переоделись в эстрадных звезд? Или, к примеру, в членов правительства?..»

«…спасителя хозяина дома, бывшего криминального авторитета Лютого. Этот таинственный спаситель в последний момент словно почувствовал надвигающуюся угрозу. По имеющимся сведениям, сейчас жизнь хозяина дома и Марины Щедриной, даже не успевшей сменить фамилию, вне опасности. Так что если бы этого неизвестного спасителя найдут, возможно, некоторые детали происшедшего удастся прояснить».

«…этот, седьмой, киллер сорвал с себя маску и смешался с толпой гостей. Разумеется, это был сущий ад, люди в панике выбегали, пытаясь спрятаться от града пуль. Несмотря на предпринятые меры, седьмому террористу все же удалось скрыться».

Санчес бросил последнюю газету на журнальный столик и оттолкнул его от себя ногой. Столик был на колесах и, отъехав на пару метров, с глухим стуком врезался в стену. Конечно, если всю эту информацию запихнуть в компьютер, то какой-нибудь головастый сукин сын смог бы что-нибудь да наскрести. Но сейчас Санчеса это не особо волновало. Он уже сутки отсиживался здесь и прекрасно знал, что именно в этом месте его искать никто не будет. Хотя он находился под самым носом у тех, кто его искал.

Глядя на ворох газет, Санчес ухмыльнулся – как все они по-разному пишут об одном и том же событии. Словно притча о человеке, которого никто не смог узнать, так как все его видели по-разному. И это очень хорошо. Потому что у Санчеса была еще одна точка зрения. И на печатных полосах этих умников он ее не встретил.

«Мир совсем не то, чем он кажется», – вспомнил Санчес чью-то довольно удачную мысль. Он усмехнулся и открыл банку пива. Пена выступила на запотевшую металлическую поверхность. Здесь было все необходимое. В этом доме было все, что ему могло понадобиться. Самое главное – его здесь никогда не станут искать. Никому даже в голову не взбредет. Санчес имел свои маленькие тайны, он видел черную точку, где сходятся похоть, болезненные пороки и то мутное, что живет в глубине сознания и на самом деле управляет каждым человеком. Он видел эту точку и умело ею пользовался. Легкий нажим – экстаз, чуть сильнее – сладостная боль, а проткнешь – гибель, словно оргазм на пороге смерти. Санчес имел свои маленькие тайны. Этот дом был одной из них. Его Санчес подготовил заранее, когда ничто не предвещало бурю. И теперь осталось выяснить наверняка, что произошло: трагическая случайность или… кто-то решил сыграть с ним в свою игру. И очень скоро он это узнает и тогда уже нажмет на все черные точки. Правда, перед тем как нажать, сделает паузу. И не только потому, что на его исторической родине говорили: «Месть – это то блюдо, которое следует подавать холодным». Нет, хотя поэтому тоже, но это не главное. По большому счету это не важно. Ибо если Санчес прав, то его очень сильно испугались. И решили закончить ужин без него, а вот такого он никому позволить не мог.

Санчес отхлебнул из банки пива. Потом прошел на кухню. Поставил банку на столик для готовки. Значит, Мише Монгольцу повезло? Что ж, эти умники правы, в каком-то смысле ему действительно повезло. Но кое-кому повезло больше. Гораздо больше. Санчес снова ухмыльнулся, думая о Монгольце и о неожиданном спасителе Лютого… Ладно, очень скоро все выяснится, а пока… Пока надо отвлечься и приготовить себе еду. Он взял тяжелый кухонный нож и некоторое время любовался, как лучик света бежал по острому лезвию. Самозатачивающаяся шведская сталь – в этом доме всегда было все самое лучшее. Самые лучшие предметы, которыми можно пользоваться, самая лучшая еда, самая сладкая шлюха.

Санчес обмыл нож водой, взял несколько больших луковиц и принялся нарезать их кольцами. На исторической родине Санчеса плов называли паэльей. Там долго и отдельно варили рис, отдельно – курицу, морепродукты. На новой родине его научили готовить плов по-другому. Либо узбекский мясной – тогда требовались жирные ребрышки молодой баранины и кусок говядины, либо куриный, в который Санчес добавлял морепродукты – смесь мидий, кальмаров, ракушек, осьминогов и креветок, и получалась превосходная паэлья. Ничто так не успокаивало Санчеса, как приготовление плова. И к тому же позволяло ему сосредоточиться. Да, наверное, это было его любимое блюдо, но прежде всего потому, что все самые верные решения приходили к нему, когда он готовил плов. Не важно – мясной или паэлью. Всю свою жизнь Санчес был идеальной машиной уничтожения, ликвидатором, ангелом смерти. Сначала делал это в угоду идее, он искренне так считал и, может быть, умер бы с этим, если б идея не умерла раньше. И тогда Санчес осознал, что это само по себе самодостаточно, как повторение мантры, молитвы, что разрушение само по себе наполнено магическим смыслом, вдохновением; оно больше любых идей, использующих его, поэтому абсолютно все равно, ради чего действует ангел по имени Санчес – ради высшей идеи или ради больших денег. В последнем случае все выглядело даже лучше, чище. Невиннее. Деньги грязны лишь для тех, кто их никогда не имел. Может, деньги и являются пометом дьявола – сказано точно, ничего и не возразишь, – только он не знал ни одного человека, который бы ради этого помета не вляпался в обычное человеческое дерьмо. Так стоит ли слушать чужие песни?

Санчес взял казан и налил туда большое количество растительного масла. Санчес не любил рафинированные сорта – они делают еду пресной. Когда масло нагрелось, бросил в него немного лука – прокипит и впитает в себя все ненужные запахи. Потом этот, первый, лук можно выбросить. И добавить в масло основную массу лука. Потом Санчес начал нарезать тонкими полосками морковку. Лука и моркови должно быть по весу столько же, сколько и риса, только тогда вы получите идеальный плов – рисинка к рисинке, такой, который заставит ваших гостей, особенно женщин, с благодарным благоговением вспоминать вас.

Санчес всегда был ангелом разрушения. Сейчас он созидал. Но одно не было противопоставлением другому. Разрезая обычные продукты, потом, в общем котле, он получал что-то совсем другое, что-то восхитительное, новое. Так же было и с разрушением.

Когда лук чуть подрумянился, Санчес бросил в казан предварительно нарезанные кусочки курицы. Если бы он готовил не паэлью, а обычный плов, то вслед за луком последовало бы мясо. Во всем остальном технология такая же. Как только курица поджарилась – а лучше использовать бедрышки – части, где имеется жир, – он добавил в казан морепродуктов и, что важно, неочищенных креветок. Креветки покрыли тонким слоем смесь из курицы, лука, перца, небольшого количества специй и морепродуктов, и Санчес тут же добавил моркови.

Рис, предварительно вымытый, отстаивался в воде. Минут пять морковь должна потушиться. Он извлек из холодильника еще одну банку пива. Открыл ее и одним большим глотком выпил половину. Подошел к окну, увидел машины с ведомственными номерами и усмехнулся.

– Ой какие они все умники, – проговорил Санчес. Потом сделал шаг назад и посмотрел невидящим взором на казан с будущим пловом. – Значит, меня решили сделать? Меня?!

Он прошел по кухне – его мозг, эта прекрасно отлаженная машина, продолжал просчитывать всевозможные варианты. В голове мелькнула одна из газетных заметок. Автор возмущался тем, что ОМОН вел стрельбу по официантам.

– Мудаки! – выдавил Санчес.

Еще один небольшой глоток. Баночное пиво не может долго стоять открытым. Если не выпить сразу, в банке останется бурда.

Санчес смотрел на казан. Его мозг продолжал работать – непросчитанных вариантов оставалось все меньше. Однако нужна будет еще информация. Но не беда. Санчес ее получит. Он знает, как нажимать на черные точки.

Санчес, все еще словно в каком-то оцепенении, допил пиво и сжал банку в кулаке.

– Ох вы, мои дорогие, – проговорил он.

Потом, улыбнувшись, швырнул скомканную банку в мусорное ведро. Все. Все прекрасно! Морковка в полуготовности, и можно добавлять рис. Санчес высыпал сверху рис ровным слоем. Потом взял полную столовую ложку соли и начал, держа над казаном, лить на нее кипяток. Вода сначала покрыла слой риса, потом поднялась примерно на палец. Санчес добавил еще немного – на поверхности воды сразу же выступили капли жирного сока. Все в порядке. В полном порядке.

Как только вода впитается и рис набухнет, надо будет сделать минимальный огонь и положить в рис целую неочищенную головку чеснока, а лучше – две. Потом длинным ножом проткнуть плов до дна в нескольких местах. И все. Плов тем и хорош, что следующие тридцать минут он готовится сам. Ну если только раза два придется приподнять крышку, чтобы выпустить пар.

Запах был божественный. Гости Санчеса обожали этот запах. И сегодня кое-кому предстоит отведать Санчесова плова. Разделить с ним трапезу. И это очень хорошо. Ангелу разрушения предстояла работа. Большая, серьезная работа. И теперь поздно выпускать пар. Непросчитанных вариантов осталось всего два. Но нужна будет еще информация. И он ее получит. А потом начнет действовать. Настоящего профессионала решили использовать?

Но разве Санчес не говорил, что это настоящий профессионал всех использует сам? Не говорил? Тогда он готов извиниться. Потому что ангелу разрушения по имени Санчес предстоит большая работа. А когда такое начинается, там уже не до извинений.

3. Монголец не доживет до утра

– Я ничего сначала не понял. Первое, что в голову пришло, – может, газ взорвался? – Рыжий водитель, который несколько дней назад привез Ворона на свадьбу, держал сигарету между пальцами, покуривал и сплевывал на землю. В каком-то смысле он считал себя героем. Он пережил бурю, катастрофу и не сплоховал, не струсил. Конечно, пользы-то от него никакой не было, но в самую опасную минуту он спешил на помощь.

Лютый и Ворон даже пару раз улыбнулись, слушая его, хотя боль утраты еще не прошла. Совсем не прошла.

– А потом выглянул в окно и как увидел эту полосу огня, так все и понял. Какой на хрен газ? Ну все, думаю, Лютый… И сразу вниз побежал, как палить начали. Как же они нас так? – Он несколько беспомощно оглядел своих собеседников. – Никто это еще не прокумекал, а они уже половину наших завалили.

Лютый тяжело вздохнул.

– Внезапность, – тихо проговорил он.

– Что?

– Внезапность. Именно так они нас сделали…

– Да, Глуня-покойник, Коля Глущенко, он же отвечал за все, – начал было водитель.

– Он за все заплатил сполна, – прервал его Игнат, – и не его вина, что так все вышло. Это были профи. Настоящие профессионалы; стоило бы выяснить, кто мог нанять таких. Ладно, давай не отвлекаться больше.

Игнат полулежал, опираясь на спинку кровати, на коленях он держал папку с листом бумаги, на котором был начерчен план загородного дома Лютого с участком, свадебные столы, рассадка гостей, точки, где стояли охранники, ограда, стрелками – маршрут убийц, двойными стрелками – встречное движение ОМОНа; жирными крестами он отмечал местонахождение людей, которые потенциально могли нанять таких профессионалов. Если, конечно, те находились среди гостей. По мнению рыжего водителя – находились. Ворон слушал его внимательно, но с выводами не спешил.

– Так, и что у нас с Монгольцем? – спросил он.

– Вот я и говорю: как палить начали, сразу после взрыва вниз побежал…

– Подожди, где ты стоял?

– Вот здесь, в библиотеке, меня Лютый отправил добазариться с Севастьяновым, чтоб он убрал ОМОН.

Лютый тяжело вздохнул:

– Так и было. В любом случае помешать бы они ничему не смогли.

Игнат сделал еще одну пометку.

– Может быть. А может, они тебе жизнь спасли, – тихо произнес он.

– Я находился в библиотеке, только пробился к Севастьянову, как тут и грохнуло.

– И когда ты увидел Монгольца?

– Когда ехал вниз. Он по телефону говорил в большом зале. И мне еще чего-то вдогонку крикнул. Я обернулся – он уже складывал телефон и вроде как шагнул к окну. Не до него мне было. Думаю, только б Лютый был цел… Как вас под столами увидел, сразу от сердца отлегло…

– Под столами?

– Да. А эти палили вовсю.

– Значит, бежал за меня вступаться, дурень? – Лютый обнял рыжего водителя, прижав его голову к груди. – Без оружия, с голыми руками?

– Так я…

– Подожди, – прервал их Игнат. – Уточним этот момент. Ты выскочил – мы еще находились под столами?

– Да.

– Значит, прошло не больше минуты.

– Да. Выбегаю, гляжу – этот, основной, по тебе палит. А потом – как ты его лежа ножом снял. Я даже понять ничего не успел – не видел такого никогда… А как понял – у меня все похолодело внутри, хотя у дома было очень жарко…

– Верно. Было жарко. Где находился в этот момент Монголец?

– В доме. Совершенно точно. Этот момент я специально уточнил, как вы и просили.

– У кого? С кем разговаривал?

– Ну во-первых, его ОМОН из дома вывел. Потом кой с кем из наших перетер…

– Им тогда было явно не до Монгольца, – сказал Игнат. – Ладно, пока предположим, что он оставался в доме.

– Знаете, – рыжий водитель развел руками, – давайте прикинем…

– Не надо ничего прикидывать, – прервал его Лютый, – я сам Игнату скажу. Рыжий, – он кивнул на водителя, – уверен, что все это организовал Монголец.

– Еще возможно, что Вика, – вставил рыжий водитель.

– Подожди, рыжий. Так, выходит, Игнат, что это могло быть прежде всего надо Монгольцу и Вике. Так по моим делам выходит. Больше никому от этого выгоды нет.

– Вика? Это та – дела сердечные? Та, что не приехала?

Лютый кивнул:

– Да. Она вместо себя прислала своего заместителя, Колю Зайцева.

– Он не пострадал?

– Он стоял рядом с Щедриным. Хуже его досталось только моему Андрюхе. – Лютый мрачно вздохнул. – Игнат, ты… Вика, она абсолютно нормальная баба, только в последнее время что-то… Но она никогда бы этого не сделала – это моя точка зрения. Ты знаешь, редкая баба. Она могла держать базар. Но ты спросил обо всех возможных вариантах. И если предположить все, то, конечно, объективно в этом больше всего могут быть заинтересованы два человека. Это Вика, ее наше братание с Щедриным здорово грузило, и, конечно, Монголец. Но еще раз повторяю: если это Вика, тогда я ни хрена не понимаю в людях. Вообще – ни хрена!

– Потом ее зам – Коля Зайцев… – вставил рыжий водитель.

– Им могли и пожертвовать, – холодно возразил Ворон.

– Могли, – согласился рыжий.

– Хорошо, давай дальше, – Игнат снова вернулся к схемам, начерченным на бумаге, – с того момента, как…

– Помню. Как ты убрал ножом основного, этого церемонера… церемониймейстера, – произнес рыжий водитель не без почтения в голосе.

– Основной был не он, – сказал Игнат.

– А кто? – удивился рыжий.

– Наверное, тот, кто Шуру-Сулеймана? Так? – предположил Лютый.

– Думаю, что так. – Игнат кивнул, глядя на схемы.

– Почему?

– Пока получается, что вся операция была закручена вокруг него. Но это не важно. Дальше.

– Дальше ОМОН, как я уже говорил. Монголец так из дома носа и не высунул. Я со всеми нашими переговорил, хотя им тогда действительно было не до Монгольца.

– Смотри, Ворон, даже вон в газетах пишут, что из всех криминальных авторитетов, – Лютый невесело усмехнулся, – в живых остались лишь Монголец да я.

– Мы еще вернемся к этому. А сейчас – детали. Часть два – ОМОН.

– Ну вот, – произнес рыжий, – когда киллеры начали уходить через дальнюю ограду, появился ОМОН. Там ведь, в ограде, есть небольшая калиточка, видать, они про нее знали. Там они киллеров и встретили. Огонь открыли без предупреждения, только первая пуля сразу же досталась тебе, – он кивнул на Игната, – ты ведь стоял с огромной волыной в руке.

– Все говорят, что пуля была шальная, – добавил Лютый.

– Две шальные пули подряд? – спросил Игнат. – Одна по руке, вторая… Вероятность такого ничтожно мала.

– Но по тебе били точно менты, – рыжий водитель сделал еще одну глубокую затяжку, – это сто процентов. Они только появились – сразу же открыли огонь. Ты оказался на линии огня. Это подтвердили многие. Тут уже ошибки быть не может. Знаешь, если с Монгольцем наверняка не ясно, не до того было, то ты прикрывал Лютого. Охрана сразу же бросилась к вам. И все подтвердили, что ты схлопотал ментовскую пулю. И что скорее всего – шальную. Били очередью.

– То есть они появились и сразу же открыли огонь без предупреждения?

– Да, дали очередь. С ними были снайперы – вот они били по киллерам. Тебя зацепило из обычного «калаша».

– Допустим.

– Игнат, – промолвил Лютый, – я действительно перетер со многими. Ты был как на ладони. Никто из киллеров и никто другой по тебе не стрелял. Это был омоновец в маске. Ты получил первую же пулю, но били они по киллерам. Шальная…

– Хорошо, выходит, я очень неудачно стоял. – Игнат поставил на своей схеме еще какие-то обозначения. – Значит, потом киллеры бросились обратно?

– Да.

Игнат провел еще одну стрелку.

– Они уничтожили шестерых?

– Да, менты завалили шестерых киллеров. Один ушел. Сорвал с себя маску и кинулся в толпу. Народ, как появился ОМОН, вообще со страху очумел. Метались под пулями туда-сюда. Киллеры оделись, как ты знаешь, официантами…

– Знаю.

– Вот последний и смешался с толпой. А менты сдуру открыли огонь и по официантам. Двоих или троих завалили, а киллер ушел.

– Что ж, – еле слышно отозвался Игнат, – значит, не все потеряно.

– Что? – не понял рыжий водитель.

– Будет кого искать. Это все?

– Да вроде все.

– Может, еще чего вспомнишь, какие детали? – спросил Лютый.

– Да нет, вроде все. – Рыжий водитель затянулся еще раз, затем стрельнул окурком в пепельницу. Попадание оказалось точным.

– Во как, прямо Стилет, – попытался пошутить Лютый. И тут же тяжело вздохнул. Никто из окружения Лютого не знал этого имени. Никто, кроме младшего брата. Но его больше не было. Ворон никак не прореагировал на эту реплику.

– Прямо чего? – удивленно спросил водитель.

– Ладно, рыжий, спасибо.

– Я всем говорю – это Монголец. Он ушел в дом за минуту до взрыва и потом просидел там. А на свадьбу приехал для отвода глаз.

– Все возможно, – задумчиво произнес Ворон.

Он глядел на свою схему – получающаяся картина нравилась Игнату все меньше.

Все, что Игнат услышал, лишь прибавило вопросов. Он лежал с закрытыми глазами, и перед его мысленным взором находилась нарисованная им карта, схема того рокового события. Игнат был все еще слаб, он пытался сконцентрироваться, но мысли снова ускользали от него, и дополнительные усилия давали прямо противоположный результат: его тянуло в сон, похожий на забытье. На каком дерьме они его держат, что за лекарства вводят?

ОМОН открыл огонь без предупреждения.

Был взрыв, потом стрельба – основания более чем достаточные, чтобы ОМОН начал немедленно действовать. Но огонь без предупреждения? Там были высокопоставленные гости – вести огонь на поражение по киллерам, находящимся в толпе людей? Ладно, предположим, такое можно списать на начавшуюся неразбериху – стреляли по тем, кто стрелял. В крайнем случае – на действия неопытного командира… стрелочник всегда найдется…

Почему с ними были снайперы?

Вот этот вопрос гораздо важнее. Они, конечно, могут заявить все, что угодно, и выдать какую-нибудь правдоподобную версию, но снайперы были там с самого начала.

Как они успели так быстро сориентироваться?

ОМОН встретил киллеров именно в момент их отхода и не где-нибудь, а на маршруте их отхода. И немедленно открыл по ним огонь. Возможно, у них имелась какая-то оперативная информация, которой они не захотели делиться?

Ворон вспомнил, что за несколько часов до событий подразделение ОМОНа уже выдвигалось к дому Лютого и несколько человек даже приходили к Лютому для каких-то переговоров, но тот сделал все, чтобы убрать отряд. Как говорится, сам, собственными руками. Лютый отказался от их помощи. Правда, потом они все равно вернулись. И вполне можно предположить, что они все же имели какую-то оперативную информацию. Но после того как все повернулось столь неудачно, от них уже ничего не добиться. Даже если информация была, они попытаются это скрыть. Выйди все по-другому – они были бы героями, теперь же им не простят, что, располагая информацией, они ею не воспользовались. Слишком много жертв. Но… и здесь не все было ясно. Что-то не давало Ворону покоя. Из-за этих лекарств, из-за слабости и невозможности сконцентрироваться он не мог понять, что же в этой картине так ему не нравилось, какие концы этих ниточек не сходились…

Дальше. Самое простое предположение – и вся братва Лютого в этом убеждена, – что основных претендентов на роль заказчика объективно всего двое – Миша Монголец и эта загадочная Вика, о которой Ворону еще предстоит узнать. Вики на свадьбе не было. Группа «Континент» – одно из самых респектабельных объединений, не замешанное ни в одном грязном деле, ни в одном скандале, может быть, самая цивилизованная группа, действующая на российском рынке. И возможно, «Континент» не пошел на альянс с Лютым и Щедриным именно из-за боязни испортить свою репутацию. И хотя объективно ему было невыгодно возвышение связки Лютый – Щедрин, тот же Лютый и все его окружение уверены, что «Континент» никогда бы на такое не пошел. Это совершенно не те люди. И хоть Ворон был уверен, что на сто процентов исключать ничего нельзя, все же версия «Континента» скорее всего отпадала.

Оставался Миша Монголец.

Или кто-то совсем другой.

Версия Монгольца была как на ладони. И если уход Миши в дом был сигналом киллерам, то, конечно, он играл по-крупному. Одним ударом он уничтожил несколько глав крупных семей, и, погибни сейчас Лютый, Монголец превратился бы в фигуру номер один. Миша Монголец, резкий и безжалостный, уже имел с Лютым несколько конфликтов, чуть не закончившихся кровью, а однажды даже посягнул на святое – похитил у Лютого дочь, но… И Лютый, и Монголец вроде бы вовремя поняли, что эта война сожрет их обоих, началось постепенное примирение, и сейчас их отношения переходили от нейтралитета к некоторому сближению. Оба чувствовали друг за другом силу и договорились о взаимоуважении. Мог ли Монголец сделать столь резкий ход? Конечно, мог, а почему нет? Но… Если бы не одно «но». Лютый остался жив.

Монгольца боялись и поэтому уважали. Лютого боялись тоже, но он умел договариваться. Лютого уважали еще и за это.

Лютый остался жив. И если все организовал Миша Монголец, то, видя, как он выполняет свои обещания, очень много людей захотят помочь Лютому достать его. Хотя бы затем, чтобы не стать следующим. Монголец превратился в взбесившегося зверя, которого надо уничтожить. Из всех могущественных беспредельщиков оставались лишь Шура-Сулейман и Миша Монголец. Из всех, кто действительно имел вес, но продолжал играть в старые игры. Шуры-Сулеймана больше нет. Следовательно, если вина Монгольца будет доказана, он не доживет даже до утра. Взбесившегося зверя надо загнать и убить, пока он не покусал всех остальных. Уничтожить и избавиться от заразы. Монголец не доживет до утра. Поэтому и оставалось это «но».

Мог ли Миша не просчитать этот вариант, когда Лютый остается жив? Монголец уже в годах и вроде бы имеет счастливую семью – как ни странно, но это так. Имеет авторитет. И деньги, очень большие деньги. У старого матерого волка еще очень крепкие зубы, чтобы защитить все это. И может быть, даже посягать на чужое. Но вот посягать на все – лета уже не те. Поставить на столь рискованную игру, когда в случае поражения теряешь все? По молодости такое возможно. Но в годах и положении Миши Монгольца остаться один на один со всем криминальным миром, где по всем понятиям выходило, что его надо валить… Валить подлеца, растерявшего все понятия, все удачные мысли. Превратить себя в изгоя, затравленного пса? Монголец был дерзким и безжалостным человеком. Но он был и умным человеком. Либо он растерял свои удачные мысли, решив, что он круче всех, и тогда речь сейчас идет об идиоте, либо он этого не делал.

Однако чужая душа – потемки.

Можно предположить, что Монголец заручился чьей-то тайной поддержкой, и тогда все эти рассуждения лишены смысла.

Поэтому версий так и осталось три. Вика. Миша Монголец. Кто-то совершенно другой.

И единственное, что оставалось общим во всех трех версиях, – были наняты профессионалы. Или действовали профессионалы. И это очень хорошо. Потому что Ворон узнал их почерк. Только профессионалы убеждены в собственной непогрешимости. Поэтому иногда в самых нелепых и неожиданных местах могут торчать, как из капусты, заячьи уши. Есть старый анекдот, как ЦРУ десять лет готовило резидента, чтобы заслать его на Украину. Заслали суперпрофессионала. Знал «Тараса Бульбу» наизусть, по-хохляцки говорил, пил горилку, закусывал цибулей. И вот идет суперпрофессионал мимо белых хат, у одной старый дед сидит, лет сто. Цэрэушник ему говорит:

– Здорово, диду.

А тот:

– Здорово, амэриканьский развидчик.

«Ну, – суперпрофессионал думает, – совсем дед из ума выжил».

– Какой же я американский разведчик? – спрашивает. – Я парубок с соседнего хутора.

– Нэ, – отвечает дед, – у нас на сусиднем хуторе негров нэма.

Вот, собственно, и все.

И сейчас Ворон думал о том, что он узнал почерк. И что-то очень сильно не давало ему покоя. Кто бы это ни был, они наняли профессионалов. У которых потом что-то пошло не так. Заячьи уши, торчащие из капусты. У нас на соседнем хуторе негров нэма.

В начерченном им плане, во всех этих версиях что-то было не так. Что-то, до чего оставался лишь шаг – совсем рядом, протяни руку – и поймешь. Но он не знал, куда протягивать руку.

И, уже засыпая, Ворон вдруг подумал: часы! Он не успел ни понять, ни удивиться этой мысли. Он провалился в сон, похожий на забытье. Но перед этим услышал, как Лютый негромко сказал рыжему водителю:

– Если я пойму, что это Монголец, он не доживет до утра.

4. Пинг-понг

Тигран Багдасарян вошел в сауну и поглядел на градусник – 95 градусов по Цельсию. То, что надо. Хотя стоило нагнать еще с десяток градусов, и плевать на всех этих слабаков. Сауна прогревалась электротэном. Тигран взял полотенце и вышел из парилки. Он открыл кран и пустил холодную воду. Смочил полотенце, отжал его и смочил еще раз. Электротэн включался и отключался тепловым реле. Нижняя граница была установлена на 85 градусов, верхняя – на 95, следовательно, выше этой температуры прогреть баню было нельзя. Однако это устройство несложно обмануть – достаточно обмотать термопару мокрым полотенцем, и электротэн будет греть и греть, пока глаза не вылезут из орбит. Тигран Багдасарян подумал, как все складно выходит в этой жизни – чтобы получить нужный результат, приходилось искать банщика, уговаривать его поднять верхнюю границу температуры, давать денег, а можно было просто-напросто обмануть термореле. Складно и нелепо. Все равно все добиваются нужных им результатов, только вместо того, чтобы все было по разумению, приходится просто надувать. Кошки-мышки, пинг-понг…

«Тигран, никогда не думай, что ты умнее всех, – прозвучал у него в голове голос старшего брата, – но и не позволяй никому быть умнее тебя».

Старший брат Тиграна, Михаил Багдасарян, не позволял такое думать никому. Тигран так и не узнал, почему его брат получил кличку Миша Монголец, тот ему никогда этого не рассказывал, лишь лукаво улыбался, а строить без конца разные догадки было не в характере Тиграна. Зато он знал кое-что другое. Что Миша Багдасарян вырос в нищете захолустья. Что старший брат практически снял его, Тиграна, с иглы. Что он до сих пор очень много работал и часто говорил: «Если каждый день верно и спокойно делать одно и то же, то в конце концов мир изменится». И мир действительно изменился для всей их семьи. Миша Монголец, радовавшийся, когда его мать покупала песочные коржики по незабвенным советским ценам – семь копеек за штуку, и передававший младшему брату по наследству всю свою одежду, порой штопаную-перештопаную, сумел отобрать или купить куски окружающего пространства, сложить их в конвертик и запихнуть себе в карман.

Миша Багдасарян, по кличке Монголец, любил все черное. «Цвет классического благородства», – говаривал он. И даже потом, когда появились деньги и вся братва вокруг вырядилась в малиновые пиджаки, Михаил Багдасарян остался верен раз сделанному выбору. «Во всем должна присутствовать доля здорового консерватизма» – это была еще одна максима Миши, коих насчитывалось немало, но и не так много, чтобы создавались пестрый бардак и неразбериха. Их число являлось достаточным для существования жесткого каркаса, в пределах которого действовали Миша и его команда.

Миша Монголец, радовавшийся когда-то песочному коржику как лучшей сладости на свете, потому что коржики были лишь по праздникам, исходивший всю эту жизнь вдоль и поперек и встретивший на этих дорогах очень немало дерьма, Миша Монголец, контролировавший когда-то пусть и крупную, но лишь часть палаточной торговли города да ночных проституток с их сутенерами, – Миша Монголец капля по капле, шаг за шагом прошел путь от коржика до недавней встречи с одним высоким правительственным чиновником, очень высоким, и, когда эта встреча завершилась, он понял, что становится птицей совсем другого полета.

«Лиса всегда идет под крыло дракона», – глубокомысленно изрек Монголец, подводя итог встречи. Тигран слушал его с широко раскрытыми глазами. Он не просто уважал старшего брата, он его боготворил. И не только потому, что всему, что сейчас имела их семья, они были обязаны Мише. И образованием для младших сестер, и тем, что Тигран сейчас не дурацкий наркоша на игле, мечущийся в поисках дозы, а конкретный человек при деле в огромной империи брата, и обеспеченной жизнью для их стариков. Все это так. Но не только потому. Миша Багдасарян был идеальным старшим братом, примером во всем. Той могущественной и беспрекословной защитой, чья власть не подчинена никаким ревизиям, защитой, которой должен был стать и не стал для Тиграна отец. Тигран уважал и любил отца, это был сыновний долг. Но отец был слабак. Миша, по мнению Тиграна, был воплощением образа великого древнего воина, отряды которых когда-то защищали армянское государство Урарту. Тигран видел в нем следы избранничества, свойственные лучшим представителям их народа. Он был очень умен и беспощаден, отчаянно смел и коварен. К чужим. К своим же – более нежного и до сих пор побаивающегося мать сына, заботливого брата и любящего мужа – вплоть до того, что злые языки задавались вопросом: «А не ходит ли великий и ужасный Монголец под пяткой своей русской жены?» – вряд ли можно было встретить. Тигран боготворил старшего брата.

Когда-то в числе многих других уроков Монголец преподал Тиграну и такой. Он сказал ему: не задавай лишних вопросов. Что надо, и так узнаешь. Мало ли что – это твоя безопасность.

– Меньше знаешь – лучше спишь, – смекнул Тигран.

– Называй это так, если тебе хочется, – согласился Монголец.

Но когда случился весь этот кошмар на свадьбе у Лютого, Тигран не выдержал и все же нарушил старое правило. Он спросил у брата напрямую:

– Ты, Миша, имеешь к этому отношение?

Монголец хмуро поглядел на младшего брата и без видимого нажима в голосе произнес:

– Я похож на человека, окончательно потерявшего рассудок?

Тигран посмотрел в глаза Монгольца, которые сейчас показались ему очень темными: зрачки – два темных провала на фоне покрасневших белков.

– Нет, конечно, – поспешил ответить Тигран, – но…

– Нет никаких «но».

– Я лишь хотел сказать, что некоторые могли так подумать.

– Я никогда так не подставлю ни тебя, ни наших родных. Еще не выжил из ума. Успокойся, я с этим разберусь.

– Миша, Лютый на похоронах смотрел на тебя…

– Знаю. Видел. Говорю же, я с этим разберусь.

Вот в тот момент Тигран и вспомнил старый урок: «Не задавай мне лишних вопросов. Это твоя безопасность».

– Тогда поспеши с этим, – сказал Тигран.

– Я знаю Лютого. Он не станет делать глупостей, пока со всем не разберется. Он живет по понятиям.

– Это был его единственный брат.

– Мне жаль, что так вышло. Но говорю тебе – я ни при чем.

– Я знаю. Я-то тебе верю, хотел бы поверить…

– Тигран! Ты что?

– Навести Лютого в больнице.

– Мне правда очень жаль. Но Монголец ни перед кем юлить не будет.

– Просто он смотрел на тебя…

– Тигран, – уже немного мягче сказал Монголец, – успокойся. Я разберусь с этим.

На похороны Лютого привезли в инвалидной коляске. Его спасителя и, по слухам, дружка на кладбище не было. Говорят, что тот еще совсем слаб, хотя лежали они вдвоем с Лютым в отдельной палате в одной из лучших клиник страны. Не в «кремлевке» – после всего случившегося общественный резонанс не позволил бы Лютому находиться в больнице, где в это время проходил обследование сам президент, – но в российско-американской клинике, не уступающей «кремлевке». У палаты, помимо полагающегося в таких случаях милиционера, находился личный телохранитель Лютого, и у входа в больницу в двух машинах круглосуточно дежурили еще по нескольку человек. Ранение Лютого оказалось неопасным, а вот его спасителя, говорят, зацепило прилично. И что самое нелепое, вроде бы его на больничную койку уложил ОМОН, шальная пуля… Этот факт показался Тиграну забавным. На похоронах Лютый был очень мрачен – он потерял единственного и любимого брата (фотография с завязыванием шнурка на ботинке попала во все газеты, как и та, знаменитая, которую сделал какой-то сумасшедший фотограф во время перестрелки и которая больше напоминала репортаж с войны, с поля битвы, прямое включение). Было потеряно и все то, что Лютый так долго и упорно пытался построить. Тигран не любил Лютого, не знал почему, вполне возможно, что и неосознанно, когда слушал разговоры брата, для которого Лютый был если не главным врагом, то по крайней мере главным конкурентом.

– О, смотри, – как-то в беседе с Тиграном усмехнулся Монголец, – Лютый совсем рамсы попутал! С банкирами решил породниться, цивилизованный бизнес создает.

Однако Тигран знал о попытках Монгольца двигаться в том же направлении. И когда Лютый не единожды дал Монгольцу понять, что не прочь позабыть старые обиды, тот не стал спешить с категорично отрицательным ответом. Тиграну все это не нравилось, он считал, что Лютому с Монгольцем в одной лодке не усидеть, однако перечить старшему брату было не в правилах Тиграна. Тем более что любой понимал: Монголец умен и хитер, имеет вес не меньше Лютого и вряд ли станет что-то делать себе во вред. Поэтому где-то в глубине души Тигран полагал, что к этой кровавой бане на свадьбе его брат может иметь отношение. Конечно, не он один, но может.

Да, Тигран не любил Лютого. Но на похоронах он увидел не разбитого и усталого слабака, а человека, который мужественно и молчаливо переживал свое горе. Тигран нашел это достойным уважения.

Венок от Монгольца был великолепен. Потом, уже прощаясь, Миша подошел еще раз выразить свои соболезнования. Он протянул Лютому обе руки. Тот их пожал и быстро взглянул на Монгольца. Взгляд был жестким, волчьим. Монголец наклонился к Лютому и что-то произнес ему на ухо. Лютый слушал и ничего не говорил. Потом кивнул.

А уже в машине Тигран решил затеять этот разговор насчет возможной причастности Монгольца к кровавым событиям. Последним его аргументом был такой:

– Почему же ты не взял меня с собой на свадьбу? Что-то предчувствовал?

– Потому что тебя не пригласили, – просто возразил Монголец. – Я не гадалка, чтобы что-то предчувствовать.

– Что ты сказал Лютому, когда наклонялся к нему?

– Не важно.

– Но я твой брат. Я же должен знать, что происходит.

– Не всегда.

– Да, согласен, но сейчас…

– Тигран, успокойся, все в порядке.

– Ну хорошо, – сдался Тигран. – Скажи: может, надо на время увезти семью?

– Если будет надо, я скажу. Мы договорились с Лютым, что надо встретиться и все обсудить.

– Вы забили с ним стрелку?

Монголец с любопытством посмотрел на брата, потом, улыбнувшись, произнес:

– Мы договорились, что нам есть что обсудить. Между нами не должно быть непонимания. Это я ему и сказал. А теперь отстань. Если что-то пойдет не так насчет семьи, ты об этом узнаешь первым.

Тон у Монгольца был абсолютно уверенным. И хотя этот разговор вовсе не развеял сомнений Тиграна, но стало ясно, что Миша контролирует ситуацию. И если ко всему этому действительно причастен старший брат Тиграна, значит, так было нужно. Меньше знаешь – лучше спишь. И Тиграну жаль, что погибло столько невинных людей, он же вовсе не людоед, но у него был очень своеобразный взгляд на это: его народ, бесспорно, один из самых великих, талантливых народов на земле, был вечно гоним, притесняем. Его народ, как отдельные представители, так и весь в целом, был в состоянии непрекращающейся войны. Им постоянно приходилось обороняться. Как в Карабахе. И если армянская армия побеждала, так потому, что она лучше, интеллектуальнее. Соплеменники Тиграна могли бы творить великие дела, а им навязывают войну. А на войне все средства хороши. Тиграну жаль погибших невинных людей, но, значит, так было нужно. Они не выбирали этой войны. Тигран придумал себе такое объяснение, и оно его полностью удовлетворяло.

Поэтому, когда в сауне погас свет, Тигран был убежден, что это выбило пробки. Он услышал смех девиц, которых они притащили с собой в баню, и подумал, что эта блондиночка с невинно-порочным личиком очень хороша. Эти, с мягкой белой кожей, в теле, с ярко выраженными формами, с пухлыми детскими губками, – они самые сладкие шлюхи на свете. Все эти длинные сухие вешалки, несостоявшиеся мисски и топ-модели, – все это фуфло. А у этой кожа отливает бархатом, и пахнет от нее не текущей самкой и не литрами духов, от нее пахнет… молоком, сквозь которое пробивается нечто, запах, который именуется ароматом женщины. Это самый лучший аромат на свете. И обрушившаяся внезапно темнота заставила Тиграна лишь желать эту блондиночку сильнее.

– Але, гараж, – крикнул Тигран в сторону комнаты отдыха, – разберитесь с пробками! И не трогайте Светлану, она моя. Иди ко мне, Светик.

– Тигран, а мы со Светланой женимся, – было ему ответом.

Смех.

– Светлан, иди ко мне.

– Прямо сейчас? Ведь темно ж, Тигранчик.

– Сейчас. Я в сауне. Свет нам не понадобится.

– Темнота – друг молодежи. – Женский голос. Не Светлана, кто-то другой.

Снова смех.

– Ой, я ничего не вижу! Пусти, слышь! – А это уже она. – Иду, Тигранчик, иду, мой шерстик.

Шерстик… Шерстиком она его звала, когда прижималась к груди. Очень волосатой груди. Обычно бабы называли это мохером, иногда свитерком. Она вот придумала «шерстика». Классная девка. Тигран, все еще с мокрым полотенцем в руках, вошел в сауну. Спирали тэна нагрелись докрасна, и это было единственным свечением в кромешной тьме.

Шерстик…

Он вспомнил ее пухлые детские губы, ласкающие его грудь, живот, и тот момент, как ее белокурая головка ушла ниже и как он тогда прикрыл глаза. Сладкая, сладкая…

Тигран почувствовал эрекцию и решил, что в парилке этим заниматься нельзя. Он уселся на влажное полотенце и подумал, что если нельзя, но очень хочется, то можно. Он опять вспомнил, как белокурая головка опустилась ниже его живота, и услышал легкие шаги. Он подумал, что у Светланы удивительно легкая походка, – она ведь действительно была девушкой в теле, но ходила легко, даже в этих резиновых тапочках по мокрому кафелю предбанника. О таких, наверное, говорят – «у нее легкая походка». Да, лучше не скажешь, когда речь идет о настоящей женщине. Тиграну вдруг осточертели все эти друзья и захотелось побыть со Светланой вдвоем. И очень не хотелось, чтобы его сладкой девочкой обладал сегодня кто-нибудь еще. Светлана была девочкой по вызову. Еженедельные сауны с водкой, неформальное общение с деловыми партнерами и с девочками на закуску. Он обожал групповой секс и никогда ни к одной банной девочке не испытывал подобных чувств.

«Стареем, – с ироничной печалью подумал Тигран, – влюбляемся в проституток».

– Да ладно, – успокоил он себя, – просто я ее хочу. – И уже громко добавил: – Светуля, иди скорее сюда!

Тигран обнаружил, что его эрекция стала сильнее. Он даже не будет с ней разговаривать. Он уже очень готов к тому, чтобы почувствовать ее пухлые губки и горячий быстрый язычок… Сладкая… А Тигран будет гладить ее светлые волосы…

Дверь открылась. Тигран вдруг почувствовал, что у него бешено заколотилось сердце, словно он подросток, который – в первый раз… Он, конечно, слишком возбужден. Дверь открылась. Тигран увидел дрожащие очертания тьмы – Светик? – и с ней вошел странный запах, непонятный, несвойственный для сауны. И лишь мгновением позже, когда на Тиграна быстро надвинулся какой-то рожденный тьмой силуэт, он понял, что это был за запах. Запах улицы, запах одежды, запах травы, прилипшей к обуви, потому что тот, кто сейчас вошел в парную, явно добирался сюда не через главный вход, а по траве. Зачем? На этот вопрос Тигран ответить так и не успел. Потому что к нему приблизилась темная фигура, еле различимая в слабом свечении нагревательных тэнов, а его дрожащее от возбуждения тело все еще предвосхищало встречу со Светланой. Тигран успел почувствовать, как сильная рука откинула назад его голову, и услышать какой-то странный звук, прошелестевший в воздухе, звук, напомнивший ему бархатное шуршание крыльев ночной бабочки. Тигран даже не испугался, он все еще ждал женщину с белой кожей и пухлыми невинными губками, которую так любило его тело. И когда сталь лезвия бритвы обожгла его, просто обожгла, даже не причиняя боли, и он почувствовал, как горячий липкий соленый поток вырывается наружу, Тигран все же успел подумать о чем-то странном. О том, что не имело теперь к нему никакого отношения. Он подумал о том, как было бы хорошо, если бы эта женщина с белой кожей успела войти сюда, дотронуться до него, коснуться его своими пухлыми сладкими губами.

И она действительно успела. Очень скоро дали свет. Она вошла в парную и увидела Тиграна с перерезанным от уха до уха горлом. Она закричала, и Тигран успел услышать этот крик.

А потом свет для Тиграна потух окончательно.

Так же как для Санчеса лучшим способом сосредоточиться было приготовление плова, для Миши Монгольца этим способом являлось строительство карточных домиков. Подобную привычку он заполучил много лет назад, когда очень любил переброситься фишками. Собственно говоря, свои первые криминальные контакты и первые деньги Миша Багдасарян заработал еще в юном возрасте, обделывая на московском ипподроме всяких дурней в буру и очко. Тогда он и понял, что имеется немало способов прожить эту жизнь гораздо интереснее, чем это делали его родители. Шустрого паренька приглядел настоящий карточный король, некто Мустафа, делавший по штуке рублей за вечер. Если учесть, что в те годы мать получала сто десять рублей в месяц, а отец – сто пятьдесят вместе с премиальными, то эти деньги показались маленькому Мише Багдасаряну просто сказочным сокровищем. Мустафа научил Мишу, как передергивать карты, как «всегда иметь в колоде туза», Мустафа научил его много чему.

А началось все очень просто. Дерзкий паренек Миша Багдасарян сел с Мустафой играть. И… выиграл. Он выиграл еще и еще раз. Он на полном серьезе собирался сорвать банк. Мустафа был обескуражен. Мустафа нервничал. Разбил стакан с водкой. Миша сдавал, и Мустафа потребовал отыграться. Срываться было равносильно самоубийству. Закон есть закон. Тем более закон в картах. Миша предоставил Мустафе возможность отыграться. Впрочем, тогда он еще не знал его имени. К тому времени как Миша Багдасарян почувствовал непроходящий ком в горле, превращающий его еще совсем недавно такие резкие слова в еле слышный детский лепет, он должен был полугодовую зарплату своих матери и отца, вместе взятых.

– Развели тебя, дружок, – шепнули ему. – Ты хоть знаешь, с кем играть-то сел?

– Нет, – чуть слышно ответил Миша.

– Это ж сам Мустафа. Теперь не знаю, что с тобой будет.

И Миша Багдасарян заплакал.

Он знал, как наказывают за карточные долги.

Но ему повезло. Мустафа пощадил его. Миша стал рабом Мустафы. До тех пор, пока не отобьет долг. Условия более чем милосердные: работой Миши было завлечь в игру как можно больше лохов, особенно тех, кто мнил себя великими карточными шулерами. Иногда Миша с Мустафой играли на одну руку, и заботой Миши было грамотно раскрыться, когда противник уже праздновал победу.

Отбился Миша очень быстро. И Мустафе он понравился. И тогда великий карточный магистр, король Мустафа, выбрал себе наследного принца. Это было странное время. Они делали огромные деньги, выигрывали и проигрывали, гоняли отбивать бабки в Ялту, в Сочи; долги в тридцать – пятьдесят тысяч рублей, которые привели бы любого советского человека в состояние комы, были в общем-то привычным делом. Но эти деньги некуда было тратить в СССР. Дачи, машины, золотишко, ну что еще? Все на подставных лиц – нетрудовые доходы… Вот и гоняли друг другу карточные долги по пятьдесят тысяч рублей. Деньги в руках Миши Багдасаряна окончательно превратились в бумагу. Правда, он увлекался золотом и антиквариатом, и к тому времени, как открыли шлюзы, Миша, по его собственному выражению, имел «довольно прочный запас подкожного жира». Но он действительно принадлежал к интеллектуальному народу, причем независимо от крови, которая текла в его жилах. К тому моменту когда открыли шлюзы, Миша Багдасарян, с его криминальными связями, с его умением держать удар и знанием суровой изнанки жизни, очень быстро сообразил, что фишки и участь пусть и очень удачливого карточного шулера – не его масштаб. Он без сожаления простился с Мустафой; причем, когда тот на правах авторитета пригрозил ему, Миша Багдасарян обошел вокруг стареющего короля и обрушил на его голову бутылку. Он избил Мустафу до полусмерти. Он наступил Мустафе ногой на горло, как только тот, весь окровавленный, пришел в себя, и заявил, что если этого мало, то в следующий раз он уже не уберет ногу с горла и не позволит ему вздохнуть. Он нажал ногой напоследок – ком крови вышел изо рта Мустафы.

На следующий день татарин Мустафа стал похож на истинного монголо-татарина: его глаза превратились в узкие щелочки, и еще не скоро они приобрели первоначальные очертания. А Миша Багдасарян получил кличку Монголец. Он не говорил Тиграну о происхождении этой клички, потому что не хотел рассказывать о том, как расправился со своим Учителем. Напрасно. Великие воины древности, защищавшие государство Урарту, тоже проходили обряды посвящения. Становились взрослыми, когда ученик побеждал Учителя. В таких схватках обычно выживал сильнейший. Такие дела. Так устроена жизнь. И жалость здесь ни при чем.

Но карты – пора ученичества – оказались для Миши Монгольца прекрасной школой. И через много-много лет прилично раздобревший Михаил Багдасарян будет вспоминать это время как лучшую пору в своей жизни. Пору, от которой ему досталось в наследство умение вести дела, быть беспощадным, но, когда требовалось, справедливым, тонко вести интригу, опережая противника, рисковать своей шкурой и строить карточные домики.

Миша Багдасарян сидел у себя в офисе и разглядывал хрупкое ажурное сооружение, возвышающееся перед ним. Июнь в этом году выдался необычайно жарким, но благодаря кондиционерам жара совершенно не чувствовалась. Однако сейчас по климатическим условиям Мише Монгольцу все же пришлось отказаться от цвета «консервативного благородства». На нем были довольно скромная, хоть и пестрая летняя рубаха и мягкие брюки с глубокими карманами. Грудь у Миши была еще более волосатой, чем у младшего брата, только его волосы уже были тронуты сединой. В этой завитушной седине утопал золотой крест немыслимых размеров, с гимнастом, словно Миша только что выбрался из анекдота про братву. Глядя на Мишу, на его чуть ласковое выражение глаз, неимоверное количество нашейно-наручного золота и весьма простую одежду, можно было предположить, что он либо мелкий мафиозо, либо случайно разбогатевший бизнесмен, оказавшийся на подхвате у нужных людей. Не торговец мандаринами, конечно, но вовсе не один из самых богатых и влиятельных людей в городе, у которого даже помощники бухгалтера разъезжают на «мерседесах». Все, кто находился сейчас с Монгольцем в офисе, так же боготворили его, как и Тигран. Вот они-то явно оказались на подхвате у нужного человека.

Сегодня, и это было непривычным, Миша объявил выходной для всех дел, кроме одного – нужно было улаживать отношения с Лютым. Монголец сидел и прикидывал, что из всего из этого может получиться. Он с тоской посмотрел в окно и увидел, как в расплавленном солнечном свете кружится тополиный пух. Миша подумал: как было бы чудесно плюнуть сейчас на все и рвануть на пляж. Броситься в прохладную воду с какими-нибудь смешными малолетками, обожающими благородную седину, особенно когда сквозь нее поблескивает золото. Плюнуть на все и устроить себе настоящий выходной.

С Лютым надо разбираться. Подобные дела не пускают на самотек и не бросают на полдороге. Лютый, несмотря на грозное имя, все-таки никогда не совершал необдуманных поступков, не предпринимал действий, пока у него на руках не появлялись доказательства. А таких доказательств у него не было. Но вот о чем следовало позаботиться и подумать раньше – всегда могла найтись добрая душа, которая постарается, чтобы подобные доказательства появились. Или появилось нечто, очень похожее на доказательство. Все же они с Лютым договорились, и Монголец очень рассчитывал на это.

Миша распечатал колоду карт. В соседней комнате находились Роберт Манукян и Лева Кацман, два дружка, или, как их любя называл Миша, два «ишака карабахских». Лева Кацман был гениальным бухгалтером. Он знал о Монгольце то, чего о нем не знал даже сам Михаил Багдасарян. Он знал точно, сколько Монголец стоит, и ему для этого не требовалось несколько часов, чтобы поднять все дела, – компьютер находился в голове у Кацмана. Более того, бухгалтер знал, где находятся деньги Монгольца, где они работают, а где лежат мертвым грузом, откуда деньги пора немедленно забрать. Хотя и верна старая поговорка, что там, где находится один армянин, двум евреям делать нечего, Миша всерьез подозревал, что стоит Кацману захотеть, и Миша Монголец полегчает на пару миллионов баксов и даже не заметит этого.

Кацман работал с Монгольцем очень давно. Восемь лет. Бухгалтер, который был до Кацмана, попытался Мишу кинуть. В тот момент когда Миша узнал об этом, он как раз достраивал свой карточный домик. Бухгалтер решил сыграть с Мишей в какую-то странную игру; возможно, он насмотрелся идиотских фильмов, возможно, перегрелся на солнце, возможно, с ним приключилась еще какая-то беда. Он заявил, что спрятал часть Мишиных денег. Он сказал, что спрятал их не только от Миши, но и от налогов, и от компаньонов; что это очень крупная сумма и только он знает, как ее найти. Он сказал, что по-другому Монголец эти деньги потерял бы, а раз так, то он хочет получить часть их. У Монгольца был тогда офис в центре Москвы, конечно, не такой роскошный, как сейчас, но тоже вполне приличный – бар с рестораном. Там неплохо готовили, и совсем недорого для расцветающих в ту пору кооперативных заведений. Конечно, основные дела делались вовсе не на кухне и не за кассой ресторана, но это было не важно. Монголец любил появиться в зале и лично поприветствовать гостей. Ему улыбались – приличный и степенный человек, открывший ресторан с армянской кухней в самом центре Москвы. И надо сказать, Миша Монголец соответствовал образу – ни в ресторане, ни в офисе, за кухней, от него никто дурного слова не слышал.

В тот момент, когда бухгалтер решил поведать Монгольцу свою душещипательную историю, Миша, пребывая в чудесном расположении духа, достраивал свой карточный домик. Его старый друг и земляк Роберт Манукян как раз привел молодого паренька, Леву Кацмана, – им пришла пора расширять свою бухгалтерию. Выпускник Плехановского, стаж, правда, всего два года, но мышей вроде ловит. Возьмем с испытанием? На текучку? Возьмем, Роберт, возьмем. В этот момент старый бухгалтер и прибыл со своими откровениями. Он все объяснил Мише популярно. Где, что и когда. И главное, какая сумма будет потеряна, если, не дай Бог, с ним что случится. Повисла обескураживающая тишина – братва онемела от такой наглости. Роберт Манукян даже рот раскрыл, причем в прямом, самом прямом смысле. Но сумма была уж очень велика. И все же человек сам пришел.

Миша продолжал достраивать свой домик. В принципе, он никогда не нервничал, когда его сооружение разваливалось, – на то это и карточный домик. В принципе, Миша Монголец вообще редко когда нервничал.

– Ну что, компаньон? – проговорил старый бухгалтер. – Что решил? Договорились?

Миша поднял голову – бухгалтер насмешливо улыбался.

– Мне еще раз назвать сумму? – И он начал писать в воздухе цифру с огромным количеством нулей. – Эти деньги еще пять минут назад были не твои, теперь могут стать твоими.

В принципе он вел себя верно. Когда играешь ва-банк, то вести себя нужно только так. Он совершил лишь одну маленькую ошибку.

Миша ничего не ответил. Он опустил голову и поставил еще одну вертикальную карту – карточный домик готов.

– Все возможно, – тихо проговорил Миша.

– Это понимать как согласие, так, компаньон? – весело сказал бухгалтер, а потом просто взял игриво и толкнул одну карту – все сооружение рухнуло. – Вот и хорошо! – закончил бухгалтер.

Миша какое-то время молча смотрел на груду карт перед собой, затем так же, не говоря ни слова, открыл верхний ящик своего стола, где на заявлении в милицию о находке оружия покоился пистолет «ТТ». Заявление было подписано сегодняшним числом, а на стволе пушки вовсе не было никаких глушителей. Миша извлек оружие и, не меняясь в лице – все такой же приветливо-ласковый взгляд – и так и не произнеся ни звука, просто выстрелил бухгалтеру в голову. Страшный грохот сотряс стены маленького кабинета, в десятке метров от которого люди сейчас обедали; неподдельное изумление отпечаталось на лице бухгалтера, перед тем как он рухнул на пол. Мгновенное замешательство тут же сменилось истеричной активностью.

– Быстро уводить Монгольца! – закричал Роберт Манукян.

– Что делать?! Что делать с этим? Сейчас менты здесь будут! А, ара?

– Не знаю! Уводим Монгольца. Придумайте что-нибудь! Через черный ход.

– Монголец, быстро!

– Этого в багажник, скорее! Я его папу…

Роберт Манукян сработал великолепно. Обедал тогда один помощник депутата. Тело вывезли в багажнике его машины. Случайный и непроизвольный выстрел, мол… Так случилось. Денег дали немерено. Пуля вылетела в окно, кошмар! Да вот заявление лежит, нашли пушку… Менты переглядываются, улыбаются, мол, все ребята умные, все понимают. И еще раз денег дали, и еще раз немерено.

Вечером все собрались у Монгольца на даче. Оказалось, что этот мальчик, бухгалтер Лева Кацман, ехал с Монгольцем в одной машине, молчал, ничего не говорил. И на даче сидел молча, но глаза его не выражали страха. Выпили за упокой души бухгалтера.

– Похоронили его как приличного человека? – спросил Монголец.

– Все в порядке, не беспокойтесь, – с уважением проговорил один из людей Манукяна.

– Нельзя человеку срать на голову, – сказал Монголец, – даже если он мертвый.

– Успокойся, Миша, – Роберт ему весело подмигнул. – По-моему, это был самый дорогой выстрел в истории.

Монголец усмехнулся и вдруг заметил молчаливо сидевшего Леву Кацмана.

– Слышь, пацан, – проговорил Монголец, – мне нужен бухгалтер. У меня сейчас вакансия.

– Я успел это понять, – сказал Кацман.

Монгольцу ответ понравился.

– Роберт, а твой пацан ничего!

И все дружно засмеялись. Кроме Кацмана.

– Ну что?

– Готов попробовать, если вам пригожусь.

Теперь Монголец поглядел на него с любопытством:

– И тебя не испугало, как у меня освобождаются вакансии?

Кацман покачал головой:

– Он уволился по собственному желанию.

Пауза была очень короткой, но за это время темные глаза Монгольца оценивающе изучали Кацмана. Потом раздался новый взрыв смеха. Уже одобрительного. Кто-то ударил Кацмана по плечу.

– Манукян, Роберт, – улыбаясь, сказал Монголец, – по-моему, мы можем сказать твоему пацану «добро пожаловать».

Монголец не ошибся в выборе.

Он редко ошибался с выбором.

Но сейчас ему предстояло решить, как быть с Лютым, поэтому он снова выстраивал карточный домик.

Кстати, это умение ему тоже досталось в наследство от Мустафы. Иногда Монголец думал, что он стал тем, кем стал, только благодаря своему Учителю. Несмотря на печальную развязку с мордобоем, Монголец все-таки некоторым странным образом уважал Мустафу. Позже он придумал, что тот последний день с Мустафой также был запрограммирован. Просто Учитель дал ему еще один, последний свой урок.

Может быть, так оно и было.

А может быть, хорошо, если умеешь всему находить правильные объяснения. Надо было брать две карты и наклонять их друг к другу, чтобы получилась буква «Л». Рядышком Монголец ставил еще одну букву «Л». А сверху, между двумя остриями, клал горизонтальную карту. Вот из таких ажурных кирпичиков Монголец и строил свои потрясающе красивые карточные замки. Когда строительная судьба была к нему милостива, дома вырастали большими, в несколько уровней, и, если смотреть на них долго, могла закружиться голова, словно смотришь внутрь играющего гранями роскошного хрустального бокала. Или на какой-то огромный диковинный алмаз, хрупкий и могущественный, как и сам строитель. Иногда было достаточно легкого дуновения ветерка, и все сооружение рушилось, но Монголец никогда не нервничал и начинал свою работу снова. Иногда достаточно было хлопнуть дверью или, присаживаясь напротив Монгольца, случайно толкнуть коленом стол. Бывало, что здание, вздрогнув, все же возвращалось в равновесие и устаивало. А иногда рушилось вообще без всякой видимой причины. Как-то Роберт Манукян, усмехнувшись, спросил: