# Святая Русь против варварской Европы

Валерий Евгеньевич Шамбаров

Известный российский писатель Валерий Шамбаров в своем новом историческом исследовании, посвященном судьбе первого русского царя Иоанна Грозного, приходит к сенсационным выводам которые полностью переворачивают устоявшиеся мифы об этом выдающемся политическом деятеле. Автор вскрывает тайные интриги пятисотлетней давности и опровергает клевету врагов России на Грозного царя.

## От автора

Россия XVII столетия – величественная, богатая, красочная… И до удивления малоизвестная! Незнакомая. Можно сказать, что этому столетию в нашей истории вообще «не повезло». Его как бы заслонили собой преобразования Петра, пышность двора Елизаветы, достижения Екатерины. А в еще большей степени – труды лизоблюдов и заказных ученых, прославлявших эти преобразования, пышность и достижения. И для пущего прославления отвергавших и принижавших все, что было раньше. Плюс заведомо предвзятые работы маститых историков XIX в., которые уже и под сомнение не ставили, что до «европеизации» ничего путного в своем Отечестве быть не могло.

А в результате, посудите сами, разве не странно получается? Русский воин, дипломат, путешественник, наряженный в треугольную шляпу, чулки с панталонами, нелепый парик, кажется для нас все же более «своим», в чем-то близким и родным. Как и дамы в корсетах и неуклюжих кринолинах. А воины и путешественники с бородами по грудь, в долгополых кафтанах, или девушки с косами до пят, в сарафанах и кокошниках – уже скорее «чужими». То есть вроде бы теоретически тоже «своими», но какими-то слишком уж далекими, непонятными, отделенными от нас, сегодняшних, некой дополнительной толстенной преградой. И мы не знаем, да по большому-то счету и знать не хотим, как они там жили, к чему стремились, о чем думали и какие проблемы решали…

Хотя, если брать не домыслы последующих «специалистов», а конкретные факты, то оказывается, что не в XVIII, не в XIX, а именно в XVII веке наша страна проявила свою максимальную силу и энергию, добилась наиболее впечатляющих успехов. Вдвое расширила свои пределы. Почти полностью, за некоторыми исключениями, сформировала свою национальную территорию. Создала оригинальные и эффективные структуры государственного управления, достигла вершин самобытной культуры и высочайшего благосостояния граждан.

В своей книге «Бей поганых!» я постарался представить читателю картины жизни и истории России в первой половине XVII в., в царствование Михаила Федоровича. Когда Русская земля вынуждена была подниматься практически «с нуля», с полного разорения и опустошения Смуты, отстаивать само право на существование, отбиваясь в кольце врагов. И сумела не только отбиться, не только подняться, но и превратиться в великую и процветающую державу. Но при Михаиле Федоровиче шли в основном процессы внутреннего развития страны, формирования ее могучего потенциала для будущих свершений. А реализовался этот потенциал уже при его сыне Алексее Михайловиче и внуке Федоре Алексеевиче.

Вот я и приглашаю Вас заглянуть во вторую половину XVII столетия. В мир храбрых, прямых и сильных людей. Порой буйных и горячих, порой вдумчивых и осторожных. Щедрых и открытых – и хитроватых, себе на уме. Может, в чем-то наивных, но при этом и мудрых. Что ж, они и впрямь не читали газет, не знали телевидения и по вечерам зажигали не электричество, даже не керосиновую лампу, а сосновую лучину. Но, уверяю вас, жили не менее полно и многогранно, чем их далекие потомки. Они пахали землю и выращивали хлеб. От души веселились на праздниках. Учились сами и воспитывали детей. Бойко торговали. Если нужно, и по заграницам ездили – выясняется, что и в те времена это было вполне обычно. Они построили национальную промышленность, покрыв страну заводами и мануфактурами. Развивали законодательство. Создавали шедевры искусства. Осваивали Заполярье и дебри Дальнего Востока. Решили трехвековой спор за главенство в Восточной Европе, сокрушив Речь Посполитую. Громили и других врагов, причем самые мощные государства своей эпохи, тогдашних «потрясателей мира» – шведов, Османскую империю, маньчжуров.

Но, кстати, на чужое-то не зарились. Присоединяли только то, что считали «ничьим». Или «своим», исконным. А уж наше – не трожь! И не лишне подметить, что к своим обычаям, своим традициям люди относились так же ревностно, так же бережно. Это тоже было «наше», исконное. Зачем на чужое менять? Нет уж, не трожь… В общем, впору хоть бы и сегодня повторить – для любителей перестраивать наше Отечество, переиначивать облик нашего народа и оплевывать нашу историю.

## Эпоха авантюристов

Может быть, вы обращали внимание, что относительно допетровской Руси даже терминология выработалась, мягко говоря, странная. Одни авторы вообще обходят название Россия и именуют нашу страну так, как ее когда-то окрестили иностранцы – «Московия». Хотя в таком случае почему бы, например, Данию не называть «Копенгагенией», а Испанию «Мадридией»? В то время как термин Россия вошел в обиход в XV в., а при Иване Грозном стал официальным. Другие авторы говорят о «Древней Руси» или «Средневековой Руси». И получается, будто на Западе уже настало «Новое время», а несчастная темная Русь так и застряла где-то в древности или Средневековье. Впрочем, и более гибкая градация нашей истории на «дореформенную» и «послереформенную» весьма некорректна. Без реформ, без заимстовований у соседей полезного опыта не живет ни один народ. Не была исключением и Россия. Но все же, чтобы отличить период, когда она развивалась на своей собственной, традиционной основе, без слепого внедрения чужеземных стандартов, я рискну ввести другой термин. Пусть совсем не научный, а всего только образный, эмоциональный. Но ведь, наверное, и не ошибочный – Златоглавая Русь.

Кстати, а когда она вообще началась, «Новая история»? Шли и шли себе Средние века – и вдруг, бах! Уже не Средние, а Новые… Но, если разобраться, то граница прослеживается очень четко. Ведь еще 500 лет назад Западная Европа была отнюдь не господствующим «центром» Земли, а одним из многих «равноправных» ее регионов. Далеко не самым обширным, не самым богатым и не самым культурным. Куда уж ей было, например, до Китая! Да и Индия, Япония, Арабский Восток, Турция, Персия, Средняя Азия, Россия никак не уступали ей в «культурности» и «цивилизованности». Но чего не отнять – европейцы были очень энергичными народами. Правда, до поры до времени они эту энергию расходовали внутри собственного узкого мирка. А именно – самозабвенно и ожесточенно месились друг с другом.

Но в один прекрасный момент два государства, Испания и Португалия «освободились» от драк с соседями и додумались направить усилия во внешний мир. Последовало завоевание кондотьерами Америки, потом Филиппин. А португальские моряки прорвались в Индийский океан. И по-наглому, пользуясь разобщенностью здешних держав и растерянностью правителей, принялись захватывать ключевые базы, взяв таким образом под контроль местные морские коммуникации. А в результате стали «хозяевами» огромных пространств от Африки до берегов Китая. Попутно угнездились и в Бразилии.

Вот тут-то и пролегла она, грань между «Средневековым» и «Новым» временем. Мир стал меняться буквально на глазах. Да и сама Европа тоже. Ведь из колоний хлынули такие потоки награбленных богатств, какие прежде ей и не снились. И как раз они-то породили «европейский блеск», стали основой для дальнейшего развития всей Западной цивилизации. Расширялись горизонты, открывалась масса новой информации. И изменялся сам образ мышления людей. Пошло так называемое «раскрепощение сознания» – потому что в новых условиях уже и прежние системы нравственных координат казались слишком «тесными».

Что привело к внутренней катастрофе Европы – катастрофе католической церкви. В раздробленных феодальных странах Запада она имела слишком сильную «мирскую составляющую» и раньше периодически переживала кризисы. А приток избыточных богатств и новые жизненные стандарты оказались для нее слишком сильным соблазном. Католическая верхушка разлагалась, заражаясь коррупцией, стяжательством, развратом, авторитет ее падал. А процессы «раскрепощения сознания» европейцев привели к тому, что вместо устоев веры на первое место начали выдвигаться устои субъективного человеческого разума. Пошло «логическое домысливание» духовных вопросов. И в различных странах возникло несколько течений Реформации, которые из религиозных быстро стали, по сути, политическими.

Так, Мартин Лютер отверг верховенство пап, право церкви на собственность. И тогда лютеранство с энтузиазмом приняли короли скандинавских стран, ряд германских князей – это позволило им захватить церковные земли и богатства. Многие крестьяне увлеклись анабаптизмом, предлагавшим строить «царство Божье» на земле и отвергавшим как церковные, так и светские институты власти. Жак Кальвин не только духовную, но и светскую власть требовал подчинить выборным синодам пресвитеров. И во Франции кальвинизм стал знаменем дворянской анархии, боровшейся с королевской политикой централизации. А в Англии женолюб Генрих VIII желал вступать в браки и разводиться по своему усмотрению. И не хотел отстегивать Риму десятину доходов. Поэтому ввел англиканскую церковь, сохранившую все обряды католической, но подчиняющуюся не папе, а королю.

Однако и католицизм собрался с силами и начал в ответ Контрреформацию. Точнее – Католическую Реформу. Она в общем-то тоже стала разновидностью Реформации, поскольку вместо прежнего приоритета веры делала упор на вполне земные средства. Предполагалось кардинальное «лечение» церкви, исправление нравов ее служителей. Для восстановления и усиления католицизма планировалось использовать просвещение, средства пропаганды, культуру и искусство, политические и закулисные методы. В рамках этой программы был создан орден иезуитов. Но для защиты своих интересов церковь не останавливалась и перед карательными мерами. Была реорганизована инквизиция, введена жесткая цензура на печатное слово. Да и среди монархов нашлись такие, кто готов был выступить в поддержку католицизма. Главными его поборниками стали две ветви Габсбургов – родственные между собой династии германских императоров и испанских королей. Сторонниками католицизма остались и французские короли, хотя при этом и были врагами Габсбургов.

И покатились религиозные войны, залившие кровью Германию и Францию. Кончились они компромиссами. В Германии стороны заключили Аугсбургское соглашение по формуле «cujus regio, ejus religio» – «чья власть, того и вера». Какой религии придерживается монарх, ту должны исповедовать и подданные. Как видим, само понятие религии тут приобрело чисто политический статус. А во Франции в драках погибли все лидеры католиков и кальвинистов (гугенотов). Ближайшим претендентом на престол оказался гугенот Генрих Наваррский, который ради короны перекинулся в католицизм и стал Генрихом IV. А протестантам он Нантским эдиктом даровал свободу вероисповедания.

Но еще не успело успокоиться в одних местах, как заполыхало в других. Надо сказать, что ни Испании, ни Португалии их завоевания впрок не пошли. Они раскидали свои силы по всему миру. В итоге Португалия вообще надорвалась и была захвачена испанцами. Растянутые морские пути сразу оказались под ударами пиратов – и таким образом колониальные трофеи изрядно «перераспределялись» в пользу англичан и французов. Но и богатствами, доходившими до метрополии, испанцы и португальцы распорядиться не умели. Они были воинами, а не купцами. Дворянам у них вообще запрещалось заниматься финансовой, промышленной и торговой деятельностью. Этим занимались нидерландцы.

Известная нам из учебников история борьбы Голландии против чужеземцев-поработителей и зверств инквизиции – не более чем пропагандистская легенда. Вхождение ее под власть Испании было вполне мирным, причем нидерландский принц Карл в результате династических хитросплетений получил испанскую корону. Его прежняя вотчина полностью сохранила при этом самоуправление, получила ряд льгот. Мало того, для нидерландцев открылся доступ в Новый Свет, запретный для других европейцев! И получилось так, что в Америке гибли испанские солдаты, а их добыча перевозилась на нидерландских кораблях и утекала на нидерландские рынки, в карманы нидерландских купцов. Как и добыча португальцев.

Именно в составе Испании Голландия достигла своего процветания, ее торговый флот вышел на первое место в мире. Ну а когда ее купцы и банкиры достаточно разъелись, им захотелось прибрать к рукам и политическую власть. Что и стало истинной причиной «буржуазной революции». А в качестве идеологии голландские олигархи выбрали все тот же кальвинизм. Для них он был очень удобен, поскольку Кальвин ввел в свое учение теорию предопределения. Дескать, каждый человек, что бы он ни творил в жизни, заведомо определен Богом к спасению или осуждению. Причем отличить «избранных» от «неизбранных» очень просто: своих избранников Господь отмечает богатством. А участь «неизбранных» – повиноваться «избранным» и работать на них. Взбунтовавшиеся Нидерланды были поддержаны Англией и Францией. Опять же не по религиозным мотивам и не из свободолюбия, а из собственных политических соображений. У голландцев выдвинулись талантливые полководцы-штатгальтеры из рода Оранских. И одолеть мятежников Испания не смогла, после 40 лет борьбы вынуждена была заключить перемирие.

Эти же три державы, Англия, Франция и Голландия, выступили новыми претендентами на передел мира. Британцы учредили Ост-Индскую компанию, в погоне за драгоценными в то время пряностями и шелком устремились в Индонезию и Китай. Закрепились в Северной Америке. На севере этого материка обосновались французы. Но и только что «вылупившаяся» Голландия ничуть не отставала. Еще даже не завершив войну с испанцами, ее правители-олигархи озаботились созданием собственной колониальной империи. И тоже учредили Ост-Индскую компанию, получившую беспрецедентные права – иметь свои армию и флот, объявлять войны и заключать мир, приобретать земли, казнить и миловать. И само государство практически стало придатком компании – большинство ее директоров входили в правительство Нидерландов, а вот в дела компании не имел права вмешиваться никто. Эскадры в десятки кораблей с сотнями пушек и тысячами солдат ринулись захватывать базы в Восточной Азии, громя и изгоняя не только португальцев, но и союзников-англичан.

Однако в это же время и католицизм грезил проектами «мировой империи», чем активно занялся орден иезуитов. В католических странах его члены старались устроиться духовниками к монархам и вельможам, направлять их политику. В протестантских становились шпионами, организовывали подрывные акции. А в нехристианских развернули миссионерскую работу. Считалось, что если папа утратил часть паствы в Европе, надо дать ему новую паству, чем больше, тем лучше. И колониальная экспансия Запада дополнилась идеологической. Иезуиты внедрялись и орудовали в Китае, Японии, Индии, Африке.

В Восточной Европе эпицентром подобной деятельности стала Польша. Ее король Сигизмунд III являлся одним из ярых поборников Контрреформации, но начал наступление не на протестантов, а на православие. Под его покровительством иезуитам и папским эмиссарам удалось переманить на свою сторону часть православного духовенства, и в 1596 г. родилась Брестская уния. Коснулись данные процессы и России. Относительно нее в Риме вызрел особый план. Считалось, что при традициях русского самодержавия будет достаточно обратить в католицизм царя, и народ автоматически последует за ним. Все, что происходило в нашей стране, внимательно отслеживалось при папском дворе и в руководстве иезуитского ордена. Посланцы папы неоднократно подкатывались с соответствующими предложениями к Ивану Грозному, Годунову…

Пока Русь была сильной и единой, их попытки выглядели несерьезно. Но в начале XVII в. она рухнула в Смуту. Данным событиям посвящено довольно много литературы, в частности и я подробно разбирал их в книге «Бей поганых!». Поэтому здесь отмечу лишь, что российскую Смуту нельзя рассматривать в отрыве от общих тенденций того времени – мировой европейской экспансии. В бандах самозванцев, а потом и в ходе прямой интервенции на Русь хлынули точно такие же головорезы и искатели наживы, как и те, кто захватывал Америку, крушил и подминал древние центры цивилизации в Африке и Азии.

И различные факторы наложились друг на друга. Прежде Россия умела побеждать и поляков, и шведов, и других хищников. Но ее внутренний разлад предопределил успехи чужеземцев. А с другой стороны, всевозможные самозванцы и повстанцы никогда не смогли бы добиться столь впечатляющих успехов без натиска внешних сил. И результатом стал полный хаос, резня всех против всех, фактическая гибель русской государственности. Верхушка общества искала компромиссный выход в приглашении на престол польского королевича Владислава, были и сторонники воцарения шведского принца. Но уже и это оказывалось невозможным. Поскольку и Сигизмунд III, и шведский король Густав II Адольф разохотились и рассчитывали на право прямого завоевания. В Риме, Варшаве и Вильно по случаю «победы над русскими варварами» устраивались торжества, иллюминации, фейерверки. Среди приближенных Сигизмунда III был выдвинут лозунг, что Россия должна стать «польским Новым Светом». А русским, соответственно, отводилась судьба американских индейцев.

И все же в нашей стране нашлись силы, обеспечившие единение народа перед лицом смертельной угрозы – православие и земства. В 1612 г. удалось изгнать оккупантов из Москвы, а потом, созывом Земского Собора и избранием на царство Михаила Романова, преодолеть внутренний разброд. Тем не менее ситуация еще долго оставалась критической. Государство было разорено, казна и сокровища царей разграблены, на месте многих городов и сел зияли пепелища. Людские потери были колоссальными, по разным оценкам, погибло от четверти до трети населения. Армии не было. А Россия оставалась в кольце осады. На северо-западе ее земли захватывали шведы, на западе – поляки, с юга вторгались крымские татары. На Северный Кавказ зарились персы, на Поволжье нападали ногаи. А в степях Центральной Азии началась грандиозная передвижка. Из Джунгарии двинулся на запад многочисленный народ калмыков (ойратов). С ними заключили союз и породнились «кучумовичи», потомки последнего сибирского хана, и война заполыхала по всей восточной окраине.

И после избрания Михаила Федоровича тяжелые сражения на нескольких фронтах продолжалась еще 6 лет. Но все-таки не сразу, постепенно, России удалось измотать своих врагов. Первым пошел на попятную Густав II Адольф. Он обжегся на героической обороне Пскова, в занятых шведами районах развернулась партизанская борьба. Подсуетились и англичане, их дипломат и купец Джон Мерик выступил посредником (за что получил в России право беспошлинной торговли). И в 1617 г. Швеция согласилась на мир, удовлетворившись тем, что отобрала у русских Карелию и земли, прилегающие к Неве, Финскому заливу и судоходной р. Нарове. Не из-за того, что сами эти земли представляли особую ценность – главный выигрыш Густав Адольф видел в том, чтобы отрезать Русь от Балтики и избавиться от конкурентки в балтийской торговле. А в конце 1618 г. удалось заключить Деулинское перемирие с поляками на 13 с половиной лет. На очень тяжелых условиях, поскольку за Речью Посполитой остались все, что она захватила – Смоленск, Черниговщина, Северщина.

Но после 14 лет смут и войн истерзанная Россия получила долгожданный мир. А при размене пленных из польской неволи вернулся отец царя, митрополит Филарет Романов. Молодой Михаил Федорович к правлению не готовился, осознавал это и практически уступил власть отцу. Филарет стал патриархом, но при этом принял и титул Великого Государя – наряду с царем. Мудрый политик, блестящий дипломат, горячий патриот России, как раз он-то и стал ее подлинным восстановителем из развала и разрухи. Развернул строительство, реорганизовал администрацию, возрождал вооруженные силы, вел важные культурные реформы.

Внешнеполитические интересы государства в тот период определялись территориальными потерями, которые оно понесло. Но от вражды одновременно с Польшей и Швецией патриарх разумно отказался. В сложившихся условиях возвращение выхода к Балтике почти ничего не давало России. При тогдашних европейских порядках право на морскую торговлю требовалось подкреплять военным флотом, что для ослабленной страны было нереально. А Польша отхватила богатые и многолюдные области и на этом останавливаться не собиралась. Варшава не признала царем Михаила Федоровича, сохраняя данный титул за королевичем Владиславом. Сохранялись и проекты обращения русских в унию. О них патриарх хорошо знал – когда он находился в плену, на него усиленно нажимали, склоняя признать верховенство папы. Сулили за это сделать «архиепископом Московским», угрожая в противном случае расправой. Филарет сумел провести очень хитрую игру, прикидывался непонимающим и необразованным. Добился, чтобы ему выделили лучших иезуитских преподавателей, а попутно разъяснили планы подчинения Православной Церкви «святому престолу».

Таким образом патриарх на собственном опыте имел возможность убедиться, что речь идет о самом существовании России и русских как народа. А отсюда вытекала и направленность его политики – действовать против Польши и блокироваться с ее врагами. Филарет начал сближение с Турцией. Были установлены тесные взаимовыгодные связи со Швецией, Англией, Голландией, Данией. Филарет дважды предпринимал попытки женить сына на западных принцессах, датской и бранденбургской. Однако рейтинг России после Смуты был слишком низким, и оба сватовства кончились ничем.

Тем временем на Западе разгорелась Тридцатилетняя война. Главной ее виновницей и подстрекательницей явилась Франция. Она вынашивала планы собственной гегемонии в Европе. А для этого требовалось сокрушить Габсбургов. И чтобы отколоть от германского императора его подданных, протестантских князей, французский король Генрих IV подтолкнул их к созданию Евангелической унии во главе с курфюрстом Пфальца Фридрихом. Немецкие католические князья встревожились и тоже объединились в Католическую лигу, которую возглавил герцог Баварии Максимилиан. Замыслы Генриха развязать европейскую войну перечеркнула смерть от кинжала убийцы, и Франция сама покатилась в полосу смут и междоусобиц. Но инициированное ею противостояние осталось.

И в 1618 г., когда бездетный император Матвей объявил наследником чешского престола своего кузена, ярого католика Фердинанда Штирийского (что предопределяло и избрание его императором), чехи взбунтовались. Выкинули из окна канцелярии в Граде имперских чиновников, а после смерти Матвея созвали сейм и выбрали королем Фридриха Пфальцского. Фердинанд получил поддержку Испании, князей Католической лиги и разгромил Фридриха и чехов. Но успех вскружил ему голову, он решил восстановить политическое и религиозное единство своей лоскутной империи. В ответ против него выступили другие князья Евангелической унии. К ним примкнули венгры, австрийские протестанты. Кончилось и перемирие между Испанией и Нидерландами… Война приняла европейские масштабы.

Сперва одолевали Габсбурги. Однако во Франции пришел к власти великолепный политик кардинал Ришелье. Он кое-как сумел вытащить свою страну из кризисов и гражданских войн и реанимировал проекты Генриха IV относительно борьбы за европейское господство. От непосредственного вступления Франции в схватку кардинал воздерживался, зато начал оказывать антигабсбургской коалиции финансовую и дипломатическую помощь, втянул в войну Данию. Она продержалась недолго, имперские войска довольно быстро ее разгромили. Что ж, тогда Ришелье повел переговоры со Швецией. Король Густав II Адольф имел лучшую в Европе армию, успел уже поколотить датчан и поляков и охотно откликнулся на приглашение. Кардинал пообещал ему щедрые субсидии, и шведские полки вторглись в Германию. В нескольких сражениях разбили имперцев и испанцев, дошли до Рейна. Французы же под шумок захватили Лотарингию, важные районы в Альпах, а властители Эльзаса сами отдались под их покровительство, чтобы защитили от шведов.

Между тем и Россия, оправившись от последствий Смуты, усиливалась. И поскольку Польша в Тридцатилетней войне приняла сторону Габсбургов, для Москвы было естественно поддерживать антигабсбургскую коалицию. Филарет, как и Ришелье, долгое время воздерживался от прямого участия в боевых действиях, но помогал протестантским странам, продавая им на выгодных условиях продовольствие, селитру, смолу. Швеция стала первым государством, с которым Россия обменялась постоянными дипломатическими представительствами. Хотя, конечно, царское правительство понимало, что шведы или голландцы нам Смоленск на блюдечке не поднесут. И исподволь готовилось к войне. Для этого Филарет начал кардинальную военную реформу. Ту самую, которую почему-то приписывают Петру I. В апреле 1630 г. был издан указ о создании первых полков «иноземного строя». Всего же под руководством патриарха было сформировано 10 таких полков – 6 солдатских, 2 рейтарских и 2 драгунских. За образец бралась шведская армия. Части вооружались и обучались по шведским методикам. В качестве старших офицеров и инструкторов нанимались иностранцы.

И в начале 1630-х гг. ситуация сложилась, вроде бы, подходящая. В Польше в связи с гонениями на православных начались восстания казаков, их предводители несколько раз присылали делегации в Москву с просьбами принять Украину в подданство. Существовал союз России с Турцией. А за розыгрыш «шведской карты», за то, в каком направлении действовать шведской армии, развернулся дипломатический поединок между Ришелье и Филаретом. Выиграл патриарх – французы оскорбили Густава II Адольфа высокомерием и попытками диктовать ему условия, и он заключил секретное соглашение с Москвой, что ударит по Польше с запада, когда русские нажмут с востока. Весной 1632 г. умер Сигизмунд III, в Речи Посполитой настало «бескоролевье». А в июне истек срок Деулинского перемирия. Россия объявила полякам войну…

Увы, расчеты не оправдались. Турция оказалась слишком ненадежным «другом». Власть султана там ослабла, и его вассал, крымский хан, пренебрег повелением выступить на Польшу. Вместо этого он получил от поляков хорошую плату и ударил в спину русским, сорвав все планы. В Речи Посполитой кончилось безвластье, на трон избрали Владислава, с которым украинские казаки связывали надежды на улучшение своего положения. Надежды тщетные, но сперва они поверили в нового короля и влились в его войско. А в Германии в битве при Люцене погиб Густав II Адольф. Корона Швеции перешла к его малолетней дочери Христине, а регентом при ней стал канцлер Оксеншерна. Выполнять соглашение с Москвой он отказался и предпочел договориться с Ришелье. Кардиналу же было выгодно, чтобы шведы остались в Германии. А поляки вместо помощи Габсбургам пусть повернут против русских. И Владислав получил возможность бросить все силы против армии Шеина, осаждавшей Смоленск.

Еще одним ударом стала смерть Филарета в октябре 1633 г. Теперь в Москве началось что-то вроде «бескоролевья», придворная борьба за влияние на царя. Русские войска под Смоленском своевременной помощи не получили и вынуждены были капитулировать, хотя и на почетных условиях – им разрешили свободно уйти, оставив противнику артиллерию и обозы. Впрочем, и полякам крепко досталось, и при попытке продолжить наступление Владислав потерпел ряд поражений. И 3 июня 1634 г. был заключен «вечный» Поляновский мир. Несмотря на неудачи, войну в целом Россия все же выиграла. Но выиграла ценой очень больших жертв и с минимальными результатами. Владислав IV отказался от претензий на русский престол, признав Михаила Федоровича «царем и братом», Польша вернула России г. Серпейск с уездом. Но Смоленск, Северщину и прочие утраченные территории возвратить не удалось…

Дальнейшие сражения европейской войны протекали без участия русских. Имперцы и испанцы снова начали одерживать верх. И Ришелье понял, что если Франция хочет сохранить свои приобретения, ей придется вмешаться в схватку, что и произошло в 1635 г. Бои долго шли с переменным успехом. А перелом в войне обеспечили антииспанские восстания. Сперва власть Мадрида свергла Каталония, отдавшись под покровительство французов, потом поднялась против испанцев и провозгласила независимость Португалия. Габсбурги и их союзники стали выдыхаться…

Тридцатилетняя война отнюдь не прекратила и не затормозила процессы колониальной экспансии. Британская Ост-Индская компания помогла Персии выбить португальцев из Ормуза, за что шах разрешил ей открыть фактории в нескольких городах. Точно так же, за участие в борьбе с португальцами, индусы дали разрешение британцам основать факторию в Сурате. В 1639 г. англичане приобрели у местного властителя участок земли и основали в Индии свою первую экстерриториальную крепость – Мадрас. В Китае, используя затруднения властей, корабли британской компании бомбардировали Хумэнь, вынудив правительство заключить торговый контракт. Под угрозой бомбардировок добились разрешения торговать через Кантон и Гуаньчжоу. Кроме того, англичане продолжали интенсивно осваивать Северную Америку, угнездились в Суринаме.

А нидерландская Ост-Индская компания широко раскинула владения в Индонезии. Ее «столицей» стал г. Батавия (Джакарта) на Яве. Были захвачены Молуккские острова, возникла сеть портов и крепостей на Яве, Суматре, Борнео. Компания прибрала к рукам о. Тайвань, Малакку. Под предлогом войны голландские купцы в дополнение к Ост-Индской компании создали еще и Вест-Индскую. Она имела 30 боевых кораблей и занялась откровенным пиратством – за 13 лет захватила, ограбила и потопила 550 судов (не только испанских, но и союзных). Выгодная меховая торговля, которую вели с индейцами англичане и французы, голландцев тоже заинтересовала. Они внедрились в Северную Америку, и на Гудзоне возникла колония Новые Нидерланды с центром в Нью-Амстердаме (ныне Нью-Йорк). А когда против испанцев восстала Португалия и все ее силы оказались связаны борьбой за независимость, Нидерланды отнюдь не поспешили на помощь новой союзнице. А наоборот, высадились в португальской Бразилии, заняв значительную часть побережья. Захватили и португальские базы в Анголе и на о. Сан-Томе – эти пункты были «жизненно необходимы» тому, кто владеет Бразилией, поскольку отсюда завозились за океан рабы.

Колониальной державой решила стать и Швеция. И в Америке появилась Новая Швеция на месте нынешнего штата Делавэр. Но и Испания с Португалией, несмотря на понесенные потери, оставались еще обширными «мировыми» империями. Португальцам принадлежала часть Бразилии, много владений в Африке: острова Зеленого Мыса, базы в Конго, Лоренцо-Маркес, Занзибар, Мафик, Пемба, Момбаса, Аму, Пате. Португальцы удерживали Оман в Аравии, Макао в Китае, а в Индии – Гоа, Диу, Даман, Бомбей, Андидже, контролировали о. Цейлон. Испанцы владели Филиппинами, Центральной Америкой, Южной – кроме Бразилии, частью Северной – до Флориды на восточном берегу и Калифорнии на западном.

Да, вот таким он был, XVII век. Эпоха широкомасштабного распространения европейцев по лику Земли. Эпоха великих политиков, хитрых дипломатов, отчаянных и жестоких воинов. Эпоха пиратов, бунтарей, заговорщиков. А можно сказать, и «эпоха авантюристов». Но только само это слово было тогда отнюдь не ругательным, а уважительным, почетным. Оно происходит от французского «аванте» – «вперед». И авантюристами называли тех, кто стремился быть впереди. Открывал новые страны, осваивал новые рынки, искал новые пути обогащения. В ходе «освоения» мира европейцы уже открыли и многие неведомые доселе земли – Австралию, Тасманию, Новую Зеландию, Новую Гвинею. Но в этих странах не было обнаружено источников быстрой наживы, и колонизаторов они пока не интересовали.

## На границах тревожно

Кратко обрисовав ситуацию в Европе и особенности взаимоотношений России с Западом, стоит коснуться и ее связей с Востоком. Одной из самых могущественных «соседок» нашей страны являлась Османская империя. Ее владения охватывали Северную Африку, Ближний Восток, половину Закавказья, Балканы, Северное Причерноморье. Турки выставляли огромные армии, первыми обзавелись регулярной пехотой – корпусом янычар. Однако в XVII в. у Блистательной Порты обострились внутренние проблемы. Избаловавшиеся янычары свергали неугодных султанов, в стране периодически вспыхивали восстания, углублялись коррупция, интриги и грызня гаремных группировок. Пользуясь этими затруднениями, персидский шах Аббас и его преемник Сефи I попытались отобрать у Турции Закавказье и Ирак. Начались войны, затянувшиеся на несколько десятилетий.

Москва старалась поддерживать с Портой нормальные отношения, развивала торговлю, а при Филарете заключила союз против общего врага, Польши. Но в целом обстановка у южных границ России была сложной. Серьезные проблемы создавало зависимое от Стамбула Крымское ханство, сделавшее своим постоянным промыслом набеги на Русь и Польшу и работорговлю. Царскому правительству приходилось откупаться от Крыма богатыми ежегодными «поминками», которые сами татары называли данью. Султан же приструнить хана не мог, да и не хотел – татары отстегивали ему 10 % добычи, на работорговле наживались турецкие купцы. Впрочем, и хан, если бы даже пожелал, не мог удержать своих подданных, иначе они его свергли бы. И даже сохраняя за «поминки» мир, все равно отпускал «подкормиться» на Русь своих царевичей и мурз с их отрядами.

Для защиты от них правительство было вынуждено каждое лето выдвигать на южные границы войска. Была построена оборонительная система «засечных черт»: сплошные линии засек, рвов, валов и дерево-земляных стен, проходившие по рубежам Болхова – Белева – Одоева – Крапивны – Тулы – Венева – Рязани. Противовесом Крыму служил и казачий Дон. Со времен Ивана Грозного он признавал над собой власть царя, но сохранял еще независимость. Казакам ежегодно высылалось хлебное, денежное жалованье, сукно, порох, свинец. А они за это несли сторожевую службу. Но обороной не ограничивались. В ответ на вторжения крымцев эскадры казачьих челнов выходили в море, нападали на турецкие корабли, грабили прибрежные города и селения. Причем донцы и запорожцы нередко действовали совместно – несмотря на противостояние России и Польши, казаки вели себя по собственному разумению и считали друг друга «побратимами». Так что контакты Москвы и Стамбула постоянно омрачались взаимными претензиями. Турецкие послы жаловались царю на донцов. Их выслушивали и разводили руками – дескать, казаки люди вольные, государя не слушают. После чего вываливали ответные жалобы на крымцев. А на Дон отправлялось очередное «государево жалованье».

На юге существовало еще несколько полунезависимых образований. На территории Кубани и нынешнего Ставрополья кочевала Малая Ногайская Орда, считавшаяся в подданстве Крыма и Стамбула. А между Волгой и Яиком (Уралом) обитала Большая Ногайская Орда, то присягавшая царю, то выходившая из повиновения. На Северном Кавказе существовали десятки мелких княжеств. Черкесских, осетинских, кабардинских, в Дагестане – ханство Аварское, княжество Эндереевское (в зависимости от них находились чеченские и ингушские мурзы), шамхальство Тарковское, уцмийство Кайтагское, мойсульство Табасаранское, княжество Тюменское, владение Цахурское. Горцы западной части Кавказа тяготели к Турции и часто присоединялись к татарским набегам. А княжества, лежавшие восточнее, приняли российское подданство. На очень льготных условиях. Они полностью сохраняли самоуправление, жили по собственным законам, не платили дани, к ним не назначалась царская администрация. Зато горцы получали право торговать в русских городах, нередко поступали на государеву службу.

Связи России с Персией определялись взаимной заинтересованностью в торговле. Иран в XVII в. стал главным мировым экспортером шелка, который очень дорого ценился на Западе. Не только в качестве экзотики – европейцы тогда мылись редко, и шелковая одежда была единственным эффективным средством от насекомых. Главной шелковой трассой являлся путь по Волге, через Москву – а дальше этот товар шел в Ригу или Архангельск. Что было очень выгодно для России. Казна обогащалась пошлинами. К тому же, по русским законам, торговля напрямую между иностранцами запрещалась. И на перепродаже наживались русские посредники. Англичане, голландцы, датчане, французы неоднократно подъезжали к царю с просьбами разрешить их купцам транзитную торговлю с Персией через территорию России. Но тогдашние наши правители строго блюли национальные интересы, и подобные обращения неизменно встречали отказ.

Иранские шахи тоже были крайне заинтересованы в укреплении связей с Москвой. Они закупали в России оружие. Но дружба периодически нарушалась попытками Персии подчинить Северный Кавказ. Царская дипломатия в таких случаях реагировала быстро и жестко. И при угрозе разрыва отношений иранцы, как правило, отступали. Тем не менее ситуация на Кавказе часто бывала напряженной. В здешних крепостях – Терском городке, Сунженском и Койсинском острогах, Россия держала значительные гарнизоны. Всегда наготове было и Терское казачество. А для защиты Поволжья от ногайских и калмыцких набегов при Филарете было организовано Яицкое Казачье Войско.

Россия поддерживала прочные связи и со Средней Азией – Хорезмским, Бухарским, казахскими ханствами. С ними были установлены дипломатические контакты, велась торговля. Но все среднеазиатские государства враждовали друг с другом. И вдобавок внутри каждого из них то и дело вспыхивали заговоры, драки за власть. А по соседству, в Джунгарии, выделился вождь калмыков хунтайджи Батур. Объединил разрозненные племена в мощную централизованную державу и обрушился на Среднюю Азию. Закипели войны, усугубившие упадок этого региона. Но централизация пришлась по душе далеко не всем калмыкам. Князь племени торгоут Хо-Урлюк, не желая подчиняться Батуру, с 40 тыс. кибиток откочевал на запад. Они переправились через Яик в Волго-Уральские степи, объединились с Большой Ногайской Ордой и принялись донимать набегами Поволжье и Приуралье.

В царствование Михаила Федоровича Россия значительно расширила свои восточные пределы. Закрепила за собой бассейн Енисея, перешагнула на Лену, установила связи с Монголией. Казак Петлин «со товарищи» побывал даже в Китае. И империя Мин отнеслась к русским дружелюбно, выражала готовность к дипломатическим и торговым связям. Но эта великая и высокоразвитая держава уже вовсю гнила и разрушалась изнутри. Властью заправляла клика придворных евнухов, процветали коррупция, казнокрадство. А на севере Ляодунского полуострова вдруг активизировался народ маньчжуров. Их было всего 100 тыс. – ничтожная горстка по сравнению со 150 млн. китайцев. Их сперва и не воспринимали всерьез. Однако маньчжуры перестали платить дань императорам, начали совершать набеги, угоняя пленных и скот. Поначалу захваченных людей инкорпорировали в свою среду и умножились до 500 тыс. Создали «восьмизнаменное войско» – это была не только армия, но и структура государства: в каждое из «знамен» входили воины и их семьи.

Маньчжурский хан Абахай постепенно расширял свои территории. Разгромил китайских союзников – монголов и корейцев. И провозгласил империю Цин. Именно тогда произошло разделение Монголии. В 1636 г. на созванный маньчжурами курултай собрались 49 монгольских князей, признали империю Цин, а Абахая – своим ханом. Их земли стали Внутренней Монголией. Те, кто не захотел покориться, составили Внешнюю Монголию. А северная ветвь монгольского этноса, буряты, выбрала подданство русскому царю.

В Китае же хищничество и злоупотребления властей, рост налогов и разорение населения усугубились стихийным бедствием. Грянули наводнения и засуха, вызвавшие голод. Крестьяне восстали. Началась жесточайшая гражданская война. Имперским войскам пришлось теперь сражаться на два фронта, против бунтовщиков и маньчжуров. И для Китая его смута закончилась куда более плачевно, чем для России. За 15 лет сражений погибли миллионы людей. Защитники империи Мин постепенно слабели. А вождь повстанцев Ли Цзы-чэн перебил остальных предводителей мятежа, установил единоличную диктатуру и двинул армию на Пекин. Столица пала, император Чжу Ю-цзянь повесился, и Ли Цзычэн сам взошел на трон. Но продержался лишь 42 дня, поскольку торжество повстанцев сопровождалось массовым истреблением чиновников и знати. Имперские генералы перешли на сторону маньчжуров, сочтя их меньшим злом.

Войска Абахая и лучшего китайского полководца У-Сань-гуя пошли на Пекин. Ли Цзы-чэн начал отступать, был разгромлен и убит. И Пекин стал столицей маньчжурской империи Цин. Первым императором новой династии Абахай поставил своего малолетнего племянника Шунчьжи (Ши-цзу), а сам стал при нем регентом.

Что же касается России, то, как видим, в первой половине XVII в. ее границы очень отличались от нынешних. На Неве хозяйничали шведы, сразу за Вязьмой начинались владения поляков. А южнее Калуги и Рязани, то есть южнее «засечных черт», обширные территории оставались незаселенными. Там уже лежало опасное Дикое Поле, стояли лишь города-крепости, а земля обрабатывалась только в непосредственной близости от них, чтобы можно было быстро укрыться за стенами. Пустынными и опасными местами были и волго-уральские степи. Вне российских границ оставался Дальний Восток.

Хищников осаживали, с добрыми соседями дружили. И жили своими заботами, своими проблемами, своими интересами. Царствование Михаила Федоровича не было богато внешними эффектами и громкими победами, но в целом оно стало очень благотворным для страны. Россия крепла, набирала внутренние силы, богатела. Причем важную роль в этих процессах играла не только политика правительства, а и мудрое устройство тогдашнего государства. Вопреки распространенным представлениям и даже противопоставлениям традиций «западной демократии» и «русского абсолютизма», дело обстояло… с точностью до наоборот. Абсолютистские традиции были присущи именно Западной цивилизации. И в самой что ни на есть «демократической» из европейских стран – Голландии – реальными избирательными правами обладало не больше 1–2 % населения.

Россия же являлась государством не абсолютистским, а земским. Где жесткая «вертикаль власти» удачно сочеталась с широкой демократией на всех «горизонталях». Деревенские общины, городские «сотни», «концы», «слободы» регулярно выбирали свое местное самоуправление. И в каждом уезде существовали три власти: назначаемая – воевода, и две выборных – земский староста и губной староста. Земский староста и его помощники выбирались «всем миром», то есть населением уезда, и ведали всеми муниципальными вопросами, раскладкой и сбором налогов, разверсткой земли, строительством, торговлей. Губной староста соответствовал английскому шерифу, он расследовал уголовные дела.

А воевода являлся представителем государя в уезде, начальником гарнизона и судьей. Вмешиваться в дела выборных должностных лиц или смещать их он не имел права. Согласно Судебнику 1550 г. воевода не мог даже арестовать человека, не предъявив доказательства его вины земскому старосте и выборным целовальникам. Иначе староста был вправе освободить арестованного и вчинить воеводе иск «за бесчестье». Хотя, с другой стороны, и назначаемая администрация контролировала «демократическую». Ведь на выборах нередко побеждали местные богатеи. И если они начинали притеснять сограждан, те имели возможность обратиться к воеводе, который пересылал жалобы царю, назначавшему следствие. Впрочем, обратиться с челобитной непосредственно к монарху имел право каждый россиянин.

А для решения важнейших вопросов государственной жизни царь советовался со «всей землей» – созывал Земские Соборы. На них избирались делегаты от разных городов, от разных сословий. Правами они обладали огромнейшими: вырабатывали и утверждали законы, решали, вступать ли государству в войну. И особо подчеркнем, что только в России эти представительные органы имели право избирать царей! Что случалось четырежды – выбирали Федора Иоанновича (из двух кандидатур), потом Годунова, потом королевича Владислава, потом Михаила Романова. И даже те цари, кто занимал трон по праву наследования, все равно утверждались Земским Собором.

Подобные земские структуры, привычка к инициативе и организации «снизу», как раз и стали залогом живучести государства в бедствиях Смуты – когда погибла «вертикаль» власти, все «горизонтали» уцелели, и через них формировалось сопротивление врагам. Они же способствовали быстрому заживлению ран Смуты, возрождению страны. Филарет в своей деятельности опирался на «всю землю», Земские Соборы при нем созывались четырежды. После смерти патриарха фактическим главой правительства стал двоюродный брат государя Иван Борисович Черкасский. Он являлся одним из ближайших сподвижников Филарета и продолжил его курс на укрепление государства. Были сохранены полки «иноземного строя». А от восстановления хозяйства страна перешла к настоящей промышленной революции.

Первые крупные предприятия мануфактурного типа в России появились еще в XVI в., примерно в то же время, что и на Западе. Но особенно бурно промышленность стала развиваться в эпоху Михаила Федоровича – попозже, чем в Голландии и Англии, но намного раньше, чем во Франции, Испании, Польше. В Москве был реконструирован Пушечный двор – иностранцы называли его «литейным заводом… где льют много пушек и колоколов», были построены две «пороховые мельницы», новый Печатный двор. Расширялись казенные предприятия – Оружейная, Серебряная, Золотая палаты, ткацкая Хамовная изба, появилась шелковая мануфактура – Бархатный двор. Но и частная инициатива русских купцов, дворян, монастырей, крестьян работала вовсю. По всей стране организовывались многочисленные судоверфи, красильные и белильные мастерские, кирпичные заводы, кожевенные, поташные, суконные, ткацкие, солеваренные предприятия. Возникли значительные центры народных промыслов – Гжель, Палех, Хохлома, Холуй. В Холмогорах, Архангельске, Вологде действовали канатные дворы, где трудились сотни мастеров. Правительство привлекало и иностранцев. Голландцы Марселис и Виниус получили лицензию на строительство Тульских «железоделательных» заводов, а итальянцы – Духанинского стекольного завода. В 1630-х их предприятия вошли в строй, стали выдавать продукцию.

Но если правительство Черкасского продолжало и развивало полезные начинания Филарета, то оно учло и его просчеты в Смоленской войне. В первую очередь это касалось союза с Турцией, обернувшегося ударами татар, едва войска ушли на запад, открыв южные рубежи. То есть прежде, чем когда-либо начинать новую войну, следовало позаботиться о надежном прикрытии с крымской стороны. И в Москве был разработан грандиозный план строительства новых засечных черт на 200–400 км южнее старых, по линии Ахтырка – Белгород – Новый Оскол – Ольшанск – Усмань – Козлов – Тамбов. На пути татарских набегов вставала еще одна мощная преграда. Мало того, новая система укреплений позволяла освоить огромную полосу Черноземья, увеличить производство зерна, доходы казны, усилить войско, «испоместив» дополнительные контингенты дворянской конницы и казаков.

В Москве хорошо понимали, что такое продвижение в Дикое Поле вызовет осложнения со Стамбулом, всполошит Крым, что хан попытается помешать строительству. Поэтому готовились и войска. Но тут к пользе задуманного предприятия случилось еще одно событие. Донские казаки по собственной инициативе решили взять Азов. Царь и правительство через своих посланцев на Дону узнали об этом. Однако сделали вид, будто не знают, и негласно поддержали казаков, разрешив набирать добровольцев, выделив дополнительные боеприпасы, а возможно и технических специалистов – на Дону вдруг появился немец-минер. В результате в 1637 г. Азов был взят, и донцы провозгласили его «вольным христианским городом». Что вполне устраивало российское руководство. С одной стороны, Москва была вроде бы ни при чем, а с другой, Азов отвлек на себя южных соседей. В течение четырех лет атаки татар, ногаев, черкесов были нацелены на него. А на русской границе беспрепятственно воздвигались оборонительные системы. Создавались и новые части для их защиты. Из крестьян порубежных уездов, привычных жить полувоенным бытом и хорошо владевших оружием, было сформировано еще 4 драгунских полка.

Турция отреагировала не сразу – сперва она была занята войной с Ираном, потом умер султан Мурад IV, и на престол в результате гаремных интриг взошел его брат Ибрагим Безумный. И лишь в 1641 г. на Дон отправилась огромная армия в 180 тыс. человек с 600 орудиями. И ограничиваться Азовом османы не собирались. Вынашивались планы вообще оккупировать Дон, уничтожить и изгнать казаков. После чего открылся бы путь на Казань, Астрахань – на них Порта пыталась претендовать еще при Иване Грозном. К большой войне с Россией турок подталкивала и польская дипломатия. Но в героическом «Азовском сидении» 6 тыс. казаков выдержали 4 месяца осады, 24 штурма и прогнали врага. Донцы тоже понесли серьезные потери, Азов был разрушен. Казакам стало ясно, что своими силами удержать его не получится, и они обратились к царю с просьбой о принятии Азова в полное подданство.

Но посланная на Дон правительственная комиссия установила, что быстро восстановить крепость невозможно. А на созванном по этому поводу Земском Соборе голоса разделились. Делегаты от дворян и прочих служилых высказывались за принятие Азова, что означало бы войну. Делегаты от торговых и посадских людей были против. И царь принял их сторону. Собор вынес двойственное решение – Азов в подданство не брать, но и казаков в обиду не давать. В 1642 г. турки послали на Дон вторую армию, возглавил ее сам великий визирь Мухаммед-паша. Но казаки, согласно приказу царя, обрушили остатки укреплений и отошли. А без тыловой базы, какой мог стать только Азов, Мухаммед не рискнул углубляться в донские земли. Оставил гарнизон для восстановления города и вернулся восвояси. Вскоре правительство выполнило и вторую часть решений Собора – взять под защиту казаков. На Дон были направлены воеводы с отрядами стрельцов. И как раз в это время бассейн Дона окончательно вошел в состав России. Причем внутреннее самоуправление казаков было полностью сохранено, а воеводам предписывалось действовать «заодно с казаками под атаманским началом».

Тем не менее ситуация балансировала на грани войны. И не только с Турцией – снова, как и в Смуту, запахло окружением. Опять бряцали оружием поляки. Многих панов во главе с русофобом Иеремией Вишневецким не устраивали условия Поляновского мира, они выдвигали территориальные претензии, отказывались признавать титул царя «государь Всея Руси», вопили о походе на Москву. Их послы и агенты активизировались в Стамбуле, предлагая туркам союз против России. Ко всему прочему поляки устроили провокацию, перебив крымское посольство, возвращавшееся от царя. Крайне недружественную позицию заняло и шведское правительство Оксеншерны. У него вызрел проект создания «Балтийской империи». Еще не выпутавшись из Тридцатилетней войны, шведы напали на Данию. И начали присматриваться к русским землям.

Россия уже в те времена имела неплохую разведку. И в сложившейся напряженной ситуации ярко проявил себя дворянин Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин. Он был направлен в Молдавию с тайной миссией – под видом, будто поступил на службу к господарю Василию Лупулу. Ордин-Нащекин завоевал дружбу и доверие господаря и части молдавской знати. Через них забросил в Стамбул подлинную информацию о провокации с убийством татарских послов. Организовал сеть агентов и информаторов среди православных подданных Речи Посполитой и Османской империи. И вскоре выяснил, что «партия войны» в Польше не так сильна, как кажется. Что паны хотят лишь столкнуть Порту и Россию, а сами вмешиваться не собираются. Разузнал он и о внутренних проблемах Турции. Там многие были недовольны султаном, от лица которого фактически правил великий визирь Мухаммед-паша. Против него возникали заговоры.

Ну а сам великий визирь тоже, разумеется, узнал об увеличении русских сил на Дону. Он правильно оценил положение, понял, что борьба на севере может быть тяжелой, а ее перспективы – сомнительными. И выбрал другое направление удара. Начал войну против Венеции, бросив армию и флот на завоевание принадлежавшего ей острова Крит. Тотчас и поляки сменили тон, большинство сейма и сената стало склоняться к нормализации отношений с Россией. Из «цифирных писем» (шифровок) Ордина-Нащокина об этих изменениях своевременно узнали в Москве. И последовали дипломатические шаги. В Стамбул поехало посольство Ильи Милославского, которое после трудных и долгих переговоров добилось заключения договора о «мире и дружбе». А в Варшаву отправилось посольство Львова, сумевшее частично урегулировать спорные вопросы с поляками. Те сняли притязания на русские земли и обязались соблюдать титул царя.

Ну а чтобы нейтрализовать шведскую угрозу, Михаил Федорович решил заключить союз с Данией, скрепив его династическим браком – выдать дочь Ирину за датского королевича Вольдемара. Копенгаген за предложение ухватился с радостью, согласился на все условия, даже на перекрещивание своего принца в православие. Но когда Вольдемар, встреченный с большим почетом, прибыл в Москву, произошло непредвиденное. Вопреки договоренностям, он перекрещиваться отказался. А браков с иноверцами русские законы не допускали. То ли Ирина принцу не приглянулась, то ли сыграла роль политика. Дания при посредничестве французов уже успела примириться со шведами и теперь боялась раздражать их альянсом с Россией. Королевич потребовал отправить его на родину.

Разразился скандал. О женитьбе уже было объявлено, по понятиям того времени отказ Вольдемара наносил «бесчестье» царю и царевне. И принца задержали в Москве, пытались нажимом и уговорами все же склонить к согласию. Он упирался, и дело зашло в полный тупик. Датчане возмутились таким обращением с королевичем, начали угрожать. Что сразу аукнулось и в Польше, партия Иеремии Вишневецкого снова подняла голову, требуя заключить союз с Данией и вместе с ней воевать против русских. Сбор информации за рубежом снова был поручен Ордину-Нащокину. Теперь он действовал из своего родного Пскова. Установил связи с пророссийски настроенными представителями шляхты и духовенства в Литве, привлек в качестве агентов ряд купцов и быстро сумел создать разведывательную сеть в Прибалтике и Польше. В Посольский приказ потекли сведения о настроениях в сопредельных государствах, раскладах политических сил.

Но в это время произошли серьезные перемены и в самой Москве. С весны 1645 г. царь Михаил Федорович начал прихварывать. Помочь ему тогдашняя медицина ничем не смогла. Государю становилось все хуже, и в ночь с 12 на 13 июля он отошел в мир иной. В его браке с Евдокией Стрешневой родилось 10 детей. Но пережили отца лишь четверо – Ирина, Алексей, Анна и Татьяна. На престол взошел юный Алексей Михайлович.

## Государь Алексей михайлович

Царевич Алексей родился 19 марта 1629 г. Как велось на Руси, до пятилетнего возраста воспитывался на «женской» половине дворца под опекой мамок и нянек, потом перешел на «мужскую». Получил неплохое для своей эпохи образование. Его обучением занимались В.Н. Стрешнев, дьяк В.С. Прокофьев, подьячий В.Г. Львов. Он освоил чтение, письмо, основы географии и арифметики, церковное пение. Много читал, уже в 10 лет его личная библиотечка насчитывала 13 томов – там была православная литература, «Букварь» Василия Бурцева, изданные на русском языке в Польше «Грамматика» и «Космография». Позже это собрание непрестанно пополнялась. А руководил его воспитанием «дядька» (иностранцы называют его гофмейстером) боярин Борис Иванович Морозов.

Он являлся одним из богатейших людей России и считался «западником». Охотно общался с чужеземцами, принимал из у себя, а свой дом обставлял по европейским образцам. Выписывал заграничную мебель, книги, механические диковинки, украшал стены картинами голландских мастеров. Впрочем, стоит иметь в виду, что никакой российской самоизоляции и ксенофобии в действительности не существовало. Уже и в XVII в. в нашей стране жило и служило множество иностранцев, и «западничество» Морозова никого не смущало. В противном случае разве оставили бы его «дядькой» наследника престола? Он и для царевича заказал немецкий костюмчик и детские доспехи европейского образца. Это тоже никаким грехом не считалось. Хотя не воспринималось и идеалом, к которому зачем-то надо стремиться. У них – свое, у нас – свое. Само собой подразумевалось, что немецкое платье – лишь забава, маскарад. Алексею и в голову не пришло бы, что в таком костюмчике можно пойти в церковь или на официальные торжества.

Но Морозов умел не только развлекать наследника – он также учил его военному делу, основам дипломатии и русского права. Развивал самостоятельное мышление, ввел метод бесед, обсуждая с ним те или иные вопросы и настаивая, чтобы он сам находил ответы. И Алексей рос умным и энергичным юношей. Как и его отец, любил верховую езду и охоту. Очень интересовался религиозными делами. Другом его детства стал постельничий Федя Ртищев – он был на два года старше Алексея и рос вместе с ним. Его современники называли «священномудрым» и «евангельским» человеком. Он и впрямь был необычной личностью – не имел врагов, прощал любые обиды, был начисто лишен алчности и честолюбия. Через Федора Алексей приглашал и любил слушать странников, паломников в святые места, ученых священников и монахов.

1 сентября 1643 г., на праздновании Нового года, Михаил Федорович официально «объявил» народу сына в качестве преемника. А в июле 1645 г. ему уже пришла пора заменить на троне отца. Кстати, полный титул царя был тогда очень длинным. «Великий государь, царь и великий князь Алексей Михайлович, всея России самодержец, Владимирский, Московский, Новгородский, царь Казанский, царь Астраханский, царь Сибирский, государь Псковский, великий князь Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский, и иных, государь и великий князь Новагорода Низовыя земли, Рязанский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондинский и всея северныя страны повелитель, государь Иверския страны, Карталинских и Грузинских царей и Кабардинския земли, Черкасских и Горских князей и иных многих восточных, западных и северных государств и земель отчичу, дедичу и наследник, государь и обладатель».

Тут, правда, надо учитывать, что в XVII в. не только в России, а и во всем мире титулам придавалось первостепенное значение. От титула монарха зависел и рейтинг всего государства. Казалось бы, мелочь на сегодняшний взгляд – имя какого правителя в договоре должно стоять первым, а какого вторым? Чей посол сидит «выше», а чей «ниже» на приемах? А в ту эпоху на подобных «мелочах» строилась вся система международных отношений. Уступить первенство в «чести» одному значило тут же вызвать аналогичные претензии со стороны других государств, считающих себя не ниже тех, кому уступили. И уже твоя держава, глядишь, скатится далеко вниз в дипломатической иерархии.

Титул был неотъемлемой частью политики. Так, владетель крохотного Шлезвиг-Гольштейна именовался «герцог Шлезвигский, Гольштейнский, Стормарнский и Дитмарсенский, граф Ольденбургский и Дельменгорстский». И пропустить в официальном документе, скажем, «графа Ольденбургского» означало усомниться в правах на обладание Ольденбургом. Это было смертельное оскорбление, такого повода вполне хватало для войны. Точно так же и у французского короля титул включал все его провинции – он был одновременно дофином Дофине, дофином Валентинуа, графом Прованским, графом Барселонским и т. д. и т. п. Как нетрудно увидеть, титул русских царей сложился исторически – он «рос» по мере присоединения к Москве Твери, Новгорода, Рязани. При Иване III, на начальном этапе подчинения сибирских племен, добавлялись «Обдорский», «Кондинский». Потом поняли, что уж слишком длинно получится, и закруглили общей фразой насчет «иных восточных и северных земель». Хотя то, что уже успели включить – оставили. Некоторые части титула не означали реальных владений, а были символическими или выражали претензии государств. Отсюда осторожная формулировка насчет «западных земель». А властители Грузии при Федоре Иоанновиче уступили царю титулы в обмен на материальную помощь. Претендовать на суверенитет над Грузией Москва в обозримом будущем не собиралась, но титулы приняла – запас карман не тянет, авось пригодится. Аналогичным образом, например, герцог Туринский носил титул короля Кипрского, купленный у наследников Кипра, давно принадлежащего туркам (и благодаря этому котировался в дипломатии выше «просто» герцогов).

Разумеется, несмотря ни на какую подготовку, 16-летний мальчик, убитый горем после смерти отца, не смог бы сразу подхватить всю массу государственных дел. Но царь на Руси правил не единолично. При нем постоянно действовал коллегиальный законосовещательный орган – Боярская Дума. А в отличие, допустим, от британских или французских пэров, на Руси боярство было не титулом, а чином, который присваивался персонально. Представитель знатного рода начинал службу в звании новика или стряпчего. Достойных производили в стольники. Следующей ступенью были окольничие – они были «около» царя и уже входили в Думу. А уж дальше, если заслужили, жаловалось боярство. Выходцы из 16 самых высоких родов имели право стать боярами, минуя чин окольничего, а кого-то жаловали по родству с царем и его близкими. Но за особые заслуги боярами могли стать и не аристократы. И к тому же в Думу входили еще думные дворяне (выходцы из мелких помещиков) и думные дьяки – из служилых чиновников и простонародья. Такие чины достигались только персональными способностями. Так что в целом состав Боярской Думы был весьма компетентным и работоспособным. Например, в середине XVII в. в ней насчитывалось 29 бояр (5 не из знати), 24 окольничих, 6 думных дворян и 4 думных дьяка.

Конечно, орган из 60 с лишним человек был бы слишком громоздким для текущей работы. Поэтому существовала более узкая, «Ближняя» или «Малая» дума при царе. Она-то и выполняла функции правительства, прорабатывая вопросы и вынося их на обсуждение Боярской Думы. После чего выносилось решение с формулой: «Царь повелел, и бояре приговорили». Исполнительную власть осуществляли на Руси приказы, аналог «министерств и ведомств». В разные годы их насчитывалось от 30 до 50. Так, Посольский приказ ведал иностранными делами, Разбойный – уголовными, Большой Казны – финансами. Штаты этих учреждений были минимальными: два-три дьяка (старшие чиновники), несколько подьячих (их помощников) и писцов. Весь центральный «бюрократический аппарат» насчитывал 600 – 1000 человек. И ничего, справлялись! В административном отношении Россия делилась на уезды и волости. В уезды назначались воеводы, им подчинялись волостные тиуны. Вот так, в общих чертах, выглядела «вертикаль власти» – которая, как уже отмечалось, дополнялась земскими «горизонталями».

Алексею Михайловичу сразу же пришлось столкнуться с очень сложными проблемами. Несмотря на мирный договор с Турцией, крымцы не оставляли планов сокрушить донских казаков и потеснить русских. И в июле, когда еще звонили погребальные колокола по Михаилу Федоровичу, царевич Девлет-Гирей Нуреддин с войском из 5 тыс. всадников задумал прощупать наши рубежи. Россия в это время усиливала обороноспособность Дона. Здесь находились воеводы Кондырев и Красников с 4 тыс. стрельцов и «новых казаков», навербованных из добровольцев. Отстраивалась и укреплялась новая казачья столица, Черкасск. Его-то и решили разгромить крымцы. Скрытно подобрались к городку и внезапно напали на него. Но царские ратники и донцы быстро сумели сорганизоваться и дали отпор. Нуреддин отступил на Кагальник.

Атаманы Петров и Васильев с воеводами пришли к мнению, что налетчиков надо проучить. На татар выступило объединенное войско из 7100 человек. На стругах и берегом спустились по Дону, оставили суда, совершили бросок через степь и внезапно обрушились на вражеский лагерь. Неприятель стал откатываться к Азову, запросив оттуда подмогу. Из города выступил турецкий паша с 6 тыс. янычар и спагов (отборная поместная кавалерия). И теперь уже на нашу рать навалились почти вдвое превосходящие силы. Многие «новые казаки» и стрельцы были необстрелянными, набирались они из всякой вольницы. Часть их ударилась в панику, побежала. Достигнув стоянки стругов, беглецы захватили их, а некоторые порубили, чтобы турки не смогли ими воспользоваться, и удрали вверх по Дону.

Но остальное войско устояло, упорно отбивая атаки. Нуреддин понес большие потери и, выйдя из боя, повел своих всадников в Крым. После чего и паше осталось лишь повернуть обратно в Азов. Атаманы и воеводы бросили свою конницу на преследование татар и трепали их арьергарды до самого Перекопа, а пехота 6 августа возвратилась в Черкасск. С донесением в Москву поехала станица во главе с атаманом Васильевым. Молодой царь действия одобрил, в ответной грамоте похвалил «бившихся честно». И послал «нашему Донскому Войску, атаманам и казакам, нашего царского величества знамя». Дезертиров было велено бить кнутом, «чтоб такое воровство другим было не в повадку». А на будущее ставилась задача: «Крымцев и ногаев воевать, а с турскими людьми под Азовом жить мирно». То есть требовалось не провоцировать Османскую империю, но и ее хищным подданным Москва больше спускать не собиралась.

Правда разбор этого дела и выработка решений вряд ли производились самим царем. На него обрушилось новое горе. Его мать, Евдокия Лукьяновна, была женщиной скромной, незаметной, всегда держалась в тени. Но настолько сильно любила мужа, что пережила его всего на 5 недель. Алексей почти в одночасье стал круглым сиротой. И был настолько потрясен, что вместо положенных 40 дней решил принять годичный траур по родителям. Однако траур – трауром, а жизнь продолжалась. И уж тем более не ждали государственные дела. В Москве собрался Земский Собор, утвердивший царствование Алексея Михайловича и принесший ему присягу от «всей земли». А траур стал удобным предлогом замять затянувшийся скандал с Данией. Принца Вольдемара без лишнего шума выпроводили на родину – теперь свадьба царевны Ирины отменилась как бы по «уважительной причине», без «урона чести».

Смена царя вызвала и большие перестановки в правительстве. Прежнее руководство, составлявшее костяк Ближней думы – Иван Черкасский, Федор Шереметев, Никита Романов – было постепенно оттеснено на второй план. Оттеснили и Стрешневых, родственников матери царя. А на роль фактического главы правительства выдвинулся воспитатель Алексея Морозов. Он возглавил приказы Большой Казны, Стрелецкий, Аптекарский и Новой Чети (ведавший доходами от винной монополии). Руководить Посольским приказом был поставлен доверенный человек Морозова, думный дьяк Назарий Чистый. Возвысились князья Львов, Одоевский. Поднялся по служебной лестнице и Алексей Никитич Трубецкой. Он успел зарекомендовать себя на воеводстве в Тобольске и Астрахани, организуя оборону от степняков. Хорошо командовал войсками при строительстве засечных черт и угрозе войны с Турцией. Теперь же царь приблизил его к себе и произвел из окольничих в бояре.

Надо сказать, что переменами на российском троне и при дворе попытались воспользоваться многие соседи. На этом решили сыграть, например, поляки. Они учли ухудшение отношений нашей страны с Данией, Крымом, и в Москву прибыл посол Стемпковский, который повел себя довольно нагло. В ультимативном тоне снова поднял вопрос о спорных территориях, потребовал выдачи православных перебежчиков-украинцев. Но от агентуры Ордина-Нащокина Посольский приказ располагал исчерпывающей информацией, что Дания, разбитая шведами, угрожает России только на словах, а на более серьезные акции не способна. Известно было и о разногласиях у самих поляков, о том, что воевать они не готовы и не собираются. Словом, было ясно, что Варшава просто хочет взять Москву «на пушку». И правительство заняло на переговорах твердую позицию, на все выдвинутые претензии Стемпковский получил категорический отлуп.

Активизировался и персидский шах Аббас II. Он не оставил замыслов своего деда и отца подчинить Северный Кавказ. Действовал исподтишка. Влезал во внутренние дрязги дагестанских и кабардинских князей, старался стравливать их между собой, чтобы поддержать ту или иную сторону, добиться роли арбитра. Но подобная практика ему мало помогала. Горцы знали, какие налоги дерет шах со своих закавказских подданных, и предпочитали номинальное подчинение царю. И Аббас, понадеявшись на «междуцарствие» в Москве, предпринял силовое вмешательство. Для начала задумал отстранить от власти уцмия Кайтага Рустам-хана, послал в Дагестан отряд, но горцы его разбили. Взбешенный шах отправил большое войско. Оно погромило Дагестан, изгнало Рустама, а на его место посадило ставленника персов Амир-хана Султана. Аббас планировал сделать Кайтаг плацдармом для дальнейшей экспансии, иранцы начали строительство своей крепости в селении Башлы. Но остальные дагестанские властители сразу обратились к царю. Эндереевский князь Казанлип писал: «Яз с кизилбашскими (т. е. персидскими) и с Крымом и с турками не ссылаюсь, холоп ваш государев крепкий. Да бью челом вам, Великий Государь: токо учнут меня теснить кизилбашеня или иные наши недруги учнут на меня посягать, и вам бы, Великому Государю, велеть мене дать на помощь астраханских и терских ратных людей и Большому Ногаю помогать».

Москва отреагировала весьма решительно – терскому воеводе был послан приказ привести войска в боевую готовность и выступить при первой необходимости. На Терек пошли полки из Астрахани и Среднего Поволжья. А шаху был предъявлен ультиматум – немедленно очистить Дагестан. Аббас понял, что воцарение Алексея не вызвало шатости и ослабления в России, увел войско и отказался от своих проектов. Это чрезвычайно подняло авторитет нового государя. Ему присягнули на верность Тарковский шахмал Суркай, Аварский хан, Эндереевский князь и зависимые от них правители чеченцев, присягнули кумыцкие князья, в Большой Кабарде – мурзы Алегуко и Ходжуко Казиевы, в Малой – князья Шолоховы, Мударовы, Ахлововы, присягнула Анзорова Кабарда, мурза Ларс Салтан в Дарьяльском ущелье, присягнули абазины. И даже поставленный персами Кайтагский уцмий Амир-хан Султан, струсив, заверял терского воеводу, что готов быть «под его царскою и шах Аббасова величества рукою в опчем холопстве», а ежели шах не будет против, то и в царском «неотступном холопстве».

Крымцы тоже не прекратили попыток испытать на прочность русские рубежи. В декабре стало известно, что к границам со значительными силами приближаются царевичи Калга и Нуреддин. Большим воеводой (главнокомандующим) в Тулу был назначен Алексей Трубецкой – с задачей встретить и отразить врага. Он опять показал прекрасные полководческие качества, сумел быстро собрать войска и сосредоточить их на нужных направлениях. И татары, узнав об этом, на рожон не полезли. Ушли прочь.

Новое правительство продолжило курс по закреплению на Юге. В 1646 г. Алексей Михайлович издал указ, разрешавший вольным людям всех сословий уходить на Дон. Причем царь, как и его отец, считался с казачьими традициями, не вмешивался в самоуправление Войска Донского и сохранил юрисдикцию «войскового права». Признал даже закон «с Дона выдачи нет». Впоследствии эмигрант Котошихин писал: «А люди и крестьяне, быв на Дону хоть одну неделю или месяц, а случится им с чем-нибудь в Москву отъехать, и до них впредь дела не бывает никому, потому что Доном от всех бед освобождаются». Но считать, что казачество множилось за счет беглых, глубоко неверно. Они могли селиться на Дону, и только. А казаками становились лишь те, кого принимало Войско – кто хорошо проявил себя, отличился в боях, стал своим в казачьей среде. На Дону увеличивались и контингенты царских войск. В дополнение к отрядам Кондырева и Красникова в Астрахани стал собирать ратников князь Семен Пожарский, а по городам южной окраины – стольник Григорий Ромодановский.

Но правительство дало понять, что ограничиваться пассивной обороной больше не намерено. В Стамбул было отправлено посольство, и когда великий визирь попытался очередной раз предъявить требование изгнать казаков с Дона, ему было твердо заявлено, что о том и речи быть не может. А вот с Крымом Москва поддерживает отношения только благодаря «дружбе» с султаном, и на все враждебные вылазки татар будет отныне отвечать тем же. Слова были подкреплены силой – началась подготовка похода на Крым. В 1646 г. Трубецкой получил назначение не только «большим», а еще и «дворцовым» воеводой, под его начало передавался личный царский полк. И государь приказал «быть в сходе» в Туле как поместному ополчению, так и отборным войскам – стрелецким частям, служилым иноземцам, «и драгуном, и солдатом». На созданной еще при Филарете судоверфи в Воронеже пошло строительство казачьих стругов.

Турки об этом узнали от пленного казака, под пыткой он сказал, что в Черкасске готовится 300 стругов и в Воронеже

500. Конечно, он запугивал своих мучителей. Струг брал на борт 50–70 человек, и 800 судов должны были бы везти как минимум 40-тысячную десантную армию. Что являлось явным преувеличением – во всем Войске Донском насчитывалось 15–20 тыс. воинов. Но на турок подобное известие подействовало ошеломляюще. Великий визирь взбеленился. Велел посадить русских послов в Семибашенный замок и кричал на них, что если хоть сколько-нибудь казаков выйдет в набег, «сожгу вас в пепел, и если хотите живыми быть, посылайте гонцов». Однако положение самой Порты было сложным. Война за Крит оказалась не столь легкой, как казалось. И ссора с Россией была для Стамбула совершенно некстати. Впрочем, и Москва не желала войны. На самом-то деле поход на Крым, защищенный безводными степями и мощными укреплениями Перекопа, был чрезвычайно трудным предприятием. Поэтому подготовка была, скорее, масштабной демонстрацией. И своей цели она достигла, турки пошли на компромисс. Царь отменил поход, а Порте пришлось признать включение казачьего Дона в состав России и приказать хану прекратить провокации.

Не прерывались и контакты России с другими державами. Посольства с объявлением о восшествии на трон Алексея Михайловича поехали в Англию, Голландию, Данию, Швецию, Польшу, к германскому императору Фердинанду III. Но кроме государств, с которыми у русских уже сложились традиционные связи, была предпринята попытка установить дипломатические отношения с Индией. Торговля с ней велась уже давно. Индийские купцы добирались до нашей страны через Бухару, имели свои подворья в Москве, Казани, Нижнем Новгороде, а в Астрахани им разрешили построить особый квартал с жилыми домами, складами, даже с действующим храмом Вишну. На Руси их называли «агрыжане» – от Агры, столицы империи Великих Моголов. И в 1646 г. к властителю этой империи Шах-Джахану было отправлено посольство во главе с Никитой Сыроежкиным. Хотя добралось оно только до Ирана. Аббас II находился с Шах-Джаханом в состоянии войны, да и отпор в Дагестане не забыл. Возможно, опасался, что русские могут сговориться с его врагом, и не пропустил посольство через свою территорию.

Еще одна дипломатическая миссия, дьяка Анисима Грибова, поехала в Центральную Азию. Посетила Джунгарскую державу, была принята при дворе хунтайджи Батура. Калмыки к тому времени потерпели серьезное поражение в Средней Азии, а с востока у них вырисовывался новый грозный враг – маньчжурская империя Цин. Батур понимал, что рано или поздно столкновение с ней неизбежно, поэтому охотно откликнулся на предложение России о нормализации отношений. Ему была передана грамота Алексея Михайловича на право беспошлинной торговли в городах Сибири, в Томске калмыцким купцам выделялось специальное место, а через Астрахань им разрешалось пригонять лошадей для продажи в Москву.

Правда, западная ветвь калмыков, ушедшая в ВолгоУральские степи, вместе с ногаями и башкирами по-прежнему досаждала России набегами. Но система защиты от кочевников с помощью засечных черт уже показала высокую эффективность. И правительство приняло решение таким же образом прикрыться с востока. Для этого на р. Барыш была заложена крепость Корсунь, а на Волге – Симбирск. Они стали базовыми пунктами для строительства Корсунь-Симбирской линии протяженностью 165 верст. В лесистых местах она представляла собой сплошную засеку, непроходимую для конницы, а на открытом пространстве – ров и десятиметровый вал с частоколом. Через каждые 20–30 верст ставились острожки для дежурных подразделений, а в районе Тамбова Корсунь-Симбирская черта смыкалась с Белгородской. Таким образом все густонаселенные районы Центральной России оказались опоясаны единой системой укреплений.

## Москва Златоглавая

Как же выглядела наша столица во времена Алексея Михайловича? Венгерский путешественник Эрколе Зани писал: «Я удивлен громадностью города. Он превосходит любой из европейских или азиатских. Благодаря этому пешком ходить невозможно, и надо ездить… Для этого при почти каждой улице стоят наготове извозчики с санями и повозками. В нем живет несчетное множество народа – иные насчитывают миллион, а иные, более сведущие, более 700 тысяч. Без сомнения, он втрое больше виденных мною Парижа и Лондона… Хотя большая часть строений там из дерева, однако снаружи они довольно красивы и вперемежку с хоромами бояр представляют чудесный вид. Улицы широки и прямы, много обширных площадей; выложен он толстыми круглыми сплошными бревнами… При каждом жилище или боярских хоромах дворы, службы, баня и сад».

Да, Москва уже тогда была «мегаполисом». Павел Алеппский оценивал ее окружность в 30 верст, Таннер – в 45. Рейтенфельс указывал: «Москва, средостение государства и священное место пребывания царя, по справедливости должна быть отнесена к числу величайших городов земного шара» и называл число 600 тыс. жителей, Невилль – 500–600 тыс. Койэтт сообщал, что в городе было 95 тыс. домов, «не считая дворов и церквей». Многие отмечают и красоту столицы. Характеризуют как «богатейший и прекраснейший в мире город» (Перри). «Климат в ней довольно мягкий и местоположение ее весьма красиво, она поражает своими приблизительно 2 тысячами церквей, которые почти все каменные и придают городу великолепный вид» (Рейтенфельс). А голландский художник Корнелий де Бруин расхваливал как «чрезвычайно красивые деревянные постройки», так и множество «красивых каменных зданий».

Делилась столица на 5 основных частей – Кремль, Китай-город, Белый город, Замоскворечье и Земляной город. Вид Кремля отличался от нынешнего. На гравюрах того времени перед нами предстает настоящий «сказочный» город – из-за стен видны многочисленные терема, их фигурные кровли, башенки, флюгера. «Что же касается кремлевских церквей, то в них колокольни обтянуты гладкою густо позолоченной жестью, которая при ярком свете превосходно блестит и дает всему городу снаружи превосходный облик» (Олеарий). Позолоченные купола произвели впечатление и на Таннера: «И в нас при первом взгляде побудило неясное уважение к этому городу». Но Кремль еще сохранял свое прямое назначение – крепости. Его стены были окружены глубокими рвами и «снабжены великолепными орудиями и солдатами». Башен было 18, ворот – 6, подступы к ним прикрывались предмостными укреплениями (из которых сохранилась только Кутафья башня). Башни, имеющие ворота, обычно назывались по иконе, помещенной на них. На Спасской была икона Спаса, на Троицкой – Св. Троицы и т. д. Некоторые башни имели функциональное назначение. Так, Водовзводная служила водонапорной. В основании ее существовал колодец, в ней стояли насосы для подачи воды. На Набатной башне висел сигнальный колокол. В подвале Троицкой располагалась тюрьма. А на Спасской были часы с боем. Циферблат их делился не на 12, а на 24 часа, они вызванивали на колоколах «музыкальную гамму… наподобие чешских» (Таннер), а каждый час обозначался ударами большого колокола.

«Внутри Кремля находится много великолепных построек из камня: зданий, дворцов и церквей, которые обитаются и посещаются великим князем, патриархом, знатнейшими государственными советниками и вельможами» (Олеарий).

Впрочем, Кремль посещался не только «знатнейшими», ворота запирались лишь в моменты опасности, а в обычные дни сюда по своим делам захаживало и простонародье. Кремль был административным и церковным центром государства. Тут располагались царские палаты – Грановитая и Золотая, где проходили заседания Боярской Думы, приемы послов. Европейцы называли их «великолепными строениями и дворцами на иностранный манер». Но жилая резиденция царя была «ради здоровья» деревянной – чудесный Теремной дворец, построенный в 5 ярусов, с замечательным искусством и фантазией русских мастеров. Он-то и придавал Кремлю «сказочный» вид фигурными маковками и башенками.

Внутреннее убранство царской резиденции оставляло у посетителей не меньшее впечатление. «Изнутри дворцы настолько изукрашены и обвешаны персидскими коврами, столь восхитительно выработанными золотом, серебром и шелками, что не знаешь от удивления, куда направлять свои взоры. Там можно видеть такое собрание золота, драгоценных камней, жемчуга и великолепных предметов, что нет возможности всего описать» (Айрман). Интерьер помещений отделывался обоями из атласа, тисненой кожи, стены украшались затейливой росписью и живописью, в том числе и на исторические темы. Койэтт восхищался «аудиенц-залом» – Золотой палатой. Маскевич упоминает искусную систему отопления во дворце – подземные печи, откуда горячий воздух проникал по трубам в «душники» для обогрева помещений. Охрану царской резиденции осуществляли 2 тыс. стрельцов – в одну смену на посты их становилось 250. Это были отборные, вышколенные стражники. Коллинз пишет: «Телохранители и стража при его дворе стоят как безгласные неподвижные истуканы».

Главной площадью Кремля являлась Соборная. На нее выходили несколько храмов – Успенский собор, собор Михаила Архангела (где была усыпальница царей) и Благовещенский (он строился в качестве «домовой церкви» государей). О величии и красоте этих храмов, читателю, надеюсь, известно и без моих комментариев. А в то время их еще и украшали иконы лучших мастеров, Феофана Грека, Св. Андрея Рублева и др. Второй площадью Кремля была Ивановская – названная по колокольне Ивана Великого. На ней находился самый крупный в мире действующий колокол – 70-тонный Успенский. А всего колокольня Ивана Великого имела 37 колоколов – и «дискантовые», и «альтовые», и «теноровые», и «басовые», которые «составляют между собой музыкальную гармонию» (Таннер).

На Ивановскую площадь выходило и несколько главных приказов. Тут же, с крыльца, подьячие оглашали указы и решения (отсюда и поговорка «орет на всю Ивановскую»). В Кремле располагались также аптека, Оружейная палата, церковь Ризоположения, два монастыря, Чудов и Вознесенский (уничтоженные в ХХ в). В Чудовом действовала школа, основанная Филаретом, – с углубленным изучением богословия, греческого языка, латыни, в ней готовились квалифицированные священники, кадры для дипломатии. По соседству находились подворья некоторых других крупных монастырей (здесь было представлено 5 мужских и 3 женские обители). Всего же в Кремле насчитывалось полсотни церквей.

К Кремлю примыкал Китай-город. Его границы проходили примерно по нынешним Китайгородскому проезду, Старой и Новой площадям, Театральному проезду и Охотному ряду. На Красной площади, кроме храма Василия Блаженного и Лобного места, тоже служившего для оглашения указов и различных торжественных мероприятий, приезжих удивляли пушки. В обоих концах площади стояли по 2 огромных орудия, в каждом из которых «человек может сидеть» (Павел Алеппский). Здесь же располагалось большинство приказов и Земская изба – центр городского самоуправления. В Китай-городе жили князья, вельможи, богатейшие купцы. Но главным образом это был торговый центр. Вся Красная площадь и прилегающие к ней улицы являлись рынком. Площадь была «полна торговцев, мужчин и женщин, рабов и праздношатающихся».

Причем для каждого вида товара предназначался особый ряд. И европейцы, не знавшие у себя такого порядка, хвалили его как очень удобный – «каждый, благодаря ему, знает, куда ему пойти и где получить то, что надо» (Олеарий, Кильбургер, Айрман. Рейтенфельс и др.). Торговых рядов было более 120. Хлебный, Калашный, Пряничный, Ветчинный, Сальный, Мясной, Просольный, Живой, Свежий (торговавший рыбой), Охотный, Капустный, Луковичный, Чесночный, Огуречный, Яблочный, Дынный, Кафтанный, Шубный, Кушачный, Шапочный, Рукавишный, Зеркальный, Фонарный, Иконный, два свечных. В других рядах торговали шелком и сукном, чулками, коврами, церковными облачениями и утварью, изделиями золотых дел мастеров, продукцией шорников, сапожников, скорняков. А внутри каждого вида товара существовала и своя специализация. Скажем, скорняки делились на белочников, бобровников, душечников и др. А изготовлением и продажей кошельков и сумок занимались калитники, кошельники, сумники, мошенники. Особое место было отведено даже для старого тряпья – Ветошный ряд. Был и Книжный ряд «длиной в целую милю» (Айрман). Значит, и на интеллектуальную продукцию спрос был немалый. А в Зелейном ряду, торговавшем лекарственными растениями и прочими медицинскими снадобьями, можно было нанять «лечьца», «зубоволока», «костоправа», «кровопуска» и даже «бабичьих дел мастера»

Качество товаров было высоким. Павел Алеппский расхваливает продукцию из железа: котлы, сковороды, умывальники «превосходной работы», Кильбургер – Лоскутный ряд, «где продают всякие вещи, а между оными прекраснейшие и дорогие, так что по справедливости можно считать его между лучшими рядами и назвать иначе». Таннер хвалил деревянные ложки и кубки «изящной формы». Земская изба и городские суды наблюдали за чистотой на рынках, взимали пошлины. Некоторые ряды представляли собой открытые столы с навесами, другие – длинные шеренги каменных лавок, запирающихся на ночь железными дверями и ставнями. В двух больших крытых рядах, которые Павел Алеппский сравнивает со стамбульским безистаном, продавали дорогую одежду, оружие «и редкости, новые и старые». Всего же в столице насчитывалось до 40 тыс. лавок. «В городе Москве помещается больше торговых лавок, чем в Амстердаме или хотя бы в ином целом княжестве» (Кильбургер).

В отдельном месте цирюльники стригли и брили желающих – его называли «Вшивым рынком». Разумеется, в насмешку – с насекомыми у чистоплотных москвичей обстояло куда благополучнее, чем у парижан и лондонцев. Возле Лобного места под видом торговок холстом собирались проститутки – они обозначали себя тем, что держали в губах колечко с бирюзой. Впрочем, на Руси их промысел в законодательном порядке не преследовался. Под «прелюбодеянием» понималось только двоеженство или двоемужество. А бабенок легкого поведения называли «прелестницами» и, если попадутся, могли разве что вздуть батогами. А неподалеку от Красной площади располагалось под землей 200 винных и яблочных погребков. Это были не кабаки – тут продавались дорогие импортные вина, выдержанные меды, напитки из вишни и малины. Продавались оптом, в бочонках. Но желающий мог взять и в склянках, на пробу, и тут же продегустировать разные сорта, закусывая наливным яблочком. Причем летом напитки подавались с ледника, охлажденными.

На базаре осуществлялись и телесные наказания преступников, отсюда и название «торговая казнь». Но смертные казни в центре города не проводились. Их устраивали на отшибе, на Козьем болоте. Кроме центральной тюрьмы в Троицкой башне, имелись еще две – за Неглинной. Там обычно содержали осужденных к ссылке, ожидающих своей очереди для отправки в Сибирь.

В Москве было много иностранных купцов – единовременно до тысячи. Для размещения иноземцев и их торговли имелось два обширных двухэтажных гостиных двора – немецкий и персидский. При немецком, где продавались европейские товары, находились склады, большие городские весы, взимались пошлины с импорта, там же была биржа, где заключались крупные сделки. Персидское подворье было «просторно и имело резные деревянные палаты» (Бурх). Там было 200 лавок, расположенных по периметру «под сводом». Тут оперировали и менялы, осуществлявшие обмен европейских, азиатских и русских валют. Айрман описывал в Москве множество «персиян, татар, киргизов, турок, поляков… лифляндцев, шведов, финнов, голландцев, англичан, французов, итальянцев, испанцев, португальцев, немцев из Гамбурга, Любека, Дании», и то, что рядом с их лавками постоянно околачивались «многие» русские, знающие иностранные языки, поэтому покупатель здесь «в любое время найдет переводчика, который быстро сумеет навязать свои услуги».

Чужеземцев поражало не только изобилие всяких товаров, но и их дешевизна. Например, мясо было так дешево, что его продавали не на вес, а тушами или рубили на глазок. Кур и уток продавали «сороками». Восточные товары попадали на Русь напрямую, без посредников, и стоили на порядок меньше, чем в Европе. Таннер удивлялся, что в Москве «мелкие граненые рубины до того дешевы, что продаются на фунты – 20 московских или немецких флоринов за фунт». Даже простолюдины позволяли себе покупать драгоценные на Западе пряности и добавлять в выпечку, делая пряники, а женщины из простонародья носили золотые и серебряные украшения, наряжались на праздники в шелка и бархат. И австриец Гейс насчет русского богатства замечал: «А в Германии, пожалуй, что и не поверили бы».

Гостиным дворам не уступало и «великолепное подворье для послов к царю» (Койэтт). Оно имело «вид крепости» (Хуан Персидский), с башенками по углам, а у входа – высокую башню с тремя балконами на разных уровнях, чтобы иностранцы могли обозревать Москву. Здание было рассчитано на 400 человек, в нем были кабинеты, большие залы, жилые и складские помещения. А по соседству с Посольским подворьем стоял комплекс Посольского приказа из 4 обширных корпусов. Неподалеку – «великолепнейшее здание» Печатного двора. Был и «Греческий двор… уступающий впрочем несколько Греческому подворью в Риме» (Рейтенфельс). А парадными воротами в Китайгородской стене служили Неглинные. Они были крыты позолоченной медью, а над воротами находилось помещение, из которого царь и царица «неофициально» наблюдали за въездами иностранных посольств.

Южнее, в Замоскворечье, располагались стрелецкие и ремесленные слободы. Китай-город с Замоскворечьем соединял «живой мост». Вообще в Москве было несколько деревянных мостов «на сваях», а этот был «на судах» – понтонный. Настил был сделан из больших деревянных брусков и удерживался на канатах, крепившихся к башням на берегах. Писали, что «живой» мост «возбуждает большое удивление». «На этом мосту есть лавки, где происходит бойкая торговля; на нем большое движение; мы постоянно ходили туда на прогулку. По этому мосту идет путь в Калугу, Путивль, а также в Смоленск и страну ляхов; по нему беспрестанно движутся взад и вперед войска» (Павел Алеппский). А поскольку «вода здесь стоит высоко, в уровень с мостом», тут было и общепризнанное место для стирки, на мосту «каждый день видишь много женщин с бельем» (Таннер).

С запада, севера и востока Кремль и Китай-город опоясывал Белый город. Также окруженный «крепкой каменной стеной», проходившей примерно по линии современного Бульварного кольца. К сожалению, и ее тоже разрушили при советской власти. Хотя она являлась творением знаменитого архитектора Федора Коня. Павел Алеппский описывает ее как чудо фортификации: «Она больше городской стены Алеппо и изумительной постройки, ибо от земли до середины высоты она сделана откосом, а с повышением до верху имеется выступ, и потому на нее не действуют пушки». Бойницы имели наклон вниз, что позволяло простреливать «мертвое пространство» у стен. «Таких бойниц мы не видели ни в Антиохии, ни в Константинополе, ни в Алеппо». Ворота прикрывали сильные башни с артиллерией.

На Неглинной и Яузе действовало много мельниц. Поэтому в Белом городе были сосредоточены хлебные и мучные лабазы, торговали булочники. Тут же находились мясной и скотный рынки. А еще одним поясом с внешней стороны Белый город окружал Земляной. Там располагались рынки для торговли зерном, лошадьми и лесной рынок, где можно было купить бревна, срубы, готовые разобранные дома. Покажи, куда ставить – вмиг поставят. Земляной город был окружен мощным валом и стеной из деревянных срубов, наполненных камнями и землей, проходившей приблизительно по линии Садового кольца. Коллинз писал: «В ней бревен столько, что можно выстроить из них ряд лондонских тонкостенных домов в 15 миль длиной». Она имела, как сообщают иностранцы, «башни и ворота весьма красивые», «с трехконечными башенками». «Главные ворота велики и роскошны; близ них высится небольшая деревянная башня, где постоянно стоит часовой и на случай пожара и для означения деревянной колотушкой по доске ночных часов по захождении солнца». Это был, кстати, не просто способ «означения часов», но и переклички часовых – чтобы знать, что на постах все в порядке (и что караульный не спит). Постовой у Спасских ворот, услышав бой часов, ударял в специальную доску столько раз, сколько пробило часов. Другие, услышав его, били в свои доски. И так от центра прокатывалось до окраин.

Конечно, москвичи занимались не только торговлей. Базары функционировали по средам и пятницам. В остальные дни работали лишь стационарные лавки. Хотя у многих ремесленников магазинчики были и при доме – приходи когда хочешь. Просыпались люди очень рано – шли к заутрене. В церквях недостатка не было. Иностранцы, расшифровывая русское «сорок сороков», пишут о 1,5–2 тыс. храмов и монастырей. Но Павел Алеппский, гостивший по делам церковным, называет цифру 4 тыс. А вдобавок, по наблюдению Олеария, каждый пятый дом в центре имел «часовню» – речь идет о домовых церквях вельмож и богатых купцов. Храмы были не только религиозными, но и общественными центрами. В патрональных церквях ремесленных общин собирались для выборов своего самоуправления, решения других важных дел. В подвалах каменных храмов были склады дорогих товаров. Тут хранилась общественная казна, иногда отдавались на хранение и частные ценности. Проспать службу или забыть о ней было для москвича физически невозможно. Напоминали колокола. Их в каждой церкви было не менее 10. Первым подавал голос патриарший колокол. По его сигналу начинали звонить колокола Чудова монастыря. И за ними созывали прихожан все остальные. А уж по воскресеньям и праздникам все утро стоял перезвон, «от гула которого дрожала земля» (Павел Алеппский).

Рабочий день начинался молитвою – и обычно натощак. На Руси редко завтракали, а ели дважды в день, в обед и ужин. А после обеда укладывались на часок вздремнуть.

Если на базаре – то прямо в лавках, на телегах, а то и на земле. Точнее, под ногами-то был «пол». Вся Красная площадь и основные улицы Москвы были вымощены деревом. Для этого укладывался бревенчатый настил, а сверху накрывался плоским рядом плах. Правда, со временем на мостовую наносилась пыль, при дождях образовывался слой грязи. Однако за состоянием улиц городские власти следили, для их устройства собирали особые «мостовые деньги», и когда грязи становилось много, улицу мостили снова – иногда поверх старого покрытия.

Функционировал городской транспорт – шла «большая езда из одной части города в другую» (Таннер). Как сообщал Рейтенфельс, «на каждом перекрестке и у каждых ворот стоит… наготове много извозчиков, то есть возниц, которые, договорившись за весьма малую плату, быстро доставят приезжего к месту, им указанному». Невилль отмечал, что их было около тысячи – с «маленькими тележками, запряженными в одну лошадь». Описывает он и экипажи «наподобие паланкина», в которых ездили женщины по 5–6 человек. Чтобы пройти всю Москву пешком (иностранцы засекали), требовалось 3 часа. Но и в карете от центра до Земляного вала добирались за час. Между прочим, вплоть до 1670—1680-х гг. сам по себе городской транспорт чужеземцы описывали в качестве диковинки, подробно разъясняя, что это такое. Потому что в европейских городах ничего подобного еще не было – если нет своей кареты или телеги, топай пешком.

Хотя тут сказывался и другой фактор. Западные города застраивались так тесно и скученно, что по большинству улиц те же кареты и телеги не могли бы проехать. А большие размеры Москвы обеспечивались не только количеством жителей, но и тем, что русские жили просторно. Улицы достигали шириной 6—16 м (на Западе чаще всего – 2–4 м). Значительную часть территории занимали сады. Они были в каждом дворе, и летом Москва утопала в зелени. Растения сажали не только плодовые, но и декоративные. В начале XVII в. сортовые цветы на Руси еще не разводились, в садах росли шиповник и прочие представители полевой и лесной флоры. Однако к середине столетия пошла другая мода. Русские стали отсаживать из садов иностранцев махровые и прованские розы, покупать импортные семена цветов. А вскоре уже и свои семена и саженцы появились.

Улицы в Земляном городе и Замоскворечье представляли собой ряды по 30–40 домов. Пустыри между такими «микрорайонами» специально не застраивались, зеленели рощицами и кустарником. Здесь посадские проводили всякие «народные гуляния», пасли скот. Но такая планировка была полезна и в противопожарном отношении. Ведь Москва была в основном деревянной (кстати, она оставалась на две трети деревянной вплоть до 1812 г). Павел Алеппский писал: «При каждом доме есть непременно сад и широкий двор, оттого говорят, что Москва обширнее Константинополя и более открыта, чем он; в этом последнем все дома лепятся один к другому, нет открытых дворов, и дома в связи между собой. Поэтому, когда случается пожар, его не могут погасить. В Москве же много открытых мест и ее улицы широки, и когда случится в ней пожар, его быстро гасят».

Противопожарной охране вообще придавалось большое внимание. В каждом квартале назначались объезжие «для осмотру огня и воды» То есть для проверки правил обращения с огнем и наличия в каждом доме средств пожаротушения. А если все же занялось, тушением занимались стрельцы. Существовали уже пожарные команды, вооруженные помпами, имеющие специальные обозы повозок и лошадей, путь огню преграждался кожаными щитами, которые поливали водой. И дома на пути пожара ломали – на лесном рынке можно было потом недорого купить новые. Стрельцы выполняли и полицейские функции. Для этого им выдавали не только боевое оружие, но и короткие плетки – аналог нынешних милицейских дубинок. И государство их службу очень ценило. В Москве было несколько богаделен для престарелых и инвалидных стрельцов, которых содержали с женами и детьми за государев счет! Вот такого уж точно ни в одной европейской стране не было. Кроме общегородских земских властей существовали местные. В каждом квартале, сотне (дворов), слободе выбирали своих старост, сотских, десятских. Наряду с государственной действовала «общественная» служба охраны порядка – местные власти поочередно наряжали посадских в уличные караулы. (Не всех – мастера, числившиеся на государевой службе, например, на Пушечном дворе, от земских нарядов освобождались.)

Еще одной достопримечательностью Москвы были бани. Почти в каждом дворе имелись частные, а по берегам Москвы-реки, Яузы, Неглинки целыми шеренгами дымили «государевы», общественные бани. Их тоже взахлеб описывают все иноземцы, поскольку они были русской экзотикой.

Побывать при посещении Москвы в бане считалось, видимо, такой же обязательной частью программы, как сейчас сходить на балет. Хотя относились по-разному. Шведы тоже любили париться и отзывались о русских обычаях восторженно: «Ни в одной почти стране не найдешь, чтобы так умели мыться, как в этой Москве». Бани существовали и в Чехии, их переняли от турок. Но там мылись… одетыми, в специальных рубахах и штанах. И чех Таннер с соотечественниками сунулись было одетыми в московскую баню, где их, ясное дело, подняли на смех. Он очень злобно потом плевался в своих сочинениях насчет русской «непристойности». А представители других западных держав, где обычая мыться не было вообще, как раз и шли специально глазеть на «непристойности».

Потому что в русских общественных банях мыльни и раздевалки были раздельные для мужчин и женщин, а сени между ними общие. Лица обоего пола не стеснялись выбегать в чем мать родила за водой, окунуться в реке, а зимой – в проруби или поваляться в снегу. Это вовсе не считалось неприличным и не предполагало каких-то более серьезных соблазнов. Для русских такое было вполне естественно – баня она и есть баня. Туда ходили и поодиночке, и семьями не реже двух раз в неделю. А если посторонние при том увидят чьи-то прелести – ну так что ж, не убудет. Вот и лезли голландцы, англичане и немцы полюбоваться на голых «московитянок», после чего сообщали читателям о «варварстве» и «безнравственности» русских. Лезли даже и не в общие, а в женские заведения. Как, например, австрийские дипломаты, отправившиеся на экскурсию в боярский сад, где в банях на берегу пруда купалось «более трехсот Диан», встретивших их визгом (Лизек). Хотя можно, конечно, поспорить, что более «нравственно», мыться или подглядывать за моющимися?

Что же касается разночтений в количестве жителей Москвы, то ли 500, то ли 700 тыс., то они вполне естественны. Далеко не всегда было ясно, кого считать столичным населением – уже в те времена Москва «плавно сливалась» с Подмосковьем. Дома строились и вне городских стен, и Павел Алеппский указывал, что «деревни, примыкавшие кругом к городу, бессчетны». Укреплениями Земляного города оборонительные системы не ограничивалась. Иностранцы уже на дальних подступах к Москве отмечали заставы, шлагбаумы, рвы с рогатками. Дополнительным поясом обороны вокруг столицы служило кольцо укрепленных монастырей. Окрестности города были очень живописными, изобиловали лугами, дубравами. Здесь находилось несколько царских сел – Измайловское, Преображенское, Коломенское. В них были сады, «наподобие итальянских» (Таннер). Преображенское являлось центром соколиной охоты. В Измайлово был зверинец, «или, лучше сказать, лес, обнесенный забором и наполненный стадами разных животных, а близ него изящное здание для приготовления лекарств из садовых врачебных растений» (Рейтенфельс). Рядом с Москвой располагались и загородные дома вельмож – тоже с садами, с рыбными прудами.

В Москве было и 150 слобод. Одни – в городской черте, другие за стенами. За пределы Земляного города выносились, например, пожароопасные слободы – кузнецов и гончаров. За чертой стен лежало и поселение мусульман с мечетью, а также Басманная слобода, где жили мусульмане, принявшие крещение. Тут находились и ямские станции с домами и владениями служащих. «Помещения ямщиков как бы опоясывают город» (Рейтенфельс). (Отметим, что аналогов ямской почты на Западе тоже еще не существовало). Ну и кроме всего прочего за пределы Москвы, «в поле», при Алексее Михайловиче были вынесены кабаки. Так что назюзюкавшийся гуляка мог дрыхнуть под кустиком, не оскорбляя взоров граждан. А пропившийся до исподнего (в таких случаях кабатчик обязан был дать ему «гуньку» – грубое одеяние из рогожи), вынужден был тащиться домой через весь город, сопровождаемый насмешками прохожих.

## Дела церковные и мирские

Как видим, авторы, изображавшие Златоглавую Русь в духе некоего «сонного царства», оказываются очень далеки от действительности. Страна жила и развивалась весьма энергично. Уже успел сформироваться общероссийский рынок, разные города и уезды специализировались на различных видах продукции. Кроме Москвы, крупными центрами торговли были Архангельск, Астрахань, Казань, Новгород, Псков, Ярославль, Устюг, Брянск, Нижний Новгород (а всего на Руси насчитывалось 923 города). Действовали оживленные ежегодные ярмарки – Макарьевская, Ирбитская, Тихвинская, Свенская, Ямышевская.

Уже выделились крупные купцы и промышленники, ничуть не уступавшие западным воротилам: Строгановы, Светешников, Шорины, Патокины, Филатьевы, Босые, Ревякины, Балезины, Панкратьевы, Усовы, Стояновы, Емельяновы. На Руси считалось, что человек, сумевший нажить большое состояние и распоряжаться им – ценный специалист, его опыт надо использовать. Таким людям царь жаловал чин «гостя», они получали прямой доступ к монарху, освобождались от податей, становились советниками и финансовыми агентами правительства. Через них велась казенная торговля, они назначались на важные посты, получали подряды на строительство, поставки для армии. За гостями в торгово-промышленной иерархии шли около 400 купцов гостиной и суконной сотен. Они тоже пользовались значительными привилегиями и налоговыми льготами, занимали видное место в финансовых делах государства, в руководстве городской и ярмарочной торговлей. А низшим разрядом предпринимателей были жители черных слобод и сотен («черные» – значит платившие подать) – ремесленники, мелкие лавочники. Но в России торговлей и предпринимательством занимались вообще все сословия – и бояре, и дворяне, и стрельцы, и монастыри, и крестьяне.

Что же касается «крепостного права», то в XVII в. было закрепощено не более половины крестьян. Да и само это право весьма отличалось от форм XVIII–XIX вв. Человека никто не мог продать или купить, распоряжаться его судьбой. Он был только «прикреплен» к земле, и именно земля, а не крестьяне обладала соответствующим юридическим статусом. Если ее владелец – «черносошный», он платил подати в казну, а если «обельный», он «обелялся» от обязанностей по отношению к государству и нес подати и повинности в пользу помещика-военного, вотчинника-боярина, монастыря. Причем крестьянин, как свободный так и крепостной, считался хозяином своей земли. Мог распоряжаться ею в завещании, подарить, продать. И… тогда уже купивший землю получал вместе с ней «тягло» по отношению к государству или помещику. А продавший освобождался от них.

И жило тогда русское простонародье куда лучше, чем во времена последующие, когда верхушка общества стала швырять деньги на балы, карты, дорогостоящие прихоти. Современники-иностранцы отмечали изобилие или по крайней мере достаток всего необходимого. Писали: «В этой стране нет бедняков» (Хуан Персидский). Одной из причин такого положения были очень низкие по меркам других стран налоги, что в разные времена отмечали Тьяполо, Ченслер, Олеарий. Государство не стремилось выжать из своих граждан последнее. Правда, в особых случаях (например, во время войны) собирался чрезвычайный налог – «десятая деньга», «пятая деньга», когда все имущество оценивалось, и в казну вносилось 10 или 20 % стоимости. Но такой налог вводил Земский Собор, решавший, что дело важное, и требуется раскошелиться «всем миром».

Когда же острой надобности не возникало, цари не мешали подданным богатеть. Человек мог развивать свое хозяйство, поставить на ноги детей. В конце концов это оказывалось выгодно и казне – в чрезвычайной ситуации она получала «десятую» или «пятую деньгу» с нажитого дополнительного богатства. И даже в случае недоимок, как указывал Олеарий, «государь… не желает допустить, чтобы хоть один из его крестьян обеднел. Если кто-нибудь из них обеднеет вследствие неурожая или по другим случайностям и несчастьям, то ему, будь он царский или боярский крестьянин, от приказа или канцелярии, в ведении которых он находится, дается пособие, и вообще обращается внимание на его деятельность, чтобы он мог снова поправиться, заплатить долг свой и внести подати начальству».

Поэтому денежки у народа водились. Русские любили хорошо покушать и выпить. В документах того времени сохранилось много рецептов блюд и напитков, от которых потекли бы слюнки и у сегодняшних гурманов. Хотя пили гораздо меньше, чем сейчас – возлияния допускались только при торжествах и праздниках. В иное время пьянство ограничивалось государственной монополией на алкогольные напитки, небольшим числом кабаков и возможностью попасть в бражную тюрьму. Бывали, конечно, и пьяницы, но они считались отщепенцами, на них старалась воздействовать сельская или городская община, а если не помогало, могла и изгнать их из своей среды.

Любили наши предки и принарядиться. Мужчины носили расшитые сорочки, верхней одеждой служили долгополые, до земли, кафтаны разных видов: зипуны (более легкие), однорядки (вроде легкого пальто), праздничные терлики, ферязи. Шапки делались в виде колпака с меховой опушкой. В холодное время или для красоты носили шубы, их шили мехом внутрь, покрывая сукном или бархатом. Женщины поверх исподних и «красных» рубах наряжались в сарафаны, дополнявшиеся курточками – летниками, душегреями, телогреями. Тоже носили шубки. Замужняя баба должна была убирать волосы под сетку-волосник и платок-убрус, «опростоволоситься» считалось позором. Но девицы сооружали сложные и замысловатые прически, вплетали в косы не только ленты, а золотые нити и кисти, жемчужные цепочки. Выходное платье, мужское и женское, и даже голенища сапог и женские башмачки украшались золотым шитьем, тиснением, мелким жемчугом. В общем, все было ярко, нарядно, жизнерадостно.

Но в ту эпоху главными для россиян были вопросы не материальные, а духовные. Основой жизни являлось православие. Быть русским – значило быть православным. А татарин или немец, принявший православие, становился полностью своим, «русским». Сама по себе Православная Церковь была могучей силой. В ее высшую иерархию, кроме патриарха, входили 4 митрополита (Новгородский и Великолукский, Ростовский и Ярославский, Казанский и Свияжский, Сарский и Подонский), ряд архиепископов и епископов. Церковь имела патриаршьи и епископские владения, 13 тыс. храмов, 1200 монастырей, духовенство насчитывало 150 тыс. священников и 15 тыс. монахов. Был институт патриарших и митрополичьих чиновников и служилых, своя система суда «по бесчестью», хозяйственные и финансовые структуры. Светскому суду церковь была неподотчетна, кроме уголовных преступлений.

Однако к середине XVII в. в церковной жизни накопились и проблемы. О недостатках русской церкви много писали современники-иностранцы, у которых как раз и черпает сведения большинство историков. О том, что священники были необразованны, подвержены пьянству, что в храмах русские вешали свои частные иконы и молились им, что во время службы прихожане болтали о постороннем… Да вот только доверять подобным «свидетельствам» у нас нет никаких оснований. Писали их иноверцы, заведомо чуждые православию и настроенные к нему скептически. Сами они никогда не бывали внутри русского храма, их туда не пускали, поэтому пользовались слухами и домыслами. А их критика была рассчитана на вполне определенную категорию читателей – католиков или протестантов.

Так, Таннер язвил о православных монахинях, которые, в отличие от католических, могли по делам покидать монастыри – дескать, тут уж понятно, насколько они благочестивы и целомудренны. Но его заключения основывались сугубо на своей, западной психологии, не учитывая разницы между менталитетом русских и итальянских монахинь, описанных Боккаччо. Таннер, в общем-то, и не задумывался о подобной разнице – так же, как в бане, куда пришел одетым. Не задумывался он и о том, что по психологии русских, даже самому закоренелому распутнику вряд ли пришла бы в голову мысль о допустимости согрешить с монахиней.

«Частные» иконы, скорее всего, были просто пожертвованы в храм прихожанами. А «частные» молитвы, придя в церковь, мы читаем и сейчас – ставя свечи к той или иной иконе перед началом службы или выбрав момент по ходу ее. «Необразованность» священников касалась лишь незнания ими иностранных языков и латыни (которые им были не нужны) и неумения вести полемику (которая русским тоже не требовалась, их религия основывалась не на логике человеческого ошибающегося разума, а на вере). В реальности же не только священники, но и миряне отнюдь не были невеждами в вопросах богословия. Олеарий описывает, как русский пристав, услышав молитву голштинцев и разобрав имя «Иисус», заинтересовался, перекрестился и попросил перевести текст. И одобрил услышанное, сказал, «что не ожидал, чтобы немцы были такие добрые христиане и богобоязненные люди». А сотрудники датского посольства Ольделанда завели в Москве беседу «о бессмертии души» с приставом по имени Петр Иванович, «причем он с русской точки зрения давал очень убедительные ответы».

Пункты о пьянстве служителей, о неподобающем поведении прихожан в храме взяты из царских и патриарших грамот. Раз недостатки названы, то иностранцы и «обобщили» их. Хотя касались они искоренения каких-то частных случаев. Да и степень «неподобающего поведения» бывает разной. Одно дело – перемигиваться с пришедшими в церковь красотками, как было принято в католических странах, другое – шепнуть пару слов знакомому. Кампензе, описывая папе Клименту VII расхождения между догматами православной и католической церкви, отмечал: «Во всем прочем они (русские), кажется, лучше нас следуют учению Евангельскому». А Павел Алеппский, который, в отличие от прочих иностранцев, сам присутствовал в русских храмах, был поражен дисциплиной прихожан: «Люди стоят, будто к месту приросли, в продолжение всей службы – кто совершенно неподвижно, кто непрестанно склоняясь в молитве. Видит Бог, сколько длинна их молитва, песнопения и богослужения. Привычка сделала их нечувствительными к усталости… Удивительнее всего было видеть, как отроки и малые дети, сыновья высших государственных сановников, часами стоят с непокрытой головой, ни одним движением не выдавая своего нетерпения».

Но хватало и других проблем, реальных, а не мнимых. Наряду с официальной, существовала и толща «народной» религии. Где сохранялись, например, следы древнего язычества – в виде всевозможных колядок, святочных гаданий, маслениц, купальских игрищ, хороводов. Чаще всего о языческих истоках давно было забыто, и эти обряды стали вполне безобидными. Наоборот, они разнообразили и делали более яркой народную жизнь. Однако субстраты древних дохристианских учений просачивались и в литературу, ходили по Руси в рукописных изданиях, разносились «каликами перехожими». Кое-где в глуши возникали и секты. Распространение они получили позже, в XVIII в., когда западное «просвещение» нарушило духовное единство общества, и люди ударились в самостоятельное богоискательство. Но в виде неких «зародышей» они уже существовали. Была, скажем, секта подрешетников, предшественников «хлыстов», чьи обряды во многом повторяли древние мистерии «великой матери» с экстатическими радениями, отождествлением Бога с «красным солнышком», а Богородицы с «матерью сырой землей». Издревле ведет свою родословную и секта скопцов, тоже близкая языческим культам. Каким-то образом уцелела на Руси и раннехристианская ересь монтанистов, осужденная еще во II в. и допускавшая путь к спасению через самоистязание и добровольное мученичество. Возникали и мрачные учения, близкие манихейству, где материальный мир признавался творением нечистого и призывалось к разрушению всего плотского. Скажем, в 1630-х некий старец Капитон вел проповедь «самоуморения».

Посторонние веяния проникали и из-за рубежа. Еще в XV в. нашумело дело о «ереси жидовствующих», которую занес в Новгород «жидовин именем Схария» с тремя каббалистами. А к XVII в. контакты с иностранцами стали куда более широкими. И какие-то заграничные влияния были неизбежными. Не всегда еретические, но вносившие неясности и разноголосицу в духовную жизнь. Например, новгородские и псковские мастера начали писать иконы «фряжского письма», перенимая традиции западной живописи. В таких условиях сохранение религиозной чистоты и единства приобретало особую важность. Но существовали трудности и другого порядка. Богослужебная литература долгое время была рукописной. На Руси ходили переводы с греческих и южнославянских книг – а делались они в разное время, с разных оригиналов, разными переводчиками. Вносились искажения при переписке. А для украинской униатской церкви началось печатание богослужебных книг в Италии, и они тоже попадали в Россию – попробуй, найди различия.

Сказывалось и историческое расхождение русской и греческой церквей, долго развивавшихся независимо друг от друга. Когда Русь принимала крещение, в Византии было принято совершать крестное знамение двумя перстами (что символизировало единство божественной и человеческой природы Христа), а позже в греческой церкви утвердилось знамение тремя перстами (что символизировало единство Святой Троицы). Различия были и в направлении движения крестного хода – «посолонь» (по солнцу) и «противосолонь», в служении литургии на семи или пяти просфорах, в двукратном или трехкратном славословии «аллилуйя» («хвалите Бога»). Были и другие различия, накопившиеся со временем.

Попытки унификации православных обрядов и литературы предпринимались еще при Иване Грозном, когда Стоглавый Собор осудил троеперстное крестное знамение, утвердив двоеперстие. Шла борьба с неканонической и псевдохристианской литературой. Эту работу продолжил Филарет. Поскольку много богослужебных книг погибло в пожарах Смуты, он развернул их широкое издание на Московском Печатном дворе, привлек значительный штат образованных «справщиков», выверявших тексты первоисточников. А для подготовки квалифицированных священнослужителей открыл первые в России постоянные школы (прежде кандидаты готовились самостоятельно, после чего сдавали экзамен).

Но на Украине процесс шел быстрее и иным путем. Там православие, чтобы противостоять униатам и католикам, вынуждено было усваивать и западные богословские методики, умение вести дискуссии, ввести изучение языков, логики, риторики, философии. Одним из главных орудий иезуитов были их прекрасные школы, куда бесплатно принимали и протестантов, и православных. Причем католицизм в открытую никому не навязывался – считалось, что зароненные в души учеников «семена» должны прорасти сами по себе, исподволь. Чтобы противоборствовать иезуитам, создавались православные братства, открывавшие свои школы. А Киевский митрополит Петр Могила организовал Киево-Могилянскую академию. Но при этом он являлся врагом России и связи налаживал не с Москвой, а с Константинополем. С соответствующей разницей в обрядности. Ну а гонения на православие в Речи Посполитой не утихали, многие украинские ученые священники и монахи эмигрировали в царские владения. Что ж, Русь всегда рада была помочь единоверцам, она с удовольствием привечала хороших специалистов. Однако при контактах проявлялись упомянутые нестыковки и противоречия…

Как раз этот круг вопросов и привлек внимание Алексея Михайловича в первые годы царствования. Он и раньше был очень набожным, большое влияние на него имели духовник Вонифатьев, протопоп Иван Неронов. А в горе, потеряв родителей, юный царь оказался особенно восприимчив к их наставлениям. Они внушали ему, что главное для государя – укрепить веру в своих подданных. Тогда и враги будут не страшны, и дела на лад пойдут, поскольку все беды «по грехам нашим». И Алексей соглашался, внимал. При нем образовался «кружок ревнителей благочестия», куда вошли священник Даниил, дьякон Иванов. Вошел и будущий патриарх Никон (Никита Минаев). Он был мордвин, родился в с. Вельдеманове Нижегородского уезда, сбежал от мачехи в Макарьевский Желтоводский монастырь, стал священником, потом постригся в монахи. Выделился грамотностью, религиозным рвением – порой клал по тысяче земных поклонов. Стал учеником, а потом и преемником игумена Кожеезерского монастыря Никодима (причисленного к лику святых). А в 1646 г., находясь в Москве, был представлен царю, понравился ему и был назначен архимандритом Новоспасского монастыря.

Боярин Морозов увлечения своего воспитанника всемерно поддерживал. Нашел себе царь занятие – ну и пусть тешится. А «мирскими» делами в государстве будет ведать сам Морозов. Он замыслил крупные реформы по европейским образцам. Не в том смысле, чтобы бороды резать – зачем чепухой заниматься? Но Борис Иванович изучил западные методы хозяйствования, управления. И решил пересадить их на русскую почву. А главной целью поставил повышение доходов казны. Почему, допустим, наши крестьяне и посадские платят самые низкие в Европе налоги? Хотя могут платить намного больше? И первой реформой с подачи думного дьяка Чистого стало введение дополнительного налога на соль. Она считалась государственной монополией, облагалась пошлинами и стоила 1 гривну (10 коп.) за пуд (16,4 кг). Что было отнюдь не дешево: для сравнения, корова стоила 1–2 руб., овца – 10 коп. Теперь же на соль наложили дополнительную пошлину, еще в 2 гривны. Якобы заменив таким способом два отмененных налога, «стрелецкие» и «ямские деньги». Но соль в те времена была единственным консервантом для мяса, овощей, рыбы. Потребление соленой рыбы, капусты, огурцов, грибов было высоким – ведь в году насчитывалось около 200 постных дней. И по расчетам, прибыль обещала стать огромной.

Другим нововведением стал табак. При Михаиле Федоровиче его употребление запрещалось, сперва под угрозой вырывания ноздрей, потом смягчили до битья кнутом. Правительство Морозова табак разрешило. Но сделало еще одной государевой монополией. Под особое покровительство Борис Иванович взял иностранцев. Как раз в это время назрел серьезный конфликт между русским и британским купечеством. Уже упоминалось, что за посредничество в заключении мира со шведами англичанин Мерик получил право на беспошлинную торговлю по всем российским городам. Однако за три десятилетия в компанию к нему, так сказать, под одно «юридическое лицо», поналезли другие его соотечественники, захватывая наши рынки. И в 1646 г. российские купцы подали царю челобитную, указав на эти махинации. Мол, вместо одного Мерика получилось засилье британцев, а когда московские торговцы повезли свои товары в Англию, там у них демонстративно не стали покупать ничего и откровенно насмехались, что хотят отбить у них охоту ездить за границу. Перечислялись и другие злоупотребления со стороны иностранцев.

Но… до царя эта жалоба не дошла. Морозов принял сторону англичан и именно им уступил подряд на поставки в Россию табака. А дальнейшие его реформы ударили не по иностранным, а по русским купцам. Им повелели «быть в посаде, в службе и в тягле». Гости, гостиная и суконная сотни, лишались прежних льгот и должны были нести налоговое бремя и повинности наряду с «черными сотнями». Хотя и казенные обязанности с них не снимались. Придумывались и другие меры выкачивания денег – скажем, для торговцев тканями установили железный аршин с клеймом и потребовали заменить все старые на новые (за немалые суммы). Кроме того, Борис Иванович взялся сокращать расходы. Уволил многих дворцовых слуг, а остальным урезал жалованье. Стал уменьшать оклады чиновникам, служилым. Ввел правило, что если стрельцы, казаки или пушкари попутно занимаются мелким промыслом и торгуют в год на 50 руб. и выше, жалования им не давать вообще, пусть служат даром.

Царь в эти вопросы не вникал. Своему «дядьке» он доверял безоговорочно, подписывал заготовленные им указы, принимал его сторону в Думе, несмотря на сильную оппозицию, которую возглавил Черкасский. 26 сентября 1646 г., когда минул год траура, прошла коронация Алексея в Успенском соборе. И тут же началась подготовка к другому важному мероприятию – его женитьбе. На Руси совершеннолетним считался только женатый человек, да и династию требовалось подкрепить рождением наследника. После конфуза с датчанами засылать сватов за границу даже не пробовали. Очередной раз использовали древний византийский обычай выбора невесты – подданных оповестили, чтобы представили девиц нужного возраста, красивых и здоровых.

После местных «отборочных туров» в 1647 г. в Москву свезли 200 кандидаток. Их них родственники царя при участии медиков и доверенных бабок выбрали 6. (Отсеянным полагались «утешительные» подарки, а лишние «финалистки» получали приданое от государя и выдавались замуж за придворных.) Ну а Алексею из этих «финалисток» приглянулась дочь касимовского дворянина Ефимия Всеволожская… Ан не тут-то было! Старый обычай давно изжил себя, перечеркивался жестокой закулисной борьбой придворных группировок. И с Алексеем повторилась точно такая же история, как при женитьбе его отца. Выбор Ефимии многих не устроил. Очевидно, и Морозова – без него разыгранная интрига не имела бы шансов на успех. Когда девушку уже стали наряжать для торжественного наречения невестой, ей так туго стянули волосы под венцом, что она упала в обморок. Тут же оговорили, что она «порченая», больна «падучей». А раз родные скрыли изъян, то это преступление. И Всеволожских сослали в Тотьму.

А Морозов, выждав некоторое время, порекомендовал царю другую невесту. Уже без всяких выборов. Дочь довольно бедного дворянина, служившего в Посольском приказе, Марию Ильиничну Милославскую. Добрую, умную, трудолюбивую, писаную красавицу. И попал «в яблочко» – она Алексею очень понравилась. Хотя ход был сделан с дальним прицелом. Потому что у Марии была младшая сестра Анастасия. И едва царь посватался к Милославским, вдовец Морозов сделал то же самое. Чтобы стать еще и родственником государя.

Впрочем, подстраховаться таким способом было для него не лишне. Поскольку его «реформы» почти сразу затрещали по швам. Соль, вздорожавшую втрое, люди попросту перестали покупать у государства. Благо тут же нашлись охотники продавать из-под полы «левую» соль, подешевле, вывезенную с промыслов нелегальным образом. А вот оптовых покупателей, вроде заготовителей рыбы, соляная пошлина крепко ударила по карману. И рыба в огромных количествах сгнила, не будучи как следует просоленной. Цены на нее круто скакнули вверх. Причем в то же время заготовленная нераспроданная соль залеживалась в пакгаузах, раскисла от сырости и стала некондиционной. Вместо прибыли казна понесла колоссальные убытки. А заодно разорялись торговцы рыбой, солониной, гости, получившие подряды на соляную монополию. В итоге в декабре 1647 г. правительство вынуждено было отменить дополнительную соляную пошлину.

Но даже столь вопиющий прокол сошел Морозову с рук. Он же стал царским свояком! 18 января 1648 г. прошла довольно скромная свадьба Алексея и Марии. А 28 января, тоже скромная, Бориса Ивановича и Анастасии. Хотя в браках повезло только одному из них – государю, который действительно нашел с Милославской «совет да любовь». А от престарелого Морозова молоденькая женушка принялась сразу же активно погуливать на сторону, о чем знала вся Москва. По слухам, он ее и плеткой пробовал «учить», ну да ведь и русские бабы умели за себя постоять. А вот развода в православной практике не существовало, единственным способом расторжения брака был монастырь. Не зря же пословица ходила: «От злой жены только смерть спасет да пострижение». И боярину ничего не осталось делать, кроме как смириться с установившимся «статус кво».

## Богдан Хмельницкий

Все в земном мире относительно, и если россияне возмущались поборами Морозова, то жителям Украины они показались бы ничтожными. Впрочем, термин «Украина» в XVII в. еще не был обозначением страны, он употреблялся в прямом смысле – «окраина». Была Русская Украйна (все южное порубежье), Польская Украйна, Сибирская Украйна. В России украинцев называли «черкасами», «казаками», а сами себя они называли «русскими». Но чтобы не сбивать с толку читателя, я буду пользоваться словами «Украина» и «украинцы» в их современном значении. Польское государство тоже отличалось от нынешнего. Это была одна из самых крупных и могущественных держав Европы, включавшая в себя Польшу, Литву, Белоруссию, Украину, южную Латвию, Пруссию, запад России. Но принципы государственности во многом были противоположны московским. Русь шла по пути централизации власти, Речь Посполитая – децентрализации. Пост короля тут был выборным, а в сейме внедрилось право «liberum veto». Достаточно было одному депутату гаркнуть «Не позволям!» – и решение не проходило. Все это привело к беспределу «шляхетских свобод», а короли стали марионетками в руках панов, способных запросто заблокировать любой их шаг.

Для народа же подобные «свободы» обернулись бедствием. По польским законам право владеть землей и недвижимостью имела только шляхта. А крестьяне, как крепостные, так и лично свободные, попадали в полную власть землевладельца – любой шляхтич обладал правом суда и расправы в своих имениях. Подати были самыми высокими в Европе. Если на Руси «десятая деньга» являлась чрезвычайным налогом, то в Польше крестьянин ежегодно отдавал 10 % от всего имущества. А в дополнение еще платил очковое (с ульев), рогатое (со скота), ставщину (за ловлю рыбы), спасное (за выпас скота), желудное (за сбор желудей), сухомельщину (за помол), дудок (при рождении ребенка), поемщизну (при заключении брака). И даже жизнь «хлопа» не была гарантирована. Современники упрекали помещиков, что они «мучат, уродуют и убивают без всякого суда своих людей». Папский нунций Руггиери отмечал, что паны, «казня крестьян ни за что, остаются свободны от всякой кары… можно смело сказать, что в целом свете нет невольника более несчастного, чем польский кмет».

Как и для России, для Польши существовала постоянная крымская опасность. Но в условиях шляхетской анархии Речь Посполитая не могла организовать таких оборонительных систем, как Москва. Единственной пограничной защитой были поднепровские и запорожские казаки. Поднепровские, как и донские, жили в укрепленных местечках и городах – Каневе, Чигирине, Киеве, Черкассах. А запорожские были «лыцарским братством» – самой отчаянной и забубенной вольницей, стекающейся в Сечь. Сюда, в отличие от донского казачества, принимали всех желающих вплоть до «ляхов» и татар, если они принимали православие и выражали готовность биться с «басурманами». А промышляла эта вольница в основном морскими набегами на турецкие берега. В Поднепровье бежали и крестьяне из центральных районов Речи Посполитой. Земли тут лежали бесхозными из-за татарской угрозы, но даже и такая угроза блекла по сравнению с панским произволом. Одни крестьяне сами становились казаками, другие заводили хозяйство под их защитой. На боевые качества казаков обратили внимание и короли, Стефан Баторий решил превратить их в регулярное войско, ввел реестр – записанным в него платилось жалованье. А выборный казачий гетман (атаман) получил государственные «клейноды» – булаву, знамя, бунчук и войсковую печать.

Но в XVII в. на восточные вольные земли, освоенные казачьими саблями и плугами переселенцев, тоже стали коситься магнаты. И короли принялись раздавать их в собственность как «пустующие». Причем главные богатства нахапали вельможи, русские по крови. Потомки тех, кто первыми организовывал и возглавлял казачество: Вишневецкие, Лянцкоронские, Заславские, хотя внуки прежних казачьих гетманов уже перешли в католицизм, ополячились, порвали со своим народом. Им доставались воеводства, староства (административные единицы). И опять отметим разницу – в России воеводы назначались на 2–3 года, после чего обязаны были дать строгий отчет, а в Польше такие посты становились наследственными. Поэтому многие магнаты были богаче и могущественнее короля. Вишневецкому принадлежало 40 тысяч крестьянских хозяйств на Полтавщине, Заславскому – 80 городов и местечек, 2760 сел, Потоцкому – все Нежинское староство, г. Кременчуг, Конецпольскому 170 городов и местечек и 740 сел на Брацлавщине. Столь же богатыми были Жолкевские, владевшие значительной частью Львовщины, не уступали им. И Сапеги, Радзивилы – хозяева литовских и западнорусских земель.

На Украину панское землевладение принесло все тот же гнет, который в связи с принятием Брестской унии дополнился наступлением на православие. Казаки и крестьяне отвечали восстаниями. Их было много. В 1595 г. – восстание Косинского, в 1596 – Наливайко и Лободы, в 1601 – в Добровнице, в 1602 – в Остре, в 1607 – в Брацлаве и Корсуни, в 1625 – восстание Жмайла, в 1630 – Тараса Федоровича (Трясило). Все они жестоко подавлялись. Гетман Сагайдачный в 1621 г., Перемышльский епископ Копинский в 1622 г., повстанцы Жмайло и Трясило засылали гонцов к царю, просясь в подданство. В Москве такие обращения обычно приветствовали, оказывали некоторую поддержку, но принимать «под государеву руку» не спешили. Во-первых, избегая войны с Польшей, а во-вторых, имея основания не совсем доверять украинцам. Потому что и во время Смуты, и Смоленской войны они, несмотря на притеснения, активно поддержали поляков, отметившись на Руси грабежами и кровавыми погромами.

И действительно, идея воссоединения с Россией была далеко не всеобщей. Среди украинского простонародья еще жила вера в «доброго короля», который, по примеру царя, обуздает панское хищничество. А казачью старшину вполне устраивали польские «вольности» – но только если их самих допустят в число шляхты и магнатов. И нередко борьба украинцев за свои права разворачивалась по частным вопросам. Например, за право казачьих депутатов заседать в сейме. За «обеспечение веры». За увеличение реестра. Потому что, по польским законам, если человек не был реестровым казаком, то он был «хлопом» со всеми вытекающими последствиями. Но все потуги украинцев улучшить свое положение легитимными средствами поляками категорически пресекались.

Мало того, паны решили прижать и Запорожскую Сечь. Ведь морские походы казаков провоцировали войны со стороны Турции и набеги татар. Прежде это поляков не очень волновало – удары-то обрушивались на самих украинцев. А теперь набеги оборачивались убытками для магнатов. На войну им тоже требовалось раскошеливаться. К тому же в войну король возглавлял армию. А паны всегда опасались его гипотетического «усиления». Ну а если турок и татар не задевать, если покупать с мир с ханом ежегодной данью в 15 тыс. злотых, то она выплачивалась не магнатами, а королевской казной. Да и для самих поляков Сечь была рассадником оппозиции. И в Запорожье началось строительство крепости Кодак, означавшее окончательное уничтожение остатков казачьих свобод.

Это вызвало в 1635—38 гг. цепь мощных восстаний Сулимы, Павлюка, Остряницы, Полторакожуха. Но полякам удалось переманить на свою сторону реестровых казаков, вбить клин между ними и «нереестровыми». Мятежников разгромили и учинили жесточайшие репрессии: повстанцев вешали на крюках под ребро, сажали на кол, забивали насмерть палками. Чтобы избежать расправы, многие бежали в Россию. А сейм принял «Ординацию» о новом режиме на Украине. Реестр ограничивал число казаков шестью тысячами, они теряли право выбирать гетмана и старшину – все должности становились назначаемыми. На Украине размещались коронные войска, местное управление передавалось польским чиновникам. Восстанавливалася Кодак, а в Сечи расположился польский гарнизон.

Затерроризированные казаки и крестьяне вынуждены были эти порядки принять. Но и покорность ничего хорошего им не принесла. Напротив, поляки теперь уверились в своем всесилии и безнаказанности. И распоясались совершенно. Паны привыкали вести широкий образ жизни, для чего требовались деньги. И их выжимали. Польский публицист Старовольский в работе «Перемена нравов» писал: «Никто не хочет жить трудом, всяк норовит захватить чужое; легко достается оно, легко и спускается; всяк только о том думает, чтобы поразмашистее покутить; заработки убогих людей, собранные с их слезами, иногда со шкурой, истребляют они, как гарпии или как саранча: одна особа съедает в день столько, сколько множество бедняков заработают в долгое время, все идет в дырявый мешок – брюхо». Кстати, в качестве образца «добрых нравов» и отношения к подданным, Старовольский указывал на Россию. Положительным примером в области хозяйства и политики считал Россию и польский анонимный автор «Дискурса об улучшении монеты». А такие сопоставления из уст постоянных противников Москвы, согласитесь, говорят о многом.

Эксплуатация крестьян приняла совершенно невыносимые формы. В Галиции барщина была ежедневной, не исключая праздников – католические праздники шляхта на православных не распространяла, а с православными праздниками не считалась. В Поднепровье, как сообщает Боплан, крестьянин со своей лошадью должен был трудиться на землевладельца три дня в неделю. Барщина дополнялась многочисленными поборами натурой – хлебом, гусями, курами, разовыми уплатами по тому или иному случаю. «Но это еще менее важно, чем то, что их владельцы пользуются безграничной властью не только над имуществом, но и над жизнью своих подданных… положение их бывает хуже каторжников на галерах».

Разорялись и города. Историки-«западники» Костомаров, Соловьев и иже с ними, восхищавшиеся «магдебургским правом» в украинских городах, предпочли «забыть», что большинство из них (в Киевском и Брацлавском воеводствах – 261 из 323 городов и местечек) были в частном владении у тех же магнатов. Ну а там, где существовали свои промыслы, мещане не могли конкурировать с панами. Поскольку шляхта обладала правом беспошлинной торговли и массой других льгот. Винокурение, пивоварение, добыча руды, производство поташа считались монополиями короны, но бессильные короли, покупая расположение магнатов, давно отдали им эти монополии.

Разумеется, паны не сами вытрясали подати, торговали, курили вино. У них хватало других дел – балы, пиры, охоты, заседания в сейме и сенате. А для управления своими хозяйствами они нашли оптимальный выход – сдавать их в аренду евреям, которые были для православных чужаками, стало быть – сговор и поблажки подданным исключались. И образовывался взаимовыгодный симбиоз. Пан получал наличные и мог пускать их на ветер. А евреи-арендаторы благодаря покровительству пана могли добывать прибыль в окружении враждебного населения. Естественно, не забывали и собственный «гешефт». Под защитой хозяев они чувствовали себя неуязвимыми и наглели. Там, где пристраивался один, вскоре оказывались десятки его сородичей, знакомых, клиентов. В общем, сочли, что пришло их время наживаться. Как писал современник, «жиды все казацкие дороги заарендовали и на каждой миле понаставили по три кабака, все торговые места заарендовали и на всякий продукт наложили пошлину, все казацкие церкви заарендовали и брали поборы».

Ужесточались и гонения на православие. Реальными правами в Польше обладали только магнаты. И легитимные попытки отстаивать веру могли предпринимать лишь православные магнаты – Острожские, Кисели. Их покровительством обеспечивалась и деятельность православных братств. Это допускалось, это тоже входило в круг «шляхетских вольностей». Но одни, как Константин Острожский, умирали, а дети их уже были обращены в католицизм. А Адам Кисель и митрополит Могила вырабатывали проекты «новой унии» о подчинении Риму, в 1644 г. начались переговоры на эту тему. Хотя даже такой вариант католических иерархов уже не устраивал – зачем «новая уния», если старая есть? На Западной Украине православных запрещалось принимать в ремесленные цехи, на них налагались ограничения в торговле, им запрещалось участвовать в суде и местном самоуправлении, строить дома в городской черте. А родной язык не признавался официальным. То есть политика религиозной дискриминации уже перерастала в политику национальной ассимиляции.

Ну а церкви, построенные на «панской земле», как и вся прочая «недвижимость», попадали под контроль арендаторов-евреев. И в качестве источника дохода, и в качестве польской издевки над православными. Да и сами евреи, ощущая ненависть со стороны обираемых крестьян, мстили им, оскорбляя национальные и религиозные чувства. Кочевряжились и торговались, открыть ли церковь для службы и за какую сумму? Тешили самолюбие, заставляя прихожан поунижаться перед собой.

Однако первая искра пожара возникла не на Украине, а в Варшаве. При Владиславе IV роль короля оказалась низведена вообще до позорного уровня. Сейм не давал ему денег, паны считали чуть ли не хорошим тоном вытворить что-нибудь в пику монарху. Но и мелкие шляхтичи больше не котировались. Если они пробовали вести себя самостоятельно, пан мог разорить их судами, погромить вооруженными «наездами». Так, подручный Конецпольского Лащ с бандой нападал на соседей, убивал их, калечил, бесчестил жен и дочерей. Суд 273 раза приговаривал Лаща к банации (изгнанию) и инфамии (лишению чести). А он заявился в королевский дворец в шубе, обшитой этими приговорами! Потому что управы на магнатов не было, и Конецпольский с помощью разбойника округлял свои владения. В результате такого положения мелкая шляхта раскололась надвое. Одни смирялись и шли в «оршаки» к панам, тем более что при их дворах жилось сытнее и веселее, чем в собственном бедном хозяйстве. Другие видели выход в усилении центральной власти. В результате образовались две партии – «королевская» во главе с Владиславом и канцлером Оссолинским, и «панская».

Турки в это время теснили на Крите венецианцев, заняв столицу острова г. Ханью. И Венеция обратились к Польше с предложением союза, обещая щедрое финансирование. Владиславу и Оссолинскому идея понравилась. Появлялся шанс освободиться от дани Крыму. Мелкой шляхте война сулила жалованье и добычу, а король, опираясь на армию, мог упрочить свои позиции. Однако было ясно, что сейм подобное предложение заведомо провалит. Поэтому Владислав начал тайные переговоры с казаками. На них прибыли полковники Барабаш и Ильяш и войсковой писарь Богдан (Зиновий) Хмельницкий. За участие в войне король пообещал увеличить реестр казаков до 12–20 тыс., убрать с Украины коронные войска, вручил знамя и велел строить в Запорожье «чайки» для набегов на турок, выдав на это «привилей» (грамоту). Хотя скреплен он был не государственной, а только личной печатью короля – что являлось нарушением сеймовой «ординации».

Но и среди украинцев единодушия не было. Барабаш и Ильяш предпочли подстраиваться не к слабому королю, а к панам. И, вернувшись домой, заложили планы Владислава чигиринскому старосте Конецпольскому. А по другим каналам магнаты узнали, что король на венецианские деньги исподволь начал вербовать солдат. Сразу же были приняты ответные меры. Замыслы Владислава пресекли даже до созыва сейма – на региональных сеймиках, где были приняты постановления распустить набранные отряды. И только один из участников переговоров, Хмельницкий, остался сторонником «королевской партии». Он был человеком состоятельным, унаследовал от отца богатый хутор Субботов. Получил блестящее образование, учился в школе Киевского братства, затем окончил иезуитскую коллегию в Ярославе. Участвовал в нескольких войнах, в восстаниях 1637–1638 гг. Имел трех сыновей от первого брака, а после смерти жены взял в сожительницы красавицу-полячку, особу весьма легкомысленную. В сложившейся ситуации Богдан решил схитрить. Устроил с Барабашем соревнование, кто кого перепьет, обманом выманил у захмелевшего полковника «привилей» и попытался действовать самостоятельно.

Это вызвало раздоры в казачьей верхушке, были даже попытки убить Хмельницкого. Сварой не преминул воспользоваться чигиринский подстароста Чаплинский. Он давно положил глаз и на Субботов, и на красотку. И обратился к старосте с просьбой передать хутор ему. Правда, Субботов был пожалован отцом Конецпольского отцу Хмельницкого за верную службу, и молодому магнату не хотелось столь откровенно преступать «фамильную честь». Однако Чаплинский заверил его, что сам справится. Дескать, Хмельницкий – казак, права на владение землей не имеет. А официальных документов на собственность у него наверняка нет. Поэтому от старосты требуется всего лишь закрыть глаза на действия своего помощника. В таком варианте «совесть» Конецпольского оказалась спокойной, и он дал «добро».

Чаплинский с отрядом слуг налетел на Субботов. Богдан успел сбежать, помчался к Конецпольскому искать защиты. Его 10-летний младший сын осмелился протестовать – подстароста приказал его высечь. Да так, что мальчик умер. А сожительницу Чаплинский увез и обвенчался с ней. В общем, произошел вполне заурядный для Польши «наезд», какими шляхта обычно сводила счеты друг с другом. Обычным было и то, что помощи у старосты Хмельницкий не нашел. Конецпольский лишь пожал плечами – мол, судись законным порядком. А чигиринский суд, подконтрольный пану, вынес решение: Субботов принадлежит староству, а стало быть, староста и подстароста вольны распоряжаться им. Богдан вызвал Чаплинского на поединок – тот не принял вызов от «мужика» и натравил на него троих вооруженных слуг. Хмельницкий уцелел лишь благодаря панцирю, который носил под одеждой. Но когда он после драки, взбешенный, стал выкрикивать угрозы, его арестовали и бросили в тюрьму. Скорее всего, прикончили бы. Однако, на его счастье, молодая жена Чаплинского еще не забыла объятий казака и упросила мужа освободить Богдана.

Хмельницкий поехал жаловаться в Варшаву, где в это время собрался сейм. Он был бурным, на короля и канцлера катили бочки за попытку самовольно начать войну. Приняли законы, еще больше урезающие самостоятельность монарха. Разумеется, Хмельницкий и тут правды не добился. Сеймовые «радные паны» развели руками – сам виноват, надо было запастись документами на владение хутором. Вызванный в качестве ответчика Чаплинский не отрицал, что велел высечь мальчика «за возмутительные угрозы», но утверждал, что умер тот не от побоев, а сам по себе, через три дня. А насчет женщины судьи подняли Богдана на смех – что ж за мужчина, если бабу увели? Ищи другую! Оскорбленный Хмельницкий встретился и с королем. Но тот смог посоветовать ему только одно – раз ты воин, то и разбирайся сам, польские «свободы» этого не возбраняют. Надежды на казаков Владислав все еще сохранял. Он послал на Украину Оссолинского, который подтвердил измену Барабаша и Ильяша. И король, витавший в собственных замыслах, весьма опрометчиво решил сделать ставку на Хмельницкого. Выдал крупную сумму на строительство лодок, выписал еще одну грамоту. Чтобы казаки все же устроили набег на Турцию. Глядишь, она разозлится, сама начнет войну, и тогда сейм никуда не денется…

Да только вот Хмельницкий был уже настроен иначе. И по пути из Варшавы, демонстрируя королевский «привилей», стал агитировать народ браться за оружие против панов. В Чигирине задержался, распродавая оставшееся у него имущество – и местные власти, узнав о его речах, снова арестовали Богдана, определив под надзор переяславского полковника Кречовского. Доложили коронному гетману Потоцкому, который распорядился казнить смутьяна. Если добыть правду в судах было в Польше делом нереальным, то лишить человека жизни по единоличному приговору вельможи – в порядке вещей. Но приказ о казни опоздал. Хмельницкий успел сагитировать Кречовского, и они с отрядом в 150 человек бежали в Запорожье.

Сечь считалась «усмиренной», там стоял польский гарнизон. Однако на островах обитало много вольницы, и Богдан укрылся в ее среде. Чтобы выманить и схватить его без лишних хлопот, Потоцкий попытался вступить с ним в переговоры. Но и Богдан был не промах. Контакты не отверг, выдвинул требования вывода польских войск с Украины, возвращения казачьих вольностей. А пока шли переговоры, его отряд разрастался и в январе 1648 г. внезапно напал на поляков в Сечи и изгнал прочь. После чего захватил Кодак. Дальнейшие переговоры продолжались уже чисто формально. Потоцкий не терял надежды усыпить бдительность и обмануть Хмельницкого. И получал ответы от лица Хмельницкого, хотя того в Сечи уже не было. Он тайно выехал в Крым. Предъявил хану королевскую грамоту, подбивавшую казаков на набег, и предложил заключить союз, согласившись оставить заложником старшего сына Тимоша. Хан ИсламГирей III отнесся к альянсу осторожно, в успех Хмельницкого он не верил. Но отпустил с ним перекопского мурзу Тугайбея, как бы в частном порядке. По возвращении в Сечь запорожцы избрали Богдана гетманом, и он принялся рассылать универсалы с призывом к восстанию.

Владислав IV все еще был уверен, что Хмельницкий действует по его плану и готовит нападение на Крым, поэтому слал Потоцкому требования воздержаться от борьбы с казаками. Но украинские магнаты уже поняли суть происходящего. Постоянная армия в Речи Посполитой была небольшой. Она состояла из наемного «кварцяного войска» (содержавшегося на «кварту» – четверть доходов с коронных земель) и реестровых казаков. В войну добавлялись «частные» отряды панов. И только в случае крайней опасности, с обязательного согласия сейма, король мог созвать «посполитое рушенье» – общее ополчение шляхты. А главнокомандующих со времен объединения Польши и Литвы было два – великий коронный гетман (Потоцкий) и великий гетман литовский (Радзивилл). Соответственно у них было два заместителя, польных гетмана (эти посты занимали Калиновский и Сапега). И Потоцкий счел, что имеющихся у него сил для карательной экспедиции хватит.

5 тысяч реестровых казаков под командованием Барабаша были отправлены на лодках по Днепру. Сухопутный авангард в 5 тысяч возглавил сын Потоцкого Стефан. А основные силы в 7 тыс. под руководством Потоцкого и Калиновского выступили следом. В войске было много артиллерии, профессионалов-наемников, но паны были настроены легкомысленно. Надеялись легко разогнать мятежников, останавливались для пирушек и балов, поджидали отряды других магнатов. В результате главный корпус далеко отстал от авангардов. Хмельницкий, у которого было всего 3 тыс. казаков, 4 тыс. татар и 4 пушки, выступил навстречу. К реестровым, плывшим по Днепру, он послал агитаторов, казаки взбунтовались, убили Барабаша и Ильяша и перешли на сторону повстанцев. 6 мая объединенные силы обрушились у р. Желтые Воды на лагерь Потоцкого-младшего. Стефан пал в бою, было взято 27 орудий.

Известие о разгроме авангарда Потоцкий и Калиновский получили под Черкассами. Ошарашенное такой неожиданностью, войско начало отходить, а в отместку разграбило г. Корсунь, сожгло и вырезало несколько сел. Хмельницкий догнал поляков 15 мая, но они успели занять сильную позицию, укрепились шанцами и рвами, ощетинились батареями. Тогда Богдан направил к врагу казака-добровольца, согласившегося пожертвовать жизнью – он нарочно попался в плен и умер под пытками, сообщив, что у Хмельницкого 50 тыс. казаков и вся орда крымского хана. Переполошившись, поляки решили отступать, бросив позиции.

Правда, действовали грамотно, двигались в каре, окружив его возами и пушками. Однако наперерез им Хмельницкий выслал отряд Кривоноса с легкой артиллерией. В удобном месте, где дорога спускалась в глубокий овраг, а потом поднималась в гору, ее перекопали рвом и перегородили завалом, а по бокам устроили шанцы, где разместилась засада. На спуске порядок польской колонны сломался – возы и пушки съезжали вниз, другие тормозили, создав пробку. И эту сбившуюся массу, очутившуюся в «мешке», казаки стали расстреливать с трех сторон, а сзади нажал Хмельницкий. Через четыре часа рубки все было кончено. Потоцкий и Калиновский попали в плен, их отдали татарам. Часть пленных перешла к повстанцам, в том числе шляхтич Выговский, ставший у Хмельницкого генеральным писарем.

И заполыхало по всей Украине. Крестьяне брались за косы и вилы, составляли «загоны», били помещиков и грабили усадьбы. Подавлять мятеж на Левобережье взялся князь Иеремия Вишневецкий. Из своих слуг и сбежавшейся к нему шляхты создал отряд в 8 тысяч человек, громил села, уставив колами и виселицами всю местность от Лубен до Переяславля. Намеревался идти на помощь Потоцкому, но узнал, что против него повернул отряд Кривоноса, а в тылу восстал Переяславль. Прибыли и посланцы от Хмельницкого, известившие о разгроме поляков под Корсунем и передавшие требование прекратить кровопролитие. Вишневецкий посадил их на кол и ушел на Правобережье. А Богдан созвал в Корсуни раду, которая постановила обратиться к русскому царю о переходе под его власть. 8 июня 1648 г. Хмельницкий направил к Алексею Михайловичу первые письма с просьбами о помощи и о принятии Украины в подданство.

## Европа в огне

Ну а теперь давайте перенесемся из Восточной Европы в Западную. Ведь многие события, происходившие в России и на Украине, оказывались тем или иным образом связанными с политикой других держав. Да и вообще для объективной оценки истории нашей страны будет правильнее рассматривать ее на общемировом «фоне».

В описываемое время Европа выглядела, мягко говоря, неуютно. Потому что германские государства, Швеция, Франция, Испания, Португалия, Голландия по-прежнему лупили друг дружку на фронтах Тридцатилетней войны: на севере Франции, во Фландрии, в Германии, Италии, на Пиренеях. Лучшей армией Запада оставалась шведская, которую в свое время реформировал Густав II Адольф, перевооружил, усилил легкой артиллерией и сформировал регулярные полки – они были закреплены за определенными городами и сельскими округами, отвечавшими за их формирование и снабжение. Другие страны регулярных войск еще не имели и использовали контингенты наемников. Этим специально промышляли мелкие немецкие и итальянские князья – «кондотьерри». Они организовывали, обучали и вооружали армии из всякого интернационального сброда и продавали желающим за плату.

Никакой военной формы в помине не существовало. Солдаты ходили кто в чем. Грабеж и мародерство не возбранялись – они считались законным вознаграждением. И за армиями тащились огромные обозы проституток, маркитанток, скупщиков добычи – командиры обычно были с ними в доле. Грабили даже на «своей» территории, ведь для чужаков-наемников она не была родиной. А территорию противника разоряли подчистую. Жгли все подряд и резали всех подряд. Впрочем, так поступали не только наемники, но и «регулярные» шведы. Если город брали не «на капитуляцию» (т. е. не на оговоренных условиях), а штурмом, то чаще всего население уничтожали поголовно. Женщин, мальчиков, юношей перед тем, как зарезать, насиловали – насчет пола солдаты были неприхотливы. Состоятельных граждан пытали, вымогая деньги. И оставляли за собой дымящиеся развалины с грудами трупов.

Лидером антигабсбургской коалиции являлась Франция. Она финансировала и германских протестантских князей, и шведов. Для достижения своих целей вела очень дорогостоящую дипломатию. Но Франция вообще была весьма расточительной страной. Королевский двор всегда жил на широкую ногу, знать не привыкла себе ни в чем отказывать. Хотя таких источников доходов, как испанские и голландские колонии или британская внешняя торговля, Франция не имела. Она была довольно отсталой и в промышленном отношении, не имела даже литейных мастерских, и оружие вынуждена была покупать за рубежом. Очень слабо развитой была и внутренняя торговля. Страну перегораживали многочисленные таможенные барьеры в городах, провинциях, губерниях, и пошлины составляли до 30 % стоимости товаров, так что до единого рынка, подобного российскому, французам было очень далеко.

При таком состоянии государства главным источником средств для казны являлось выкачивание податей из населения. Точнее, из «третьего сословия», куда входили все недворяне и не-духовенство – купцы, ремесленники, крестьяне. Это сословие во Франции было совершенно бесправно, и нищий дворянин мог безнаказанно отлупить богатого торговца (если у того нет высоких покровителей). Но у состоятельных граждан была и отдушина. Казне вечно не хватало денег, и в государстве внедрилась оригинальная система, когда все чиновничьи и судейские должности продавались. Человек, приобретая патент, как бы платил «вперед», а потом (теоретически) вложение возвращалось ему с процентами в виде жалованья. При уплате дополнительной суммы должность передавалась по наследству. А с определенного уровня давала своему владельцу «дворянство мантии» – не родовое «дворянство шпаги», но все равно дворянство. Поэтому богатые купцы и ремесленники предпочитали вкладывать деньги не в развитие торговли и промышленности, а в покупку должностей.

Что вело, во-первых, к раздуванию чиновничье-судейского аппарата, а во-вторых, к перераспределению тягот. Ведь и содержание этого аппарата ложилось дополнительным бременем на городские низы и крестьян. И их положение было сравнимо только с Польшей. Налогов взималось множество. Прямой – «талья», косвенный – «габель» (пошлина на соль), пошлины на вино и ряд других товаров, десятина церкви, цензива (оброк) землевладельцу (2/3 земли принадлежало дворянам). Но и сам по себе сбор налогов был делом хлопотным, а государству деньги требовались побыстрее. И налоги сдавались финансистам-откупщикам. Они отстегивали казне определенную долю наличными, а подати вытрясали из крестьян сами – с отправками в долговую тюрьму, конфискациями. Бунты случались часто, сборщиков податей убивали. И это было настолько обыденно, что в большинстве случаев восстания даже не подавлялись. Ведь казна свое уже получила, и бунты являлись «личным риском» откупщиков и их служащих. А крестьяне побузят и вернутся к работе.

Лишь в более серьезных случаях, если мятеж не успокаивался и ширился, направлялись войска. Вешали зачинщиков, пороли всех остальных, вышибая недоимки. А самый действенный способ придумал Ришелье – постои солдат. Создал специальные роты, которые располагались в деревнях, жрали, пили, насильничали. И не уходили, пока община не внесет задолженность. Однако война затягивалась, перегрузки нарастали. При Ришелье королевские подати увеличились втрое, цены на соль – вдвое. И все чаще народ не выдерживал. По югу Франции прокатилось масштабное восстание «кроканов», по Нормандии – «босоногих». А в 1642–1643 гг. с интервалом в полгода умерли Ришелье и Людовик

XIII. Власть при пятилетнем Людовике XIV досталась его матери Анне Австрийской и премьер-министру кардиналу Мазарини.

Им пришлось столкнуться с еще большими проблемами. В Туре вспыхнуло восстание «капитана Сабо», потом мятежи в Марселе, Валансе, Монпелье, Клермон-Ферране, Анжере, Сен-Маре, Домфроне, Туле, Иссуаре, Манде, Гренобле, Тулузе. Подавляли и казнили в одном месте – начиналось в другом. По национальности Анна (хоть и Австрийская) была испанкой, а Мазарини итальянцем, Ришелье привлек его и выдвинул за дипломатические таланты. Но королева блюла интересы сына-короля, а кардинал понимал, что и его собственное возвышение без укрепления государства пойдет прахом. Они считали, что после всех понесенных расходов и жертв заключать мир можно только с выгодой для Франции, и, несмотря на трудности, продолжали войну.

Германская империя (официально она называлась Священная Римская империя германской нации) состояла из 350 крупных и мелких государств. Война расколола их на католический и протестантский лагеря. А император Фердинанд III давно стал, по сути, номинальным властителем. Реальную его силу определяли «личные» владения Габсбургов – Чехия, Австрия, Западная Венгрия. А католические германские князья во главе с герцогом Баварским Максимилианом выступали скорее союзниками, чем подданными. Ну а самое могущественное звено габсбургской коалиции составляла Испания. Она была гораздо больше, чем сейчас. Не считая заморских колоний, ей принадлежали Сицилия, Сардиния, весь юг Италии, Миланское герцогство, Франш-Конте на востоке Франции, Испанские Нидерланды (Бельгия и часть северной Франции). Но и испанцам в течение 30 лет везти на себе основную тяжесть войны становилось уже не по силам.

В общем-то, стороны, измолотив друг друга, давно подумывали о возможности примириться. Усилия в этом направлении предпринимали и римские папы Урбан VIII и его преемник Иннокентий Х. Хотя предпринимали из собственных соображений. Рим по-прежнему оставался в большей степени светским государством, чем духовным центром. Стремился усилить свое влияние в международных делах. И предполагалось, что, примирив европейские державы, можно будет перенацелить их в помощь венецианцам против Турции – а в подобном союзе папа выдвинулся бы на лидирующую роль. Строились и перспективные планы: что после разгрома турок новая «папская коалиция» сможет поддержать Польшу. И поможет ей сокрушить Россию.

При посредничестве Рима в Вестфалии с 1644 г. уже начали заседать два мирных конгресса: в Оснабрюкке, для переговоров с протестантами, и в Мюнстере – для делегаций католических стран. Но взаимопонимания достичь не удавалось, стороны выдвигала свои условия, не желая уступать. Мало того, каждый из участников войны вел собственные игры. Например, католические германские князья сражались на стороне императора, но и не хотели его усиления, чтобы он не ущемил их «вольности». Протестантские князья опасались своих союзников-шведов. Боялись, что они подомнут Германию под себя, и предпочитали сохранить слабую власть императора, своего врага. А дипломатия Мазарини хитрила, чтобы заманить тех и других князей под покровительство Франции.

Свои особенности имела и позиция Нидерландов. Там после «буржуазной революции» правители-олигархи постарались создать такие структуры управления, которые были бы удобны для них самих. Номинальный глава государства, штатгальтер, был всего лишь главнокомандующим. А вся реальная власть сосредоточилась в руках Генеральных Штатов. Теоретически выборных. Но практически возникла замкнутая каста «регентов» – около 2 тыс. крупных купцов и банкиров, которые и подмяли под себя всю политическую жизнь. Из них состояли и Генеральные Штаты, и штаты провинций, и городские магистраты. А с собственным штатгальтером Фридрихом-Генрихом Оранским олигархи враждовали. Опасались, что при случае он может прижать их. И приходили к выводу, что продолжение войны способствует укреплению его позиций. Поэтому из всех воюющих держав голландское правительство проявляло наибольшую готовность поскорее замириться.

А политика Швеции вообще преподносила сюрприз за сюрпризом. Как уже отмечалось, после гибели Густава Адольфа королевой там стала его дочь Христина. Отец мечтал о сыне и воспитывал ее, как мальчика. А когда он погиб, легкомысленная мать Мария-Элеонора бросила ребенка и укатила крутить романы в родной Бранденбург. Христину воспитывала тетка, графиня Пфальцская. Девочка получила великолепное образование, проявила способности, знала 8 языков. Политике и дипломатии ее учил регент Оксеншерна. Но за эти надоедливые уроки и опеку она возненавидела канцлера. Росла грубой и развязной сумасбродкой.

А Оксеншерне успехи шведского оружия кружили голову. Захватив Померанию, он счел, что эту область все равно никто не отберет. Прекратил активные действия в Германии и ни с того ни с сего напал на Данию. Из-за чего поссорился с Мазарини, тот прекратил финансирование шведов. Но в это же время достигла совершеннолетия Христина. И сразу показала характер – начала принимать решения, прямо противоположные советам Оксеншерны. Увлеклась пирами, танцами, охотами, окружала себя иностранными проходимцами, привлекала к себе шведских дворян, раздаривая им коронные земли. Двор разделился на две партии, «старую» – канцлера, и «молодую» – королевы. А когда ей намекнули, что подобные траты казне не по силам, Христина решила «сэкономить» – выйти из войны.

Начала переговоры с датчанами, и дипломатия Мазарини подыграла «молодой» партии – был быстро заключен мир с минимальным уроном для Копенгагена, к шведам отошли лишь острова Эзель и Готланд. В Стокгольме возмутились. Но Христина готова была и с императором заключить мир, пожертвовав всеми приобретениями. Однако теперь Мазарини подыграл «старой» партии. Посольство Христины провалил. А французские шпионы из числа ее фаворитов объяснили вздорной девчонке, что при повторении глупостей подданные ее свергнут. Эта история позволила кардиналу приструнить Оксеншерну, вернуть во «французскую упряжку». Было возобновлено финансирование, и шведские корпуса Горна, Баннера, Торстенсона снова вторглись в Германию опустошительными рейдами. Мазарини усиливал и французскую армию, собирал талантливых полководцев. Главнокомандующим назначил принца Конде, переманил с итальянской службы Тюренна, нанял кондотьера герцога Энгиенского. Французы и голландцы, захватывая город за городом, оккупировали значительную часть Испанских Нидерландов.

Между тем мирные конгрессы в Вестфалии тянулись своим чередом. И представляли собой фантастическую картину «пира во время чумы». В прямом смысле. Германия была разорена. Население погибало от рук врагов или, лишившись хозяйств, умирало от голода. От множества разлагающихся трупов началась чума, косившая уцелевших. Но государства, участвовавшие в переговорах, силились продемонстрировать, что у них денег и запасов в изобилии. В Мюнстере и Оснабрюкке закатывались банкеты и празднества, где из фонтанов било вино, жарились на вертелах бычьи туши и сверкали телами итальянские балерины. Великолепный имперский дипломат премьер-министр Трауманнсдорф лавировал, отметая притязания противников, но и не давая сорвать переговоры.

Что было вовсе не трудно. Поскольку делегаты не торопились разъехаться. Как и не торопились прийти к соглашению. На конференцию от каждой страны прибыли оравы вельмож, судейских крючков, лакеев, чиновников. Они получали хорошее жалованье, неплохо проводили время на тех же дармовых банкетах. Зачем же лишать себя такой кормушки?.. Получалось, что противников надо подтолкнуть к миру. И весной 1646 г. Мазарини спланировал удар по испанским портам в Италии. Был заключен союз с герцогом Савойским, на соединение с ним отправилась эскадра под командованием де Брезе, высадила десант в Тоскане. Однако объединенное войско оказалось никудышным, воевать не умело, а вскоре вспыхнула эпидемия малярии, уничтожившая большую часть солдат. Выжившие вернулись восвояси.

Главной же целью кампании 1646 г. было вывести из войны Баварию. На нее двинулась армия Тюренна и шведский корпус Врангеля. Они заняли Мюнхен и полгода опустошали страну, пока баварский герцог Максимилиан не запросил мира. После чего Тюренн предлагал идти в сердце империи, на Чехию и Австрию. Но Мазарини со своей дипломатией «сам себя перехитрил». Он не хотел полного разгрома Фердинанда III. Чтобы император оставался угрозой для германских князей, а Франция выступила бы «гарантом» их прав. Поэтому Тюренн получил приказ перебросить армию в Испанские Нидерланды. Что очень не понравилось немцам-наемникам, из которых состояли его полки. Они забунтовали и стали разбегаться. А баварский герцог, едва враг покинул его владения, тут же нарушил перемирие. За возобновление боевых действий император пообещал отдать ему Пфальц. И к тому же Максимилиан до заключения общего мира не решался распускать свою армию. А она была тоже наемной, и внутри Баварии представляла не меньшее бедствие, чем неприятельская. Так что оптимальным выходом было бросить ее на соседей-протестантов – пусть грабит там.

В 1647 г. французы начали было вторую экспедицию в Италию. Но там в это время разразилось восстание. На юге Италии, в испанских владениях, большинство населения жило крайне бедно. В самой Испании законодательные кортесы провинций всячески противились увеличению налогов, и правительство опасалось «пережать». Зато итальянцев задавило поборами. Дошло до того, что основной рацион их питания состоял теперь… из фруктов. И когда власти попытались ввести новый налог – и именно на фрукты, подданные не выдержали. Началось в Сицилии, в Палермо, где мятежников возглавил некий Джузеппе Алези. Перебили испанцев, отменили все налоги, грабили и расправлялись со знатью.

А с Сицилии бунт перекинулся на Неаполь, который представлял собой подлинную клоаку – из 400 тыс. его жителей 100–150 тыс. составляли бродяги, стекавшиеся сюда со всей Италии. Существовали случайными заработками в порту, нищенствовали, ночевали вповалку в пещерах, развалинах или под открытым небом, благо климат позволял. В этой массе люмпенов мятеж нашел самую благодатную почву. Испанский вице-король успел укрыться в крепости ШатоНеф, а чернь выпустила из тюрем бандитов, жгла и грабила дома чиновников. Предводителем повстанцы выбрали рыбака Мазаньелло, создавшего «армию» и объявившего войну Испании. Восстание охватило Калабрию, Апулию, Абруццо.

Во французском руководстве многие считали, что момент очень удобен для вторжения, но Мазарини благоразумно воздержался и отменил десантную операцию. Он оказался прав. Мятежники сразу же перегрызлись между собой. Мазаньелло пытался навести хоть какой-то порядок, что совершенно не устраивало «подчиненных», и его убили. Вместо него неаполитанцы пригласили командовать дворянина де Масса. Но и его вскоре прикончили свои же. Выдвинули предводителем оружейника Аннезе – его постигла та же судьба. Пошел полный раздрай, и испанцам даже не понадобилось присылать в Неаполь дополнительные войска. Вицекороль вывел гарнизон из крепости Шато-Неф и без труда разгромил повстанческие банды. После чего испанцы высадились на Сицилии и тоже привели ее к общему знаменателю.

Но пока Италия еще бурлила, Мазарини решил воспользоваться затруднениями Мадрида. И тайно предложил сепаратный договор – дескать, Франция вернет оккупированную Каталонию, а взамен Испания пусть отдаст Бельгию. Вот тут-то мадридские дипломаты очень лихо переиграли кардинала. Они сообщили о его предложении голландцам. Ну а Нидерланды в это время предъявляли наименьшие претензии. Их правители не желали расширения своей территории, поскольку купцы присоединенных городов стали бы их конкурентами. Но не хотели и того, чтобы их соседкой стала хищная Франция. Узнав, что Мазарини добивается именно этого, голландцы тут же ударили по рукам с Испанией и в январе 1648 г. заключили с ней сепаратный мир. По которому Мадрид наконец-то признал независимость Нидерландов, отдал им полосу земли к югу от Мааса и согласился закрыть для плавания устье Шельды, что подрывало позиции бельгийских купцов.

Зато испанская армия высвободилась против французов. Это подтолкнуло Мазарини к активизации действий в Германии. Войска Тюренна и Врангеля снова повернули против Баварии, разгромили при Цусмаркхаузене баварскоимперскую армию Меландера и двинулись на Вену. Им помешали затяжные проливные дожди. Полки застряли у переправы через р. Инн, у них иссякли запасы продовольствия, и они ушли грабить Швабию. Но и попытка испанцев, сняв войска из Нидерландов, нанести удар по Франции, была блестяще отражена принцем Конде. Угроза Вене и неудача союзников всполошили императора, его дипломаты сразу стали уступчивее. И на Вестфальском конгрессе дело пошло к миру.

Но пока его еще не заключили, шведы задумали урвать дополнительный «приз» – богатую Прагу. К ней двинулся «летучий отряд» генерала Кенигсмарка. Он оставил в тылу обоз, пушки, посадил пехоту на телеги и погнал в надежде захватить город врасплох. Разъезды по пути хватали или убивали всех встречных, чтобы не предупредили пражан. Приблизились скрытно. Из леса осматривали раскинувшийся город, заранее распределяя богатые дома для грабежа. А в ночь на 26 июля шведы проникли через обветшалые стены Страговского монастыря, сняли часовых и захватили «Мале място». Это был самый богатый район Праги – тут жили знать, купцы, состоятельные ремесленники. Вакханалия погромов и резни длилась три дня.

Другие части города, лежащие за Влтавой, шведам упускать тоже не хотелось. Подвезли артиллерию, и после обстрела солдаты Кенигсмарка ринулись на штурм. Но пражане уже изготовились к обороне. Они знали, чем обернется для них поражение, и встали насмерть. В схватке на Карловом мосту врага отразили. Постепенно к Праге стали подтягиваться и другие корпуса шведов, к осени тут собрались все их войска, командование принял принц Карл Густав. Город окружили со всех сторон, бомбардировали, подводили мины. Было отбито несколько приступов. Словом, ситуация создалась в какой-то мере парадоксальная. Та самая Прага, из-за протестантских симпатий которой началась Тридцатилетняя война, теперь еле-еле отбивалась от протестантов и взывала о помощи к прежде ненавистному императору. А между тем в Вестфалии 24 октября 1648 г. был подписан мир…

В Чехии об этом узнали не сразу. У пражан кончились боеприпасы, они уже голодали, однако сдаваться не хотели. И им на помощь все же подошла имперская армия. Карл Густав сделал вид, что уклоняется от сражения и пропустил ее к Праге. После чего быстрым маневром прижал к городским стенам. Он рассчитывал, что войско укроется в городе, увеличив число едоков, и голод заставит осажденных капитулировать… Тут-то и подоспело известие, что в Европе уже неделю как заключен мир. Шведы возмущались, не хотели верить, считая это хитростью противника – но поверить пришлось.

Главным итогом Вестфальского договора стало то, что он подтвердил и усугубил расчленение Германской империи на множество самостоятельных частей, князья и вольные города получили права фактически полного суверенитета. Их подданство императору стало чисто формальным. Была признана независимость Голландии и Швейцарского союза. Швеция приобрела значительные территории – Западную Померанию, часть Восточной с г. Штеттин, остров Рюген, г. Висмар, архиепископство Бременское, епископство Верденское. Франция заключила мир только с империей, но не Испанией. И присоединила департаменты Верхний и Нижний Рейн, юг Лотарингии, имперские владения в Эльзасе. Но Мазарини видел выигрыш и в усилении влияния Парижа на германских князей, поэтому французская дипломатия постаралась в их пользу.

Бавария получила Пфальц, а ее герцог Максимиллиан был возведен в ранг курфюрста (одного из князей-электоров, которые избирали императоров). Саксония получила Лужицкую землю. И совершенно неожиданно огромные приобретения достались Бранденбургу, почти не принимавшему активного участия в войне. Но курфюрст Бранденбурга Фридрих Вильгельм проявил себя умелым дипломатам и жадным до приобретений хозяином. И как раз его «нейтральность» оказалась ценным качеством. Ему давали то, что не хотели давать другим – тем же шведам, чтобы они не слишком усиливались. А он не отказывался, брал. Брал и то, что по каким-то причинам не подошло другим. И получил часть Восточной Померании, архиепископство Магдебургское, получил «неудобные», разбросанные клочки территорий в Центральной Германии, герцогство Клевское на Рейне.

Впрочем, все эти земли и княжества являли собой печальную картину. За 30 лет бродившие туда-сюда армии совершенно опустошили Германию. В развалинах и пожарищах лежали и Бранденбург, и Пфальц, и Бавария, и Саксония, и Магдебург, и Померания. Чешские и саксонские рудники были выведены из строя, торговля прекратилась, пашни заросли кустарником и лесом. А по дорогам шатались банды демобилизованных мародеров и грабили то, что еще находили. В Чехии население сократилось более чем наполовину – с 1,5 млн. до 700 тыс. А в Германии, по оценкам разных специалистов, погибло от 2/3 до 3/4 жителей. Австрия пострадала меньше. И Габсбурги, утратив влияние на германских князей, растеряв свои западные владения, начали в большей степени опираться именно на Австрию. Поэтому и их самих после Тридцатилетней войны чаще стали называть не монархами Священной Римской империи германской нации, а австрийскими императорами.

## «Бунташная» Англия

Англичане в 1640-х гг. вообще выбыли из европейской политики, погрязнув в собственных разборках. Их государственное устройство имело свои особенности, отличавшие Англию от других европейских стран. В многовековых междоусобицах здесь погибло почти все родовое дворянство, вместо него появились джентри – «новые дворяне». Купцы и ростовщики покупали землю и в зависимости от ее количества получали титулы. А в ходе компромиссных примирений в тех же междоусобицах выработался порядок, что бюджетом и законодательством ведает парламент из палат пэров и общин. Постоянной армии в Англии не было. В случае вторжения врага предполагался созыв милиционного ополчения, а для внешних войн набирали наемников. В графствах же основную роль играли мировые судьи. Выборные, но не получающие жалованья – то есть ими могли быть лишь очень богатые люди. Впрочем, такие же подобрались и в палате общин, ее депутаты были в среднем втрое богаче лордов.

В XVII в. возникла «Великобритания», объединившая под одной короной Англию, Шотландию и Ирландию, но это объединение оставалось еще весьма условным. В Шотландии победил кальвинизм, и власть, согласно учению Кальвина, захватил совет пресвитеров, королю не подчинявшийся. А Ирландия была колонией Англии в прямом смысле. С ирландцами обращались не лучше, чем с индейцами, сгоняли с земель, обращали в рабов. Даже убийство англичанином ирландца наказывалось лишь небольшим штрафом.

Но в самой Англии людям жилось намного лучше, чем в соседней Франции. Налоги были небольшими, уж за этим парламент следил четко, ведь большинство депутатов были крупными собственниками, и налогообложение напрямую касалось их карманов. Англия была единственным государством Западной Европы, которого не коснулось разорение Тридцатилетней войны. Но здесь стали проявляться те же процессы, что и в Голландии. Разъевшиеся под эгидой монархии торговцы, банкиры, землевладельцы рвались к власти. Парламентских полномочий им было уже мало. Королю Якову I удавалось железной рукой сдерживать их своевольство. Он жестко пресекал политический и религиозный разброд. Кстати, именно его гонения на протестантов способствовали быстрому заселению британских колоний в Америке – многие кальвинисты и анабаптисты бежали за океан. Но, с другой стороны, конфликт между королем и парламентом принял постоянный характер. И при слабом и нерешительном сыне Якова Карле I все пошло наперекосяк.

Идейным знаменем оппозиции, как и в Голландии, стал кальвинизм с его теорией «богоизбранности» богачей. В Англии его сторонники называли себя «пуританами» – «чистыми». Выступали против англиканской церкви, сохранившей институт епископов, священства и католические атрибуты богослужения – ратовали за ее «удешевление», против икон, алтарей, крестного знамения, коленопреклонения. Епископов требовали заменить синодами пресвитеров, избираемых паствой – естественно, из числа «избранных». А от французских гугенотов пуритане переняли теории «общественного договора» между властью и «народом». Те самые теории, которые считаются догмой у нынешних либералов. Изначально они выводились из того, что первые «цари Израилевы» избирались народом по воле Бога. Стало быть, и последующие монархи обязаны править в рамках этого «договора», охраняя «народные свободы». Иначе властитель превращается в «тирана», идет против самого Бога. И народ не только вправе, но и обязан его свергнуть. Но надо учесть, что под «народом» понималась отнюдь не вся нация, а лишь «избранные». И именно они должны были диктовать решения королю и решать, не «тиран» ли он. «Чернь» из такого «договора» заведомо исключалась. Как писал британский мыслитель У. Гаррисон, «они не имеют ни голоса, ни власти в государстве, ими управляют, и не им управлять другими». Подобные теории разрабатывали Покет, Спенсер, Бьюкенен, Паркер, Мильтон.

Впрочем, единства среди оппозиции не было. Ведь там, где начинается домысливание религии человеческой логикой, и результаты зависят от этой логики. Тех, кто победнее, узурпация власти олигархами, конечно, не устраивала. И появлялись более радикальные религиозно-политические течения. «Индепенденты» (независимые) задавались вопросом – если отменять власть епископов в церкви, зачем сохранять то же самое в государстве? И требовали заменить монархию республикой. Дальше шли «левеллеры» («уравнители») – анархисты, вообще отрицавшие необходимость центральной власти. Пусть, мол, каждая община живет и управляется сама по себе. А еще дальше шли разные секты – анабаптисты, браунисты, квакеры, считавшие «спасенными» только себя, а весь прочий мир погрязшим во грехах и уже погибшим, так что с ним можно и не считаться.

Палата общин всячески давила на Карла, навязывая ему свою волю. Отказывала в финансировании, разрабатывала законопроекты, урезающие его власть. Король неоднократно распускал парламенты, но следующий состав оказывался еще хуже прежнего. А попытки компромиссов ничего не давали – оппозиция считала их признаками слабости монарха и наглела. Опираясь на своего фаворита Стаффорда и архиепископа Кентерберийского Лода, Карл пробовал применить и силовые меры, но они оказывались половинчатыми или саботировались на местах. Король пробовал править и без парламента, изыскивая средства окольными путями. В частности, усилив давление на Ирландию, где он имел право собирать налоги без парламента. Но в результате терпение ирландцев, и без того униженных и обираемых, лопнуло. Они восстали. А вдобавок архиепископ Лод в рамках реформ по укреплению англиканской церкви выпустил унифицированный молитвенник и имел неосторожность послать его в Шотландию. Здешние пресвитеры отказались его принять, заключили между собой «ковентат» – договор о борьбе за торжество пуританства. И объявили Англии войну, вторгшись в северные графства.

Королевские армии, набранные в условиях безденежья из бродяг и всякой швали, разбегались без боя. И Карл в 1640 г. вынужден был созвать парламент, получивший название Долгого. Который принялся стращать народ «шотландской угрозой», но субсидии на войско обещал дать лишь после того, как король удовлетворит политические требования. Депутаты раздули в Лондоне смуту, пригрозили штурмом дворца, и Карл струсил. Выдал на расправу своих советников. Стаффорда по сфальсифицированному обвинению в измене обезглавили, Лода посадили (и впоследствии тоже казнили). А монарха заставили подписать билль о том, что выборы в парламент должны проводиться каждые три года, и он никем не может быть распущен, кроме как по своему собственному решению. Короля лишили права на любые экстраординарные финансовые сборы и расходы. Но денег на армию так и не дали – вместо этого заплатили шотландцам и купили мир.

Оставалась еще восставшая Ирландия. Однако парламент снова стал увязывать финансирование экспедиции с политическими уступками, принялся копать под англиканскую церковь. А Карл, готовясь к походу в Ирландию, поехал в Шотландию договориться о поддержке. И там вдруг узнал, что его… водили за нос. Потому что парламентская оппозиция с самого начала действовала заодно с шотландцами и сама регулировала, когда им наступать и создавать «угрозу», а когда притормозить. Взбешенный король решил разогнать изменнический парламент, но оппозиция узнала и опередила его. Снова взбунтовала чернь, толпы ворвались в палату общин и изгнали депутатов, верных королю.

Король потребовал ареста смутьянов, сам явился в парламент с мушкетерами. А пятеро главных виновников удрали через другой выход и помчались по предместьям поднимать народ «на защиту парламента». Карлу такое положение надоело, и он уехал в Оксфорд собирать войска. Обе стороны, кстати, тупо следовали британским законам. Парламент принялся формировать отряды милиции «на защиту короля» – другого варианта законы не предусматривали. А Карл объявил войну не парламенту, а персонально графу Эссексу, главнокомандующему лондонской милицией. Под тем предлогом, что мобилизовывать ее имел право только король, и Эссекс нарушил прерогативы монарха.

Три года бои шли с переменным успехом. Чаще более дисциплинированные «кавалеры» (роялисты) одолевали «круглоголовых» (сторонников парламента). Но британские дворяне не были военными, действовали неумело и нерешительно, плоды своих побед не использовали. В этих неурядицах выделился Оливер Кромвель. Его предки разбогатели при Генрихе VIII на скупке конфискованных церковных земель. Сам же он в 1630-х гг. испытал сильное потрясение в результате болезни. Как свидетельствовали его врачи Мэйерн и Симкоттс, он страдал депрессией и «устойчивой боязнью приближающейся смерти». В результате стал религиозным фанатиком и примкнул к пуританам. Он 11 лет избирался мировым судьей, потом стал депутатом Долгого парламента. А в войну превратился в одного из «полевых командиров» и действовал в Восточной Англии с отрядом в 800 человек.

Но этот отряд был особенным. Кромвель сформировал его из радикальных сектантов: анабаптистов, квакеров, левеллеров. Ввел общую молитву, институт проповедников-пропагандистов – что-то вроде политкомиссаров. За подчиненных стоял горой, жалованье платил четко, но сурово карал нарушителей дисциплины. И в отличие от других частей, его полк стал идейным. Тут не было пьянства, грабежей, баб, ссор. Хотя по отношению к церквям и священникам сектанты вели себя жутко, громили и оскверняли святыни, казнили служителей. Кромвель репрессировал не только «роялистов» и «папистов», но и тех, кто желал остаться в стороне от усобицы – для него они были «все равно что паписты». Отряд выиграл несколько стычек, и на фоне общих неудач парламентские газеты безудержно раздували его успехи, объявляя «славными победами». А эта шумиха подействовала и на самого Кромвеля. Он стал считать себя «избранником Божьим» для спасения страны, а то и всего мира.

Наложилась и склока в парламенте. Там победили умеренные пресвитериане, но тут же возникла и новая оппозиция. Из индепендентов. Которые обвиняли во всех бедах пресвитериан, а в качестве «своей» лошадки сделали ставку на Кромвеля. Он был назначен заместителем командующего Восточной армией Манчестера. Конница Кромвеля отличилась в первой серьезной победе над «кавалерами», при Марстон-Муре, и пропаганда индепендентов не преминула раструбить об этом, приписав успех одному лишь ему. Газета «Пефект Дьюриел» даже писала о Кромвеле, как «об одном из Спасителей (как ему было предназначено Богом) этого Израиля». Но после Марстон Мура опять покатились поражения. Причем по вине Кромвеля – в Беркшире его кавалерия в нужный момент не выполнила приказ и не поддержала другие части.

Манчестер уже раскусил своего помощничка и предупреждал, что в будущем он может натворить немало зла. Разразился скандал. Тут Кромвель проявил себя не только военным, но и хитрым и беспринципным политиком. При поддержке индепендентов он вдруг скромно предложил «билль о самоотречении». Согласно коему никто из членов парламента не мог занимать военных и гражданских руководящих постов. Под билль попадали и Эссекс, и Манчестер, и Кромвель. Он был принят. Главнокомандующим стал Ферфакс с задачей создать «армию нового образца» – по той же схеме, как формировал ее Кромвель. А потом индепенденты сделали второй ход – а кто, дескать, является главным специалистом по формированию таких войск? И Кромвелю было предоставлено «временное освобождение» от требований билля. Он стал заместителем Ферфакса. И объявил себя персональным покровителем «свободы совести», то бишь всех сектантов, чтобы их не прижали пресвитериане.

Создание «армии нового образца» в 22 тыс. человек принесло перелом в войне. В июне 1645 г. роялистов разгромили при Нэйзби, потом последовали победы в Лэнгпорте, Бристоле. Другие европейские монархи, занятые Тридцатилетней войной, помощи Карлу не оказали. Он ушел на север и предпочел сдаться шотландцам. Однако шотландские ковентаторы продолжали поддерживать связи с Лондоном – парламент заключил с ними соглашение, обязавшись за помощь в войне ввести в Англии пресвитерианство. Относительно короля начались переговоры, и шотландцы выдали его. Точнее, продали за 400 тыс. фунтов стерлингов.

Война унесла 100 тыс. жизней. При ничтожной численности армий, в основном – из мирного населения. Но и победа над королем не принесла Англии ни благополучия, ни гражданского согласия. Пошла вакханалия «приватизации» парламентариями конфискованных владений роялистов, церкви, короны. И развернулась борьба между победителями – пресвитерианами, индепендентами, левеллерами. Лидирующие пресвитериане поместили короля в ХэмптонКорт и повели с ним переговоры: на каких условиях можно вернуть ему трон? Но при этом парламентарии увязли в споре о «гарантиях». То есть о гарантиях того, чтобы Карл не смог нарушить выработанных условий. Никто не мог решить, какими же должны быть подобные гарантии, и переговоры толклись на месте – пуритане назавтра отказывались от условий, которые сами же предложили вчера.

Индепенденты называли пресвитериан «новыми тиранами», а о себе говорили не иначе как о «святых». Выдвигали идею республики, требовали «свободы совести», свободы книгопечатания, права разводов, расширения избирательного права. Еще дальше шли левеллеры во главе с Лилберном, они рассуждали о народовластии. Появились и крайние анархисты – диггеры (копатели). Они вообще не признавали никакой власти и собственности, занимали самозахватом пустоши, вскапывали их и основывали свои коммуны. Правда, они исповедовали идею непротивления насилию, и их легко разгоняли.

Пресвитерианский парламент отвергал идеи индепендентов и левеллеров, стал сажать их лидеров. Но теперь самостоятельной политической силой являлась и армия! Парламент осознавал эту угрозу. И постановил часть войск отправить на усмирение Ирландии, а часть расформировать – в связи с окончанием гражданской войны. Не тут-то было. Кромвелевская организация проповедников сорвала демобилизацию, и армия разоружиться отказалась. Формально придралась к недоплаченному жалованию, потребовала обеспечения вдов. А на деле армейские радикалы готовились к борьбе за власть. Пресвитериане попробовали перекупить командиров. Кромвелю выплатили 1976 фунтов, крупную сумму выдали его зятю Айртону, офицерам раздавали поместья, должности.

Кромвель взять денежки не отказался. Но не отказался и от политической игры. Армия в это время чуть не вышла у него из-под контроля, ее усиленно разлагали левеллеры. Кромвель своим авторитетом успокоил войска и сумел левеллеров тоже сделать своей опорой. Он создал «Общеармейский совет» – противовес парламенту. И таким образом выдвинулся на первое место в военном руководстве, оттеснив уже и Ферфакса. А «Общеармейский совет» принялся издавать свои политическое документы. То «Торжественное обязательство» (защищать «свободы»), то «Ремонстрацию армии» – где совет брал на себя «регулирование работы парламента» и выдвинул обвинения против 11 активных пресвитериан, добившись их удаления из палаты общин. Была опубликована захваченная в числе трофеев переписка Карла, где он взывал о помощи к французскому королю и лотарингскому герцогу. За что монарха обвинили в «измене».

А положение ухудшалось. Налоги за войну непомерно увеличились. Страна была разорена, предприятия не работали, сельское хозяйство еле теплилось. Цены росли. Даже хлеб стал уже роскошью, люди умирали от голода. Простому народу политические дрязги встали поперек горла. Лондонцы требовали распустить армию как «рассадник сектантства», дестабилизирующий государство. И 26 июля 1647 г. в столице произошел бунт – толпы ворвались в палату общин, требуя вернуть на престол короля – мол, при нем жилось лучше.

Но Кромвель объявил мятеж «контрреволюцией», обвинив во всем… пресвитериан. Что затеяли все это они, дабы реставрировать монархию. И армия оккупировала Лондон – городская милиция сопротивляться даже не посмела. После чего началась уже полная буза. Левеллеры выступали против переговоров с «вельможами», за углубление революции – за что Лилберна упрятали в Тауэр. Перессорившийся парламент бодался, вырабатывая «четыре билля» – пакет условий, при которых можно было бы вернуть власть королю. Но и армия, захлебывающаяся в политических дебатах и конференциях, вступила в отдельные переговоры с Карлом…

А он посмотрел на раздрай среди противников, счел, что число его сторонников снова растет, и сбежал в ноябре на остров Уайт. Откуда установил связи с Шотландией. А шотландцы уже поняли, что соглашение с парламентом о введении пресвитерианства выполнено не будет. И пришли к выводу, что власть индепендентов и сектантов – это хуже, чем монархия. Поэтому шотландские пресвитериане объединились с роялистами и объявили о выходе из состава Великобритании. Король договорился с ними о вооруженной помощи в обмен на религиозные уступки и отверг парламентские «четыре билля».

Ну а армия под влиянием левеллеров дошла уже до открытых мятежей. Взбунтовались полки в Конкбаш-Филде, в Вэре, в Хергсе, Гертфордшире. Однако Кромвель сумел их усмирить.

Предал военно-полевому суду 14 руководителей бунта, но раздражать солдат не хотел, и расстреляли только одного, избранного по жребию. После чего Кромвель устроил в войсках чистку, изгнал и пересажал левеллерских активистов. Хотя и продолжал при этом оказывать демонстративное покровительство сектантам – то бишь веруй как угодно, но не выступай против командования. Восстановив повиновение, Кромвель созвал в апреле 1648 г. совещание руководителей армии и военных проповедников-»святых», на котором было принято секретное решение – убить короля.

Но в это время против революционеров начала подниматься уже вся страна. Восстания ширились в Норфолке, Суффолке, Эссексе, Кенте, Уэльсе. Флот поднял королевский флаг. Шотландцы перешли границу и вступили в Ланкашир. Причем далеко не везде восстания были роялистскими. На юго-востоке их возглавили пресвитериане, выступавшие за «парламентское дело», против своевольства армии. На западе джентри поднялись под лозунгом примирения парламента и короля во имя спасения государства. А кое-где просто бунтовали голодные крестьяне и чернь. Тем не менее армейская верхушка объявила эти разрозненные очаги «второй гражданской войной» и двинула войска на подавление. Ферфакс усмирял недовольных в окрестностях Лондона, Кромвель отправился в Уэльс.

Плохо организованных и не умеющих воевать повстанцев раздавили мгновенно. И обращались с побежденными куда более жестоко, чем в первую гражданскую. Фанатичная гордыня Кромвеля начинала зашкаливать, он стал отождествлять свою позицию с волей самого Господа. Объявил, что главная причина возобновления борьбы – это «снисходительность» после прошлых побед. И писал: «Вина тех, кто проявил себя в летнем деле, определенно удваивается по сравнению с виной тех, кто участвовал в первом, так как это повторное преступление, что и засвидетельствовал Бог, содействуя нашей победе во второй войне». Получалось, что повстанцы совершили преступление против Бога, противясь Его предначертаниям. Кромвель требовал «мстить» и прошелся по Уэльсу, оставляя за собой только развалины. Борьба здесь закончилась в июле 1648 г. капитуляцией в Пембруке пресвитерианских лидеров Лафарна и Пойера.

В Эссексе и Кенте мятежников тоже разбили, многих казнили. А шотландцы прервали наступление, остановились в Нортгемтоне и Ковентри, чтобы собрать припасы для войска. Но Кромвель, покончив с Уэльсом, быстро повернул против них, соединился с Северной армией Ламберта и 17 августа разгромил шотландцев при Престоне, вынудив их заключить мир. Сношения Карла с Шотландией снова были квалифицированы как «измена». И после ликвидации всех очагов сопротивления совет армейских «святых» грохнул кулаком по столу: в ноябре принял очередную «ремонстрацию», требующую «чистки» парламента и суда над королем.

Палата общин в панике шатнулась к восстановлению монархии. 140 голосами против 104 наконец-то постановила, что есть все основания договориться с Карлом. И тогда Кромвель пошел на такой шаг, на который не отваживался ни один из британских королей. 2 декабря армия вошла в Лондон. Коварно захватила Карла, приехавшего по приглашению парламентариев. А капитан Прайд с солдатами ворвался в палату общин и выгнал из нее 150 депутатов, отправив часть из них в тюрьму. Оставили только тех, кто готов был безоговорочно поддерживать Кромвеля. «Чистку» провели и в городе, изгнав из Лондона всех «злонамеренных» – по одному лишь подозрению в симпатиях к роялистам или пресвитерианам. Выдворили на все четыре стороны и множество «черни», возмущенной действиями военных.

Власть фактически перешла к «совету армии». То бишь к узкой клике Кромвеля. Моральные оправдания своим действиям он находил железные – объяснял все «неизбежностью». Дескать, вот так сложилась «неизбежность», что пришлось разогнать парламент, за права коего началась революция – ну и что ж теперь поделать? Значит, Бог так рассудил. По указке «совета армии» палата общин (точнее, ее остатки) 23 декабря постановила привлечь короля к суду. Палата лордов единогласно проголосовала против. Что ж – тогда разогнали палату лордов. И через сохранившийся огрызок палаты общин провели закон, что можно обойтись без верхней палаты. «Неизбежность» вынудила!

Но и ни один суд не хотел принять к рассмотрению дело короля. Тогда собрали специальный трибунал из армейских «святых». Словом, отмахнулись от последних законных формальностей, от всякой «демократии». К чему какие-то «демократические» условности, если они сами – «святые»? Карла признали «тираном», изменником, убийцей, общественным врагом и приговорили к смерти. Даже городской палач, и тот отказался участвовать в подобном безобразии. Его обязанности добровольно взял на себя фанатик-офицер Томас Ферфакс. 30 января 1649 г. Карл I был обезглавлен. Что Кромвель опять объяснил «неизбежностью» – дескать, грешник был, вот и допрыгался.

А 17 февраля нижняя палата постановила вообще отменить королевскую власть. 1649 год переименовывался в «Первый год свободы», Англия объявлялась республикой, где вся власть передавалась… палате общин. Хотя и многие из депутатов, которых из нее еще не выгнали, после казни короля сами покинули парламент. И осталось в палате всего 50–60 человек. В народе их презрительно прозвали «охвостьем». А реальная власть досталась офицерской верхушке во главе с Кромвелем. Он переехал в Уайт-Холл, ничуть не стеснялся пользоваться вещами убитого монарха, и, по свидетельствам современников, «спал в одной из роскошнейших кроватей короля». Вот так в Англии произошел переворот, который историки по непонятным причинам окрестили «буржуазной революцией».

## Мятеж и закон

Царь Алексей Михайлович продолжал усердно заниматься делами Церкви. Так, узнав, что от явленной Царевококшайской-Мироносицкой иконы Богородицы совершаются чудеса, он повелел принести ее в Москву, торжественно встретил с патриархом Иосифом, а потом отпустил обратно, распорядившись устроить на месте ее явления монастырь. По прошению горожан Нижнего Ломова дал разрешение построить церковь в честь чудотворной Казанской иконы Божьей Матери, отправил для нее ризы, богослужебные книги и утварь. Рассмотрел и утвердил вопрос о строительстве Глинского монастыря под Путивлем. По указу государя состоялось перенесение в Москву Страстной иконы Богородицы Одигитрии, на месте ее встречи у Тверских ворот был заложен храм, а позже был устроен девичий Страстной монастырь.

По-прежнему собирался кружок «ревнителей благочестия». Однако «благочестие» его члены понимали по-разному. Федор Ртищев активно занялся благотворительностью. Создал на свои деньги богадельню, странноприимный дом, тратил большие средства на выкуп пленных у татар. Привечал он и ученых монахов, приезжающих с Украины и из Греции. И находил в данном плане единомышленника в лице горячего и увлекающегося архимандрита Никона. Другое же крыло кружка относилось к украинцам и грекам настороженно, подозревая «ересь». Но в чем окружавшие царя духовные лица были едины, так это в убеждении, что народ погряз во грехах и требуется кардинальное «исправление нравов».

И результатом стал печально известный указ о запрете скоморошества, музыки, народных обрядов, которые свалили в одну кучу с гаданиями, приметами и объявили «бесовщиной». Писалось: «…В воскресные Господние праздники и Великих Святых приходить в церковь и стоять смирно, скоморохов и ворожей в дома к себе не призывать, в первый день луны не смотреть, в гром на реках и озерах не купаться, с серебра не умываться, олову и воску не лить, зернью, картами, шахматами и лодыгами не играть, медведей не водить и не плясать, на браках песен бесовских не петь и никаких срамных слов не говорить, кулачных боев не делать, на качелях не качаться, на досках не скакать, личин на себя не надевать, кобылок бесовских не наряжать. Если не послушаются, бить батоги; домры, сурны, гудки, гусли и хари сыскать и сжечь…» За повторное нарушение указа полагалась ссылка.

Впрочем, исполнялся он далеко не везде. В Москве и впрямь собрали и пожгли музыкальные инструменты, личины, а выловленных скоморохов отправили в Поморье и поселили в качестве крестьян. Но на Руси приходские священники были выборными. Их избирали прихожане, составляя «ряд» о статьях дохода, правах и обязанностях сторон. И батюшкам было никак не с руки конфликтовать с паствой. Например, в Поволжье, когда в село пришли скоморохи с медведями, будущий расколоучитель Аввакум бросился на них с оглоблей, одного мишку искалечил, а другого прогнал в лес. И крестьяне возмутились. Причем их поддержал и боярин Василий Шереметев, ехавший мимо в Казань на воеводство. Село выгнало Аввакума вон. Он отправился в Москву искать защиты, был обласкан, принят в кружок «ревнителей благочестия». Его послали обратно в свой приход. И, несмотря на покровительство самого царя и патриарха, крестьяне его не пустили! Раз «мир» решил – все. Москва была в этом вопросе не властна. Поэтому стоит ли удивляться, что по всей Руси древние обряды благополучно дожили до XIX – ХХ вв.? Попрежнему и гадали на Святки, и хороводы водили, и на качелях качались, и «в гром» купались…

Но и царю вскоре стало не до таких мелочей. Как нетрудно увидеть, боярин Морозов для своих реформ во многом пытался перенять французские порядки. Тут и копирование соляной «габели», и перевод крупных предпринимателей с положения государственных чинов в податное «третье сословие», и урезание жалованья чиновникам и военным. Но когда соляная реформа провалилась, возникла огромная дыра в бюджете. А в связи с прижиманием купцов стал падать объем торговли, что также ударило по казне. Тогда вместо наценки на соль правительство вернуло прежние налоги, «стрелецкие» и «ямские деньги», а чтобы покрыть убытки, потребовало внести их за два года, объявив год, когда они не взимались, недоимками. Вдобавок (возможно, опять на примере Франции) было введено силовое выколачивание налоговых недоимок, чего Россия прежде не знала. Все это вызвало дальнейшее нарастание недовольства в народе.

А на все ключевые посты Морозов принялся расставлять своих людей. После женитьбы на сестре царицы он сделал ставку на Милославских, которые возвысились благодаря фавориту, а значит, должны были стать верными лично ему. И многочисленная родня Милославских полезла наверх из всех щелей. Разумеется, в первую очередь, стремясь обогатиться под столь могучим покровительством. Покатились злоупотребления. Пошла «приватизация» того, что плохо лежит. Приближенные Морозова, от бояр до слуг, начали самое натуральное «огораживание» в окрестностях Москвы, захватывая «ничью» землю. Ту, что использовалась под общественные выгоны для скота, сады и огороды. Даже дороги в ближайшие леса перепахали под частные владения, и посадским стало невозможно проехать за дровами.

Сориентировались и английские купцы, урывая за взятки дополнительные привилегии. А русские ремесленники и мелкие торговцы в условиях усилившегося гнета нашли отдушину. Начали записываться в холопы к приближенным фаворита. И стали разрастаться «белые» слободы, которые считались частными вотчинами, а их жители числились «захребетниками» и платили подати не государству, а хозяину. Владельцы этих «белых» слобод и сами переманивали к себе посадских, обещая им различные льготы. А в итоге ремесленники «черных» слобод не могли конкурировать с «белыми» – те имели возможность продавать продукцию дешевле. Да и «тягло», наложенное на посадских, после ухода части из них к «белослободчикам», раскидывалось уже на меньшее число хозяйств, что вело к их разорению. Или подталкивало тоже переходить в «захребетники».

Образовавшаяся вокруг Морозова клика быстро наглела. Особенно «прославились» родственник Милославских Леонтий Плещеев и его шурин, окольничий Петр Траханиотов. Плещеев был назначен руководить Земским приказом – ведал полицейскими делами в Москве, был верховным судьей Земского двора, разбирая дела о нарушениях в торговле, имущественные и финансовые тяжбы. Словом, «золотое дно»! Взятки он сделал не просто нормой, а вообще обирал до нитки обе тяжущиеся стороны. Мало того, завел целый штат лжесвидетелей, которые оговаривали невиновных состоятельных людей. Их арестовывали и освобождали только после основательного «выжимания». А Траханиотов стал начальником Пушкарского приказа. В его ведении находились Пушечный двор, арсеналы, артиллеристы-пушкари. Он бесцеремонно запустил лапу в финансирование заводов, в подряды на поставки артиллерии, а жалованье мастерам, рабочим и пушкарям задерживал. Прокручивал деньги через английские купеческие компании, через «деловых» подручных, наваривая прибыль. И если с опозданием или хотя бы частично служилые все же получали свое жалованье, это было везением. Мог и совсем не заплатить, поскольку принялся скупать землю, дорогие вещи, устраивать кутежи.

Кстати, во многих зарубежных странах подобные явления были в порядке вещей. Искать через суды управу на сильных мира сего было себе дороже. Но в России существовал еще один путь поиска «правды» – возможность подать челобитную царю. Олеарий описывал, как при ежедневных выходах Михаила Федоровича в собор приходили люди, державшие над головой свои жалобы, и специальные чиновники собирали их. Можно было их переслать и по почте. И принимались решения по восстановлению справедливости. Например, в Якутске в 1640 г. у казака Дежнева власти незаконно отобрали добытую им лично для себя пушнину. Он отправил челобитную царю, и ему вернули все до последней шкурки.

Однако в данном отношении «реформаторы» тоже ввели западные порядки. Царя от народа ограждали, и жалобы до него не доходили. А то и вызывали гонения на тех, кто их подал. Но народ с подобным положением не смирился. Московские земские власти на своих сходах выработали от «всего мира» общую челобитную. Выждали подходящий момент, и 1 июня 1648 г., когда царь возвращался из Троице-Сергиева монастыря, его в Кремле уже ждала толпа выборных делегатов от «мира», чтобы подать жалобу лично в руки. Оттеснив свиту, они перегородили дорогу. Почтительно, но твердо взяли под уздцы царскую лошадь и потребовали, чтобы государь их выслушал. Излили все, что наболело, назвали главных обидчиков, вручили челобитную. Алексей был ошарашен, узнав о безобразиях, творящихся его именем. Просил народ успокоиться и обещал во всем разобраться. Люди благодарили, целовали ему руки и стремя, проводили до крыльца. Но едва царь скрылся во дворце, как клевреты Плещеева, желающие угодить ему, ринулись на толпу с нагайками, топча конями и силясь разогнать.

И вот тут-то терпение у москвичей лопнуло. Появились колья, булыжники. Под градом камней «усмирители» ретировались в покои царя. А Москва восстала. К посадским присоединились стрельцы, недовольные снижениями и невыплатами жалованья. На следующий день народ подступил ко дворцу, требуя выдачи притеснителей. На крыльцо вышел Морозов, пробовал говорить с людьми. Но раздались крики: «Да ведь и тебя нам надо!» – и ему пришлось прятаться. Правда, на дворец мятежники не лезли, он оставался как бы «запретной территорией» – толпы пошли ловить своих врагов и грабить их дома. Ворвались к Морозову. Холопа, пытавшегося защищать дом, убили. Жену из уважения к ее сестре-царице пощадили, но отобрали все украшения, выгнали на улицу, а дом разграбили. Думный дьяк Чистый, один из главных авторов соляных и прочих «реформ», лежал больной. При появлении бунтовщиков он спрятался на чердаке, но мальчик-слуга выдал его. Чистого прикончили. Разорили дворы Плещеева, Траханиотова, бояр Львова и Одоевского.

Дворец фактически пребывал в осаде. Правительство вызвало служилых иноземцев, явившихся строем, с барабанами и развернутыми знаменами. Многие повстанцы тоже были вооружены, но иностранцев пропустили и говорили им: «Вы честные немцы, не делаете нам зла». К народу для переговоров выслали двоюродного брата царя, Никиту Романова – его москвичи любили и уважали. Он и сам повел себя дипломатично, снял перед людьми шапку, хотя имел право не снимать ее даже перед государем, поклонился «миру». Сказал, что Алексей Михайлович скорбит о случившемся, просит успокоиться и разойтись. Народ, в свою очередь, заверил, что царским величеством все довольны и бунта против него даже и не замышляли. Но требуют справедливости и казни преступников – Морозова, Плещеева и Траханиотова. Посовещавшись, Алексей и бояре решили частично удовлетворить требование и приговорили Плещеева к смерти. Его вывели с палачом, который не понадобился – толпа схватила Плещеева и растерзала.

Относительно других обидчиков людей заверили, что их нет в Кремле, но как только найдут, их непременно казнят. Посадские не успокоились – пустили разъезды по дорогам. Траханиотова настигли у Троице-Сергиева монастыря, где он надеялся укрыться, привезли в Москву, он был приговорен к смерти и обезглавлен. Тем не менее (в отличие от Карла I, легко пожертвовавшего своим любимцем Стаффордом) Морозова Алексей все же спас. Позволил пересидеть опасность во дворце и тайком отправил в дальний Кириллово-Белозерский монастырь. А народное буйство стало принимать неуправляемые формы, в нескольких местах вспыхнули пожары. В пламя разгромленного кабака бросили тело «безбожного Плещеева». Но большинству москвичей такой разгул не понравился. Стрелецкие части, посадские сотни и слободы стали присылать делегации в Кремль. Царь и бояре вели с ними переговоры, угощали, записывали все претензии, вырабатывали примирительные условия. Служилым восстановили прежнее жалованье, оговорили сроки выдачи. Начальники, допускавшие злоупотребления, были сняты. Патриарх и царь мобилизовали священников, посылая их в город для увещевания. И ситуация стала входить в стабильное русло.

Наконец, к народу вышел сам Алексей Михайлович. На встречу с ним собралась вся Москва. Он заверил, что назначит теперь справедливых судей и чиновников, подтвердил отмену соляных пошлин, простил накопившиеся налоговые недоимки. И… со слезами на глазах обратился к «миру» с просьбой насчет Морозова. Дескать, не хочет обелять его и оправдывать, но и карать не хочет, поскольку воспитатель для него, как второй отец. Поэтому он, царь, еще никогда ни о чем не просил у народа, а теперь просит – помиловать боярина, обещая отставить его от государственных дел. Растроганные москвичи согласились: «Бог да сохранит на многия лета во здравие его царского величества. Да будет то, чего требует Бог да его царское величество». А Алексей Михайлович поблагодарил всех и пообещал, что отныне лично будет следить за порядком и справедливостью в стране.

Вот в это самое время в Москву прибыли письма Хмельницкого с просьбами о помощи и подданстве. Доклады о желаниях «черкас» войти в состав России поступили также через хотмыжского воеводу Семена Болховского, через вернувшегося с Украины торговца Тимофея Милкова. Как нетрудно понять, пришли эти известия в совершенно неподходящий момент. Глава Посольского приказа Чистый погиб, администрация была парализована, в правительстве шли перестановки. А эхо «соляного бунта» катилось и по провинции. Если в Москве расправились с притеснителями и добились правды, то чем другие уезды хуже? Там свои обидчики находились. Волнения были в Чердыни, Сольвычегодске, Козлове. По разным причинам и поводам. В Курске и Воронеже взбунтовались стрельцы из-за задолженностей по жалованью. В Томске, Кузнецке и Нарыме люди возмутились из-за спекуляций с хлебом, в коих подозревали представителей власти.

«Бунташные» настроения подогревались и устными версиями случившегося. Пошел слух, что бояре обманывали царя, а теперь он стал на сторону народа и велел «выводить сильных». Порой этим пользовались проходимцы. В Устюге дьячок Яхлаков демонстрировал всем «бумагу согнутую» и уверял, что «пришла государева грамота» разграбить 17 дворов. Добровольцы сыскались, разграбили не 17, а 50, и устюжан пришлось усмирять. Был прислан стольник Ромодановский с отрядом. Яхлаков сбежал, а Ромодановский провел следствие, взыскав с участников беспорядков 600 руб. Олеарий, рассказывая о «соляном бунте», заключает: «И вот, следовательно, каков при всем рабстве нрав русский». Что ж, добавить нечего. Разве что навязчиво повторяемый европейцами тезис о «рабстве» остается на совести автора. Где ж оно, рабство, если люди отказывались терпеть «неправду», а допустивший ее царь не считал зазорным просить прощения у простонародья?

А горький урок он усвоил и слово, данное «миру», сдержал. Лично взялся за управление страной. Главой нового правительства стал боярин Никита Одоевский. Новые люди заняли ведущие места в Посольском приказе – князь Львов, Волошанинов, Алмаз Иванов. Выдвигая тех, на кого он мог положиться, царь вспомнил путивльского воеводу Юрия Долгорукова. Во время нескольких встреч он понравился Алексею Михайловичу, даже стал его другом. Теперь он вызвал Долгорукова в Москву и пожаловал в боярский чин. Возвысился и другой его друг, Никон. Умер митрополит Новгородский, и государь добился его поставления на освободившийся пост.

Надо сказать, что в этой сложной ситуации юный Алексей впервые проявил себя мудрым и дальновидным политиком. Он не удовлетворился успокоением в стране и персональными перестановками, а решил «зреть в корень». Проанализировал со своими советниками причины злоупотреблений и пришел к выводу о необходимости срочной правовой реформы. «Судебник» Ивана Грозного был принят сто лет назад, в дополнение к нему накопилось множество частных законов, указов, распоряжений по разным поводам, иногда противоречивших друг другу и дававших широкую возможность для махинаций со стороны судейских и чиновников. И Алексей постановил произвести полную кодификацию русского права, поручив предварительную работу комиссии во главе с Одоевским.

Царь по-прежнему не упускал из внимания духовные дела. И 13 октября вместе с патриархом организовал пышный праздник встречи списка с чудотворной Иверской иконы Пресвятой Богородицы, привезенного с Афона греческими монахами. Сам по себе этот праздник и икона как бы должны были освятить выход из кризиса. Афонским инокам Алексей отдал монастырь «Никола – Большая Глина», который стал называться Никольским Греческим. Там же была помещена икона. Но государь знал, что она по греческой традиции считается «Вратарницей» – охранительницей ворот от недругов. И повелел построить для нее особую часовню у Воскресенских ворот Китай-города. В октябре случилось важное событие и в семье царя. Родился первенец Дмитрий – наследник! И в ознаменование этой радости Алексей Михайлович повелел, чтобы праздник Казанской иконы Божьей Матери отмечался отныне по всей России – ранее его праздновали только в Казани и Москве.

Дошла очередь и до украинских проблем. К ним сперва отнеслись осторожно – в России уже привыкли, что «черкасы» постоянно восстают против панов, каждый раз просят о подданстве, но в случае войны неизменно поддерживают поляков. Поэтому для начала дипломатам и воеводам окраинных городов было поручено усилить разведку и разузнать поподробнее о ситуации в Речи Посполитой. Но главным оставалась правовая реформа. В общем-то, в мировой истории одной лишь кодификации права обычно хватает, чтобы прославить имя монарха. Но если византийскому императору Юстиниану понадобились для такого труда долгие годы, то Алексей Михайлович сумел осуществить огромное дело в предельно сжатые сроки. И притом на высочайшем уровне! Потому что действовал со «всей землей». Бояре и чиновники занимались выработкой проектов. Через 4 месяца царь вернул из ссылки и Морозова. Государственных постов больше ему не давал, но в качестве советника использовал. И как умного и опытного специалиста тоже подключил к законотворчеству.

А для окончательного составления свода законов был созван Земский Собор. В уезды рассылались инструкции не только выбирать делегатов, но и подготовить свои предложения. Кампания по выборам и выработке этих предложений прошла осенью в 121 городе. И в Москву съехались с наказами своих избирателей депутаты от духовенства, от служилых, от посадских людей. Принятие нового российского кодекса проводилось постатейно. Каждая статья зачитывалась, обсуждалась Собором, в нее вносились возникшие правки, и лишь после этого она утверждалась царем. Но 60 статей было добавлено непосредственно делегатами, по инициативе «снизу» – и характерно, что все они были приняты. В целом же Соборное Уложение охватывало области уголовного, государственного, гражданского и долгового права. И состояло из 25 глав (967 статей).

Правда, некоторые из них последующие историки критиковали как «реакционные». Но подобные выводы в большей степени выдают лишь ограниченность их авторов, не умеющих понять реалии прошлого и пытающихся оценивать их узкими мерками собственной психологии и собственного времени. Ведь народ (между прочим, только на Руси) сам принимал свои законы! Думая вовсе не о том, что взбредет в башку «просвещенному» потомку, а о собственном благе. Так неужто люди не понимали, что для них хорошо, а что плохо (разумеется, в исторической ситуации XVII в.)? Законы однозначно утверждали незыблемую власть и авторитет царя. В Уложение была введена особая глава «О государевой чести и как его государское здоровье оберегати». Но еще более важными признавались устои веры – богохульство, осквернение святынь и церковный мятеж считались более страшным преступлением и карались даже строже, чем покушение на царя.

Оговаривались судебные процедуры, права должностных лиц. В частности, подтверждался прежний порядок, всегда поражавший иностранцев, что ни один начальник не имел права применять смертную казнь – все дела, где речь шла о жизни и смерти самого распоследнего «холопа», решались только в Москве, с санкции царя и Боярской Думы. Уложение обращало внимание и на ликвидацию недавних злоупотреблений. Упразднялись «белые» слободы, их переводили на положение обычных посадских. Для свободных людей отныне запрещалось вступать в холопы к кому бы то ни было. Ограничивалось число вотчин – право иметь их сохранялось лишь за служилыми и гостями. Были «взяты в тягло» (налогообложение) церковные земли. Что касается крепостных крестьян, то по настоянию дворянства были отменены «урочные лета» сыска беглых, их теперь требовалось возвращать независимо от срока давности. Но при этом защищались их имущественные и семейные права. Если беглый успел нажить хозяйство, вступить в брак, то категорически запрещалось лишать его имущества и разлучать с семьей.

Либеральные критики обрушивались и на статью о «самозакрепощении» посадских – по новому закону горожане прикреплялись к своему городу, и им запрещалось переходить в другой посад. Но эту статью предложили сами торговцы и ремесленники! Потому что они никуда и не собирались переходить. А вот переселение более легкомысленных сограждан, уходящих от уплаты податей, перелагало их «тягло» на остающихся членов общины. И к тому же надо помнить, что к посадам прикреплялись не «физические» люди, а «налоговые единицы». Хозяева дворов, лавок, мастерских.

Но не жившие с ними братья, племянники, работники. Если же такая «единица» сменила хозяина, то и прежнего владельца ничего больше не удерживало.

Соборное Уложение было окончательно принято в январе 1649 г., распечатано огромным для того времени тиражом 2000 экз. и разослано по разным городам и учреждениям. И не лишне подчеркнуть, оно оказалось настолько всеобъемлющим и проработанным, что стало основным законодательным кодексом России почти на два столетия – в него лишь вносились поправки, а само Уложение действовало! Пока в 1832 г. его не сменил 15-томный Полный Свод законов Российской Империи. Мало того, специалисты приходят к выводу, что по полноте и юридическому качеству, по проработанности законодательства, Соборное Уложение превосходило этот Свод!

Но любые законы хороши только тогда, когда они исполняются. Это Алексей Михайлович тоже учел. Верного ему боярина Долгорукова он поставил во главе приказа Сыскных дел – специально созданного еще патриархом Филаретом для борьбы со злоупотреблениями. А в своем дворце царь велел устроить специальное «челобитное окно». Каждый день из него на веревках спускался ящик, и любой россиянин мог прийти и, минуя чиновников, положить туда челобитную. Вечером ящик поднимался и содержимое разбиралось доверенными лицами государя. Руководил этим честнейший «евангельский человек» Ртищев. Поэтому жалобы попадали в собственные руки Алексея или его полномочных помощников. Как писал Олеарий, «кто бы ни подавал прошения его величеству, никому не было отказа, если хоть что-нибудь могло быть сделано».

Таким образом, почти одновременные «революции» в Англии и России привели к диаметрально противоположным результатам. В одном случае – кровь, хищничество и диктатура, в другом – торжество закона и социальной справедливости. Кстати, на Земском Соборе был снова поднят вопрос о засилье британских купцов. Но он решился сам собой. Казнью Карла I Алексей был глубоко потрясен. Просто шокирован тем, что люди подняли руку на своего монарха. Повелел выслать вон всех англичан, запретил им проживание в России и сохранил лишь право приходить в Архангельск. Этому чрезвычайно обрадовались голландцы и попытались занять место британцев в российской торговле.

Однако правительство удовлетворило их притязания лишь частично. В наших городах торговать разрешило – но не беспошлинно. И вожделенного транзитного пути в Персию им не открыло.

В целом же Россия отнюдь не оставалась в стороне от европейской политики. В той же английской сваре и Кромвель, и наследник престола Карл II, бежавший в Шотландию, прилагали значительные усилия, чтобы заручиться поддержкой Москвы. Но когда прибыл посол от Кромвеля, его приняли очень холодно. Лишили элементарных почестей и оставили «без места» за царским столом. То есть во время обеда не предложили даже присесть. На все претензии давали один ответ: «Тебе в чужом государстве выговаривать не годится». И спровадили, не удостоив ответа на кромвелевское послание. А вот с Карлом II установились регулярные отношения, Алексей Михайлович взял на себя его материальную поддержку, высылал деньги. И не забывал при этом передавать наилучшие пожелания королеве Генриетте-Марии, «безутешной вдове достославного мученика короля Карла».

## «Край и конец земли сибирской»

Освоение Сибири шло двумя путями – морским и сухопутным. Издревле на поморском Севере строились довольно крупные суда – кочи, водоизмещением до 50 т, не уступавшие европейским каравеллам, но по своей конструкции, по форме корпуса специально приспособленные для плаваний во льдах. Под парусами при попутном ветре они проходили до 250 км в сутки, на них наши моряки регулярно ходили в Норвегию, на Шпицберген, Новую Землю. И в Сибирь, где возникли свои порты и верфи – в Мангазее, Туруханске. Отсюда морские экспедиции отправлялись дальше – на Таймыр, в Хатангский залив.

Но, кстати, и для сухопутных экспедиций главными дорогами через дебри были реки, поэтому в их состав часто включали мастеров-корабелов, брали запас скоб, гвоздей, чтобы при возможности строить суда и передвигаться по воде. И основной целью первооткрывателей тоже были реки – они являлись дорогами в неизвестные края. При Михаиле Федоровиче несколько экспедиций отправились на поиски Лены. Первым вернулся и доложил о ее открытии казачий десятник Василий Бугор, за что был произведен в пятидесятники. За ним на «новую» реку выступили экспедиции атамана Ивана Галкина, сотника Петра Бекетова, основавшего г. Якутск. Возникли и городки Усть-Кут, Киренск, Илимск, Братский острог, Жиганск.

А экспедиция атамана Перфильева, построив кочи и спустившись по Лене, вышла в море и достигла р. Яны. Помощник Перфильева Иван Ребров с группой казаков совершил плавание еще восточнее, открыв р. Индигирку. Группа томских землепроходцев Ивана Москвитина, придя на Лену, двинулась по ее притоку Мае, перевалила хребет Джугджур и по р. Улье спустилась к Охотскому морю. В 1639 г. был учрежден новый Якутский уезд. Отсюда стали рассылаться дальнейшие экспедиции для «приискания неясачных землиц». А у устья Лены сомкнулись водные трассы, шедшие с запада, от Мангазеи, и от Якутска.

В литературе до сих пор бытует версия о «завоевании» Сибири. Действительности она не соответствует. Завоевать исключительно силой столь обширные края, населенные различными коренными народами горстка землепроходцев (на всю Сибирь – 2–3 тыс. служилых) никак не могла бы. А уж тем более удержать в повиновении – партизанская война похоронила бы любые отряды. В отличие от западных колонизаторов, русские не обладали здесь военно-техническим превосходством, не имели фрегатов с мощной артиллерией, удобной возможности подвоза морем подкреплений и припасов. Сибирские жители были отличными металлургами, у них была многочисленная конница, прекрасное вооружение, у некоторых племен и огнестрельное. Поэтому тут действовали другие схемы, совершенно отличные от покорения Америки или Индонезии.

Западной Сибири угрожали постоянные набеги калмыков и «кучумовичей», Восточной – агрессия маньчжуров. Кроме того, среди местных народов обычным делом являлись межплеменные и межродовые войны. А русские выступали защитниками тех, кто соглашался признать подданство царя. Нападения врагов обычно отражали вместе с коренными жителями. И нередко они добровольно вступали в подданство. Тем более что при этом у них полностью сохранялось самоуправление, их не заставляли насильно менять религию, традиции, образ жизни. Наоборот, русские охотно перенимали то, что было полезно в здешних условиях. А подданство ограничивалось уплатой «ясака». Он был небольшим. Например, с рядовых якутов брали 1 соболя в год, с богатых – 1 соболя с 4 голов имеющегося скота. А с безлошадных вообще не брали, считалось, что без лошади человек не может охотиться.

Но, во-первых, ясак был не безвозмездным, он являлся «государевой службой», и сдавшие его получали «государево жалованье» тканями, топорами и другими товарами. А во-вторых, уплативший ясак получал право продавать излишки мехов по свободной цене, что тоже было небезвыгодно. Права «ясачных» строго охранялись законом. Все воеводы получали царские наказы действовать «ласками, а не жесточью и не правежом», а необъясаченных стараться подчинить миром – «и велети их прежде уговаривати всякою мерою ласкою, чтоб они в винах своих государю добили челом и были под высокою рукою и ясак с себя платили». Только в случае крайнего упорства и сопротивления допускались военные действия «небольшим разорением». Запрещалось и отбирать родовые земли, требовалось «ясачных угодий не имать», селиться только в «порозжих местах», а тех, кто «у ясачных людей угодья пустошает», «сбивати долой» и «бить кнутом нещадно».

Наконец, сказывался и такой фактор, как отсутствие у русских расовой и национальной неприязни. Уважение к местным. Они признавались не «дикарями», а такими же людьми, как сами русские. Отсюда и ответное отношение. Француз Лайоне писал: «Когда русский мужик… располагается среди финских племен или татар Оби и Енисея, они не принимают его за завоевателя, но как за единокровного брата, вернувшегося на земли отцов… В этом секрет силы России на Востоке». Конечно, без крови не обходилось. Первые знакомства с новыми племенами часто знаменовались стычками, у них брали «аманатов»-заложников. Но потом привыкали друг к другу, сживались, и постепенно устанавливался взаимовыгодный симбиоз.

Первопроходцами и служащими дальних гарнизонов были обычно казаки. Хотя на Руси это слово имело несколько значений. Были этнические казаки – донские, терские, яицкие. Но и обычного воина-пехотинца, если он служил не в стрелецком или солдатском полку, тоже называли казаком. И Сибирское казачество формировалось именно из таких кадров – их вербовали на службу из крестьян и охотников в районах со сходными климатическими условиями: в Устюге, Вологде, Поморье, Перми. Принимали и крещеных тунгусов, татар, бурят, якутов.

За землепроходцами на новые места приходили партии промышленников из крестьян и горожан, надеявшихся разбогатеть добычей пушнины или «рыбьего зуба» (моржовой кости). Такая охота не возбранялась, но Сибирь считалась «государевой вотчиной», и требовалось платить большую пошлину, 2/3 добычи. Однако стоили эти товары очень дорого, один «сорок» соболей (40 шкурок) – 400–550 руб., пуд моржовой кости – 15–20 руб., и желающих попытать счастья находилось много. Своих приказчиков посылали в дальние края и купцы. Торговать с местными жителями, выменивая пушнину на промышленные товары, да и торговля с русскими служилыми и охотниками сулила хорошие прибыли: если в Тобольске пуд хлеба стоил 1–2 коп, то в Якутске – 9—10 коп., а на «дальних реках», Яне и Индигирке, он был деликатесом, продавался по 5–8 руб. Топор в Тобольске стоил 32 коп, а в Якутии – 1 руб.

А дальше, за Леной, землепроходцев уже манили новые края, где обитали пока неизвестные или малознакомые народы. На северо-восток от якутов жили юкагиры, оленеводы, охотники и рыболовы. На Чукотке – эскимосы, чукчи «оленные» и «пешие» (промышлявшие охотой на морского зверя), на берегах Берингова и Охотского морей – коряки, на Камчатке – ительмены (камчадалы). В верхнем течении Амура обитали дауры и дючеры, занимавшиеся земледелием, скотоводством, торговлей. А ниже по этой реке – натки и гиляки (нивхи), кормившиеся рыбалкой и охотой. По тайге раскидались стойбища тунгусов (эвенков) и ламутов (эвенов). А прибайкальские и забайкальские степи населяли буряты.

И организовывались новые экспедиции. Красноярский казак Иван Ерастов совершил длительное плавание по Северному Ледовитому океану, достиг Индигирки. А Денис Ерило прошел еще восточнее, до р. Алазеи. В 1643 г. письменный голова Якутска (начальник воеводской канцелярии) Василий Поярков решил лично возглавить большой поход в Приамурье. Набрал 132 человека и двинулся открывать новые края. А казачий десятник Михаил Стадухин с отрядом из 16 казаков отправился на Индигирку. Соединился там с группой Ерилы и экспедицией Дмитрия Зыряна, отправленной из Якутска раньше. И узнал, что восточнее лежат другие реки – Колыма, Анюй. На двух кочах вышли в море и в 1644 г. открыли Колыму. Построили Среднеколымский, Верхнеколымский и Нижнеколымский острожки, сражались с юкагирами, собрали ясак. В 1645 г. Стадухин и Зырян с половиной отряда решили вернуться, оставив на Колыме 13 человек под командованием Втора Гаврилова. А экспедиция Пояркова в это же время спускалась на ладьях по Амуру, вышла в Амурский залив, увидела берега Сахалина. И пошла на север по Охотскому морю, добравшись до р. Ульи, уже исследованной экспедицией Москвитина. По пути Москвитина повернули к Якутску…

Среди землепроходцев ходили слухи, что восточнее Колымы лежит еще одна богатая река, «Погыча». И в ее поисках началось второе долгое плавание морехода Ерастова. С 38 казаками он вышел на двух кораблях из устья Лены, миновал Яну, Индигирку, Колыму и открыл р. Чуван, где подвел «под государеву руку» юкагиров-чуванцев. Другую попытку искать «Погычу» предприняли промышленники Исай Мезенец и Семен Пустозерец. На коче с экипажем из 6 человек они дошли до Колымы, перезимовали там и отплыли на восток. Но добрались лишь до Чаунской губы, где были остановлены заторами льда и вернулись.

Россия была уже настолько огромной державой, что даже о восшествии на престол Алексея Михайловича на ее окраине узнали далеко не сразу. Воеводы Василий Пушкин и Кирилл Супонев, назначенные в Якутск в 1644 г. Михаилом Федоровичем, достигли цели своего путешествия лишь в 1646 г. Приняли дела у Ивана Галкина, временно исполнявшего воеводские обязанности. И продолжили ту же деятельность, которой здешние служилые занимались до них – освоение и исследование дальних краев. Возвращались в Якутск экспедиции, ушедшие несколько лет назад. Вернулся с Чувана казак Ерастов. Как было принято в Сибири для особо отличившихся, его назначили сопровождать «меховую казну» в Москву. Где царь пожаловал отважного мореплавателя в дети боярские.

Вернулся и Поярков. Из его отряда осталась в живых лишь третья часть, остальные погибли в боях, от болезней и лишений. Но экспедиция собрала огромный ясак, а главное – привезла подробный отчет с описанием открытых земель, чертежами Амура и морского побережья. И по пути, которым возвращался Поярков, воевода Пушкин снарядил экспедицию Семена Шелковникова. Поднявшись по притокам Лены и перейдя горы, она вышла к морю и у устья р. Охоты основала Охотский острог. Затем были построены кочи, и часть казаков во главе с А.Филипповым совершила плавание вдоль берегов. По результатам наблюдений была составлена первая лоция Охотского моря – «Роспись от Охоты реки морем идти подле земли до Ины и Мотыклея реки и каковы те места и сколько где ходу и каковы реки и ручьи пали в море, и где морской зверь ложится и на которых островах».

В это же время Василий Бугор совершил поход в «Братскую землю» – то есть бурятскую. С этим народом у русских установились настолько хорошие отношения, что его называли не бурятами, а «братами». А следом на Байкал отправилась экспедиция, организованная сверху, из Москвы. Ведь освоение Сибири отнюдь не было одной лишь погоней за пушниной. Уже в XVII в. правительство обращало внимание на другие природные богатства этого края. Приказ Рудного сыска рассылал воеводам запросы о полезных ископаемых, прилагал инструкции, как брать образцы, которые затем пересылались в Москву для анализа специалистов. Аптекарский приказ точно так же требовал образцы местных лекарственных растений и сведения о них. И воеводы «по государеву указу» поручали «бирючам кликать по многие дни» на площадях и базарах, собирая информацию на эти запросы – каждому, кто предоставит такую информацию, полагалось вознаграждение. Вот таким образом в столице узнали, что где-то в окрестностях Байкала находят серебро. И енисейский воевода получил приказ снарядить экспедицию «для проведывания серебряной руды». Возглавил ее атаман Василий Колесников. К енисейцам присоединились и якутские служилые под руководством Ивана Галкина.

Ну а Лена становилась все более оживленной трассой. Здесь уже действовали свои судоверфи. Только в 1647 г. таможенная изба Якутска зарегистрировала 404 человека, отправившихся на «дальние реки» для «торгу и промыслу», и 15 кочей, отчаливших к морю. А заполярный Жиганский городок в низовьях Лены, куда начальство отродясь не добиралось, превратился в натуральный «Дикий Восток». Через него шел весь поток судов в Ледовитый океан, а обратно ехали служилые, торговцы и промышленники с добычей и выручкой. И в Жиганах расцвели кабаки и «веселые дома».

Вино быстро научились гнать из какой-то местной «сладкой травы» и «кислой ягоды». А за отсутствием в здешних краях русских женщин в Жиганск съезжались на заработки якутские, тунгусские, ламутские, ненецкие бабенки. Любой, возвращающийся из долгих странствий по морю и тундрам, имел тут возможность оттянуться и облегчить кошелек – в кабаках бурлило веселье, лилось «зелено вино», звенели домры, бубны, скрипки и гусли, плясали и распахивали объятия «гулящие женки», по столам шлепали карты, гремела «зернь» (кости), передвигались по доскам «тавлеи и лодыги» (шашки и шахматы). Они считались азартными играми и были запрещены, но у землепроходцев пользовались большой популярностью – идентичные комплекты шахматных фигур обнаружены при раскопках Мангазеи и на о. Бегичева.

Появились тут даже и… пираты. Одним из них стал Герасим Анкудинов. Он сбежал со службы, набрал ватагу в 30 человек и на коче начал безобразничать в море Лаптевых, грабя промышленников и купцов. В 1647 г. напал на Нижнеиндигирское зимовье, обчистив находившихся там служилых и охотников. Вторым «джентльменом удачи» стал первооткрыватель Лены Василий Бугор. Вернувшись из похода в Бурятию, он то ли с начальством не поладил, то ли просто «погулять» захотел. Сговорился с пятидесятниками Реткиным, Ивановым и 19 казаками, угнали в Якутске коч и пошли по реке. Захватили частные суда с хлебными запасами, дощаник (грузовое судно), следовавший с Алдана. Налетали на прибрежные якутские селения, отбирая скот, снасти, пушнину. А в низовьях Лены ограбили коч казанских купцов Акинфиева и Колупаева, хапнув товаров на 1200 руб. Добыча лихо прогуливалась в кабаках Жиганска (может, отсюда и слово пошло – «жиган»?).

Потерпевшие слали жалобы воеводе, царю. Но воинских сил на Востоке не хватало (на весь Якутский уезд было 350 служилых). Поэтому правительство на такие «шалости» смотрело философски. В частности, по челобитным о выходках Бугра Сибирский приказ распорядился: «Буде те казаки впредь объявятся и про то расспросить и про грабеж всякими сыски сыскать, а по сыску взятое без прибавки доправить на них, отдати истцам». То бишь, может, еще одумаются и вернутся, тогда пусть возвратят награбленное «без прибавки» и дальше служат…

Многие торговцы и промышленники отправлялись на только что открытую Колыму. С 1647 г. тут каждое лето стали собираться ярмарки (и с приличным оборотом – за 3 года одна лишь компания ленских купцов вывезла сюда товаров на 5977 руб., выручив за них пушнины на 14 401 руб.). Прибыл на Колыму и путешествующий по Заполярью приказчик купцов Усовых Федот Алексеев Попов (т. е. Федот Алексеевич Попов, хотя в литературе его часто называют Алексеевым). Наслушался рассказов о реке «Погыче» и тоже загорелся искать ее, обратившись к здешнему начальнику Втору Гаврилову с просьбой выделить ему целовальника, представителя власти, чтобы придать экспедиции официальный статус. На эту должность вызвался Семен Дежнев, взяв обязательство собрать для казны на открытых землях «семь сорок пять» (285) соболей ясака.

Это был рядовой казак, родом устюжанин. Служил в Енисейске, был переведен в Якутск, женился на якутке Абакаяде Сичю, имел сына. Дежнев уже успел зарекомендовать себя и как воин, и как дипломат. Письменный голова Поярков посылал его всего с двумя помощниками, чтобы уговорами образумить тойонов Огеевых, грабивших соседей. Когда восстал тойон Сахей, перебив сборщиков ясака и уничтожив посланный против него отряд, для переговоров снова направили Дежнева, и он сумел привести якутов к миру. Участвовал в экспедиции Зыряна на Яну. Был послан с 4 казаками в Якутск с донесением и собранным ясаком и попал в засаду, которую устроили 40 эвенов. Дежнев в бою сразил предводителя нападавших, и атаку отбили. Доставил по назначению «казну», а в 1642 г. примкнул к экспедиции Стадухина на Индигирку и Колыму. Опять отличился в тяжелой схватке с юкагирами-омоками, убил «лутшево мужика», брата вождя, что определило победу казаков. А при возвращении Стадухина Дежнев вошел в группу, оставшуюся на Колыме.

Гаврилов без колебаний утвердил его целовальником. Нашлись и другие энтузиасты, в состав экспедиции вошли 64 человека. Летом 1647 г. на 4 кочах они вышли из устья Колымы на восток, но встретили сплошные льды. Пришлось вернуться назад. Погодные условия в этом году оказались неблагоприятными не только для них. Два казенных судна, отправившихся с Лены, не дошли даже до Колымы и зазимовали на Яне.

«Серебряная» экспедиция тоже протекала далеко не гладко – хотя и не из-за погоды, а из-за личных качеств руководителя. Отряд Колесникова и Галкина дошел до Байкала, основал Верхнеангарский острог. Но Колесников вел себя заносчиво, попытался притеснять бурят, взимать с них дополнительный ясак в свою пользу. И испортил с ними отношения. А в таких условиях выполнить поставленную задачу стало нереально. Галкин, разругавшись с Колесниковым из-за его неумных действий, отделился. Со своими людьми обогнул Байкал с севера, заложил в 1648 г. Баргузинский острог. А оттуда совершил поход на р. Шилку – то есть с опорой на местных жителей все же добрался до мест залегания серебряной руды. Успехи же Колесникова ограничились тем, что группа его подчиненных во главе с Иваном Похабовым перешла по льду озеро и исследовала южный берег Байкала.

А в «Студеном море» корабли поднимали паруса для новых странствий. Ледовая обстановка в 1648 г. оказалась намного лучше, чем в прошлую навигацию. И мангазейская экспедиция Якова Севенова прошла из Хатангской губы до устья Анабары, собирая ясак – что вызвало конфликтную ситуацию между Мангазейским и Якутским уездами. Граница между ними оставалась неопределенной, и каждый считал земли по Анабаре «своими».

Тем временем в Якутске Стадухин, произведенный за открытие Колымы в пятидесятники, заинтересовал воеводу Пушкина поисками «Погычи». Стоит особо отметить, что в наказе, который дал ему воевода, приводились сведения, собранные землепроходцами у коренного населения – и указывалось, что напротив устья «Погычи», где-то на северо-востоке, лежит большая «новая земля», и что ее посещают люди с «этого берега». То есть под «Погычей» имелась в виду р. Анадырь, и русские уже знали, что за проливом лежит другой континент! По пути Стадухин подчинил себе кочи, застрявшие прошлым летом на Яне. К нему присоединился с отрядом и пират Бугор, которому, видать, надоело хулиганить и бражничать.

Но пока они добирались до Колымы, Попов и Дежнев повторили попытку прорыва на восток. На этот раз добровольцев собралась еще больше. Примкнули Афанасий Андреев и Бессон Астафьев, приказчики купца Гусельникова, решившие поторговать в неведомых краях и везшие товаров на 1073 руб. Пришел на Колыму с ватагой и второй пират, Анкудинов – буйный, своенравный, он потребовал от Втора Гаврилова, чтобы целовальником экспедиции назначили его, а не Дежнева. Но начальник по понятным причинам отказал. А Попов взял с собой в плавание и женщину-якутку, с которой сошелся в Сибири, имя ее осталось неизвестным. В июне 105 человек на 7 кочах отчалили из Среднеколымска, спустились по реке и вышли на морские просторы. Снаряжение экспедиции было довольно хорошим для того времени. На судах имелись компасы-«матки» двух видов, «вставные» – корабельные, и портативные – «матки в кости». Только приказчики Гусельникова взяли, судя по их росписи, 13 «маток в кости». Использовались и другие навигационные приборы – глубинный лот, солнечные часы. Такие вещи серийно изготовлялись русскими мастерами.

Но корабли, строившиеся «по надобности» на Лене или Колыме, конечно, уступали в прочности и надежности судам, сходившим со стапелей Холмогор и Архангельска. Это и сыграло свою роль. В Чукотском море эскадра попала в бурю. два коча погибли, еще два унесло в неизвестном направлении. До пролива, который сейчас называется Беринговым, дошли только суда Попова, Дежнева и Анкудинова. Но снова попали в шторм. Корабль Анкудинова разбило волнами, он стал наполняться водой. Дежнев, рискуя своим кочем, подошел к нему бортом к борту и снял экипаж. Где-то поблизости от Берингова пролива два уцелевших судна причалили к берегу. То ли из-за тесноты, то ли все еще тая обиду, что целовальником стал Дежнев, Анкудинов перешел от него к Попову. Мореходы начали было чинить такелаж, но местные чукчи отнеслись к ним враждебно. Обнаружив стоянку, собрали соплеменников и атаковали, обрушив град стрел. Попов получил ранение.

Экспедиции пришлось уходить в море. И через два с половиной месяца после отплытия с Колымы она обогнула «Большой каменный нос», который впоследствии назовут мысом Дежнева. Обнаружив таким образом «край и конец земли Сибирской». Отряд Попова и Дежнева открыл и исследовал острова Диомида, Ратманова, Крузенштерна… Но опять налетела буря и разъединила суда. Коч Попова она погнала на юг, а корабль Дежнева долго носила по волнам и бросила к Корякскому хребту. 1 октября его выкинуло на берег южнее р. Анадырь. Тут 24 морехода оставили разбитое судно и пешком выступили на север – сориентировавшись и почему-то зная, что искомая река должна быть там.

Шли десять недель, голодали. Когда достигли реки, 12 человек отправились вверх по замерзшему руслу искать оленеводов. Блуждали 20 дней, так и не обнаружив никого. На обратном пути от голода совсем ослабли и остановились лагерем, отправив Фому Пермяка, Сидора Емельянова и Ивана Зырянина за помощью. Они кое-как доковыляли до становища Дежнева. Была выслана подмога, но место, где остались 9 несчастных, так и не нашла. Видимо, умерли, и их занесло снегом. А живые обосновались в устье р. Анадырь, соорудив избу-зимовье. Пропитание добывали охотой, рыбалкой, собирательством. За зиму голод и цинга унесли еще троих…

И все же выносливость, энергия и внутренняя сила русских людей XVII в. выглядят просто непостижимыми! Даже можно сказать – фантастическими. Их осталось всего 12 из 105! По сути, они стали «робинзонами», потерпевшими крушение на суровых полярных берегах… Но тем не менее думали отнюдь не о том, как спастись и вернуться назад. А о том, как выполнить задачу, ради которой отправились сюда! Едва потеплело и люди оклемались от страшной зимовки, они построили лодки и поплыли по реке, поставили несколько ясачных зимовищ. Встретили юкагиров-оноулов, которые взялись за оружие. Произошел бой. Дежнев был ранен, но русские захватили двоих аманатов, и юкагиры признали себя побежденными, согласились платить ясак. Крошечный отряд, выбрав подходящее место, начал возводить Анадырский острог. И обследовать окрестности, составлять карту Анадырского края…

Что касается остальных кораблей экспедиции, то о двух, погибших в Чукотском море, позже узнали от чукчей – дескать, проходили мимо 7 судов, 2 разбило бурей, экипажи высадились на берег, «и наши люди их побили». Существует версия, что два других коча могло унести в Америку, хотя строгих доказательств этому нет. А корабль Попова и Анкудинова достиг Камчатки. Обогнул Курильскую лопатку и добрался до Пенжинской губы. Во время зимовки погибли оба руководителя, потом напали коряки. Многих перебили, захватили жену Попова. От нее впоследствии и стало известно о судьбе отряда: «И та баба сказывала, что де Федот (Попов) и служилый человек Герасим (Анкудинов) померли цингою, а иные товарищи побиты, и остались невеликие люди и побежали в лодках с одною душою, не знаю де куда». Остатки команды то ли сгинули в море, то ли доживали век где-то на западном берегу Камчатки – уже в 1697 г. камчадалы рассказали казакам, что в устье р. Никулы когда-то обитало несколько русских.

## За веру и волю!

Восстание на Украине разливалось все шире. На Полтавщине хозяйничали загоны Ганжи, Кривоноса, на Киевщине – Небабы, Нечая, в Подолии – Павлюка, Половьяна, Морозенко. Очаги мятежа стали возникать и в Белоруссии. А войско Хмельницкого пошло на Белую Церковь. Житель российского Стародуба Г.Климов, вернувшийся с Украины, доносил: «Сколько де войска и того сказать не уметь, потому что далее идут, и в который город придут, и тут де у них войско прибывает многое, изо всяких чинов русские люди». А у поляков положение осложнилось тем, что расхворался и умер Владислав IV. Настало «бескоролевье» – традиционный для Речи Посполитой период свар, грызни за трон и анархии. Канцлер Оссолинский в отчаянии обратился к Хмельницкому с просьбой о перемирии. Богдан на переговоры согласился, но реального перемирия не получилось. Крестьянско-казачьи загоны действовали сами по себе, и обуздать их гетман даже не пытался, это было невозможно. Особенно умело оперировал Кривонос. Из разношерстных мятежников он создал подобие войска, была своя артиллерия, с собой возили «гуляй-город», что позволяло быстро окружить лагерь передвижными укреплениями. Отлично была поставлена разведка – лазутчицами и курьерами часто служили женщины. И Кривонос сваливался на врага внезапно, врасплох. Поэтому и поляки, и казаки считали его «характерником» (колдуном).

Не собирался соблюдать никаких перемирий и Вишневецкий. Его каратели, изгнанные с Левобережья, устремились на Подолье и Брацлавщину. Дорога, по которой прошел его отряд, отмечалась сплошной цепочкой пожарищ и трупами, по обочинам вырастали колы с корчащимися телами казненных. Воины Вишневецкого не щадили никого, истребляя всех встречных, и князь заявлял: «О, я накажу изменников так, что и свет не слыхал еще такой кары». Восставший г. Немиров оказал сопротивление. Но его взяли штурмом и уничтожили все население. Баб, детей, стариков сгоняли на площадь, раздевали догола и отдавали палачам.

А Вишневецкий сам распределял для них разные виды умерщвления. Людей распинали, распиливали или разрубали пополам, обливали кипятком и горячей смолой, сажали на кол, сдирали заживо кожу. И князь, получая явное удовольствие от кошмарного зрелища, еще и подзадоривал убийц: «Мучьте их так, чтобы они чувствовали, что умирают».

Впрочем, и шляхте, попавшей в руки повстанцев, пощады не было. Захватив замок или город, поляков резали, их жен и дочерей насиловали. Но если некоторые шляхтянки еще могли спастись, перейдя на положение чьих-то «походных жен», то евреев истребляли подчистую, без различия пола и возраста. Один из современников, еврей Ганновер, описал ужасы, творившиеся на Украине с его соплеменниками. Правда, описал понаслышке, по паническим рассказам беженцев, так что за точность ручаться не приходится. Но в пламени восстания было разгромлено более 700 иудейских общин и погибло 100 тыс. евреев – круглая цифра, разумеется, условная, кто их там считал, перебитых и сумевших бежать? Хотя, с другой стороны, эти цифры говорят и о другом. О том, какие масштабы приняло панское «арендаторство» всего за полвека и как крепко успели насолить пришельцы местному населению. Никто ведь не заставлял притеснять, обирать, унижать религиозные чувства. Теперь все счеты, накопившиеся к панам и их пособникам, выплеснулись наружу. И в стихийном пожаре вместе с угнетателями гибли и невиновные – и поляки, которые сами были бесправными подчиненными какого-нибудь вельможи, и еврейская голытьба, зависимая от богатых откупщиков-соплеменников.

А против Вишневецкого подоспели полки Кривоноса. В боях у Староконстантинова 15–18 июля 1648 г. они одержали верх, 25 июля взяли крепость Бар, и Вишневецкий отступил к г. Збаражу. Современник писал: «По всему Подолью до самой Горыни пылали замки, города, местечки лежали в развалинах, кучи гнивших тел валялись без погребения, пожираемые собаками и хищными птицами; воздух заразился до того, что появились смертельные болезни. Дворяне бежали толпами за Вислу, и ни одной шляхетской души не осталось на Подолье». А повстанческие загоны начали проникать уже и западнее – на Волынь.

Хмельницкий в этих операциях не участвовал. Он переписывался с русскими пограничными воеводами, вел переговоры с Оссолинским и послал на сейм делегацию, заявив весьма умеренные требования: увеличить реестр до 12 тыс. казаков, выплатить жалованье, отменить церковную унию, допустить казачьих представителей к выборам нового короля. И указывал на Яна Казимира, сына покойного Владислава. Несмотря на то, что он был иезуитом, именно с ним многие украинцы связывали надежды обрести «доброго короля». На сейме же голоса разделились. Партия Оссолинского и православного киевского каштеляна Киселя стояла за замирение Украины мягкими мерами, путем частичных уступок, переманивания старшины. Радзивилл признал, что причиной восстания «были грехи наши да угнетение убогих». Другая партия, Вишневецких и Конецпольских, ратовала за беспощадную расправу.

Требование казаков об участии в выборах короля депутатов глубоко возмутило как покушение на собственные права. Еще больше возмутили казачьи пожелания, чтобы паны уравнялись в правах с простой шляхтой, и один лишь король стал главой в государстве. Вскрылись и прежние тайные связи короля с казаками. Это вызвало бурю. Оссолинского хотели объявить изменником, он еле выкрутился, свалив все на Владислава. В итоге Хмельницкому вместо ответа направили гордый ультиматум – повстанцам разойтись по домам, разорвать союз с татарами и выдать главарей. И постановили собирать войско. Но насчет командования сразу возникли разногласия. Кандидатуру Вишневецкого отвергли – а ну как ему потом на престол захочется? Сеймовая анархия расшумелась об опасности «диктатуры», и вместо одного командующего во главе армии поставили «триумвират» из Заславского, Конецпольского и Остророга. Войско, хоть и с проволочками, собралось значительное – 40 тыс. шляхты, магнатов с дружинами. Сопровождали их 200 тыс. вооруженных слуг.

Но никто из трех командующих не был военачальником: один славился ленью и изнеженностью, другой отличался юным возрастом, третий книжной ученостью – Хмельницкий в насмешку прозвал их «перына, дитына и латына». Зато в войско собралось много высокопоставленных персон – 7 воевод, 5 каштелянов, 16 старост. И каждый считал себя не ниже командующих, оспаривал их решения. Знать отправилась на войну, как на пикник. Кичилась друг перед другом богатыми одеждами и вооружением, взяла с собой парадные кареты, возы с лакомствами и винами, роскошные шатры, охотничьих собак, любовниц. Огромный обоз тащился еле-еле. Паны задавали пиры друг другу, а их гайдуки и солдаты сразу пропили полученное жалованье и принялись «подрабатывать» грабежами. Львовский архиепископ писал: «Королевские и шляхетские села опустошены до крайности; люди не в силах терпеть и разбегаются кто куда». Руководство так и не могло прийти к единому мнению, стоит ли все же воевать? Заславский рассуждал – если истребим казаков, то сами окажемся в убытке, кто будет работать на нас? Несколько раз посылали делегации переговорщиков. Те, кто был настроен более решительно, стали переезжать к Вишневецкому – он держался отдельным лагерем и подчиняться «триумвирату» не желал.

Ну а Хмельницкий, получив заносчивый ответ сейма, поднял войска, снова призвал татар Тугай-бея и выступил к г. Староконстантинову. С врагом сошлись под Пилявцами. У Хмельницкого было 40 тыс. казаков и татар и неизвестное количество плохо вооруженных крестьян. Разделяла стороны болотистая р. Иква, через которую вела плотина, занятая казаками. И Богдан задумал хитрость. При помощи местных проводников, знавших тропы в болотах, скрытно отправил на левый берег отряд Кривоноса. А плотину приказал оставить, заманивая врага на правый берег. 11 сентября казаки изобразили отступление. Поляки двинули в преследование несколько полков. Они форсировали реку и доложили, что «берег очищен». А 13 сентября на них обрушились казаки и татары. Неприятельские части стали откатываться назад на плотину. Но по ней открыла убийственный огонь артиллерия Богдана – плотина оказалась заранее пристрелянной. Польское командование, получив донесения об атаке, решило удержать плацдарм за Иквой и направило подкрепления. Новые отряды сталкивались на узкой плотине с отступающими, возникла пробка и мешанина. И схватка перешел в побоище, казаки вырубили всех, не успевших удрать за реку.

А бегущие заразили паникой основной лагерь. В это время на него напал с тыла Кривонос. Некоторые из его бойцов переоделись татарами, и шляхта сочла, что это подошел крымский хан. С воплем «Татары!» все устремились в бегство. Бросали барахло, дорогие доспехи, оружие. Казакам досталось 120.000 возов с припасами, 80 орудий, драгоценностей на 10 млн. злотых. Польская армия, превратившись в беспорядочную толпу, драпала 300 км, до Львова. Только Вишневецкий отступил организованно. Во Львове на пожертвования жителей он нанял солдат для обороны города, но сам не остался – уехал в Варшаву на элекционный сейм.

Хмельницкий, чтобы очистить от поляков всю «русскую землю», разослал своих атаманов по Волыни, Полесью, в Белоруссию – там действовали отряды Михненко, Небабы, Кривошапки. Были взяты Пинск, Туров, Мозырь, Бобруйск, Брест. Сам Богдан подступил ко Львову, осадил его, но удовлетворился откупом в 200 тыс. Казаки были недовольны, что город, суливший массу добычи, уплыл из рук, и гетман повел их на Замостье, где предпринял штурм, оказавшийся неудачным. Поэтому с Замостья тоже взяли выкуп. Дальше Хмельницкий не пошел, остановился табором и вступил с поляками в переговоры, требуя избрания на престол Яна Казимира и ожидая решения сейма.

Западнее лежали чисто польские, католические земли. Серьезной поддержки украинцы там не получили бы. Наоборот, вторжение и погромы католических святынь сплотили бы шляхту и здешнее простонародье. А полустихийное казачье войско запросто могло разложиться, увлекшись грабежами городов – из-за этого Богдан и оставил в покое Львов. Да и его идея о воссоединении с Россией вряд ли еще вызрела окончательно. Хмельницкий был хотя и неопытным, но умным политиком. Понимал, что раз уж он начал восстание, его предстоит каким-то образом закруглить. И имел в виду разные варианты. С одной стороны, завязывал дружбу с Москвой, а с другой, еще не терял надежды по-хорошему договориться с королем. Особенно если тот после разгрома под Пилявцами соблазнится опереться на казаков и прижать магнатов.

6 октября открылся элекционный сейм. Притязания на корону предъявил было Вишневецкий, но его дружно отвергли. Выставлял свою кандидатуру князь Трансильвании Ракоци, а Москва предложила Алексея Михайловича или новорожденного Дмитрия Алексеевича. Конечно, всерьез на их избрание не рассчитывали. Зато о себе заявили красноречиво – ведь еще совсем недавно польский король претендовал на русский престол. Реальных же претендентов было двое. Епископы и магнаты стояли за брата Владислава – Карла. Мелкая шляхта – за Яна Казимира. Этот кандидат воспользовался ситуацией, установил тайные связи с казаками и раздавал щедрые посулы. Хмельницкий клюнул. И грозил, что в случае избрания Карла продолжит наступление. Несомненно, этот фактор сыграл на сейме решающую роль. Разорения своих имений шляхта не хотела. И 7 ноября королем стал Ян Казимир.

Он тут же направил гонцов к Богдану, утвердил его гетманом и предписал отвести войско на Украину. При этом король признавал, что в разыгравшихся событиях виноваты сами поляки, обещал отменить унию и запретить польским частям заходить восточнее Староконстантинова. Обещания были заведомо ложными. Ведь одновременно Ян Казимир поддерживал интенсивные контакты с папой Иннокентием Х. Который для вступления на престол разрешил его от монашеского иезуитского обета, дозволил вступить в брак. Однозначно подразумевая, что за такое одолжение он в новой роли обязан быть верным орудием католической экспансии. Но на это в победной эйфории не обратили внимания.

В декабре 1648 г. полки Хмельницкого торжественно вступили в Киев. Впрочем, далеко не все православные встречали их с восторгом. На посту Киевского митрополита умершего Могилу сменил его последователь Сильвестр Косов, который держался линии предшественника: развивать просвещение, отгораживаться от Москвы и искать компромисс с католицизмом и польскими властями. Косов и верная ему часть духовенства восприняли победу повстанцев очень кисло. Но в это время в Киеве оказался Иерусалимский патриарх Паисий, ехавший с визитом в Москву. Он полностью поддержал и благословил гетмана. Хмельницкий воспользовался случаем и попросил Паисия ходатайствовать перед царем о помощи казакам и принятии Украины в подданство. А для сопровождения патриарха выделил полковника Силуяна Мужиловского, передав через него грамоты Алексею Михайловичу.

В Москве делегацию приняли очень тепло. Хотя Мужиловский числился лишь сопровождающим, его встретили как настоящего посланника суверенной державы. Переговоры с ним вел дипломат и военачальник Трубецкой. Мало того, полковник удостоился особой чести – личного неофициального общения с царем. Правда, от вопроса о подданстве Алексей пока уклонился. Шаг был слишком ответственным, с бухты-барахты ввязываться в сложнейший узел противоречий было опрометчиво. Да и основания доверять Хмельницкому были пока не стопроцентными – он ведь и с Варшавой вел переговоры. Но Москва согласилась предоставить помощь оружием, деньгами, оказать дипломатическую поддержку, царь разрешил отпустить к Хмельницкому «государевых людей» – донских казаков. Однако добровольцы уходили и из других мест – торопецкий и хотмыжский воеводы доносили, что крестьяне «бегают за рубеж», вступая в казаки.

Русское правительство отправило на Украину своего представителя Василия Михайлова с несколькими дворянами – в основном для разведки. А к Хмельницкому тем временем прибыла польская делегация во главе с Киселем. Ян Казимир прислал грамоту на гетманство, булаву и знамя. В качестве «благодеяния» соглашался даровать амнистию повстанцам, увеличить реестр до 15 тыс. Но об отмене унии вообще как бы забыл, требовал, чтобы Богдан отступился от «черни», помог ее усмирить, разорвал отношения с Крымом и выступил против татар. В общем было ясно, что поляки всего лишь хотят расколоть повстанцев, поссорить с союзниками, а потом снова скрутить в бараний рог. И переговоры сразу зашли в тупик. Возмущенные казаки тыкали в булаву и знамя: «Зачем вы, ляхи, принесли нам эти цацки?» А Хмельницкий отрезал: «За границу на войну не пойду, саблю на турок и татар не подниму; достаточно дела и на Украине».

В Варшаву направили ответ: «Короля почитаем как государя, а шляхту и панов ненавидим до смерти и не будем им друзьями никогда». Перечислялись встречные условия: уничтожить унию, вернуть казачьи вольности, на Украине не восстанавливать костелов, запретить «селиться жидам», администрацию назначать только из православных, установить прямое подчинение казачьего гетмана королю, а Киевского митрополита допустить в сенат наряду с католическими епископами. Свою бывшую сожительницу Богдан нашел и вернул, но добавил в послании личное требование – выдать сбежавшего в Польшу Чаплинского. Хотя нетрудно понять, что условия, выдвинутые украинцами, никак не могли устроить поляков.

А Москва в марте 1649 г. прислала официального посла – Григория Унковского, что вызвало среди казаков взрыв восторга. Унковский привез для казачьей старшины «государево жалованье» и передал, что Алексей Михайлович готов принять Украину под свою руку, «если, даст Бог, вы освободитесь от Польши и Литвы без нарушения мира». То есть вступать в войну Россия пока остерегалась, чем Хмельницкий остался очень недоволен. И в обратную дорогу с Унковским отправил посольство Вешняка все с теми же просьбами о поддержке и подданстве. После переговоров с ним царское правительство постановило в случае необходимости предоставлять казакам убежище на своей территории, разрешило закупать «хлеб, соль и всякие запасы беспошлинно». Но на Украину направлялись не только хлеб и соль. Унковский доносил: «Козаки донские обещались выступить немедля, и многие из них уже пришли». А поляк Голинский жаловался: «Москва… хотя и подтвердила мир (с Польшей) тайно все доставляла Хмелю: продовольствие, порох, пули и пушки».

Богдан в это время чрезвычайно широко развернул свою дипломатию. Установил контакты с Молдавией и Валахией (Румынией). Хмельницкого посетили послы Трансильванского князя Юрия II Ракоци, который все еще мечтал о польской короне и искал союзников. Прибыл турецкий посол Осман-ага, и гетман заключил с Портой договор – стороны обязались не нападать друг для друга, обеспечить взаимный выкуп пленных, развивать торговлю. Турки при этом открыли казакам свободный вход во все свои гавани. Письмо к гетману прислал даже Кромвель, пышно величая его: «Богдан Хмельницкий, Божьею милостью генералиссимус греко-восточной церкви, вождь всех казаков запорожских, гроза и искоренитель аристократии, покоритель крепостей, истребитель римского священства, гонитель язычников, антихриста и иудеев».

Наши историки XIX в. захлебывались от восторга, освещая этот факт – надо же, мол, «культурный западник… видел что-то родственное себе в малокультурном сыне диких степей». Хотя в действительности все обстояло наоборот. Хмельницкий получил два образования, в том числе лучшее в ту эпоху, иезуитское, свободно владел латынью, французским, польским, турецким, татарским. А Кромвель не имел никакого образования, кроме домашнего, не знал ни одного языка, кроме родного, книг не читал, и все общавшиеся с ним иностранцы дружно упоминают о его полной неотесанности. Например, посол Бранденбурга Шлезер вынужден был разъяснять диктатору азы географии, рассказывать, какие государства существуют на Балтике, и учить читать карты. Да и масштабы деятельности этих двух лидеров слишком уж различаются. Один толокся в партийных междоусобицах своего острова, командовал в сражениях, где участвовало по несколько тысяч бойцов. А другой водил в битву стотысячные полчища и правил страной, где уместилось бы несколько Англий…

Международная обстановка благоприятствовала повстанцам. Главный союзник Польши, германский император, осенью 1648 г. только вылез из Тридцатилетней войны сильно потрепанным. При этом высвободилась и сохранившая силы Швеция, враждебная Польше. А у другой соседки, Османской империи, углублялся внутренний разлад. Правление султана Ибрагима Безумного оказалось для нее катастрофическим. Точнее, правил-то, конечно, не он. По турецким порядкам, султанских родственников, способных претендовать на престол, во избежание смут содержали в «клетке», особой комфортабельной тюрьме, где они были лишены связи с внешним миром, общаясь только с бесплодными наложницами. Угодил туда и Ибрагим, младший брат Мурада IV, и за 17 лет пребывания в «клетке» деградировал, тронувшись разумом. Но после смерти Мурада его мать не захотела терять своего положения и вместе с великим визирем Мухаммедом-пашой возвела на престол второго сына, чтобы править от его лица.

Ни к чему хорошему это не привело. Ибрагим кидал в Босфор золотые монеты – «рыб кормил». Приходил в экстаз от неимоверно толстых женщин, их для него искали по всей стране. Не хотел осязать ничего, кроме мехов, и ввели новый налог на покупку в России соболей, чтобы обить стены его покоев. Многие были недовольны таким султаном и узурпацией власти в руках женщины и визиря. Зрели заговоры. Правителям приходилось ублажать подарками янычар, покупать сторонников выгодными назначениями, наградами, возвышать не талантливых и деловых, а «своих» людей. Все это вело к ослаблению власти, коррупции. Казна пустела, а рост налогов вызывал новое недовольство.

Война за Крит затягивалась. Венецианцы применили действенный способ вредить туркам, засылая эмиссаров и подбивая на восстания черногорцев, сербов, албанцев, греков. Активизировался сепаратизм. В Ливане взял верх лидер антитурецкой партии кайситов Мельхем Маан и стал править почти независимо от Порты. Все меньше считались со Стамбулом Тунис, Алжир, Триполи, Крым. Правители вассальных Трансильвании и Валахии начали вести себя самостоятельно, а господарь Молдавии Лупул переориентировался на Варшаву. Поэтому договор о дружбе с Хмельницким турки сочли для себя очень выгодным – он обеспечивал безопасность хотя бы от запорожских набегов. За такое не жалко было открыть порты для беспошлинной торговли.

Пожалуй, здесь стоит упомянуть и о последствиях еврейской резни на Украине. Удар оказался настолько сильным, что дал трещину даже сам иудаизм. Евреи сочли, что для них пришли «последние времена». Но по теориям их мистиков, именно тогда, когда страдания народа достигнут высшей точки, должен явиться избавитель, «мессия». И таковой не заставил себя ждать – «мессией» провозгласил себя в турецкой Смирне некий Саббатай Цви. Он был адептом каббалы – учения, изыскивающего тайный смысл в текстах Ветхого Завета и Торы, магические значения букв и чисел. И при должном умении оказалось не так уж трудно вычислить, что «мессия» должен явиться именно в 1648 г. Дата рождения Саббатая тоже «совпала» с предсказаниями о времени рождения «мессия». Он женился на беженке с Украины, потерявшей всех родных. После такого потрясения ее посещали видения, будто она станет невестой «мессии». Это стало еще одним «доказательством». Прожила она недолго, а когда умерла, Саббатай еще раз вступил в брак… со свитком Торы.

Впечатление было колоссальным. Его «мессианство» признала община Иерусалима, а за ней и другие, община Амстердама издала особый молитвенник с текстами о Саббатае. В него поверило более половины евреев мира, последователи стекались отовсюду, а он благословлял их странной фразой: «Хвала Тебе, Господи, Который позволяет запретное». Он и сам настолько занесся, что отправился в Стамбул, дабы обратить в иудаизм султана. Однако Ибрагим Безумный оказался все же не настолько безумным. Возмутился, посадил его в тюрьму и поставил условие: переход в ислам или смерть. И Саббатай, к ужасу иудеев, выбрал… ислам. Но на самых стойких почитателей даже это не повлияло. Они, следуя каббалистическим методам, нашли в его поступке высший смысл – дескать, для спасения мира «мессия» должен сойти в самую бездну греха, что он и сделал. Такое доказательство привело к массовому переходу его последователей в ислам. И возникла секта «дёнме» или «саббатиан».

Ну а основной поток еврейских беженцев с Украины, из Белоруссии, да и из Польши, куда, казалось, вот-вот ворвутся повстанцы, хлынул на Запад. Правда, в отличие от нынешних времен, в большинстве стран Европы иудеев тоже не жаловали – ведь религиозные проблемы стояли очень остро. Но за Польшей лежала опустошенная Германия. С мертвыми деревнями, бесхозными полями, бродившим по лесам одичавшим скотом. После Тридцатилетней войны она, по сути, заселялась заново. У большинства наемников из расформированных армий на родине и дома-то не было. Они и оседали в здешних обезлюженных деревнях и городах – французы, шотландцы, итальянцы, финны, поляки, швейцарцы. Оседали решившие остепениться полковые маркитантки, шлюхи.

А особенно рачительным хозяином проявил себя все тот же курфюрст Бранденбурга Фридрих Вильгельм. Он, кстати, одновременно являлся и герцогом Пруссии, входившей в состав Речи Посполитой. Международное право в Европе было крайне запутанным. И Фридрих Вильгельм в качестве властителя Бранденбурга считался вассалом императора, а в качестве герцога прусского – вассалом польского короля. Его владения пострадали в войну очень сильно, да и новых много нахапал. И он повел целенаправленную политику их заселения. Зазывал и принимал всех желающих, предоставлял самые льготные в Германии условия для новых подданных. И значительная часть беженцев-евреев потекла к нему: в Пруссию, Померанию, Бранденбург. Обретя пристанище после пережитых ужасов, многие вообще старались «забыть», что они евреи. И превращались в «немцев». Этому тоже препятствий не было. Хочешь быть немцем – будь, только селись. А если семью потерял – женись на любой уцелевшей местной вдове, выходи замуж за любого бродягу-солдата. Да, это еще один исторический парадокс: та самая «нордическая раса», которая станет в ХХ в. кичиться «арийским» происхождением и устроит антисемитский геноцид, на самом-то деле формировалась в XVII в. из самых разномастных субстратов. В том числе и вобрав в себя изрядную струю еврейской крови.

## Империи великие и не очень

Важные события происходили в середине XVII в. и в других уголках земли. В Китае полыхала такая война, что битвы Тридцатилетней показались бы тут мелкими стычками. Маньчжуры, захватив Пекин и провозгласив империю Цин, контролировали только север страны. Вне их власти оставались обширные центральные и южные провинции с многолюдными городами, войсками, флотами. То есть для китайцев далеко не все еще было потеряно. Но среди них не было единства. На юге сохранились структуры прежней империи Мин, и знать, чтобы добиться национального сплочения, решила реанимировать оборвавшуюся династию. В Нанкине провозгласили императором одного из князей. Да только вместо сплочения вышло обратное – сразу нашлось несколько других претендентов на трон, вступивших между собой в свары. И среди повстанцев, сокрушивших империю Мин, после гибели их вождя Ли Цзи-чэна тоже произошел раскол. Второй предводитель, Чжан Сянь-чжун, укрепился в Сычуани и продолжал прежнюю политику, круто расправляясь с помещиками, чиновниками, купцами. Другая часть повстанцев, 300 тыс. во главе с Ли Цзинем и Хао Яо-ци, решила объединиться с минцами.

А маньчжурский хан Абахай времени не терял. Армию подчинившегося ему китайского полководца У Сань-гуя направил на запад, еще одно войско на восток. Оно взяло крепость Гуйдэ, а возле Великого канала встретилось с дивизией минского генерала Ши Кэ-фа. Потерпев поражение, он засел в г. Яньчжоу. Но штурма отразить не смог. Маньчжуры взяли город, и в течение 10 дней шла резня. Улицы и дворы были завалены трупами, город сожгли. После чего победители повернули на юг, на Нанкин. Новый император оказался тут не очень популярен. Опасаясь, что горожане выдадут его в обмен на милость захватчиков, он бежал со всем двором в Фуцзянь. А нанкинцы встретили маньчжуров за городом на коленях. Ну а в Сычуани террор Чжан Сянь-чжуна настроил против него состоятельные слои населения, они стали оказывать поддержку завоевателям. В 1646 г. Чжана сломили, его отряды оттеснили в горы, где повстанцы создали свое «государство» в Гуйчжоу и Юньани.

Однако на р. Янцзы маньчжуры встретили упорное сопротивление. Тут собрал 200 тыс. солдат генерал Пи-го, к нему примкнули бывшие мятежники, ополчение местных племен мань. И сборное войско, получившее название «Тринадцать дивизий», стойко защищало подступы к Хунани. Другую армию собрал ученый и художник Хуан Дао. К тому же у империи Мин нашелся сильный союзник – пираты. А надо сказать, что европейские пираты, приключениями которых мы зачитывались в книжках, были сущими детьми по сравнению с китайскими. У них выдвинулся некий Чжэн Чжи-лун. В юности он работал в португальском Макао, накопил деньжат и купил несколько джонок. Постепенно его флотилия разрослась до 3 тыс. кораблей. Джонки, кстати, были отнюдь не примитивными лодчонками. Они имели прекрасные мореходные качества, преодолевали огромные расстояния, и были джонки водоизмещением до 300–400 т, бравшие на борт сотни людей. Чжэн Чжи-лун, став предводителем пиратов, контролировал всю морскую торговлю на юго-востоке Китая, взимал рэкет с купцов – но одновременно обеспечивал им защиту, ограждал от конкурентов. Его подчиненные захватывали даже крупные и прекрасно вооруженные голландские суда.

Предложив услуги империи Мин, Чжэн Чжи-лун получил чин адмирала и нанес маньчжурам серьезное поражение в Чжэцзяне. Но успехи разожгли его амбиции. Он потребовал, чтобы император усыновил его сына и даровал ему княжеский титул. Это сочли чрезмерным и отказали. Чжэн Чжи-лун обиделся – чем и воспользовались маньчжуры. Пригласили его в Пекин, пообещав титул императора Южного Китая. Он отправился на переговоры, был схвачен и казнен. И Абахай развернул наступление на юг. Восставший Цяньинь был взят после трех месяцев осады, в городе и окрестностях победители перебили 175 тыс. человек. После двух месяцев осады пал г. Цзядан. Художник Хуан Дао оказался плохим полководцем, его разгромили, прорвали фронт, покорили провинцию Чжэнцзян и двинулись на Фуцзянь. Минский император, державший тут свою резиденцию, снова бежал. Единая оборона рухнула, и дальше ее добивали по частям. В провинции Цзянси повстанческие отряды два месяца удерживали г. Ганьчжоу. Маньчжуры взяли его, вырезав 100 тыс. человек, а 10 тыс. женщин помоложе продали в рабство. В провинции Гуандун двое претендентов на престол Мин воевали между собой – пришли маньчжуры и уничтожили обоих. В 1647 г. раздавили и остатки «Тринадцати дивизий».

После этого сохранились лишь разрозненные очаги сопротивления. И Абахай, сочтя Китай уже покоренным, принялся отлаживать его управление. Восстановил ту же систему высоких налогов, которая существовала при династии Мин. Начал конфисковывать земли китайских феодалов в пользу маньчжурской знати и перебежчиков. Но для разоренной страны такие налоги были совершенно непосильными, да и феодалам подобное обращение с их собственностью понравиться никак не могло. И ситуация внезапно изменилась. В 1648 г. вспыхнуло восстание, охватив провинции Гуандун, Цзянси, Чжэцзян, Фуцзянь. Китайские войска будто обрели «второе дыхание», их было не узнать. Под командованием прекрасного военачальника Ли Джи-го они энергично перешли в наступление, освободили значительные территории в провинциях Хунань, Цзянси, Гуйчжоу, Гуанси. Купили пушки у англичан. А пиратов возглавил сын казненного Чжэн Чжи-луна – Чжэн Чэн-гун (в передаче европейцев – Коксинга). Его эскадры блокировали морское побережье, господствовали на р. Янцзы, осуществляли переброски минских отрядов.

У маньчжуров флота не было, и на ходе боевых действий это сказывалось плачевно. Но и у них нашлись неожиданные союзники. Голландцы. В свое время империя Мин отразила их попытки силой захватить монопольную торговлю с Китаем. Португальцы и британцы имели свои базы в этой стране, а Нидерланды – нет, им приходилось довольствоваться островом Тайвань. И они сочли ситуацию подходящей, чтобы «исправить» такое положение. Стали предоставлять маньчжурам корабли для военных операций, поставлять вооружение и боеприпасы. И фронт в Китае стабилизировался.

В глубинах Азии развернулась еще одна война – между Ираном и империей Великих Моголов. Это было огромное государство, которое включало в себя большую часть полуострова Индостан, Афганистан, население ее достигало 100 млн. человек. Император Шах-Джахан провел ряд удачных войн в Индии, покорив на юге царства Ахмеднагар, Биджапур, Голконда. Но не собирался останавливаться на достигнутом и ударил на Персию, отобрав у нее Кандагар. На первый взгляд, силы сторон были несопоставимыми. Империя Моголов имела колоссальные ресурсы и богатства, выставляла полумиллионные армии. Однако качественное соотношение было обратным.

Индийские войска состояли из корпусов феодалов-джагиридов, действовавших почти самостоятельно. В качестве живых «танков» использовались слоны, закованные в броню, с установленными в башенках пушками. Плюс огромные контингенты пехоты. Пехотинец был вооружен лишь копьем, а все обмундирование составляли тюрбан и набедренник. Армия не знала строя, сражалась толпами, и во внутрииндийских конфликтах побеждала, давя противника массой. Но в горах Афганистана огромные обозы джагиридов, бравших на войну дворы, слуг, гаремы, застревали, закупоривая дороги. Слоны и голая пехота мерзли и голодали. А Иран в ходе сражений с Османской империей создал армию по турецкому образцу – с гвардией-куллары наподобие янычар, корпусом стрелков-тюфенгчиев. Поэтому войска Аббаса II нанесли индусам сокрушительное поражение, изгнали из Кандагара и овладели Западным Афганистаном. Восточный остался за Шах-Джаханом – здешние племена приняли его сторону, предпочитая его власть персам.

На морях в данный период безраздельно господствовали голландцы. Из 25 тыс. европейских кораблей им принадлежали 15 тыс. Нидерланды превратились в настоящую морскую, а стало быть, и мировую империю. И своей целью ставили ни больше ни меньше как установление полной монополии на морях. Поэтому пиратствовали даже в мирное время, при случае уничтожая суда, базы и фактории конкурентов. Именно голландцы стали и самыми жестокими колонизаторами. Если, допустим, Испания, покоряя заморские страны, обращала местное население в католицизм и превращала в подданных своего короля, то нидерландским купцам подобное расширение государства не требовалось. Их интересовала только прибыль. А кальвинистские теории «богоизбранности» давали оправдание любым злодеяниям – тот, кто противится голландцам, идет против самого Господа. И ни о каком подданстве туземных народов даже речи не было, их обращали в рабов или истребляли. Так, в Индонезии было уничтожено население островов Банда, Лонтор, Серам, Амгон, Рун. Это считалось допустимым – ведь пряности могут выращивать рабы или голландские колонисты.

Нидерланды процветали. Годовой товарооборот их купцов достигал 100 млн. гульденов, они подмяли под себя почти всю внутриевропейскую торговлю. Действовали рынки, мануфактуры, судоверфи – корабли голландского производства покупали все европейские страны… Впрочем, могущество голландцев страдало серьезными изъянами. В действительности они были всего лишь «морскими возчиками» и посредниками, отчего и наваривали барыши. Амстердам являлся центром не производства, а перераспределения. Стране не хватало своего хлеба, металла, леса – пользовались привозными. А самым губительным фактором стала власть олигархов. Когда в наше время всплывают версии о «заговорах» олигархов, разоряющих Россию, уроки истории заставляют в этом усомниться. Оказывается, что олигархи всегда и везде вели себя подобным образом и в близорукой погоне за сиюминутными выгодами разрушали собственные государства. Так было и в Голландии.

Стяжав огромные богатства, здешние воротилы пошли по пути торгово-ростовщического капитала. Расцвели банки, фондовая биржа. При этом банкиры определяли и политику, выступали кредиторами многих монархов. Вовсю шла утечка капиталов за рубеж, если была возможность их выгодного вложения и увода от налогов. Но развитию собственной промышленности уделялось мало внимания. Технические новинки не внедрялись, производство оставалось крайне консервативным – в этом отношении Нидерланды уже к середине XVII в. отстали от Англии. А уж о положении простонародья вообще говорить не приходилось – все определяла слепая погоня за барышами. Ведь олигархи выступали и законодателями, и работодателями, и поставщиками товаров. В результате Тридцатилетней войны Голландия присоединила ряд территорий Брабанта, Фландрии, Лимбурга, но в составе «свободного» государства они никаких прав не получили. Им присвоили статус завоеванных «генералитетных земель», принялись обирать и эксплуатировать примерно так же, как колонии. И буржуазные «свободы» на них не распространялись – вплоть до XIX в. крестьяне здесь оставались в полукрепостническом состоянии.

Коренным гражданам Нидерландов тоже жилось не сладко. Крестьяне-фермеры оказались совершенно бесправными, на них перекладывались все государственные расходы, их душили налогами, и они, разоряясь, уходили на мануфактуры. Где было не легче. Из-за взвинчивания цен на товары (в основном привозные), в Голландии была самая высокая в Европе стоимость жизни. А уровень жизни – чуть ли не самым низкий. Оплата труда всячески урезалась. Матросы получали меньше, чем в любом другом флоте. И если стоимость судов, построенных в Нидерландах, была вдвое ниже, чем в Англии, то это достигалось нищенской оплатой труда корабелов. Поэтому и моряки, и мастера охотно нанимались в другие государства, заодно разнося конкурентам голландские географические и технологические секреты.

Условия труда и быта мануфактурных рабочих современники сравнивали то с каторгой, то с «преисподней» – грязные бараки, битком набитые мужчинами, женщинами, детьми, болезни, пьянство, работа на износ. Численность рабочих пополнялась не естественным воспроизводством, а притоком извне. В 1643–1644 гг. в Лейдене произошли первые в истории мануфактурные стачки, дальше они стали обычным явлением. Страну раздирала и политическая грызня. Партия «оранжистов» – офицеров-дворян, сторонников штатгальтеров Оранских, стояла за усиление центральной власти. А партия олигархов, которую возглавили братья Ян и Корнелий де Витт, боялась централизации, как огня. И на любые потуги в этом направлении отвечала воплями о «диктатуре». Война кончилась, услуги Оранского по защите государства вроде уже не требовались, и законодатели взялись ужимать права штатгальтера и урезать финансирование армии.

Однако старые колониальные империи с голландской агрессией не смирились. Правда, они враждовали и между собой, Мадрид все еще не признал суверенитет Португалии, объявлял ее своей взбунтовавшейся провинцией. Но Испании теперь приходилось один на одни бороться с Францией, сосредоточив силы против нее. И португальский король Жоан IV решил вернуть владения, которые оторвали у него Нидерланды, пока его страна боролась за независимость. В 1648 г. он снарядил эскадру, и голландцев вышибли из Анголы и с о. Сан-Томе. После чего Лиссабон направил подкрепления в Бразилию, и там нидерландцев тоже начали теснить.

Еще одна колониальная империя, Британская, пока что была на морях гораздо слабее Нидерландов. Например, в Индонезии англичанам удавалось удерживаться только благодаря союзу с султанами Брунея и Бантама, иначе голландцы разгромили и перебили бы их, как оно и случилось с несколькими факториями. А гражданская война в Британии еще больше подорвала ее конкурентоспособность. Зато англичане успели основательно закрепиться в Северной Америке. В глубь материка продвигались еще мало, но по всему Восточному побережью угнездились колонии Вирджиния, Массачусетс, Нью-Хэмпшир, Коннектикут, Род-Айленд, Вермонт, Мэн, Мэриленд. Пока в метрополии бушевала революция, здешне колонисты вели три собственных войны – с индейцами. Американские поселения «бледнолицых» были уже достаточно многолюдными, прибрежное положение позволяло им связываться друг с другом и получать помощь. И разрозненным местным племенам не удавалось одолеть пришельцев. А для более эффективной борьбы с индейцами колонии объединились в Конфедерацию Новой Англии – первый прообраз будущих Соединенных Штатов.

В Европе в это время начала складываться еще одна империя – «Балтийская». Тогдашние границы Швеции отличались от нынешних. В ее состав еще не входила южная часть Скандинавского полуострова, она принадлежала Дании. Но шведы были хозяевами Финляндии, Эстляндии, северной Латвии, Карелии, русской Ижорской земли. А в войну прихватили балтийские острова, Померанию и ряд других территорий на южном берегу Балтики, завладели устьями судоходных рек Северной Германии, а значит, могли контролировать германскую торговлю. Это лишь разожгло аппетиты Оксеншерны и его «старой партии», они уже нацеливались на дальнейшую экспансию и присматривались, на кого бросить армию – на Данию, Польшу или Россию? Но состояние шведской казны было плачевным, война обошлась дорого. Хотя в общем-то и добычу захватили колоссальную. Но ведь затраты шли за счет государства, а награбленные богатства достались в частные руки генералов, офицеров, солдат. А вместе с тем дворяне, вернувшиеся из континентальной Европы, привезли вкус к роскоши. И теперь голландские купцы везли в Швецию дорогие ткани, мебель, вина, картины, а трофейное золото утекало в их кошельки.

Ну а главным препятствием для проектов канцлера являлась его противница, королева Христина. Тягу подданных к «красивой жизни» она всячески приветствовала и подавала в этом пример. Сама она, между прочим, внешностью не блистала. Была мужеподобной, грубой, очень не любила умываться. Граф Коммэнти доносил в Париж, что «королева небольшого роста, толстая и жирная», носит мужской парик и мужскую обувь, «и если судить по походке, манерам и голосу, то можно биться об заклад, что это не женщина». А руки ее «всегда были так грязны», что люди «затруднялись сказать, красивы они или нет». Все ее внимание было поглощено развлечениями. Балы перемежались охотами, где королева скакала верхом по-мужски и стреляла в оленей, театральные представления сменялись пирами, где придворные сутками подряд обжирались до блевотины и опивались до сваливания под стол. Но в тогдашние европейские нравы это вписывалось – поваляется, очухается и дальше будет пить.

Стокгольм был еще небольшим городом, 30 тыс. населения. Чтобы сделать его «блестящей» столицей и завоевать популярность, Христина переписывалась с учеными, литераторами, сманивала их к себе. При ее дворе обосновались Декарт, Сальмазий, Гроций, Фоссий, поэты, музыканты. И хотя они здесь становились лишь «коллекцией», достопримечательностью ее двора, но получали солидные пенсии, за что и славословили королеву как «северную Минерву», «десятую музу», «дочь полубогов». (Декарту в качестве особой привилегии было разрешено ходить не на все балы и пьянки). Христина щедро жаловала и любимчиков, 8 человек возвела в графское достоинство, 24 в баронское, 428 в дворянское. Хотела учредить в Швеции еще и герцогства, но этого ей не позволил риксдаг.

«Старая партия» настаивала, чтобы королева вышла замуж – авось угомонится, да и интересы государства требовали наследника. Однако она отвергла все варианты брачных союзов, заявив: «Даже самый лучший мужчина не стоит того, чтобы ради него жертвовать собой». Чтобы отвязались, в 1649 г. объявила наследником кузена Карла Густава и решила «для блага народа остаться девственницей». Скорее, впрочем, для собственного блага, чтобы муж не мешал вытворять что хочется. Да и насчет «девства» вряд ли кто обманывался. Все ее разговоры и интересы вертелись вокруг сексуальной темы, и фаворитов у нее было множество: француз де ла Гарди, немцы Штейнберг и Шлиппенбах, датчанин Ульфельдт, поляк Радзиевский, итальянцы Бурделла и Пимонтелли, швед Тотт. Женщин в своем окружении она не терпела, кроме одной, Эббы Спарре, ближайшей наперсницы и тоже любовницы.

В Швеции в этот период настал «век аристократии». Дворяне захватили львиную долю мест в риксроде (государственном совете) и риксдаге (органе сословного представительства). Для широкого образа жизни им требовались средства, и они прижимали купцов, ремесленников. Но Швеция была аграрной страной, в городах жило всего 5 % населения, и основные тяготы пришлись на крестьян. А их положение в разных провинциях было неодинаковым. В Эстляндии и Лифляндии (как и в польской Курляндии) сохранялись самые жестокие в Европе формы крепостного права, только здесь практиковалась розничная торговля людьми. Потому что в XVI в. тут произвели кодификацию права, взяв за основу римское – и крепостных напрямую приравняли к римским рабам. Крепостное право было сохранено и в провинциях, отобранных шведами у Германии и Дании.

Но и положение свободных крестьян ухудшалось. В ходе войны требовалось награждать дворян, из-за затруднений казны приходилось закладывать казенные владения, потом добавилась неуемная щедрость Христины – а в результате большая часть коронных земель перешла в помещичью собственность. Землевладельцы драли за аренду больше половины урожая, все шире вводили барщину, по шведским законам, они обладали и значительной юридической властью над крестьянами: правом суда, правом «домашнего наказания» (т. е. порки), правом сдавать в рекруты. И пошло бегство карельских, русских, финских, эстонских крестьян за рубеж. В Россию, где жизнь была не в пример легче.

## «Бунташная» Франция

С какой-то стати в истории внедрилась «аксиома» о неком многовековом научно-техническом отставании Руси от Запада. Хотя при этом забывается, что термин «наука» в разные времена понимался различно. И долгое время вся европейская «наука» сводилась к пустой схоластике и запутанной юриспруденции, которые россиянам и задаром были не нужны. Раньше других дисциплин на Западе стала развиваться только астрономия – она стала «побочным продуктом» астрологии. Кое-какие достижения были и в медицине. Да и то ученые, позволившие себе эти изыскания, рисковали попасть на костер или подвергнуться преследованиям, как Сервет, Везалий, Бруно, Коперник, Кеплер, Бруно, Галилей.

На самом же деле то, что мы с вами сейчас именуем наукой, зародилось только в середине XVII в.! Причем чистейшей воды легендой являются теории, будто это было связано с «буржуазными революциями» и рождением капитализма. Наоборот, рывок произошел в странах абсолютизма. Где богатые аристократы спонсировали ученых для собственных развлечений. Стимул к прогрессу машинной техники дал…

театр. В помпезных придворных постановках считалось шиком, чтобы сцена оборудовалась хитрыми механизмами, ездили колесницы «богов», открывались раковины с полуголыми «нимфами», для чего и привлекали изобретателей. При строительстве фонтанов вдруг выяснилось, что вода не может подняться выше определенной высоты. Откуда последовали опыты Торричелли, Паскаля – и родилась гидродинамика. А побочное открытие «торричеллиевой пустоты», вакуума, впервые опровергло авторитет Аристотеля, утверждавшего, что «природа не терпит пустоты». Придворная мода на азартные игры породила заказ – вычислить вероятность выигрыша. И возникла теория вероятностей… Ну а математику преподавали в иезуитских колледжах, должности профессоров хорошо оплачивались. В борьбе за эти должности кандидаты старались доказать свой профессионализм – и в один прекрасный день перешагнули рамки математики Евклида.

Но нужно учесть и то, что никакого практического значения европейская наука еще не имела. Она оставалась уделом горсточки энтузиастов. Британский философ Бертран Рассел писал впоследствии, что если бы в XVII в. было убито в детстве 100 ученых, то современный мир не существовал бы. Хотя, скорее, даже не 100, а 15–20. Их были единицы. Галилей, Кардано, Тарталья, Бесон, Ферма, Торричелли, Декарт, Паскаль, Кавальери, Гюйгенс, Роберваль, Дезарг, Виет… Эксперименты производились кустарно – допустим, Паскаль приглашал в свидетели городских кюре и учителя, и они шли на гору смотреть, останется ли ртуть в трубке на прежней высоте. О результатах сообщали по переписке, связующим центром переписки всех европейских ученых стал по своей инициативе монах Мерсенн. И больше внимания тогдашние деятели науки уделяли поиску не открытий и истин, а богатых и знатных покровителей.

Широкую известность получали разве что труды гуманитариев-философов. Во Франции, например, были популярны идеи Монтеня, сводившего смысл жизни к эгоизму и отрицавшего нравственные идеалы: «Я живу со дня на день, и, говоря по совести, живу только для себя». Бэкон внедрил европейцам катастрофическую мысль, будто наука должна дать человеку власть над природой. Вершиной подобной галиматьи стали теории Баруха Спинозы, голландского еврея, притворно крещенного, но ставившего себя «вне вероисповедания». Он объявлял, что «мир может быть познан геометрическим методом», вообще отрицал градации добра и зла, психологию сводил к «природным силам», а ключ к решению всех проблем видел в «просвещении». И если Россия «отстала», не зная подобных теорий, то много ли она от этого потеряла?

Но моральному облику европейской цивилизации такие учения и впрямь соответствовали. Особенно заметно это было во Франции, которая выдвигалась на роль культурного и политического центра Европы. Ее особенностями стали ярко выраженный индивидуализм, погоня за удовольствиями и полнейшая распущенность. Посол Тосканы доносил: «Франция – это настоящий бордель». На сексе здесь было замешано все – быт, карьера, искусство, политика. Для простолюдина уступить дочь для забавы дворянину считалось не только нормальным, но и выгодным – если не забудет заплатить. А у дворян отнюдь не считалось зазорным откровенно продавать дочерей вельможам (только цена отличалась от простолюдинок). Ну а те, кто прорвался в высший свет, предавались своим желаниям в открытую. Аббат Рино описывал типичные приемы светских дам: «Большинство держит в руках молитвенники, носящие на их языке название «сокровищ», но содержащие не молитвы, а неприличные рисунки и речи». Действовали разные системы «сигнализации». Например, короткие локоны на висках назывались «кавалеристами», длинные, спускающиеся до плеч – «мальчиками», показывая, какого партнера предпочитает дама.

Был и язык шелковых бантиков, имеющих «свои названия и значения, судя по цвету и месту, где они приколоты… перемещаемые в известном порядке, они без слов объявляют избраннику: «вы мне нравитесь», «я вас люблю», «следуйте за мной», «я ваша». Позже подобную роль стали играть мушки, но в середине XVII в. их использовали только для того, «чтобы обратить общее внимание на особо красивые части своего тела. Их налепляют на лицо, шею, спину, грудь и даже на кончики грудей». То есть просто оголить соски для соблазна мужчины оказывалось уже недостаточно, требовалось дополнительно привлечь к ним внимание. Впрочем, тогдашние моды преднамеренно выставляли прелести напоказ – декольте углублялись настолько, чтобы открывать не только верх бюста, но и часть околососкового кружка. Хотя критерии красоты очень отличались от нынешних – ценились женщины полные, рыхлые, расплывшиеся. Поэтому бедра специально расширяли фижмами – юбками на металлическом каркасе, который пристегивался к телу ремнями.

Еще одной особенностью французской знати была страсть к интригам и заговорам, участники коих нередко искали поддержку у внешних врагов. Но во Франции это не считалось «изменой родине», входило в число дворянских «свобод». Иногда для острастки казнили какую-нибудь мелочь, но высших вельмож не трогали. И для них заговоры становились острой, но практически безопасной игрой. Как и для дам, которые в дополнение к разврату искали новые развлечения и становились «ударной силой» всяких закулисных дел. Прижать самовольство и анархию вельмож сумел только Ришелье, но после его смерти они снова подняли головы. А вокруг трона собралась целая свора «принцев крови» – алчных, эгоистичных, ничего не желающих знать, кроме собственных выгод и апломба.

О, это были фигуры весьма примечательные. Дядя короля Гастон Орлеанский, дурак и трус, всегда закладывавший своих соратников по заговорам. Отличный полководец Конде из рода Бурбонов – выступавший предводителем гугенотов, но на деле безбожник, распутник и редкий циник. Его сестренка, по мужу герцогиня де Лонгвилль – ее хобби было брать «шефство» над неопытными юношами и девушками, попадающими ко двору, затаскивать к себе в спальню и обучать любовным наукам вплоть до крайних «изысков». Принц Конти, родившийся горбуном. Но ведь переспать с горбатым тоже было «изыском», и от желающих отбоя не было. Тем более что он не обманывал ожиданий и славился жеребцовской энергией. По этой части с ним мог поспорить разве что принц Гонди. Он пошел по линии церковной карьеры, в возрасте 9 лет получил 2 аббатства, в 14 стал каноником собора Парижской Богоматери, а потом для него выпросили у папы «виртуальный» сан архиепископа Коринфского – без реальной должности. Гонди имел привычку содержать 3–4 знатных любовницы и развлекаться с ними единовременно, в групповушках. Всю эту компанию дополняли бастарды Генриха IV принцы Вандомские, Бофоры, Буйонны. И каждого окружала толпа прихлебателей-дворян.

В общем, образовался неслабый клубок потенциальных междоусобиц. И взрыв произошел все в том же «бунташном» 1648 г., когда полыхали восстания в Англии, Москве, на Украине. Тридцатилетняя война заканчивалась, но Франция продолжала борьбу с Испанией. А финансовое состояние дошло до ручки. Доходы казны составляли 12 млн. ливров при расходах 200 млн. Недостачу покрывали внутренними займами – и только годовые проценты к выплате достигли 20 млн. Их стали выдавать с задержками, вместо денег навязывали ценные бумаги будущих займов. Заключались соглашения с банкирами. Им отдавали на откуп статьи грядущих доходов, и вливания от банкиров достигли 80 % бюджета.

Бунты в провинциях не прекращались, но на них почти не обращали внимания. Считалось, что обойдется, пока «молчит большой зверь» – Париж. Самый многолюдный город баловали, опасались затрагивать его интересы. Но в 1648 г. казна зашла в тупик, доходы за следующие 3 года оказались уже «съеденными». И правительству пришлось взяться за Париж. Мазарини и его ставленник Партичелли стали выискивать новые источники доходов. Раскопали забытый старый эдикт о запрете строить дома в зоне 400 м от городских стен, предложив «нарушителям» платить дополнительный налог. Придумали налог на зажиточных граждан, повысили пошлины на ввоз товаров в столицу. А 12 должностей докладчиков парламента решили разделить, чтобы их стало 24 – и новые должности продать.

Во Франции парламенты Парижа и провинций были не законодательными, а судебными органами. Должности в них покупались. И вместе с нерегулярным жалованьем давали доход от судебных дел, «дворянство мантии», освобождение от налогов. Чем и пользовались парламентарии, организуя «крыши» для торговли и ростовщичества. Но парламент обладал важной прерогативой – регистрировать правительственные акты. И мог не зарегистрировать, если они не соответствовали законам. Чем тоже пользовался, если был недоволен решениями властей. Теперь же нововведения прямо касались кармана парламентариев – поскольку они-то и были богатыми гражданами, домовладельцами, а учреждение новых должностей обесценивало старые. К тому же судейским вскружили головы успехи британского парламента в борьбе с королем, подмывало показать, что и они «не твари дрожащие, а право имеют».

И парламент под предводительством президента Моле и оппозиционера Брусселя поднял бучу. Предложения провалил и выработал требования из 27 статей. По примеру Англии предъявил претензии на контроль над финансами, требовал уменьшить налоги, запретить разделение должностей, запретить отстранять чиновников от должности королевскими указами, не арестовывать их без суда. И созвать «палату правосудия» для расследования «злоупотреблений» (что было смешно – во Франции парламентарии сами являлись судейскими и чиновниками и были крепко повязаны во всех злоупотреблениях, им пришлось бы судить самих себя). В Лувр направилась манифестация, и королева вынуждена была подписать статьи.

Выполнять которые она не собиралась, да и не могла. Денег-то не было. И вскоре правительству пришлось пойти на еще более непопулярный шаг. Объявить о своем банкротстве. Все прежние займы аннулировались. С неопределенным обещанием, что проценты по ним будут выплачены когда-нибудь «позже». Парижские рантье, вложившие средства в государственные облигации, взвыли. И парламент, пользуясь общими настроениями, перешел в атаку. На короля и его мать в открытую не замахивался, но поднял шум, требуя преследования и наказания откупщиков. (Хотя и это на деле было лишь пропагандистским трюком для разжигания смуты, потому что в делах откупщиков участвовало 2/3 парламентариев).

А в это время Конде одержал победу над испанцами, его войско возвращалось в Париж. Правительство сочло, что сможет опереться на военную силу, и решило пугануть оппозицию. Три главных смутьяна во главе с Брусселем были арестованы. Но такой шаг принес не успокоение, а напротив, стал искрой общего бунта. Париж восстал, начал строить баррикады. Гвардейцев, посланных навести порядок, толпа прогнала градом камней. Чтобы угомонить парижан, королева и Мазарини выпустили арестованных, но уже не помогло. Город продолжал бушевать. Так началась смута, получившая название «Фронда» (праща).

Правда, против первой ее вспышки власть нашла действенные средства. Двор попросту собрал пожитки и выехал в Сен-Жермен. Парижане не придали этому значения – привыкли, что короли часто выезжают в свои резиденции. Но за городом Анна Австрийская встретилась с армией Конде и обратилась к ней, объявив, что вместе с сыном-королем отдается под защиту войска. Военных это тронуло, чрезвычайно понравилось самому Конде. И столица очутилась в осаде. Однако и такой поворот парижане восприняли легкомысленно. Разбуянились пуще прежнего. Парламент нашел старое постановление, изданное после падения временщика Кончини, о запрете иностранцам входить в правительство, и объявил вне закона Мазарини. Требовал освободить всех заключенных. В бунте объединились чернь, дворяне, чиновники. Примкнул и принц Гонди, начал формировать армию и обратился за поддержкой к Испании. Сторонников короля избивали, дома грабили, разоряли даже могилы.

Вслед за Парижем тут же взбунтовались провинции – Прованс, Гиень, Нормандия, Пуату. Бордо восстал как бы уже «по привычке» – это был очень богатый город, освобожденный от ряда налогов, но его постоянно раздирала грызня между губернатором и местным парламентом, сказывалась и близость Испании, и за 50 лет в нем было 160 мятежей. В Руане восстание возглавил герцог де Лонгвилль, стал собирать ополчение. Губернатор Нуармутье перекинулся на сторону Испании. Герцог Буйонн взбунтовался из-за личной обиды – за то, что у него отобрали Седан. Маршал Тюренн кочевряжился, предлагая услуги обеим сторонам, но Мазарини сумел перекупить его.

А Конде разорял окрестности столицы, его разъезды грабили пригороды, а попавшихся в их руки парижан топили в Сене. И положение постепенно менялось. Значительная часть Парижа жила обслуживанием королевского двора и отирающихся при нем дворян. При долгом отсутствии главного источника доходов столичные жители стали разоряться. Шло наведение порядка в провинциях. Армия д’Аркура выступила на Руан, сбродные отряды Лонгвилля были разгромлены, пленных перевешали. Губернатор Эпернон блокировал мятежный Бордо, разбил горожан и договорился о замирении на условиях амнистии и уменьшения налогов.

И как раз в этот момент произошло беспрецедентное событие в Англии – казнь короля. Во Франции она аукнулась самым непосредственным образом. Королева и юный Людовик сочли это предостережением для себя, отвергли любые переговоры с парламентом. Войска Конде установили плотную блокаду Парижа, там начался голод. А фрондеры раскололись. Самых буйных вдохновил британский пример, они уже предвкушали, как отправят на плаху Анну Австрийскую, ударились в грабежи и насилия. Но более состоятельных и осторожных эти бесчинства напугали. Докатиться до английского беспредела им не хотелось. И дворяне, купцы, парламентарии начали перебегать в Сен-Жермен.

Отрезвлению способствовали и успехи в войне с Испанией. Полки Дюплесси-Пралена и немецкие наемники Эрлаха перешли в наступление на севере, д’Аркур одержал победу под Суассоном. Надежды парижан на помощь извне растаяли, и они выразили готовность покориться. Как было принято во Франции, высокородных бунтовщиков не только простили, но и щедро приплатили. Нуармутье, перекинувшийся от испанцев обратно, получил 150 тыс., де Ламотт – 200 тыс., Эльбеф – 300 тыс., Лонгвилль – 700 тыс. Парламенту Мазарини пообещал не беспокоить его и не задолжать слишком много. И в августе 1649 г. двор вернулся в Париж, причем толпы горожан радостно приветствовали своих короля и королеву.

Казнь Карла I вогнала в шок не только Анну Австрийскую и Алексея Михайловича, а всю Европу. Она вообще сделала Британию страной «нон грата», исключила из тогдашнего «цивилизованного мира». Дипломатов революционной Англии отказывались принимать, сторонились как убийц, двоих прикончили на дуэлях. Ну а в самой Британии расправа над Карлом политического разброда ничуть не прекратила. Радикалы, провозгласившие республику, так и не могли определиться, что это должно означать? Гаррингтон толковал об идеальном «государстве мудрецов», описанном у Платона, Лилберн – о восстановлении древнесаксонских законов, лидер диггеров Уинстенли требовал уравнять не только права людей, но и собственность, а Гаррисон доказывал скорое пришествие Христа, а значит, земные власти должны только дождаться Его, чтобы передать полномочия.

Тем временем развал углублялся. Опять отложилась Шотландия, возмущенная тем, как англичане обошлись с королем и пресвитерианским парламентом. Республику шотландцы не признали и провозгласили бежавшего к ним наследника Карла II королем Англии, Шотландии и Ирландии. И оставалась нерешенной задача, которую в свое время так и не позволили выполнить покойному королю – усмирение восставшей Ирландии. Причем оказалось, что пока в Англии бушевала гражданская война, ирландцы-католики вполне сумели найти общий язык с роялистскими гарнизонами крепостей. Поняв, что англикане все же лучше, чем фанатики-пуритане. И Кромвель решил направить армию в Ирландию. Но точно так же, как и при попытке пресвитерианского парламента послать туда полки, они забузили и отказались. Только теперь их возмущали не индепенденты, а левеллеры. Войска опять шумели, что их преднамеренно хотят удалить из Англии, что сперва надо решить проблемы гражданского устройства. Совет армии вырабатывал очередные петиции.

Но если в прошлой аналогичной ситуации спор выиграла армия, то теперь Кромвель повел себя совсем не так, как пресвитериане. Культ его личности был высок, многие воинские части, несмотря на колебания, сохранили ему верность. И этими частями он ударил по полкам, проявившим брожение. Арестовал и разогнал оппозиционеров. Суровыми карами вплоть до расстрелов восстановил дисциплину. Распорядился, чтобы подавление мятежей отмечалось благодарственными молебнами в церквях. И раздул пропагандистскую кампанию, запугивая народ «католической угрозой» со стороны ирландцев и Карла II. Себя Кромвель назначил главнокомандующим карательной экспедицией и объявил ее «крестовым походом». В послании ирландскому духовенству он писал: «Вы – часть Антихриста, царство которого, как ясно сказано в Священном Писании, должно лежать в крови, и вскоре все вы должны будете пить кровь; даже остатки в чаше гнева и ярости Бога будут влиты в вас».

В общем-то исход войны определился еще до прибытия Кромвеля в Ирландию. Когда туда был переброшен первый корпус Джонса, он в августе 1649 г. в Рэзмайнесе встретился с ирландским войском Батлера и разгромил его. После чего ирландцы с роялистами рассыпались на мелкие отряды и перешли к партизанским действиям или засели по крепостям. Но в сентябре явился Кромвель – и по жестокости превзошел все, что вытворяли англичане в прежних войнах. Он повел войну на полное истребление ирландцев, обещая солдатам «освободившиеся» земли. Осадил крепость Дрогеда. Ее комендант Эстон, как и солдаты гарнизона, были не католиками, а англичанами-протестантами, служившими тут еще с дореволюционных времен. Тем не менее Кромвель запретил щадить кого бы то ни было. После недели боев Дрогеду взяли, учинив резню защитников и жителей. Последние 200 человек капитулировали, но все были казнены.

То же самое случилось с крепостями Дендала, Треш. В октябре войска Кромвеля подступили к Вэксфорду. Захватили его благодаря предательству перебежчика, и более 2 тыс. человек, включая все мирное население, было предано смерти, а город спалили. Продвигаясь от Дублина на юг, армия оставляла за собой пустыню. Уничтожали всех «еретиков» без различия пола и возраста. Сжигали, согнав в сараи, расстреливали картечью, топили в реках, выстраивали в очереди к плахам и рубили головы. Разве что не насиловали – это было страшным преступлением против «пуританской морали». В отличие от грабежа. Ведь обогащение считалось «богоугодным» делом. Да и Кромвель целенаправленно поощрял мародерство. Так что обобрать до нитки толпу баб, детей и стариков, а потом перерезать им глотки было не преступлением, а доблестью. Особенно жутким расправам подвергались священники, монахи, монахини. Над ними «святые» сперва издевались, изобретая изощренные виды мучений и смерти. Вешали за ноги, распинали, прибивая к церковным воротам, пороли до смерти.

Хотя с военной точки зрения геноцид дал и другой результат. Поняв, что терять им нечего, ирландцы и роялисты стали драться отчаянно. Гарнизоны крепостей Данкэнн и Уотерфорд выдержали осаду и отразили все приступы. А весной 1650 г., когда Кромвель обложил Клоунмел, в армии вспыхнула дизентерия, умерло 2 тыс. солдат. Словом, завязли. Кромвель понял, что триумфов больше не предвидится, сослался на более важные дела и уехал в Англию. Завершать войну пришлось другим – и сделать это удалось все же не апокалипсическими карами, а дипломатией. На юго-западе Ирландии укрепились англичане-роялисты, и с ними сумел установить контакты лорд Брогхил. Эти переговоры вбили клин между католиками и англиканами, у них начались разногласия. И путем сепаратных уступок и частичных амнистий остров кое-как подчинили. Но лавры победителя все равно достались Кромвелю. Ирландия была опустошена дотла, из 1,5 млн. жителей уцелела половина. Многих продали в рабство в Америку. И Кромвель восторженно называл Ирландию «чистым листом бумаги», где можно строить настоящее индепендентское «общество будущего». Впрочем, подобное «строительство» выразилось только в том, что 2/3 ирландской территории раздали английским собственникам.

Ну а если еще раз вернуться к тезису, будто «буржуазные революции» явились стимулом для развития науки и культуры, то достаточно взглянуть на «культуру» революционной Британии. Все иностранцы характеризовали не только Кромвеля, но и остальное правительство как темных неучей. Швед Бонд отмечал: «Это позор, у них нет никого, кто может написать приличную строку на латыни, но слепой Мильтон должен переводить все, что они пожелают, с английского на латинский». Английские дипломаты в официальных документах путали названия государств, городов, договоров. Пуританская церковь и индепендентские «святые» взяли на себя надзор за «нравами». Парламентом был принят «Закон о супружеской неверности», предписывающий смертную казнь обоим согрешившим. И закон этот неуклонно исполнялся.

Что же касается британской «науки», то она развивалась, мягко говоря, «своеобразно». Так, один «ученый» занялся изысканиями, сколько в мире рассеяно чертей – и насчитал 2 222 222 222 222. Они, по мнению пуритан, были всюду. Как писали современники, «миросозерцание индепендентов мрачно и уродливо», «они всегда ходили с постными лицами». И в борьбе с якобы окружающими их «чертями» изгоняли из жизни все «греховное», то есть яркое и веселое. Были запрещены песни, танцы, народные праздники, игры. Даже громкий смех признавался грехом и мог повлечь наказание. «Святые» имели право в любой час дня и ночи зайти в чужой дом для проверки поведения.

А богатейшая культура Англии, достигшая расцвета при Якове I и Карле I, была сметена начисто. Разрушались церкви, варварски уничтожалось убранство, алтари, иконы. Сжигались и светские картины, разбивались статуи. Музыку объявили «языческой», композиторов заставляли публично отречься от нее, жгли ноты, ломали инструменты. Погибло и великое искусство шекспировского театра. Протестантский парламент запретил «публичные сценические представления», этому было посвящено несколько декретов. Преследования обрушились на всех, кто был связан с театром: актеров, сценаристов, организаторов представлений. Кто сумел, бежали за границу. Ну а единственным значительным произведением пуританской культуры стал «Потерянный рай» Мильтона. О котором очень точно подметил Белинский: «Того не подозревая, он в лице своего гордого и мрачного сатаны написал апофеозу восстания против авторитета, хотя и думал сделать совершенно другое». Пожалуй, добавить тут нечего.

## Сабли и дипломатия

Переговоры с Хмельницким стали для Польши лишь ширмой для подготовки к удару. Сейм санкционировал созыв королем посполитого рушенья. Ну а параллельно возник план физически устранить Богдана и протащить на его место более сговорчивого лидера. Для этого подослали шляхтича Смярковского. Однако и контрразведка Хмельницкого не дремала. Когда Смярковский стал организовывать заговор в окружении гетмана, его разоблачили и казнили. Узнав, что этот вариант сорвался, Ян Казимир разослал первый виц (приказ) о созыве ополчения (по закону их требовалось разослать три). Но Вишневецкий еще раньше начал собирать шляхту Русского воеводства (так называлась Западная Украина). Его отряды вторглись на Украину. А гетман Литовский Радзивилл пошел по Белоруссии, отбил у повстанцев Пинск, Туров, Брест, Мозырь, Бобруйск.

Тогда и Хмельницкий издал универсал: «Все, кто в Бога верит, чернь и козаки, собирайтеся в козацкие громады». 31 мая 1649 г. он выступил на войну. На этот раз к нему присоединился крымский хан Ислам-Гирей со всей ордой – Тугай-бей вернулся из прошлых походов почти без потерь и с огромной добычей. В июне авангард казаков, Брацлавский полк Данилы Нечая, потрепал у Меджибожа отряды Фирлея и Лянцкоронского. Они отступили к крепости Збараж. Туда же подтянулись части Вишневецкого, Заславского, Корецкого, Остророга. Когда подошел Хмельницкий с ханом и начал атаковать, многие готовы были бежать, но энергичный Вишневецкий удержал шляхту. Поляки построили укрепленный лагерь и изготовились держаться до подхода главных сил.

Да вот только дисциплина в Польше оставляла желать лучшего. Посполитое рушенье собиралось вяло. Поэтому Ян Казимир двигался с остановками – в Люблине, в Замостье. Ждал, не подтянется ли шляхта, проигнорировавшая призыв. Хотя под Збаражем положение ухудшалось. Казаки окружили лагерь, возвели вокруг валы выше, чем у поляков, втащили на них пушки и простреливали расположение врага. Потом начали придвигать свои земляные укрепления все ближе к панским. Поляки вынуждены были внутри оборонительного пояса строить еще один. А казаки, привычные к работе, копали неустанно, придвигали вал еще ближе. Полякам приходилось отступать, насыпать новые внутренние кольца, и они стеснились на совсем узком пятачке. У них кончались продукты, поели собак и кошек. В отчаянии слали гонцов к королю – один сумел пробраться, доставил письмо Фирлея о том, что пороха осталось на 6 дней, а еды нет совсем и близка катастрофа.

Тогда Ян Казимир пошел к Збаражу с теми силами, что успел собрать. Объявил о низложении Хмельницкого, назначив за его голову 10 тыс. злотых, а сдавшимся обещал милость и назначил казачьим гетманом перебежчика Забуского. Однако Хмельницкий узнал о приближении короля. Оставил под Збаражем пеших казаков и крестьян, а сам с конницей и татарами пошел навстречу и устроил засаду под Зборовом, в оврагах по берегам р. Стрыпа. Долина была болотистой, а недавно прошли сильные дожди и смыли переправы. Дорога превратилась в месиво грязи. Ян Казимир распорядился наладить мосты, но когда 5 августа начал переправляться, и войско разделилось, из густого тумана обрушились казаки и татары. Возникла паника, телеги и пушки вязли в грязи, создавая пробки. Поляки побежали. Король метался со знаменем в руках, хватал под уздцы коней, кричал: «Не покидайте меня, панове, не покидайте отчизны, памятуйте славу предков ваших». Но, как доносил посол Кунаков: «Королевского войска поляки и короля видев и его королевские слова слыша, на бой против казаков и против татар никто не поехал, и хоронились в возы свои, а иные под возы, в попоны завиваясь. И король де, ходя пеш, тех панят и шляхту из возов и из-под возов порол на бой палашом».

Побоище прервала ночь, хотя исход был очевиден. Ян Казимир и сам надумал бежать, однако Оссолинский подсказал иной выход: «Единственное средство спасения – отлучить татар от казаков». Ян Казимир отправил его к хану, и канцлер заключил сепаратный мир, согласившись дать 200 тыс. талеров, внести невыплаченную дань за прошлые годы. Был и секретный пункт, разрешавший хану на обратном пути польские (т. е. украинские) «городы и уезды повоевать». Крушения Польши Ислам-Гирей не желал – ему было выгоднее сохранить у соседей неустойчивое равновесие, чтобы самому выступать арбитром. Он вызвал Хмельницкого и потребовал заключить мир, угрожая при отказе повернуть оружие против казаков.

Едва рассвело, битва возобновилась. Сломив остатки сопротивления, казаки пробились к ставке короля, он едва не попал в плен. Но под нажимом Ислам-Гирея уже спешно подписывался договор. Хмельницкий ворвался на коне в ряды атакующих и крикнул: «Згода!», прекратив рубку. По Зборовскому договору реестр казаков увеличивался до 40 тыс., Киевское, Брацлавское и Черниговское воеводства приобрели автономию – все руководящие посты там передавались православным, запрещалось размещение коронных войск, въезд иезуитов и евреев. И казаки говорили: «Отак, ляше, по Случь наше!» Киевскому митрополиту предоставлялось право заседать в сенате, при его участии сейм должен был решить вопрос об унии, восстановлении православных церквей и возврате их собственности.

Правда, многим украинцам примирение вылезло боком – татары по пути в Крым разоряли села и местечки, угнав тысячи людей. На Хмельницкого посыпались упреки, пошли слухи, что он сам расплатился таким образом с союзниками. Поляки же издали о кампании две реляции: для рассылки внутри страны и для других государств. В обеих битвы под Збаражем и Зборовом изображались блестящими победами, вынудившими казаков к миру. Но шляхта выразила бурное негодование – особенно та, что в войну отсиживалась по поместьям. Дескать, раз по реляциям победили, то почему согласились на условия, унизительные для «польской чести»? Бушевали и те, чьи поместья располагались на Украине. На сейме стали кричать, что договор недействителен – его, мол, заключил «здрайца» (изменник) Оссолинский. Королю грозили рокошем (мятежом). Вмешался и Рим. Католическая церковь предложила 150 тыс. на продолжение войны.

Но… неожиданно подала голос Россия. В сентябре в Москву поехало посольство Чеклинского, чтобы добиться для нового короля подтверждения Поляновского мира. Его вдруг отправили назад «без дела» (без ответа). А на сейм прибыл русский посол Григорий Кунаков, которому были даны разведывательные инструкции. Требовалось узнать, «нет ли на короля рокошу», где находятся магнаты и даны ли им имения взамен утраченных, прочен ли мир с казаками, каково состояние польской армии? А также уточнить, каковы отношения Польши с Австрией, Трансильванией, Крымом, Швецией, Турцией. И Кунаков доносил об обстановке на сейме: «Такова де злово несогласия и во всех людех ужасти николи в Польше и в Литве не бывало». Ну а кроме разведки посол учинил скандал по поводу «умаления чести» царя. Мол, «даже помыслить непристойно и страшно», что «радные паны» в своей грамоте хотели написать сперва своего короля, потом архиепископа гнезненского, а уже третьим Алексея Михайловича. Да и сам царь в ответе на письмо Яна Казимира резко выговорил королю, что тот «непристойно» назвал покойного Владислава «великим светилом христианства, просветившим весь свет», поскольку есть «одно светило всему, праведное солнце – Христос». А по канонам тогдашней европейской дипломатии «умаление чести» было отнюдь не мелочью. Полякам стало ясно, что Россия ищет повод для ссоры.

Украина тоже прислала на сейм делегацию во главе с полковником Несторенко и митрополитом Косовым. Причем Хмельницкий, зная о соглашательской позиции Косова, напутствовал его довольно круто: «Ты, отче митрополите, если в тех наших речах заданных не будешь стоять на ляхов и на что новое изволите над нашу волю, то, конечно, будешь в Днепре». Делегация объявила, что до утверждения договора панов не пустят в их украинские имения. А Кунаков тут же вошел в альянс с Несторенко, демонстрируя с ним секретные переговоры. Поляки запаниковали и поспешили отправить дипломата обратно в Москву. Но хитрый Кунаков еще и подсуетился накупить в Варшаве книг с оскорбительными выпадами в адрес России и царя – в Польше таких издавалось не меньше, чем на нынешнем Западе гадостей о русских.

Демонстрации Москвы подтолкнули сейм все же утвердить Зборовский договор. Хотя и «без внесения в сеймовую конституцию» – таким образом, сохранялась возможность отменить его. И договор на самом-то деле не удовлетворил ни одну из сторон. Паны считали его позорным и не скрывали, что нарушат при удобном случае. Впрочем, сразу нарушили – Киевского митрополита в сенат так и не пустили. Зато требовали, чтобы Хмельницкий выполнил свои обязательства, оставил 40 тыс. реестровых казаков, а остальных вернул в «хлопское» состояние и допустил в поместья хозяев. Но если в прошлых мятежах такой реестр показался бы казакам пределом мечтаний, то теперь поднялась вся Украины. А получалось, что человеческие права обретут всего 40 тыс.

В декабре, когда к Хмельницкому прибыли царские послы Богданов и Неронов, гетман уверенно заявил им – новая война будет. Правда, со своей стороны он пытался соблюдать видимость выполнения договора. В Киеве казнил 20 казаков за убийство шляхтича и издал универсал, обязавший всех, не записанных в реестр, повиноваться законным хозяевам под страхом смерти. Но к его универсалу поляки тут же присоединили королевский – объявивший, что в случае бунтов их будут совместно усмирять коронное и казачье войско. На Украине это вызвало шквал возмущения. Брацлавский полковник Нечай отказался повиноваться универсалам, был мятеж в Киеве. Причину Хмельницкий прекрасно понимал. Как и то, что Варшава снова надеется расколоть повстанческое движение, после чего и его голова на плечах не задержится. И он шел на хитрости. В свой, гетманский, реестр вместо 40 вписал 50 тыс. И добавил еще один, как бы для персонального войска сына Тимоша – 20 тыс. Кроме того, придумал новое правило, что «наймиты» казака тоже должны пользоваться казачьими вольностями. Тем не менее, рада, созванная в Переяславле для утверждения реестра, прошла чрезвычайно бурно. Да и поляки таких нововведений, разумеется, никогда не утвердили бы.

И мир стал нарушаться почти сразу. В поместья возвращались владельцы. Магнаты осторожничали, посылали на свои земли мелких шляхтичей. Встречали их враждебно, выгоняли. Крестьяне объявляли себя казаками, отказывались от податей и повинностей. Некоторые хозяева приезжали с отрядами слуг, начинали наводить «порядок» порками и виселицами. В ответ вспыхнули восстания на Волыни, Брацлавщине. Забурлило Запорожье. Правительство взывало к Хмельницкому насчет обещанного усмирения. Но он эти обращения игнорировал. Ведь если бы он даже и захотел помочь полякам против собственного народа, то тут же потерял бы опору в массах – что и требовалось панам.

Однако и повстанческая анархия его не устраивала. И чтобы взять ее под контроль, Хмельницкий провел серьезную реформу, фактически создав на Украине новое государственное устройство. Страну он разделил на 16 полков – это были не только военные, а и административные единицы, которые в мирное время управлялись полковниками, а в военное выставляли войсковые части. Столицей гетманства стал не Киев, а Чигирин – Киев был центром духовенства, торгового сословия, а Чигирин – казачества. Хмельницкий ввел единые налоги с хозяйств и промыслов, пошлины на ввоз иноземных товаров, кроме военных. Оружие закупалось везде, где можно. Налаживалось и его изготовление на месте.

Вокруг Украины завязался сложнейший дипломатический узел, в котором сплелись интересы России, Польши, Турции, Крыма, Венгрии, Швеции, Рима. Турецкий султан был готов на все, лишь бы не возобновились казачьи нападения. Выражал готовность принять Украину под свою протекцию, слал приказы в Крым «не обращать очей и ушей своих к Польше». Но Ислам-Гирей вел собственную политику. Для него главной была возможность совершать набеги на соседей и получать добычу. А сближение Украины с Москвой создавало угрозу для таких предприятий. Мало того, погромив и ослабив Польшу, подтвердив свое право на дань, хан вынашивал планы напасть на Россию. Направил послов в Польшу и в Швецию с предложениями о совместном ударе на «московитов». Рассчитывал привлечь и казаков, чтобы заодно поссорить их с русскими. Ну а полякам и папе, чтобы раздавить Украину, требовалось оторвать ее от Турции, Крыма и России. С этой целью в Чигирине появился священник Вимина, якобы посол Венеции, а на самом деле – Ватикана, взявшийся уговаривать Хмельницкого начать войну с Портой. Но гетман быстро раскусил дипломата, поводил за нос и отправил ни с чем. С другой стороны, Варшава вела интенсивные пересылки с ханом, подталкивая его к выступлению против Москвы, пропустила через свою территорию татарское посольство в Швецию для антироссийских переговоров.

Чего же добивался сам Хмельницкий? Очевидно, его устроило бы автономное государственное образование наподобие Молдавии или Валахии, которые в данный период вообще непонятно от кого зависели, поляки считали их своими вассалами, турки – своими. Но вассалитет оставался чисто номинальным. И несмотря на просьбы к царю о подданстве, похоже, что где-то до Зборова гетман еще надеялся на возможность подобной автономии без формального разрыва с Польшей. Но чем дальше, тем отчетливее понимал, что это нереально. И стал целенаправленно ориентироваться на автономию под властью царя. Подобные примеры у него тоже были перед глазами – сохранивший самоуправление Дон, княжества Северного Кавказа. Позиция украинского народа также не была единой. Изрядная часть старшины и киевского духовенства предпочли бы остаться в составе Польши – если их уравняют в правах с польской верхушкой. А вот рядовых крестьян и горожан «свободы» власть имущих, наоборот, не прельщали. Поэтому для них оказывались предпочтительнее российские порядки. Без всякой автономии, а с сильной властью царя, ограждающей подданных от самоуправства местных начальников. Наконец, как и в любой гражданской войне, выделился слой разбуянившейся вольницы, для которой главное было погулять и пограбить, и заведомо враждебной установлению любого порядка – для таких оптимальным было продолжение смуты.

И все же, несмотря на разброд, политическая линия клонилась к сближению с Россией. Без этого было уже невозможно. Военное разорение и уход в войско крестьян создали угрозу голода. Выручила Москва, разрешив по дешевке покупать продовольствие, а то и поставляя бесплатно. Путивльский воевода Плещеев доносил царю, что местным жителям продуктов уже самим не хватает, поскольку из Севска, Комарицкой волости, Рыльска «весь хлеб пошол в Литовскую сторону». О том же сообщали из Белгорода. И Хмельницкий выражал Неронову горячую благодарность за то, что «государева милость к нему и ко всему Запорожскому Войску большая, и в хлебе недород… велел их в такое злое время прокормить и… многие души от смерти его царского величества жалованием учинились свободны и с голоду не померли».

Продолжались поставки оружия, пороха. И мощная дипломатическая поддержка. Весной 1650 г. в Варшаву пожаловали послы братья Пушкины. С ходу объявившие, что поляки нарушили «вечное докончанье», то бишь мирный договор 1634 г. Нарушили тем, что пишут царский титул с пропусками и ошибками. «Великий государь изволит гневаться на вас, поляков, за нарушение крестного целования. При вечных и докончанных грамотах мирных постановлено было, чтобы титул царского величества писался с большим страхом и без малейшего пропуска, а вы этого не соблюдаете». Поляки пробовали возражать, что нарушения допущены не в государственных документах, а в переписке частных лиц, и… попались на удочку. Послы развели руками – вот и казните этих лиц. И назвали Вишневецкого, Потоцкого, Калиновского.

Но это были еще цветочки. Дальше послы предъявили те самые книги, которые купил в Варшаве Кунаков, и заявили: «Его царское величество требует, чтобы все бесчестные книги были собраны и сожжены в присутствии панов, чтобы не только слагатели их, но и содержатели типографий, где они были напечатаны, наборщики и печатники, а также владельцы маетностей, где находились типографии, были казнены смертию». Уж конечно же, в Посольском приказе сидели люди далеко не наивные и знали польские законы о «свободах» печати (подчеркнем – «свободах» односторонних, с жесткой цензурой, поскольку антикатолическая и антипольская литература и ее авторы сурово преследовались). Но и в сенате сидели люди не наивные. Придирки они восприняли именно так, как рассчитывала Москва: русские готовы к войне и ищут ее.

Панов это привело в шок. Юлили так и эдак, объясняя, что за действия частных лиц правительство не отвечает, что казнить за это по польским законам не положено. Уговаривали, что разбирательство «бесчестных книг и преследование их сочинителей не только не произведет уменьшение, но прибавит оскорбления его царскому величеству». Послы упорно стояли на своем. А потом вдруг выдали новый фортель. Согласились – хорошо, можно и миром поладить. Если вернете Смоленск и прочие города и уплатите 500 тыс. злотых. А не хотите – значит разрыв «вечного докончанья». Вдобавок в Варшаву прибыло украинское посольство Богдановича-Зарудного, и Пушкины напоказ завязали с ним интенсивные контакты. Поляки вспомнили о «классовой солидарности», убеждали, что «лучше ведаться с панами, чем с мужиками». Уламывали не помогать мятежникам, «чтобы глядя на нас, самим избежать подобной опасности». Разрыва все-таки не произошло, потому что такой цели посольство не имело. Демарш являлся лишь серьезным предупреждением. Но заставил поляков оттянуть часть сил на русскую границу и сорвал удар на Украину в 1650 г.

Москва же вступать в войну считала преждевременным, пока не испробованы дипломатические средства. Однако Хмельницкого эта осторожность раздражала. Ему казалось, что им пренебрегают, трусят, не желают подать более существенной помощи. В пьяном виде он даже угрожал русскому послу: «А я пойду изломаю Москву и все Московское государство, да и тот, кто у вас на Москве сидит, от меня не отсидится». Ясное дело, такие слова тоже передавались в Посольский приказ и царю. Но гетманские эмоции русское правительство оценивало правильно, значения им не придавало и делало вид, будто не знает о них. Из чего, кстати, видно, что отношение к «бесчестным словесам» в нашей дипломатии было довольно гибким и зависело от требований политики.

## Польша берет реванш

Вступать в войну Россия, в общем-то, и не могла. 1649 г. выдался тяжелым – недород, нашествие саранчи. На царя обрушилось личное горе – умер годовалый наследник Дмитрий. И обострились отношения со Швецией. Оксеншерна, высматривая, с кем развязать войну, прицепился к «проблеме беженцев» – тех самых крестьян, которые во множестве удирали из шведских владений за рубеж. Что являлось нарушением Столбовского мира. Царское правительство предпринимало колоссальные усилия, чтобы предотвратить столкновение. Со шведским послом Эриком Оксеншерной, сыном канцлера, шли переговоры в Москве. Одновременно Россия активизировала связи с Данией, и Копенгаген был настолько заинтересован в союзе, что даже предал забвению недавний казус с принцем Вольдемаром.

А в Стокгольм поехали послы Пушкин и Алмаз Иванов. Они умело использовали противоречия между «молодой» и «старой» партиями, подыгрывая Христине, учли и слабое место шведской политики – отсутствие денег в казне. И сумели достичь соглашения – из подданных обеих сторон, бежавших за рубеж за 32 года, выдаче подлежали только те, кто перешел в последние 2 года. Но под власть царя перетекло куда больше людей, чем в Швецию. И чтобы компенсировать убыль подданных, Москва согласилась заплатить 190 тыс. руб., часть деньгами, а часть зерном.