Геннадий Авласенко
Уродка: блуждая в потёмках истин

Вместо предисловия

Роман «Уродка: блуждая в потёмках истин» – прямое продолжение романов «Уродка» и «Уродка: и аз воздам», двух первых романов из задуманного автором фантастического цикла «Перевёрнутый мир».

«Перевёрнутый мир» – это мир далёкого будущего.

А ещё это очень страшный и безрадостный мир…

Всемирная ядерная катастрофа и последовавшая вслед за ней глобальная эпидемия уничтожили разом более девяносто девяти процентов человечества, и, как следствие этого, до основания разрушили развитую человеческую цивилизацию.

Ну, а потомки тех, кто смог всё же выжить во внезапно разразившейся катастрофе, разбросанные среди бесконечных лесов и топких болот, населённых превеликим множеством самых разнообразных животных-мутантов, в преобладающем большинстве своём смертельно опасных для человека, ведут отчаянную борьбу за существование. Они деградировали, опустились до уровня средневековья с его луками, арбалетами, прочим холодным оружием и почти ничего не ведают о своём великом прошлом. Так, разрозненные отрывочные сведения, в основном, на уровне слухов и легенд…

Один из таких «осколков» былой всемирной цивилизации – Федерация, объединяющая в единое целое несколько десятков посёлков и резерваций. В посёлках живут, так называемые, настоящие люди, а резервация же – мутанты, которых жители посёлков чаще называют уродами. Уроды совершенно бесправны и во всём должны беспрекословно подчиняться жителям посёлков, которые их всячески презирают и унижают. И лишь одно объединяет посельчан и жителей резерваций – ненависть к крысам. Ибо крысы, став разумными и создав свою собственную подземную цивилизацию, совершают набеги, как на посёлки, так и на территории резерваций. Грабят, убивают… а ещё крысы воруют маленьких детей для каких-то своих таинственных целей…

Главная героиня обоих романов – девушка Виктория, которая родилась и выросла в одной из резерваций. Потеряв в раннем детстве отца, она после одного из опустошительных крысиных набегов лишается ещё и матери.

И тяжело переживает эту утрату, не подозревая даже, что настоящие беды и невзгоды для неё, юной и исключительно наивной девочки из резервации, ещё только начинаются.

А после, пройдя через все мыслимые и немыслимые муки и страдания, и совершенно случайно завладев могущественным оружием древних, она овладевает наряду с этим и ещё одной великой тайной.

Тайной своего происхождения…

И понимает, что никакая она не мутантка.

Что именно жители резерваций, которые даже сами себя считают презренными уродами и низшими, по сравнению с жителями посёлков, существами, и есть истинные наследники той давней, исчезнувшей в огне и крови цивилизации. А настоящие мутанты живут в посёлках, хоть ошибочно считают именно себя настоящими людьми.

Этим заканчивается роман «Уродка», а в романе-продолжении: «Уродка: и аз воздам» Виктория, достигнув ещё большего могущества, вместе с этим, трагически одинока и, как это не парадоксально звучит, почти беспомощна. Беспомощна в том смысле, что совершенно не представляет даже, что делать ей с этим своим внезапно обретённым могуществом, и потому… не делает почти ничего. Просто пассивно и как бы со стороны наблюдает за тем, как продолжают унижать и даже убивать её сородичей люди из посёлков, как крысы совершают свои губительные набеги и на посёлки, и на резервации.

И лишь после того, как крысы сначала предпринимают попытку погубить саму Викторию, а после обманом заставляют мужчин из резервации напасть на ближайший посёлок, чтобы полностью его уничтожить и в результате… погибнуть самим, лишь после всего этого Виктория начинает действовать. Дабы воспрепятствовать крысам установить свою власть на территории Федерации, она разом уничтожает всю крысиную элиту вместе с могущественным оружием предков, которое эти крысиные предводители надеялись захватить и впоследствии использовать. Правда, у Виктории по-прежнему остаётся могущественный скафандр БАРС-4 (боевой армейский разведывательный скафандр) вместе с прилагающимся к нему смертоносным вооружением. Никуда не делись также приобретённые ей с помощью скафандра удивительные сверхчеловеческие способности.

А вместе с этим и реальная возможность диктовать свои собственные условия, как обитателям резерваций, так и высокомерным поселковым жителям.

Введение

Столичный посёлок или, как его чаще всего называют, просто Столица, меня, честно говоря, немного разочаровал. И даже не немного, а довольно-таки значительно.

Не то, чтобы я ожидала увидеть тут нечто особенное, но…

Судя по многочисленным (по большей части совершенно непроверенным и даже искажённым) слухам и россказням, должна же Столица хоть чем-либо отличаться от всех остальных посёлков Федерации. Ну, хотя бы, высотой зданий или шириной улиц, в конце концов.

Ничего подобного я так и не увидела. Улицы, как улицы, чуть пошире, разумеется, нежели в резервациях, но вполне обычного поселкового типа. Да и дома чаще всего были одноэтажными, хоть и двухэтажные тоже встречались среди них изредка, и, чем ближе подходила я к центральной части столичного поселения, тем всё в большем количестве встречались именно двухэтажные особняки. Но, ни единого трёхэтажного здания я так и не смогла обнаружить, а ведь, ежели верить всем этим слухам и сплетням, в Столице и пятиэтажные дома не считались столь уж большой редкостью.

Впрочем, дома, окружающие центральную площадь можно было (с большой натяжкой, правда) отнести к трёхэтажным. Два полноценных этажа плюс сверху, под излишне высокой крышей, некое подобие третьей чердачной надстройки.

И только одно полноценное трёхэтажное здание на площади возвышалось над всеми своими приземистыми соседями… и именно в нём, по моим сведениям, располагался Сенат. Скорее всего, загадочный Высший тайный совет, тоже должен был находиться в этом же строении, хоть полной уверенности у меня не было. Да и дело у меня было именно к господам сенаторам, и ни к кому другому.

Всё то время, пока я неторопливо шествовала по столичным улицам по направлению к центральной площади, местных жителей мне почти не встречалось. Вернее, я могла их наблюдать, но лишь издали, ибо при моём приближении люди разбегались в разные стороны и прятались, не в страхе даже, а прямо-таки в паническом ужасе. Их, впрочем, можно было понять, ибо жутковатое зрелище представляла я, наверное, в своём неуязвимом и вооружённым до зубов скафандре. Особенно для тех, кто не имел возможности лицезреть меня ранее в подобном облачении.

Жандармы и стражники, дежурящие подле здания Сената, завидев меня, выходящую на площадь, тоже испуганно засуетились, но разбегаться в паническом ужасе всё же не рискнули.

И их можно было понять.

Подпускать посторонних к зданию Сената было строжайше запрещено (даже обычных жителей посёлков это касалось, не говоря уже о нас, презренных уродах из резерваций). Но, с другой стороны, возможностей воспрепятствовать мне подойти вплотную к этому зданию (и даже войти при желании внутрь) у доблестных защитников Сената не было ни малейших.

Разве что принять заведомо неравный бой и погибнуть в нём с честью?

Вот только погибать, ни стражникам, ни, тем более, жандармам, больно уж не хотелось. Как, впрочем, и терять свои весьма почётные и, главное, хорошо оплачиваемые должности.

Тупиковую ситуацию внезапно разрешил один из сенаторов. Наверное, узрев меня ещё издали (а возможно, кто-то из стражников успел сбегать и доложить?), он торопливо вышел на широкое мраморное крыльцо и, перво-наперво, приказал стражникам и жандармам пропустить нежданную гостью (меня, то есть) поближе, на что те согласились с превеликим облегчением, торопливо ретировавшись далеко на задний план. Потом сенатор, выждав, пока я подойду вплотную к зданию, сделал приветственный жест, и тут только я его узнала. Ну, конечно же, это был тот самый расфуфыренный франт, которого я оставила в живых во время памятной кровавой бойни на тракте. Впрочем, сейчас он был одет, как и полагается сенатору, находящемуся при исполнении обязанностей: в длинную чёрную мантию и такого же цвета головной убор причудливой формы.

Сенатор этот, надо отдать ему должное, во время нашей прошлой встречи держался весьма хладнокровно и с немалым даже достоинством, что, впрочем, его никоем образом не уберегло бы от гибели, учитывая взвинченное моё тогдашнее состояние. Оставила я этого франта в живых лишь благодаря Лике, бывшей моей подруге. Ведь именно её увозил господин сенатор из посёлка, впрочём, безо всякого даже насилия или принуждения.

И именно Лика заслонила собой сенатора, когда, услышав из его уст весть о гибели Ника, я уже готова была прикончить этого донельзя уверенного в себе субъекта.

Теперь, стоя на высоком каменном крыльце, господин сенатор с любопытством и безо всякого волнения, тем более, страха, меня рассматривал. Впрочем, увидеть хоть что-либо сквозь затемнённое лицевое стекло шлема он вряд ли рассчитывал.

Я же, ответно всматриваясь в холёную и почти ничего не выражающую физиономию этой высокопоставленной особы, подумала вдруг, что, забрав Лику с собой (добровольно или с принуждением, не имело значения!), господин сенатор спас ей тогда жизнь. Потому как вряд ли выжила бы Лика во время кровавых событий, развернувшихся чуть позже в посёлке. Разумеется, напавшие на посёлок уроды, даже одурманенные ядовитым крысиным зельем, не тронули бы свою соотечественницу, но вот крысы её не пощадили бы, это как пить дать!

– Ну, здравствуй, Виктория! – выдержав эффектную паузу, проговорил сенатор, не двигаясь с места. – Ты не поверишь, но мне очень приятно лицезреть тебя живой и невредимой, несмотря на все подлые крысиные происки, направленные на твою погибель!

Надо же, и об этом господин сенатор был уже хорошо осведомлён! Интересно откуда, ежели сама я никому не рассказывала о двух неудачных попытках покушения, предпринятых в последнее время новой крысиной аристократией во главе с Уигуин, дабы окончательно рассчитаться со мной за своё недавнее поражение?

Или, может, у господина сенатора и среди крыс имеются свои тайные осведомители?

Моё молчание господин сенатор, разумеется, воспринял по-своему.

– Ты всё же не веришь, что я рад тебя видеть! – вздохнул он. – Впрочем, это и не удивительно, после всех тех попыток, которые мы отчаянно предпринимали с целью твоего захвата или хотя бы ликвидации. Но после того, как ты спасла нас всех, столь эффектно уничтожив крысиную элиту в тот самый момент, когда эти подлые твари как никогда близки были к окончательной победе…

Не договорив, сенатор замолчал, в ожидании моего ответа, и я, разумеется, не обманула его ожиданий.

– Но ведь, одновременно с этим, я уничтожила и всё оружие древних, которым вы так мечтали завладеть, – медленно произнесла я. – Мечтали ведь, разве не так?

– Было такое! – почти весело согласился со мной сенатор. – Впрочем, ну его, это оружие! Без него, как-то спокойнее…

– Вот именно! – сказала я. – Так что, уничтожив крысиную верхушку и избавив тем самым ваши посёлки от нависшей над ними опасности, теперь именно я представляю для вашей власти самую серьёзную угрозу! Я это к тому, что вряд ли вы, господин сенатор, слишком уж рады видеть меня живой, а тем более, невредимой. Наверное, куда сильнее обрадовало бы вас известие о моей внезапной кончине, и вы ведь по-прежнему будете стараться всячески её ускорить, хотя бы и с помощью крыс.

Сенатор ответил не сразу. Некоторое время он лишь молча вглядывался в чёрное лицевое стекло скафандра, словно пытаясь хоть что-либо сквозь него рассмотреть.

– А не могла бы ты убрать с лица это чёртово стёклышко, – неожиданно попросил он. – А то ты меня видишь, а я тебя нет! Несправедливо как-то…

Я ничего на это не ответила, и тогда сенатор неожиданно добавил:

– Знаешь, как хочется взглянуть на твоё лицо, особенно после всех тех слухов, которые ходят в резервациях…

– Слухов? – притворно удивилась я. – И что же это за слухи?

– Ну… – сенатор как-то неопределённо пожал плечами. – Разные. К примеру, о неземной красоте рыжеволосой девы-освободительницы!

– Ну, что вы, господин сенатор! – не без сарказма возразила я. – Какая красота может быть у презренной уродки?!

– Не скажи! – сенатор задумчиво покрутил головой. – Вот Лика, на мой взгляд, очень даже хороша собой! Кстати, она тебя частенько вспоминает!

Самым удивительным было то, что сообщение это ни капельки меня не взволновало. Должно было, кажется, хоть что-то шевельнуть в душе, тем более, что Лика – это частичка той, прежней моей жизни. Единственная, кстати, оставшаяся в живых частичка…

Но, наверное, душа моя выгорела дотла за эти последние несколько месяцев…

– Ты её вспоминаешь?

– Нет! – ответила я вполне искренне. – Ни разу за всё это время не вспомнила. Не до того как-то мне было.

– Понимаю, – почти сочувственно произнёс сенатор. – Так как насчёт убрать стёклышко?

По обе стороны от сенатора в сплошной кирпичной стене виднелись небольшие округлые отверстия. Возможно, для вентиляции, но очень уж они подходили для прицельных выстрелов из арбалетов. А на таком ничтожном расстоянии даже предпринятое ускорение вряд ли смогло бы мне помочь избежать губительных стрел.

– Так, может, всё же позволишь себя лицезреть?

– Позволю! – проговорила я почти весело. – Если уж вы так настаиваете, господин сенатор, то почему бы и нет!

Разумеется, лицевой щиток я убирать не стала (не полная же я идиотка!). Просто нажала пальцем в нужную точку, и чёрное лицевое стекло сделалось вдруг совершенно прозрачным.

– Ну вот, я и выполнила настоятельную вашу просьбу!

На лицах людей из посёлка почти невозможно разобрать хоть какие-либо признаки эмоций, но всё же мне показалось, что на продолговатой холёной физиономии господина сенатора промелькнуло некая тень разочарования. Впрочем, это могло быть всего лишь следствием созерцания моей, вполне заурядной внешности.

– Ну, что теперь скажете о неземной красоте рыжеволосой девы?

– Красота – весьма расплывчатое и довольно-таки неопределённое философское понятие! – уклончиво и, вместе с тем, задумчиво произнёс сенатор. – Значительно более обширное и разнообразное, нежели мы ранее могли себе представить. А ты сама разве так не считаешь, Вика?

Была «Виктория», а теперь уже просто «Вика»! И всё на «ты» ко мне обращается, а ведь я ему вежливо «выкаю»! И вовсе не потому, что он – человек посёлка, тем более, сенатор, а я – выходка из резервации. А значит, низшее существо… обычная уродка, следуя их паршивой терминологии!

– Я считаю, что «Виктория» всё же звучит намного лучше, нежели просто «Вика»! – с трудом сдерживаясь, произнесла я. – И, кстати, ежели вам не трудно, господин сенатор, постарайтесь обращаться ко мне на «вы»! Это не просьба, а, скорее, предупреждение!

Сенатор ответил не сразу. Некоторое время он задумчиво смотрел на меня, даже не задумчиво, а как-то оценивающе, что ли. Потом вздохнул и неожиданно улыбнулся.

– Вы совершенно правы, Виктория! – произнёс он неожиданно мягко. – А я прошу прощение за бестактность! И, кстати, позвольте представиться! Моё имя – Квентин!

Ответить я не успела, ибо как раз в это время из здания вывалило ещё несколько сенаторов. Точнее, семеро, а значит теперь передо мной стояло восемь представителей верховной власти всей Федерации.

Восемь из двенадцати, ибо, по моим вполне достоверным сведениям всего в Сенат Федерации входило одиннадцать сенаторов и один архиепископ. Кстати, архиепископ этот тоже находился среди столпившихся на крыльце сенаторов, и его пурпурная мантия резко выделялась на фоне их угольно-чёрных одеяний. Как и увесистый крест на груди, отсвечивающийся червонным золотом.

Впрочем, кроме Сената имелся в Столице ещё и какой-то Высший тайный совет, а вот о нём-то я ничегошеньки не знала. Знала только, что он существует и, кажется, некоторые из сенаторов входят в его состав.

Некоторые, это значит – не все. И туда же входят ещё наиболее влиятельные лица, которые сенаторами не являются. По занимаемой должности влиятельные, либо по своим финансовым возможностям…

А сенаторы всё смотрели и смотрели на меня, вернее, на моё лицо, обрамлённое пышной копной ярко-рыжих волос. И это зрелище до того потрясло их, что я сочла за лучшее вновь возвратить лицевому стеклу привычную черноту. Нечего этим господам меня рассматривать, как некую диковинную экзотику!

Хотя…

В последнее время многие из уродов перестали брить головы, так что отросшие волосы на голове у жителя резервации – не такая уж и экзотика!

– Я так поняла, что внутрь здания меня никто приглашать не собирается? – не спросила даже, просто констатировала я вполне очевидный факт. – Что ж, можем потолковать и здесь…

– Мы как раз собирались пригласить тебя внутрь, – поспешно проговорил архиепископ. – Но если ты предпочитаешь провести наши переговоры на крыльце…

– Переговоры? – сделала вид, что весьма удивилась я. – Но я не собираюсь вести с вами никаких переговоров! Ультиматум, вот более подходящее слово! И именно его я собираюсь вам сейчас предъявить, многоуважаемые господа сенаторы!

Я замолчала в ожидании хоть какого-либо ответа, но никто мне так ничего и не ответил. Пришлось продолжать самой.

– Словом, я требую полного равноправия жителей посёлков и резерваций! – медленно, почти по слогам произнесла я. – Вернее, бывших резерваций, ибо оскорбительное это слово должно теперь навсегда исчезнуть из нашего общего лексикона!

– То есть, резервации теперь тоже должны будут именоваться посёлками? – вроде и почтительно, но со скрытой язвительностью в голосе поинтересовался один из сенаторов, толстяк с одутловатой багровой физиономией.

– А их жители – настоящими людьми?! – тут же подхватил его худощавый (а скорее, даже тощий) сосед. – Ты это предлагаешь?

Язвить изволите, господа сенаторы? Что ж, наверное, это единственное, что вам ещё остаётся!

– Ну, до уровня посёлков бывшие резервации, вроде как, недотягивают пока, – не менее язвительно за толстяка произнесла я. – Так что назовём их для разнообразия – поселениями.

И, после недолгого молчания, добавила насмешливо:

– Что же касается определения «настоящий» и «ненастоящий» человек, то вам, господа сенаторы, в отличие от ваших невежественных соотечественников-посельчан, должно быть хорошо известно, кого из находящихся здесь, перед зданием Сената, на самом деле можно отнести к категории «настоящий человек», а чьи многоуважаемые предки в далёком прошлом подверглись значительной мутации, то есть, превратились в уродов, по вашему же меткому определению…

После этого на площади воцарилось полное и абсолютное молчание. Сенаторы лишь молча переглядывались между собой, а потом, выйдя вперёд, слово взял архиепископ. Ну, правильно, как же без него!

– Я внимательно выслушал тебя, дочь моя… – начал, было, архиепископ, но я его тотчас же перебила.

– Какая же я вам дочь, ваше преосвященство? Вы – от Бога, мы – от дьявола… ведь именно об этом вы всё время в ваших храмах вещаете, разве не так?! И давайте лучше вернёмся к ультиматуму! Короче, принимаете вы его или нет?

– А ежели – нет?! – почти с истерикой выкрикнул толстяк. – Что тогда?

– Тогда я просто объявлю вам войну! Всем вам, людям посёлков! И поверьте, мало никому не покажется!

Вот в это они, кажется, поверили сразу. А посему, боязливо косясь на моё вооружение (а я специально полностью свой боевой скафандр укомплектовала!), принялись между собой о чём-то активно и возмущённо переговариваться шёпотом. Вообще-то, активизировав резонансные усилители звука в скафандре, я могла бы все эти их перешёптывания прослушать, но почему-то не стала этого делать. Ничего, пускай наговорятся всласть… деваться-то им всё равно некуда…

– Итак? – после довольно-таки продолжительного молчания, поинтересовалась я. – Каков будет ваш ответ, многоуважаемые господа сенаторы? Да или нет?

– Да! – дрожащим, но не от страха, а, скорее, от скрытой ярости, голосом выкрикнул архиепископ и, помолчав немного, добавил почти угрожающе: – Господь нас рассудит!

– Нисколько в этом не сомневаюсь! – кивнула я головой – А теперь детали! То есть то, что вы должны сделать незамедлительно! Во-первых, на ближайших же службах во всех поселковых храмах объявить об этом нашей общем и, главное, добровольном… добровольном, я повторяю, решении! Чтобы каждый житель посёлка твёрдо уяснил, что за нанесение побоев, увечий, тем более, за убийства любого из жителей поселения, он будет отвечать по всей строгости закона! То есть, так же, как за убийство жителя посёлка…

Сенаторы переглянулись и вновь какое-то время яростно перешёптывались между собой.

– А за убийство жителя посёлка бывшие уроды тоже будут нести ответственность? – не проговорил даже, выкрикнул с вызовом толстяк. – Или теперь им будет дозволено нас истреблять, не щадя ни малых, ни старых, как это произошло совсем недавно в Северном посёлке. В бывшем Северном посёлке, – тут же поправился он.

У них все посёлки в честь сторон света названы, зато у каждой резервации своё конкретное имечко имеется. И почти всегда уничижительное. Гнилой распадок, к примеру, или Смрадная топь…

– В гибели Северного посёлка виновата ваша занюханная секретная агентура, вовремя не разгадавшая коварные замыслы крыс! – вполне резонно возразила я. – А то, что Северный – бывший, это совершенно верно! Именно «бывший посёлок», ибо я объявляю его главным поселением, вернее, Столицей всех бывших резерваций, а ныне – поселений!

– Ну, это уж слишком! – внезапно выкрикнул один из сенаторов, весь какой-то искривленный и даже с небольшим горбом. – Она просто издевается над нами, это порождение дьявола, эта уродливая тварь, бог весть что о себе возомнившая!

«Вот же сволочь какая! – с внезапной яростью подумалось мне. – Интересно, сколько жителей резерваций ты лично замучил до смерти, мерзкая гадина?!»

Имелись у меня некоторые сведения об этом горбуне-садисте. О том, к примеру, что просто обожал он собственноручно пытать высоких, хорошо сложенных мужчин из резервации, по тем или иным причинам попавшим в лапы их долбанной Службы безопасности. А иногда и вовсе безо всякой причины там очутившимся.

А уж ежели оказывалась в его тощих искривленных ручонках молодая девушка-уродка…

И тут…

«Убей их! – как и тогда, на тракте, вдруг зазвучало в моём подсознании всё тот же холодный повелительный голос из далёкого прошлого. И вновь мы слились воедино: я и властный этот «голос», и снова я невольно почувствовала себя неотъемлемой частью великой империи, сражаться за интересы которой и было непосредственной и даже единственной моей обязанностью. – Убей их всех, ибо все они – наши враги!»

Трудно, почти невозможно было противиться повелительному этому голосу, но я сдерживалась из последних сил.

– Ну, так каким же будет ваш ответ, господа сенаторы?

Господа сенаторы так ничего мне и не ответили. Они словно ожидали чего-то, только вот я никак не могла понять, чего именно.

– Или то «да», которое произнёс архиепископ – и есть ваше общее мнение?

– Предлагаю пройти внутрь, дочь моя! – неожиданно вежливо произнёс архиепископ. – Там, в зале заседаний, мы и обсудим все детали нашего будущего мирного соглашения.

– И именно добровольного, – немного помолчав, многозначительно прибавил он.

Я ничего не ответила.

Возможно, в предложении архиепископа и не таилось никакой ловушки, но я всё же предпочла бы оставаться наружи. Пуганая ворона, как говорится, и куста боится…

Эта старинная пословица, пришедшая к нам из невероятно далёких времён, означала, что человек, которого уже неоднократно пытались убить, имеет право подозревать в этих недобрых намерениях даже тех, кто, вроде бы, ничего подобного против него не замышляет. Хорошая пословица и как нельзя к месту, хоть совершенно непонятно, причём тут какая-то ворона? Не существует таких тварей в нашем мире, а если и существовали ранее, то неизвестно даже, что из себя представлять могли…

А может, и существуют, только не в нашей местности?

Но, тем не менее…

Беспечно шагать по коридору и вдруг провалиться в искусно замаскированную бетонную яму-ловушку, узкую и сходящуюся внизу клином… в яму, из которой даже моему почти неуязвимому скафандру выбраться будет потом весьма и весьма проблематично. А если ещё на мою голову сверху сразу же обрушится вязкий и быстро застывающий бетонный раствор, что тогда прикажете предпринять?

В крайнем случае, я могла бы тогда просто привести в действие самоуничтожающее устройство, разрушительная сила которого обратила бы в пыль и прах не только меня со скафандром и этим вычурным строением, но и значительную часть Столицы… впрочем, меня подобный вариант развития событий совершенно даже не устраивал. Погибну я, погибнет всё руководство этой долбанной Федерации… и кому от всего этого лучше станет? Крысам, разве что?

Кроме того, в настоящее время я, вообще, совершенно не горела желанием умирать. Тем более, столь мучительным и изощрённым способом…

– Ну, так как? – прервал моё затянувшееся молчание архиепископ. – Или ты… или вы, – тут же поправился он, – опасаетесь за свою жизнь?

– Скажем так: я просто вам не доверяю! – пояснила я. – Что же касается опасений, то у вас сейчас куда больше поводов опасаться за свои жизни, нежели у меня за свою. Я не угрожаю, просто констатирую факты.

«Убей их, убей!» – вновь и вновь звучало в моей голове, но я пока что могла, не просто контролировать, но даже в некотором роде игнорировать яростный этот призыв, хоть давался мне этот контроль ох как непросто!

Хотя бы потому, что наше со скафандром мнение в данном вопросе совпадало почти на сто процентов…

Глава 1

Три года спустя

Проснулась я рано. Даже излишне рано, ибо за окнами ещё только начинало светать.

Вообще-то, в последнее время я почти всегда просыпалась излишне рано, и это не зависело от того, в котором часу я отходила ко сну: в десять ли вечера или же во втором часу ночи. Причём, просыпалась вполне бодрой и выспавшейся.

Так что валяться далее в кровати просто не имело смысла. Всё равно ведь не усну, как бы не пыталась сие осуществить. На практике не единожды проверено…

Посему, отбросив в сторону одеяло, я поднялась и, накинув на плечи халат, медленно приблизилась к ближайшему окну. Полностью отдёргивать штору, естественно, не стала, просто некоторое время молча вглядывалась сквозь узкую щель в окружающий меня утренний пейзаж.

Хотя не на что там было особо смотреть. С правой стороны – высоченные травянистые заросли, подступающие почти вплотную к зданию бывшей комендатуры, с левой же – ржавая колючая ограда резервации, именуемой, впрочем, теперь: «поселением номер три».

Пронумеровать бывшие резервации – не моя задумка! Так сами старосты решили на общем собрании, а я не стала протестовать. Как-то всё равно мне было, тем более, что большинство жителей прежним неблагозвучным названием пользоваться продолжало. По привычке, скорее всего…

Негромкий стук в дверь заставил меня обернуться. Знакомый такой стук, проверенный. Хотя…

Что-то в нём было не так!

– Кто? – отрывисто проговорила я, подходя к встроенному в стену шкафу и широко его распахивая. Одновременно с этим, я сбросила на пол халат.

– Это я, Повелительница! – послышался из-за двери тоненький дрожащий голосок Анжелы, моей добровольной помощницы.

– Ты там одна?

Последовавшая небольшая заминка поведала мне о многом.

– Я тут одна, Повелительница! – наконец-таки отозвалась Анжела всё тем же дрожащем и донельзя испуганным голоском. – Откройте, пожалуйста!

– Подожди минуточку, я только встану и наброшу на себя кое-что из одежды!

«Набросила» я на себя, не только «кое-что из одежды», но и свой неуязвимый скафандр. БАРС-4, или, «боевой армейский разведывательный скафандр», как звучит его полное наименование. Потом вышла из спальни в гостиную.

И лишь после этого плавным поворотом винта отвела в сторону прочный стальной засов.

– Теперь можешь входить!

Дверь натужно заскрипела (ещё одна необходимая предосторожность против непрошенных гостей), потом резко и широко распахнулась, и Анжела, не вошла, а, буквально, влетела в комнату, явно от сильного толчка сзади. А вслед за ней в гостиную ворвалось трое уродов (как я, по устоявшейся с детства привычке, продолжала именовать своих соотечественников) вооружённых острыми, а возможно, и отравленными дротиками.

Естественно, они не ожидали увидеть меня полностью экипированной, но, тем не менее, всё же метнули дротики. Скорее, по инерции, нежели надеясь этим нанести мне хоть какой-либо вред. Потом, увидев, как отскочили дротики от поверхности скафандра (в область сердца метили сволочи), выхватили из ножен мечи, донельзя изношенные и все в бурых пятнах ржавчины. Но бросаться на меня не стали (не полные же они идиоты, в конце концов, хоть и здраво мыслящими существами этих трёх никак нельзя было назвать), вместо этого один из нападавших рывком схватил за волосы всхлипывающую от страха Анжелу и, прикрываясь девушкой, словно щитом, приставил ей к горлу меч.

– Отпустите её, и мы просто поговорим! – сказала я, не двигаясь с места. – Просто я задам вам несколько вопросов, а потом вы сможете уйти. Все трое, даю слово!

Ничего мне на это не отвечая, урод, прикрывающийся Анжелой, лишь отрицательно мотнул головой.

– Хорошо! – тут же согласилась я. – Вы просто уйдёте безо всяческих разговоров! Только сначала отпустите девушку!

Ничего мне на это не отвечая и по-прежнему прикрываясь Анжелой, урод принялся пятиться к выходу. И его напарники тоже синхронно попятились в сторону двери, не сводя с меня озлоблено-ненавидящих взглядов и продолжая довольно неуклюже размахивать при этом выщербленными своими мечами. Напугать они меня этими железками надеялись, что ли?

Никакой особой злости, тем более, ненависти, у меня к этим троим не имелось, тем более, что не виноваты они были в том, что, сохранив внешне вполне человеческий облик, внутренне давно перестали считаться людьми. И если бы не Анжела, я бы просто дала им безнаказанно улизнуть, но вся беда в том, что не верили они в подобное великодушие. И нисколечко не сомневались даже, что лишь удерживаемая заложница – единственно реальный их шанс на спасение.

Но позволить этой зловещей троице увести отсюда Анжелу я никак не могла. И не потому даже, что успела привязаться к девушке за эти несколько последних месяцев, вернее, не только поэтому. Просто то, что ожидало её в дальнейшем, было хуже смерти. Гораздо хуже…

– Последний раз предупреждаю! – голосом, не предвещающим ничего хорошего, произнесла я. – Либо вы сейчас же отпускаете девушку, либо никто из вас отсюда не выйдет живым!

И тут у одного из троицы просто сдали нервы. Пронзительно взвизгнув и швырнув на пол меч, он рванулся в сторону двери, но, не рассчитав, столкнулся с тем уродом, который продолжал удерживать Анжелу, приставив к её горлу меч.

Никак не ожидавший этого столкновения урод от неожиданности покачнулся, невольно ослабив хватку, и Анжела, моментально воспользовавшись этой его оплошностью, ловко извернулось и кинулась было в мою сторону. Но, не удержавшись на ногах, упала, а урод, злобно рыча, взмахнул над её головой мечом.

И мне ничего не оставалось, как вмешаться!

Узкий лазерный луч в одно мгновение отхватил уроду руку немного выше локтя вместе с зажатым в ней мечом. При этом луч ещё и начисто срезал макушку уже оказавшемуся в дверном проёме беглецу, но это было чистой случайностью. Я и вправду не хотела его убивать, просто бедняге крупно не повезло…

Итак, один из нападавших валялся мёртвым, загораживая собой дверной проём, второй, стоя в каком-то странном оцепенении, лишь молча наблюдал, как хлещет-вытекает кровь из обрубка собственной руки. Ну, а последний из нападавших вдруг бросился в сторону окна в наивной надежде вышибить собственным телом стекло и спрыгнуть потом вниз.

Стекло бы он вышиб (нисколечко в этом не сомневаюсь), но как быть с толстой металлической решёткой, намертво вмонтированной в стену по обе стороны стекла? Все окна в бывшей комендатуре были оборудованы подобными решётками, и я, обосновавшись тут и превратив это здание в некое подобие личной резиденции, просто приказала их не убирать.

Осознав, наконец, что очутился в ловушке, урод выпустил из рук меч и обернулся в мою сторону.

Был он довольно молодым (лет семнадцать-восемнадцать, не больше), с весьма привлекательной физиономией, портило которую лишь донельзя озлобленное выражение.

– Ну, что? – как можно более спокойно проговорила я. – Давай просто побеседуем? А потом я тебя отпущу, обещаю! Ты, кстати, говорить умеешь?

В это самое время урод, потерявший руку, тяжёло рухнул на пол и забился в предсмертных конвульсиях. А тот, что стоял у окна, быстренько наклонился и вновь подхватил меч.

– Сражаться со мной вздумал? – даже удивилась я.

Да не думал он со мной сражаться! А просто взял да и воткнул остриё меча в собственный живот, глубоко, почти по самую рукоятку. И тоже рухнул наземь, содрогаясь всем телом от невыносимой боли.

Ну что ж, этого и следовало ожидать!

– Простите, о, Повелительница! – прошептала Анжела, стоя на коленях и низко наклонив голову. – Я так подвела вас!

– Да нисколечко ты меня не подвела! – попыталась я успокоить девушку. – Наоборот, всё правильно сделала! Вовремя меня предупредила…

Анжела и в самом деле постучала не так, как обычно. Стуком, который указывал на опасность. Да и слова, произнесённые после, тоже на это явственно намекали. Вернее, не сами слова, а последовательность их произношения…

Но девушка была безутешна.

– Теперь вы прогоните меня, Повелительница?

– Встань и запри дверь! – приказала я. – Возможно, там ещё есть…

После того, как дверь была заперта, я, наконец-таки, смогла покинуть скафандр. Запихнула его обратно в шкаф, потом подошла к лежащему у окна юноше и некоторое время внимательно его рассматривала.

Теперь, когда злобная гримаса не уродовала больше лицо этого паренька, оно и в самом деле показался мне весьма и весьма привлекательным. И кто знает, как сложилась бы его дальнейшая судьба, если бы…

Если бы в раннем детстве мальчика этого не похитили крысы…

* * *

Откуда, вообще, взялись крысы в наших местах? Из каких таких отдалённых краёв заявились, где находилась изначальная их родина и почему они родину эту вынуждены были покинуть?

Этого, увы, никто толком не знает. Кроме самих крыс, разумеется, да и то, кажется, не всех…

Но появились тут крысы не так и давно. Где-то, лет сто назад, а может, и того меньше. И первое время вообще ничем не досаждали людям, ни в посёлках, ни, тем более, в резервациях. Кажется, люди даже не сразу смогли сообразить, что крысы эти разумны, первое время воспринимая их просто, как ещё одних представителей превеликого множества лесных и болотных тварей, причём, даже не самых для человека опасных.

А потом крысы начали совершать набеги. Единственные из всех лесных обитателей. Но детей ещё не воровали. Воровали, в основном, еду, а также разнообразные металлические предметы. Именно воровали, а не грабили нагло, как это стало происходить позже.

Но и тогда ещё в их разумности сомневались. Подозревали в крысах необычайно развитую животную сообразительность и изворотливость… в общем, всё что угодно, но только не разум.

И лишь когда начались массированные крысиные набеги, а сами крысы предстали перед потрясёнными людьми, не просто злобными и коварными лесными тварями, но и, несомненно, вполне разумными существами, вооружёнными короткими копьями и небольшими острыми топориками, лишь тогда до потрясённых жителей Федерации дошло, наконец, какая грозная опасность над ними нависла.

Вообще-то, опасность для людей представляли почти все лесные и болотные твари, но так, как подавляющее большинство людей в лес (а тем более, на болото) даже носа не совали, опасность это представлялась чем-то весьма и весьма условным. И выборочным, ко всему прочему, ибо подвергались ей, в основном, охотники, контрабандисты и прочие искатели приключений на седалищное своё место.

Крысятники, гигантские богомолы и прочие любители человеческой плоти могли подстерегать добычу и вне леса: на гороховых либо кукурузных плантациях, расположенных по периметру каждого из посёлков, в зарослях дремучих трав, обильно произрастающих вокруг всех без исключения резерваций, а также вдоль дорог, соединяющей резервации с ближайшими к ним посёлками. Но это была, скорее, случайность, от которой, увы, никто не застрахован. Человек мог быть убит самкой крысятника либо богомола, но с той же долей вероятности он мог умереть от ядовитых испражнений нечаянно раздавленной босой ногой перечной червяги или быть внезапно атакованным стаей плотоядной саранчи… всё решал слепой случай. Сто человек беспрепятственно проходили мимо травянистых зарослей, где всего в нескольких шагах от них затаилась готовая к нападению самка крысятника, из многочисленных посетителей рынка на внезапно выползшую из подземных своих лабиринтов перечную червягу нечаянно наступал кто-то, абсолютно ничем не отличающийся от всех прочих. Это была судьба, которую, как говорится, по кривой не объедешь…

С крысами же всё было совершенно иначе!

Их ночные набеги хорошо планировались заранее, а ещё они были массовыми и внезапными. И люди подвергались нападению не в лесу, и даже не в пути, а в собственных жилищах, дававших ранее некую иллюзию безопасности. Теперь же эта иллюзия пропала…

Ведь даже когда насмерть перепуганный человек безо всякого сопротивление позволял внезапно вторгшимся наглым грабителям забирать всё то, что им приглянулось, это вовсе не гарантировало сохранение собственной жизни. Куда больше шансов уцелеть было у тех, кто пытался хоть как-то сопротивляться.

А потом крысы начали похищать детей. Где-то, лет за пятнадцать-двадцать до моего рождения.

Меня в раннем детстве тоже едва не постигла подобная участь. И хорошо ещё, что отец оказался неподалёку…

Зачем крысы совершали эти похищения, долгое время оставалось полнейшей загадкой. Но почти сразу же стало понятно, что вовсе не для еды, ибо утаскивались лишь живые младенцы, а ежели кто-либо из них в пути погибал (к примеру, задыхался в излишне плотном мешке), то его тотчас же выбрасывали, как излишний и никому ненужный балласт.

Некоторое время весьма популярной было теория, что человеческие младенцы (и наши, и поселковые) приносятся в жертву во время каких-либо крысиных религиозных ритуалов или прочих великих торжеств, но потом от версии этой постепенно отказались, не помню уже, по какой причине…

Впрочем, ничего более правдоподобного взамен так и не придумали.

И лишь совсем недавно, после провалившейся (а вернее, предотвращённой мною) попытки крыс одним махом установить свою власть во всей Федерации, выяснилась, наконец, истинная причина похищения крысами человеческих младенцев.

Непонятно каким образом (хирургическим ли вмешательством либо используя определённые химические препараты) крысы полностью изменяли сознание этих несчастных. Впрочем, сами себя эти человеческие существа несчастными не считали, они просто уверенны были, что являются именно крысами, правда, со значительно изменённой внешностью.

Мы прозвали их – крысолюды.

Сколько их имелось на сегодняшний день – большой вопрос. Сенатор Квентин, во время последнего своего визита в мою резиденцию, обмолвился, как бы невзначай, что речь может идти о нескольких сотнях крысолюдов. Внешне неотличимых от людей (одни – от жителей посёлков, другие – от нас, уродов), и потому ещё более опасных. Прошлого своего они не помнили совершенно, преданы крысиным своим повелителям были беззаветно, а ещё нисколечко не страшились собственной смерти.

Тогда же Квентин сообщил, что совсем недавно в поселении номер четыре (бывшая Смрадная топь) мать признала в захваченном в плен молодом крысолюде своего сына, унесённого крысами тринадцать лет назад. По возрасту совпадало, ибо крысолюду этому и в самом деле нельзя было дать больше шестнадцати лет (а в момент похищения ему всего три годочка было), но главное – родинка у парня была весьма приметная на правой щеке. Именно по этой родинке мать его и опознала.

Рыдая от счастья, бросилась она к сыну, обнимала его, целовала, называла сыночком и Игорьком, пытаясь этим пробудить в парне хоть какие-то воспоминания о прошлом. Но всё было напрасно… а потом крысолюд как-то изловчился и вцепился зубами в шею предполагаемой матери (руки-то у него оставались связанными за спиной). Но, даже корчась на земле и содрогаясь в предсмертных судорогах, несчастная женщина, захлёбываясь собственной кровью, всё ещё пыталась сказать сыну что-то ласковое и ободряющее, а он просто смотрел на неё сверху ненавидящим взором и лишь яростно скалился и жадно облизывал окровавленные губы…

Тряхнув головой и словно освобождаясь этим от тягостных раздумий, я вновь взглянула на лежащего у моих ног паренька. Потом опустилась на колени и, перевернув труп, принялась внимательно его осматривать. Не надеясь, впрочем, узнать хоть что-либо новое, ибо тщательно осматривали уже крысолюдов до меня: и мёртвых, и пленённых живыми…

Но так ничего и не выяснили. Даже разговорить пленников как следует, и то не смогли. Так до сих пор и неизвестно, все ли крысолюды на человеческом языке могут изъясняться или только некоторые из них. Что все они наш язык хорошо понимают, в этом никакого сомнения даже не возникает, а вот насчёт разговора…

Кстати, пленённые крысолюды погибали на удивление быстро, даже ежели к ним никаких мер воздействия не принимали. А ежели принимали – то почти мгновенно.

Никаких признаков, указывающих на хирургическое вмешательство, на телах обследуемых крысолюдов так и не было обнаружено. Не было даже застарелых шрамов или просто следов от крысиных укусов, а это значит, что к своим приёмышам крысы относились весьма и весьма гуманно. В том смысле, что физически их не истязали, принуждая к безусловному повиновению.

Но, может быть, изо дня в день истязали психологически?

– Это крысолюды, да? – несмело поинтересовалась Анжела.

Не отвечая, я лишь молча кивнула.

– Чего они хотели?

Хотелось бы мне самой знать это. Одно ясно: вряд ли Уигуин пыталась покончить со мной столь примитивным способом. Хотя…

Чем чёрт не шутит, а вдруг бы сие и удалось! Ибо именно я, по мнению Уигуин, являюсь главным препятствием к достижению намеченных ею грандиозных целей.

Лекарка, надо отдать ей должное, нисколько не чувствовала себя побеждённой. В самые короткие сроки она вновь сумела восстановить господствующее своё положение в крысином сообществе и даже смогла взрастить новую элиту вождей и лекарок, взамен уничтоженных мною в тот трагический день.

В день гибели Северного посёлка, а, вместе с ним, и почти всех взрослых мужчин нашей резервации…

В общем, Уигуин с ещё большим ожесточением и упорством продолжила борьбу за обретения крысами господствующего положения в пределах Федерации. Именно господствующего, ибо просто равноправие, которое я уже несколько раз предлагала крысам за это последнее время, лекарку почему-то категорически не устраивало.

И может зря я всё-таки оставила Уигуин в живых? Так просто было уничтожить её во время последней нашей встречи, но я…

Я почему-то так и не смогла тогда этого сделать!

Не из жалости и не из великодушия, вовсе нет, ибо какое могло быть великодушие после всего того, на что насмотрелась я в посёлке в тот достопамятный день! Тем более, после того, как сама Уингуин приговорила меня к смерти. И не просто приговорила, но и самолично попыталась привести в исполнение смертный свой приговор.

Не зная, правда, о значительно изменившихся защитных свойствах моего организма и о том, что смертоносный, по её мнению, яд на меня никак не подействует.

А интересно, знай бы Уигуин об этом заранее, как бы она поступила?

Испытывая ко мне определённую симпатию (в этом я не сомневалась тогда, да и сейчас нисколечко не сомневаюсь) лекарка тогда просто решила убить меня наиболее гуманным из всех возможных способов. Но она, вне всякого сомнения, пронзила бы меня насквозь копьём (или приказала бы это сделать своим подчинённым), если бы имела возможность заглянуть в недалёкое будущее.

И как, наверное, лекарка сожалеет сейчас о своём, таком неуместном милосердии. Наверное, даже больше, нежели я жалею сейчас о том, что смалодушествовала и оставила её тогда в живых…

– Как они это делают, Повелительница?

– Что?

Совершенно позабыв о присутствие в комнате Анжелы, я почти недоуменно на неё посмотрела.

– Ты о чём-то спросила?

– Я просто не могу представить, как из обычных людей крысы ухитряются создавать таких… – Анжела запнулась на мгновение, – …таких чудовищных монстров!

– Преобладающее число людей по своей природной натуре уже и есть чудовищные монстры, девочка! – как можно более мягко произнесла я. – Просто поверь мне на слово! Причём, многие наши с тобой соотечественники, нисколько не меньшие садисты и изверги, нежели люди посёлков, уж в этом-то я успела убедиться на собственном горьком опыте! Так что крысам нет нужды кардинальным образом перестраивать сознание своих человеческих слуг, просто нужно каким-то образом направить порочное это сознание по новому руслу. Как именно крысы смогли этого добиться, тут, конечно же, большущий вопрос.

– Вам виднее, Повелительница! – еле слышно прошептала Анжела и умолкла. А я лишь невесело улыбнулась на эти её слова.

Ещё бы мне не было виднее!

Мы с Анжелой почти ровесницы, но почему-то, находясь рядом с ней, я всегда ощущала себя так, будто между нами десятки лет разницы. Не в том смысле, что полной старухой себя чувствовала… внешне я даже моложе Анжелы сейчас смотрелась. Душа у меня состарилась, даже, не то, чтобы состарилась, а будто выжгло её чем-то. Да так основательно выжгло, что, кажется, ничего человеческого уже не осталось в испепелённой моей душе: ни любви, ни сострадания, ни даже ненависти. Одна лишь чёрная зияющая пустота…

Тут мне в голову пришла одна мысль, и я даже удивилось тому, что раньше до неё не додумалось. Вновь подойдя к шкафу, я немедленно облачилась в скафандр.

– Отворить вам дверь, Повелительница? – преданно на меня глядя, спросила Анжела.

– Не надо, – сказала я и, подойдя к лежащему у окна трупу крысолюда, дотронулась до его руки. Перчаткой скафандра, естественно, вернее, кончиками пальцев левой перчатки, ведь именно там находились химические датчики-измерители.

– Субъект мёртв, – тотчас же прозвучал в моей голове ответ скафандра. – Со времени наступления смерти прошло около пятнадцати минут, причина смерти – повреждение заостренным металлическим предметом жизненно важных органов.

«Требуются данные о наличии в организме убитого каких-либо посторонних химических веществ, – мысленно приказала я. – То есть, веществ, не относящихся к естественным химических соединениям данного вида живых организмов».

«Посторонние химические соединения в организме данного субъекта отсутствуют», – через мгновение дал мне ответ скафандр.

Что ж, этого и следовало ожидать, ибо это было бы слишком просто и очевидно.

И потому, совершенно неверно.

Крысы как-то по-другому воздействовали на сознание (и подсознание тоже) захваченных в плен младенцев. Именно младенцев, потому как взрослые человеческие особи этому воздействию, скорее всего, совершенно не подвержены.

Их можно лишь обманно опоить специальным одурманивающим зельем, как это и произошло три года назад с мужской половиной моей бывшей резервации.

– Ладно, можешь отодвинуть засов, – приказала я Анжеле и, когда это произошло, вышла, наконец-таки, в коридор. Там уже столпилось несколько встревоженных подчинённых, почуявших что-то неладное, но так и не решившихся просто постучать в дверь и тем самым хоть как-то побеспокоить сиятельную свою Повелительницу.

Вот же остолопы!

– Какие будут приказания, Повелительница? – дрожащим голосом осведомился мой личный секретарь, стоящий впереди всех.

– Там, в гостиной, три трупа крысолюдов! – кивком головы указала я на полуоткрытую дверь. – Уберите их оттуда, да и в самой комнате прибраться не помешало бы!

– Будет исполнено, Повелительница! – всё так же подобострастно отозвался секретарь. – Ещё приказания будут?

Кажется, он совершенно не удивился полученным от меня сведениям. Как будто каждое утро из моей гостиной по три мёртвых крысолюда выволакивают!

Если только…

– Ты уже знал об этом? – спросила я секретаря. – О крысолюдах в комнате! Знал?

Секретарь, ничего на это не отвечая, лишь несколько неуверенно кивнул головой.

– Догадывался… – наконец-таки, выдавил он из себя. – Потому, как… потому, что…

Не договорив, он вновь замолчал.

– Только что обнаружен подкоп в подвале, – отодвигая в сторону вконец оробевшего секретаря, выдвинулся на первый план первый заместитель местного старосты, Корней. – И десять трупов охранников на первом этаже.

Корней был единственным человеком из всего моего окружения, который относился ко мне безо всякого раболепия или подобострастия, и это мне почти нравилось. Но, с другой стороны, сама я относилась к Корнею с некоторым недоверием и даже, что там говорить, с опаской, хоть никогда в жизни и никому в этом не призналась бы…

Бывший контрабандист, Корней (хоть вряд ли это было его настоящее имя) даже среди этих отчаянных головорезов и убийц смог снискать сомнительную славу самого из всех их везучего и изворотливого. Но недоверие моё было продиктовано не столько из-за его смутного и явно неблаговидного прошлого, сколько из-за имеющегося у Корнея непомерного честолюбия и неуемного стремления к самым высотам власти. Ведь сколько раз замечала я с какой задумчивой алчностью поглядывает он на мой почти всемогущий скафандр… но вот что за мысли роились при этом в его обритой до синевы голове, этого я, к сожалению, знать никак не могла.

Тем более, что не я выбирала старосту и его заместителя. Сами же обитатели резервации (вернее, поселения) это сделали… впрочем, и выбора-то особого у них не было. Маловато осталось мужчин в нашем поселении, да и то большинство из них – пришлые. Из самых разных мест сюда набежали, прослышав, что с женщинами в поселении номер три – переизбыток, а вот мужиков тут – раз, два и обчёлся. Кстати, и сам Корней из таких, из пришлых… а вот о его неблаговидном прошлом мне недавно завистники да недоброжелатели доложили тайно.

– Итак, – задумчиво произнесла я, – эти трое ухитрились убить десятерых, да так ловко, что никто из охранников даже тревоги не поднял? А сколько всего охранников имелось в эту ночь в здании?

– Десять и имелось! – нехотя буркнул Корней и, помолчав немного, добавил мрачно: – Спали они все, за что и поплатились! Думали, ежели здание изнутри заперто и вот-вот утро наступит, то ничего уже случиться не может!

«Да! – невольно подумалось мне. – Дистиплинка у нас ещё та!»

Но вслух об этом говорить не стала. Бесполезно потому что…

Глава 2

До чего же не люблю я эти кареты! А лошадок зубастых и вообще не переношу! Тем более, что задав скафандру максимальное ускорение, намного быстрее передвигаться смогла бы…

Но что поделаешь! Положение, как говорится, обязывает!

Я влезла в карету, заняв в ней самое почётное место, Анжела и секретарь уселись напротив. Всё, можно ехать, да вот только почему-то возница медлит? Моего приказания ждёт, не иначе?

Как, впрочем, и почти все остальные! Всегда и во всём, по любой мелочи. Шагу лишнего ступить боятся, всё с оглядкой на меня делают…

– Поехали, что ли?! – нетерпеливо буркнула я.

– Езжай! – прокричал секретарь, поворачиваясь вполоборота в сторону небольшого окошка, отделяющего нас от возницы.

До моего слуха донёсся приглушенный возглас возницы, одновременно с пронзительным посвистом бича. Потом карета дёрнулась и, слегка поскрипывая, мягко покатила по неширокой грунтовой дороге, связывающей бывшую резервацию с её хозяином-посёлком (тоже бывшим).

За мутноватыми стеклянными окнами кареты медленно проплывали такие знакомые многометровые травянистые заросли, которые многим казались настоящим дремучим лесом, таинственным и в чём-то даже жутковатым. Впрочем, хорошенько изведав лес настоящий, я относилась к этому травянистому изобилию с полнейшим даже равнодушием.

Но, с другой стороны, имея такой, практически неуязвимый скафандр, можно с полнейшим равнодушием относиться к чему угодно, тем более, что опасностей для человека в этих дремучих зарослях хватало с избытком, и соваться сюда без крайней на то необходимости всё же не стоило.

А, может, собраться всем, как говорится, миром, и заросли эти уничтожить? Земля тут весьма плодородная… и сколько же полезной продукции с неё можно было бы получать ежегодно! Наверное, не меньше, чем с плантаций и полей, окружающих бывший посёлок, а может, и больше даже. К тому же и безопасность окружающей местности резко повысится…

Вот только каким способом лучше всего осуществить сие? Выкорчёвывать эти заросли постепенно и планомерно, или же, лучше вырубить под корень одним махом, а потом, подсушив немного, просто сжечь всё ранее вырубленное?

Я тут же принялась фантазировать, прикидывая и так, и этак… а потом решила, что лучше всего для этой цели подойдут лазеры, вмонтированные в скафандр. Один взмах… и сотню мужчин с пилами да топорами заменить можно. Заодно и нечисть всяческую, что в зарослях этих скрывается, под самый корень выведем…

Пока я так фантазировала и прикидывала, карета выехала наконец-таки на открытую местность, и колёса её, до этого мягко и почти бесшумно катившиеся по чуть влажноватому травянистому покрытию, гулко загрохотали по каменной тверди проплешины, немому свидетелю ядерной катастрофы, произошедшей в незапамятные времена. И тут я вспомнила, что уже не первый раз мысленно расправляюсь с непокорной этой растительностью, но взяться за неё всерьёз каждый раз руки не доходили. Во-первых, других дел было по горло, а во-вторых…

Не знаю, отчего так, но не особо желали мои уважаемые соплеменники в земле-матушке ковыряться. Даже те сельскохозяйственные угодья возле посёлка, что им от прежних хозяев бесплатно достались, и те обрабатывались безо всякой охоты, в приказном, так сказать, порядке. И может зря я приняла решение о коллективном землепользовании, может, надо было всю эту землю между отдельными хозяевами каким-то образом распределить?

Впрочем, поначалу я так и собиралась поступить, и уже приступила даже к непростому сему процессу, но…

В общем, как приступила, так и отступила, ибо пошли такие склоки и раздоры, такая вражда и ненависть, вплоть до драк и убийств даже. И я, после очередного побоища новоявленных землевладельцев, никак не сумевших определить границы своих новоприобретённых участков… побоища, закончившегося аж тремя смертями и целой дюжиной серьёзно покалеченных, одним своим грозным указом отменила частную собственность на землю. Теперь вся пахотная и садово-огородная земля вокруг посёлка (за исключением небольших участков возле самих жилых строений) принадлежала общине, и обрабатывать её предполагалась общими усилиями, равно, как и пользоваться полученным в результате общих трудов урожаем.

В теории всё это очень даже неплохо выходило, а вот на практике получилось не совсем гладко. В том смысле, что почти каждый норовил поработать на общее благо как можно меньше, а вот урвать от этих самых благ как можно больше старался. Встречались, правда, среди жителей и истинные энтузиасты-бессребреники, но это на первых порах только. А после их с каждым днём всё меньше и меньше становилось, пока не вывелись такие чудаки совершенно…

И в результате всего этого земли вокруг посёлка обрабатывались кое-как, урожаи получались довольно скудные (во всяком случае, и третьей доли от прежнего не всегда выходило), и как всё это дело изменить и наладить – я решительно не знала. Кажется, когда на своих ненавистных поработителей вкалывали, то вкалывали неплохо, а сейчас на самих себя вроде как трудятся, а толку…

А вот и посёлок вдалеке показался. Раны свои на удивление быстро залечил и почти прежним остался, вот только состав жителей в нём поменялся кардинально. Из всех резерваций, пардон, поселений, сюда прибыли многочисленные уроды со своим скудным имуществом.

Впрочем, не столь уж и многочисленные, как я первоначально предполагала.

А предполагала я, что настоящие баталии развернутся в поселениях за право сюда перебраться. И долго ломала голову, как же баталий сих избежать: по жребию ли выбирать переселенцев или просто самых, что ни на есть, обездоленных сюда в первую очередь направлять.

И вдруг выяснилось, что никаких баталий не предвидится, ибо лишь считанные семьи из каждого поселения высказали пожелание на переезд. Я сперва не поверила, услышав такое, решила, что это начальство бывших резерваций хитрую линию гнёт, дабы себе и своим родичам первоочередные вакансии на переезд устроить… ан нет! И в самом деле упорно не желали жители поселений насиженные места покидать, из грязных убогих лачуг в просторные особняки перебираться! И причины этого я долго понять не могла, пока мне Корней популярно не объяснил.

Главная и даже единственная причина, которая удерживала людей – страх. Банальный страх, намертво въевшийся в плоть и кровь несчастных моих соплеменников за, не столетия даже, за тысячелетия кровавых гонений и мучительных унижений. Страх перед открытым пространством, не огороженным со всех сторон колючей проволокой (это же любая тварь из леса сюда беспрепятственно забрести может!), страх перед излишне просторными жилищами (да в них же от одной уборки с ума сойдёшь!), и, главное, страх перед бывшими хозяевами посёлка (которые, впрочем, почти все погибли в тот кровавый трагический день). Ну, не верили мои многоуважаемые соплеменники, что все эти перемены позитивные всерьёз и надолго. Вот произойдёт со мной что-то откровенно нехорошее (иными словами, настигнут меня всё же вражьи происки: крысиные ли, либо прежние власти постараются) – и что тогда? Тогда всем сюда переселившимся – кара лютая и неизбежная!

И как не старалась я растолковать, что даже в таком крайнем случае им ничего не грозит, ибо имеются теперь в бывших резервациях, и мечи, и луки с арбалетами, и прочее вооружение, ничем не отличающееся от поселкового… ничего не помогало! Или очень туго до людей доходило…

Но всё же доходило постепенно… и вот уже почти две трети зданий бывшего Северного посёлка приобрели новых хозяев, и с каждым днём таких заселённых коттеджей всё больше и больше становится. Другой вопрос, что не всё у новосёлов получается (и с гигиеной проблемы, да и с эксплуатацией новых своих жилищ тоже), но это вопрос времени. Пообвыкнут…

Проезжая мимо кукурузных и гороховых плантаций, я в который уже раз лишь тяжело вздохнула и отвернулась.

Хилыми они выглядели, плантации эти, неухоженными, а на некоторых сорняков куда больше произрастало, нежели самих культурных растений. И ни одного, блин, работника тут не наблюдалось… и это в самый разгар сельскохозяйственного сезона!

Что ж, видимо придётся мне всерьёз пересмотреть аграрную свою политику. То-то Корней возликует, ибо с самого начала предупреждал он меня о чём-то подобном, а я, дура, не поверила! По-своему вопрос разрешить попыталась, по справедливости…

И что самое обидное: на приусадебных участках у каждого всё цветёт и пахнет, а как выйти на общественные работы… тут уже сто причин для недовольства. А почему я… а другие вон ещё меньше пашут… да хватит мне и того, что возле дома произрастает…

А уж когда дело до делёжки первого урожая дошло – вот тут-то основные страсти и разгорелись. Вплоть до кулаков и кровавых мордобоев. Хорошо ещё, что ножи и прочие режуще-колющие предметы не задействовали, моего последующего гнева устрашившись…

Можно было бы просто махнуть рукой и вторично (а значит, уже окончательно) порезать обширные эти поля и плантации на отдельные небольшие участки, распределив потом участки сие между всеми желающими по строгой очерёдности… но это, на мой взгляд, был далеко не лучший вариант! Каждая плантация – это единое целое, а все вместе – единый сельскохозяйственный организм с правильным севооборотом… именно такими и замыслили все эти плантации прежние хозяева.

Хорошо было им, прежним этим хозяевам, на них жители резерваций ежедневно пахали, не за страх, а на совесть. Вернее, именно, за страх, но зато как добросовестно!

Поля и плантации давно уж позади остались, и карета грохотала теперь по брусчатке главной улицы столичного поселения, а я всё свою аграрную политику пересматривала. И так, и этак её крутила-вертела, но так и не пришла хоть к какому-либо приемлемому решению.

Ладно, не к спеху!

– А вот и Главная канцелярия, Повелительница, – подобострастно изогнувшись, сообщил секретарь. – Прикажете здесь остановиться или к вашим личным апартаментам сперва?

Не отвечая, я лишь молча кивнула, а секретарь, на удивление правильно оценив этот мой небрежный кивок, тут же приказал вознице попридержать лошадей. Потом первым резво вывалился наружу. Следом из кареты выбралась Анжела, ну, а после неё…

После неё – я, разумеется…

Выбралась я из кареты, огляделась по сторонам и лишь зубами скрипнула от распирающих меня изнутри злобы и раздражения.

Ну, правильно, как же без этого!

Видимо узрев ещё издали такую знакомую карету, дежурный на вышке тотчас же дал знать об этом старосту столичного поселения.

И вот результат!

Не менее ста человек столпилось на площади перед канцелярией. И все сто дружно бухнулись на коленях, низко преклонив непокрытые головы, у некоторых – обритые, у большинства же – различной степени лохматости. И впереди всех сам пройдоха староста… и голову свою (не обритую, а лишь коротко остриженную) к самой, считай, брусчатке пригнул.

– Встань! – приказала я, и староста быстренько вскочил на ноги.

Все остальные, впрочем, так и остались в коленопреклонённом положении. Даже глаз не подняли, дабы свою многоуважаемую Повелительницу лицезреть.

– Что это?!

– Это? – староста оглянулся с таким удивлённым видом, словно и сам впервые всю эту коленопреклонённую толпу узрел. – Это… прохожие случайные. Увидели, что Ваша Светлость приближается, вот и…

Не договорив, староста замолчал.

– У них что, дел других нет, как только коленями брусчатку полировать?

В моём голове, усиленным динамиками скафандра, было столько раздражения, что староста, задрожав, вновь бухнулся на колени.

– Прощения просим, о, милостивая Повелительница! – пролепетал он испуганно. – От великого уважения почтение сие! Но ежели Вашей милости оно неприятно, так мы, это…

– Встать! – рявкнула я, заглушая громовым своим голосом невнятный лепет старосты, а так, как вскочил вновь лишь он единственный, добавила уже чуть тише: – Всем встать! И быстренько по своим делам разойтись! Или нет, все на поле, кукурузу полоть! И чтобы там ни единого сорняка не осталось, я потом проверю!

Площадь опустела на удивление быстро, один лишь староста в нерешительности топтался на месте, преданно заглядывая мне в глаза и тщетно пытаясь угадать: в самом ли деле разозлила меня столь торжественная встреча или, наоборот, в душе я осталась ею весьма и весьма довольна.

Вот же идиот! Хитрый, пронырливый и, в то же время, дурак дураком!

Впрочем, а чего я хотела, милостиво позволив жителям самим выбирать себе начальников на всех уровнях?! За что боролась, как говорится…

– Ну, что у вас тут? – уже вполне миролюбиво обратилась я к старосте. – Всё нормально? Происшествий никаких?

– Происшествий никаких, Повелительница! – заученно-монотонным голосом пробубнил староста. – Кроме…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.