Владимир Андриенко
Дело помещицы Дарьи Салтыковой

Глава 1
Коллежский секретарь[1] Степан Соколов

Москва, 1762 год

1

Москва.

Канцелярия Юстиц-коллегии.

Иоганн Александр Бергоф главный начальник канцелярии Юстиц-коллегии давно стал называться Иваном Александровичем и уже пять лет тому, как принял православие. При блаженной памяти государыне Елизавете Петровне[2] был он произведен в статские советники[3] и а после смерти императрицы ожидал от нового государя Петра Фёдоровича[4] великих к себе милостей.

Так и сказал он тогда надворному советнику[5] Дурново:

– Ныне недолго мне здесь сидеть, Фёдор Петрович.

– Ты никак в столицу собрался? – усмехнулся Дурново.

– А почему бы мне и не переселиться в Санкт – Петербург? Принц Георг Голштинский,[6] дядя нового императора, мне знаком. И верные люди в России ему будут нужны.

– Я бы на твоем месте, сударь, не спешил в столицу – то.

– Как же понимать тебя, Фёдор Петрович? – Бергоф не понял своего помощника.

– Ты уже почти не немец, Иван Александрыч. Наш православный. Так слушай. Ныне в столице опасно и лучше всего тебе здесь пересидеть.

Бергоф всегда слушал советы Дурново. В руководстве канцелярией лучшего помощника было поискать. И дело совсем не в том, что Бергоф был глуп. Нет! Бергоф был умен. Но совершенно не знал он Москвы и нравов здешнего дворянства.

– Всегда слушал тебя. Фёдор Петрович. И никогда не жалел про сие. Но нынче ты не прав.

Дурново возразил:

– Именно нынче я прав как никогда, Иван Александрыч.

– Поясни!

– Дак чего же здесь непонятно? Недолго просидит на троне нынешний молодой император. Да и императором его пока назвать нельзя. Он ведь не короновался в Москве. А стало он еще не полноценный император Всероссийский.

– Что ты говоришь, Федор Петрович! Стыдись. Мы с тобой подданные его величества императора Петра Третьего.

– Сей император и русского языка толком не выучил. Но да разве дело только в языке? Император мир с королем Фридрихом заключил[7] да и все плоды русских побед отдал ему задаром! Простят это императору? Я скажу тебе – нет!

– Но он император и это Россия! Здесь император может всё!

– А вот и нет! – снова возразил Дурново. – Далеко не все императору позволено. Не смеет император посягать на права дворянства российского, что до крестьян касаемого. Сие раз! И не стоит императору гвардию обижать. А чего твой Петр сделал? Особый полк создал из голштинских немцев и дядю во главе его поставил! И думает, что голштинцы его спасут в случае чего. Ошибается. А вот государыня Екатерина, говорят, весьма умна, и не токмо знанием русского языка похвастать может…

Прошло совсем немного времени, и Бергоф убедился, что Дурново и на этот раз оказался прав. Петр Третий был с трона свергнут, а новой императрицей стала его супруга Екатерина Алексеевна.

Статский советник остался в Москве на своем посту.

Ныне он прочитал присланный из столицы приказ.

«Правительствующий Сенат (г. Санкт – Петербург) в московскую контору Сената для перенаправления в московскую Юстиц – коллегию.

Из канцелярии Ея Императорского Величества, вседержавнейшей государыни Екатерины Алексеевны, сие дело в срочном порядке предано в Сенат для скорейшего и тщательного расследования.

В руки самой государыни была передана челобитная на помещицу Дарью Николаевну Салтыкову (донос прилагается), в коей сообщается о страшных преступлениях, и изуверском смертоубийстве 193 крепостных крестьян вышеуказанной помещицы, учиненных ею лично или через посредство её дворни, но по её личному приказу.

Указала государыня императрица сии сведения расследовать и, ежели они подтвердятся, то помещицу Дарью Николаевну Салтыкову заарестовать и отправить в железах в Санкт – Петербург для суда над ней праведного.

А до тех пор держать Д. Н. Салтыкову под арестом домашним и следить за ней неотлучно, дабы не сумела она от правосудия сбежать.

Матушка – государыня по доброте своей была сими новостями весьма опечалена, ибо печется она о благе и процветании каждого подданного империи, невзирая на чины и звания. Посему приказ Сенату подписан собственной рукой Ея Императорского Величества, государыни Екатерины Алексеевны…..»

Далее следовала челобитная крепостных крестьян помещицы Салтыковой Еромолая Ильина и Савелия Мартынова. В ней они после слезной мольбы и перечисления титулов Ея Императорского Величества доносили:

«…И известны нам за хозяйкой нашей помещицей Московской губернии Дарьей Николаевной Салтыковой смертоубийственные и немаловажные криминальные дела.

Много раз уже подавали, мы матушка государыня, слезные мольбы, но чиновники московские тех просьб наших не уважили и привело сие к новым смертоубийствам.

От лета от Рождества Христова 1756-го помещица наша Дарья Николаевна Салтыкова погубила более ста душ своих крепостных. В том числе моих (Ермолая Ильина) трех жен. Моя женка Катерина Семенова, крепостная крестьянка, вышеозначенной помещицы зимой была загнана в пруд и простояла там под надзором дворни несколько часов и померзла. Затем после горького моего вдовства я оженился во второй раз и женка моя Федосья Артамонова, также крепостная помещицы Д. Н. Салтыковой провинилась перед барыней за плохое мытье полов в господских горницах. И сама помещицы била Федосью за то поленом до крови, а затем приказала поливать её крутым кипятком, отчего кожа её вспузырилась и Федосья от того померла в лютых муках на второй день. Третья моя женка Аксинья Яковлева, такоже крепостная помещицы Д. Н. Салтыковой, была за такой же проступок (плохое мытье полов) зверски пытана кузнечными щипцами от чего померла. И довожу до сведения матушки государыни, что Аксинья в момент пыток была беременна. От боли она младенчика скинула и приказала помещица того младенца выкинуть на задний двор собакам….»

«Такоже хочу донести про смертоубиство холопа барыни моей Салтыковой Дарьи именем Хрисанф Андреев.

Был поставлен тот Андреев надзирать за девками, что полы в покоях барыни мыли. И барыня его обвинила в том, что плохо он за тем надзирал. Хрисанф на то ответствовал, что девки де полы мыли хорошо и он смотрел за ними в оба глаза. Но барыня наша от тех слов его в ярость пришла и схватила стул и стала бить им Андреева по голове. Тот от того боя на пол упал в крови весь.

Но барыня Салтыкова на том не успокоилась. Она велела привесть в покои лакея своего Федота и велела ему нещадно стегать Хрисанфа при ней. А тот Федот приходился Хрисанфу родным дядей.

Он бил родного племяша и просил барыню его простить и от смерти избавить. От того барыня Салтыкова в еще большую ярость пришедши. Он схватила утюг и ударила им Федота по голове. От чего тот в беспамятво пришедши.

Затем барыня сама Хрисанфа била арапником…

И слезно молим матушку вседержавную государыню, Императрицу Екатерину Алексеевну нас крестьянишек от тех смертных губительств и немилосердных бесчеловечных мучительств защитить, ибо число замученных уже равно 193 душам».

Статский советник отбросил от себя бумаги.

«Давно говаривают на Москве – Дарья – то Николаевна, крестьянишек мучит, – подумал чиновник. – Сколь раз жалобы до нас доходили. Да разве было можно наказать её? Она – то знает, где и кого подмазать. Да и родни влиятельной у грешницы премного. Поди тронь такую. Шею свернут как куренку».

Сам Иван Александрович не раз получал от Салтыковой богатые подношения, и отдавал приказы всякие дала против почтенной дворянки прекратить, а крестьянишек, что подвали на неё челобитья он велел для острастки бить батогами и возвращал их помещице. В суть дела он никогда не вникал, не желая себя утруждать понапрасну. Такой совет дал ему Дурново.

Но сейчас это дошло до Петербурга, до самой императрицы.

А что она за человек и чего можно от неё ждать? Этого статский советник не мог знать. Она только недавно пришла к власти, свергнув своего мужа, законного императора Петра Федоровича, коего Бергоф весьма почитал, ибо его назначила наследником сама почившая государыня Елизавета Петровна. А могла ли дочь Петра Великого желать худа своей стране?

В Петре Федоровиче была кровь Великого Петра I. А вот кто такая эта самая Катерина II? Немка из захудалого княжества Ангальт – Цербстского и папаша её всего лишь в генерал – лейтенантах при короле Фридрихе Прусском служит. А императора всероссийского она пристукнула – не побоялась.

Вернее император, судя по указам из столицы, от власти отрекся сам и через день помер от гимороидальных колик. Но Иван Александрович знал, что не все здесь чисто. Императрица подняла в столице гвардейские полки при помощи братьев Орловых и свершила переворот. Иными словами государственное преступление. Но сие так можно было бы классифицировать только в том случае, если бы заговор не удался. А удавшийся переворот называли уже не переворотом, а законным переходом власти в руки государыни самодержавной императрицы Екатерины Алексеевны.

Чиновник сам испугался своих мыслей и быстро перекрестился.

«Хотя с мыслей пошлин не берут и то добро, – подумал статский советник. – А то не дай господь, про такое кто узнает. Тогда не токмо действительного статского советника не получу, но и голову потеряю».

Думать про такое не хотелось. Завтра он передаст все эти бумаги в руки коллежского секретаря Соколова. И пусть он разбирается в салтыковских преступлениях.

Это был также совет Дурново.

– Что скажешь, Федор Петрович на сие? – спросил он, протянув Дурново лист с гербом.

– А чего говорить?

– Дошло дело до самой государыни!

– Дак не государыня в сем деле разбираться станет. Да и далеко до государыни. А Салтыкова рядом. А имеет сия барыня связи великие. И родни много у ней влиятельной. А в России, Иван Александрыч, мстит родня. Запомни сие.

– И чего делать – то?

– Назначить на сие дело Соколова.

– Коллежского секретаря?

– Его самого!

– А зачем именно Соколова?

– Честен, прям, смел, и родни влиятельной не имеет. Из Петербурга ему под пару такого же пришлют.

– Из Петербурга? – удивился Бергоф.

– А ты думал, что сие дело без посланца из столицы минется? Нет. Жди чиновника из столицы.

– Кого еще пришлют. Может человека со связями. И крутись, тогда как уж на сковороде.

– Потому назначить надобно именно Соколова.

– Только чин его слишком мал для столичного взгляда. Как думаешь, Федор Петрович?

– В самый раз. А вот к ордену его представить надобно. Покажет сие что ты лучшего человечка для исполнения воли государыни нашел. И тебе почет и Соколову хорошо.

«Не написать ли просьбу о награждении Соколова орденом Святой Анны? Заслужил ведь, стервец. Заслужил. Напишу. Отдельное представление напишу», – и начальник канцелярии Юстиц-коллегии подвинул себе чистый лист гербовой бумаги и обмакнул перо в чернильницу…

2

Москва.

Канцелярия Юстиц-коллегии.

Коллежский секретарь Соколов.

На следующее утро коллежский секретарь Степан Елисеевич Соколов прибыл в канцелярию Юстиц-коллегии.

Был он мужчиной среднего роста и крепкого сложения. Ведь службу свою он начал в 16 лет рядовым Московского драгунского полка. Затем учился за границей в Германии и Франции на казенный кошт, так как своих средств у Соколова не было. И деньги для молодого дворянина тогда были выделены по приказу самой императрицы Елизаветы Петровны, которой это посоветовал Алексей Григорьевич Разумовский, сам из низов до властных высот поднявшийся.

А все произошло из – за того что занадобился Алексею Разумовскому молодой дворянин поведения трезвого, к распутству склонности не имеющего. Сам граф и генерал – фельдмаршал русской армии Алексей Григорьевич своим положением был обязан императрице Елизавете. Возвысившись, он вызвал из Малороссии все семейство Розумов, которые получили в столице дворянскую фамилию Разумовских.

И решил Алексей Григорьевич направить своего младшего неграмотного братца Кирилла в обучение за границу. И одним из спутников Кирилл Григорьевича стал в то время уже сержант Московского драгунского полка Степан Соколов.

Они посетили Италию и Францию, слушали лекции в Геттингенском университете. Степан вместе с Кириллом выучился отлично говорить по – французски и по – немецки, лекции по математике слушал у самого Эйлера. В 1744 году они вернулись в Россию. Кирилл Разумовский сразу получил графский титул и придворный чин камергера и затем в 18 лет стал президентом академии наук! Степан Соколов был произведен в чин коллежского секретаря и получил место при московской Юстиц-коллегии и на том милости высоких особ к нему кончились.

Одевался Сколов просто, но подчеркивал происхождение дворянское и должность. Его в коричневый кафтан был пошит из доброго английского сукна, а камзол украшен серебром.

– Степан Елисеевич! – слащавая улыбка надворного советника Дурново, показала Соколову, что его ждали.

– Я прибыл точно в указанное время, ваше высокоблагородие.

– Ин ладно, голубчик, Степан Елисеевич! Идем! Пора к делу приступать.

– А что за дело – то, ваше высокоблагородие?

– Бумага из самого Петербурга пришла и велено нам высочайшим указом произвести следствие по делу помещицы Салтыковой и назначить на него нашего лучшего чиновника по сыскному делу.

– Высочайшим указом? – удивился Соколов. – Высочайшим?

– Именно так, Степан Елисеевич. Сама вседержавная и всемилостивейшая матушка государыня Екатерина Алексеевна повелела сие следствие учинить. И контроль за ним будет из самого Петербурга. Генерал – прокурор Сената Глебов за сим делом станет надзирать. Ответственность велика!

– Ответственности я не боюсь, Федор Петрович.

– Дак кто сомневается, Степан Елисеевич. Кому сие дело и поручать окромя тебя. Ты честен и дело превыше всего ставишь.

– Недавно вы мне с начальником канцелярии иное говорили.

– Дак кто старое помянет, Степан Елисеевич, тому глаз вон. Так в народе говорят. Чего прошлое ворошить? Дело надобно делать.

Они вошли в кабинет начальника канцелярии, и сам Бергоф встретил Соколова и приветственно с ним раскланялся.

– Рад, что под моим началом служит такой чиновник как вы, Степан Елисеевич, – произнес статский советник. – Считаю, вас лучшим по следственной части чиновником Юстиц-коллегии. И уже написал представление и ходатайство в канцелярию Сената и о награждении вас орденом Святой Анны.[8]

– Благодарю за высокую оценку моих скромных трудов на благо отечества, ваше высокоблагородие.

– Вам поручается важное дело! Важнейшее! Ибо повеление об этом следствии нисходит от самой императрицы Екатерины Алексеевны.

– Готов выполнить все повеления матушки государыни, – ответил Соколов.

– Дело сие касаемо помещицы Дарьи Николаевны Салтыковой, особы известной и в Москве. Её связи при дворе и здесь в городе весьма и весьма обширны. Знаешь ли об этом?

– Как не знать. О Салтыковой наслышан. Помещица роду знатного, с царями в родстве состоящего.

– Все так. Дарья Николаевна и знатностью и богатством судьбою отмечена. А за дело взяться не побоишься ли?

– Коли долг требует, то дело нужно разбирать, невзирая на чины.

– Дело страшное, сударь. Вот бумаги, что тебе следует почитать. Все архивы будут в твоем полном распоряжении. И ты получишь право допросов дворни Салтыковой и всех кого нужно. На то имеется именное повеление матушки императрицы. Доложи, Федор Петрович, – начальник канцелярии кивнул надворному советнику.

– Помещица Салтыкова Дарья Николаевна в девичестве Иванова, вдова ротмистра лейб – гвардии конного полка Глеба Алексеевича Салтыкова, умершего в 1756 году, обвиняется в том, что она собственноручно, или через своих ближайших слуг замучила до смерти больше сотни крестьянских души. Дело дошло до государыни, и генерал – прокурор Глебов повелел назначить следствие по сему делу приставив к нему лучших чиновников Юстиц-коллегии. И здешний прокурор Сыскного приказа Хвощинский передал дело нам. Ибо сие как раз по нашей части.

– Но, я слышал, что на Салтыкову поступали уже и ранее многочисленные жалобы, – проговорил Соколов. – И дел по этому поводу никто не заводил. Разве не так?

– В имении Салтыковой умирали её крепостные, и дело было сочтено личным делом помещицы, – ответил Дурново. – Эти крестьяне подлежат юрисдикции поместного суда и как крепостные надзираются помещицей. Ведаешь ли о том, Степан Елисеевич?

– Ведаю, господин надворный советник. Крепостной это принадлежащий помещику на основе права крепости, по которому помещик распоряжается личностью, трудом и имуществом принадлежащего ему крепостного. Но помещице не дано права жизни и смерти, – парировал Соколов.

– Эх, Степан Елисеевич, – прервал его Дурново. – О чем ты говоришь! На Москве ежедневно крепостные людишки помирают, и ежели каждое такое дело рассматривать, то у нас никаких людей не хватит. В городе свободных мещан и купцов грабят лихие люди. Разбойные ватаги по большим дорогам озоруют. А ежели каждого умершего крепостного разбирать, то мы и вовсе задохнемся. Но дело Салтыковой на виду у самой государыни. И расследовать его стоит со всем тщанием. Ты, Степан Елисеевич, поначалу здесь все проверь и дворню допроси, а затем отправляйся по деревенькам Салтыковой и там все доподлинно вызнай.

– Дело не простое, господин надворный советник. Не одному же мне им заниматься. Да и мешать поди станут?

– А то как же? – едино ухмыльнулся Федор Петрович Дурново. – Но это тебя не испугает, Степан Елисеевич. Ты прошлое дело противу генерала Лопухина без почитания чинов вел. И также жаловался, что мешают тебе.

– Я подберу тебе помощника, господин коллежский секретарь, – сказал Бергоф.

– Как прикажете, ваше высокоблагородие.

Соколов взял бумаги и собирался уже откланяться, но начальник канцелярии задержал его.

– Ты, Степан Елисеевич, только того…. Не слишком усердствуй по поводу старых жалоб на Салтыкову. Дабы кого не подставить из людей уважаемых и известных. Понимаешь о чем я?

– Но рассматривать я их все равно должен? – спросил Сколов.

– Должен, если к тому надобность будет. Но имена там известные замешаны и всплыть они не должны. То дело прошлое и ворошить его ни к чему. Тебе нет нужды доказывать все смерти крестьян Салтыковой. Возьми только последние. Там должно набраться достаточно. Понял ли меня?

– Так точно! – гаркнул Соколов в ответ. Ему был не приятен этот разговор. – Сие есть ваш приказ, господин статский советник, яко моего начальника?

– Снова за старое! – статский советник нахмурился. – Смотри, Степан Елисеевич. Я же тебя прошу добром. Делай все как надобно и все добром пройдет. Чего тебе на неприятности нарываться. Их и так в сем деле будет предостаточно. Не против захудалого дворянчика дело поведешь, но против самой Салтыковой. Одна фамилия чего стоит.

– Но расследовать я сие дело должен?

– Раз имеется повеление государыни и Сената, то должен! А как иначе?

– Так чего же вы мне сразу крылья подрезаете, Иван Александрович? Как в прошлый раз получится. Я свидетелей нашел, а вы их за караул. И в подвалах допросных их так застращали, что они от всего отказались.

– А ты, голубчик, палку не перегибай, – вкрадчиво заметил Дурново. – Оно всегда вредно палку гнуть сверх меры. Зачем оно тебе?

– Дак я по правде дела веду, и вам сие ведомо.

– Снова ты норовишь меня куснуть, Степан Елисеевич, – произнес начальник канцелярии. – А я по – доброму к тебе. Ведь ты понял, про что я тебе толкую? Так чего тебе кочевряжиться?

– Степан Елисеевич, – вмешался Дурново. – Их высокоблагородие тебе об чем толкует. Тебе поручено расследовать дело о Салтыковой и смертях её крепостных людишек. Виновна ли Дарья Николаевна? По злому ли умыслу свершала злодейские убийства человеков? Докопаешь случаев с 20 и ладно. Салтыкову тогда может осудят, а может и нет. А зачем тебе больших людей трогать, что глаза на прошлые челобитные закрывали?

– Но если выясниться, что…

– А ты если что выясниться, те смерти спиши на естественные. Тебе не одна разница 120 или 20 убийств совершила Салтыкова. Приговор то один будет, ежели матушка – государыня того пожелает. А ежели родственники Салттыковой снова при дворе нужные дверки откроют? Тогда и дела – то не будет вовсе. Поняли ли? – спросил Дурново. – Как оно повернется трудно сказать. Захочет матушка царица наказать Салтыкову, так накажет. А может и позабудет о том деле. Дел то у неё много и всего не упомнишь. А тогда салтыковские связи в дело пойдут. А связи у Дарьи Николаевны большие. Так что думай!

– Если хочешь, Степан Елисеевич, чтобы я тебе помощь оказывал, то ты прислушайся к советам и мимо себя этого не кидай, – строго произнес начальник канцелярии, и в его голосе была угроза…

* * *

Соколов наскоро в своем кабинете познакомился с бумагами, что вручило ему начальство. Жалобы крепостных Салтыковой. Соколов выписал имя убиенного крестьянина Хрисанфа Андреева.

В двери постучали.

– Войдите! – приказал Соколов.

Вошел молодой чиновник, высокого роста в модном зеленом кафтане, из под которого виднелся синий камзол. Это говорило о том, что молодой человек имеет средства, хоть чин носит в Юстиц-коллегии скромный.

Соколов уже видел его ранее. Но ни имени, ни фамилии не помнил.

Чиновник слегка склонил голову.

– Честь имею представиться, господин коллежский секретарь. Коллежский регистратор[9] Иванцов. Должен по приказу начальства вручить вам бумаги по делу Салтычихи в купу с теми, что вам у господина Бергофа выдали!.

– А чего это вы, Иванцов, её Салтычихой прозвали?

– А это не я, господин коллежский советник. Так её на Москве величают среди слуг. Нехорошая слава ходит за этой женщиной.

– Вас приставили ко мне для помощи или токмо бумаги передать?

– Господин Дурново приказали мне состоять при вас, ваше благородие.

– Ваше имя Иванцов?

– Иван, ваше благородие. Иван Иванович.

– И что вам известно по делу Салтыковой, Иван Иванович? Ведь не просто так Дурново приставил вас ко мне.

– Я большое влечение к сыску имею, ваше благородие. Потому папашу уговорил пристроить меня к Юстиц-коллегии. Я ведь из купеческих, ваше благородие. Папаша не одобряет сего, но мешать мне не стал. Говорит и сие в его торговых делах может пригодиться. Коли сын по сыскному ведомству служит.

– И что вы знаете по делу Салтыковой?

– Дак про её дела Москва давно гудит, ваше благородие. Я ведь еще жалобу капитана Тютчева на Салтыкову помню.

– Тютчев?

– Капитан по землеустроительному ведомству, ваше благородие.

– Я знаю Тютчева. Дело не в том, где он служит. Что за жалоба такая?

– Дак был он любовником Салтыковой в прежние годы. Говорили, что знает многое про дела помещицы, да сообщить опасается, ибо Салтыкова его едва жизни не лишила.

– Вот как? – задумался Соколов. – Стоит мне навестить капитана Тютчева в его доме. Благо он ныне на Москве.

– А что мне прикажете, господин коллежский секретарь?

– Вы займитесь пока архивными делами по Салтыковой.

– Дак там их почитай десятка три наберется. Всеми заниматься?

– Нет. Поднимите – ка, Иван Иванович, все записи и челобитные, что поступали по делу крепостного Хрисанфа Андреева. С него мы это следствие и начнем.

– Токмо про одного Андреева смотреть прикажете?

– Да. Начнем с него. Мне этот персонаж кажется наиболее важным.

– Отправлюсь в приказ немедленно и все разузнаю.

– Краткую справку мне по тому делу составьте, Иван Иванович. Завтра увидимся. Приезжайте в присутствие, и мы с вами все там разберем.

– Будет исполнено, – молодой чиновник приветливо улыбнулся и откланялся.

А Соколов отправился к помещику Николю Тютчеву, что проживал с ним по соседству. Начать расследование коллежский секретарь решил именно с этого человека…

Глава 2
Капитан Тютчев

Москва, 1762 год

1

Москва.

Дом капитана Тютчева.

Большой каменный добротный дом Тютчева[10] был заметен издали. Хорошо жил на Москве помещик и дворни содержал при себе не менее 30 душ. Тютчев был землеустроителем и занимался межеванием, проведением по местности границ между землями различных владельцев и имел чин титулярного советника или капитана.

Тютчев встретил коллежского секретаря в своем кабинете и пригласил выкурить по трубке доброго табаку. Но Соколов не курил и отказался.

– Тогда может наливочки откушать изволишь, сударь? У меня жена знатные наливочки ставить мастерица. Не откажи. Уважь хозяюшку.

– Согласен, сударь. С превеликим удовольствием.

– Эй, Прашака! Подь сюды! – барин позвал молодую девку – горничную.

– Да батюшка – барин? – молодая дородная девица тут же появилась из – за дверей.

– Прикажи там наливки нам подать. И посуду серебряную да закусок. Гость дорогой прибыл к нам. Уважить нужно.

Девка убежала.

– Садись, сударь, Степан Елисеевич. Не спроста видать прибыл ко мне? Так?

– Так, сударь, Николай Андреевич – Соколов опустился в удобное кресло. – По государеву делу к тебе.

– По государеву? Ко мне? – искренне удивился Тютчев. – Неужто в нашем земельном ведомстве, что не так?

– Да, нет, Николай Андреевич. Про земельное ведомство мы говорить не станем. Я назначен вести следствие по делу помещицы Дарьи Салтыковой, которая тебе сударь, безусловно известна.

– Вона как! – вскричал Тютчев. – Неужто против Дарьи Николаевны дело завели? Да не вериться мне, что получиться из этого что путное. Сколь раз жалобы на неё писали? Знаешь ли? Раз 30, а то и поболее. Разным чиновникам писали. Откупиться Салтыкова, как и ранее откупалась.

– На сей раз дело приказано вести по именному повелению самой императрицы Екатерины Алексеевны.

– Правда ли то? Вот как! Дошло таки дело до государыни! Ох, как хорошо! Тогда может и будет чего. Хотя на Руси говорят, что царские милости в боярское решето сеются. Али еще говорят, жалует царь, но не жалует псарь.

– Сударь, я слышал, что и ты некогда жалобу на Салтыкову подавал. И меня особенно интересует это дело сейчас. Слово дворянина стоит больше чем слово крепостного.

– Подавал, сударь мой, жалобу, подвал. Но хода той жалобе не дали.

– А что тогда случилось? Можешь ли мне, сударь, про то рассказать?

– Отчего не могу? Могу. А случилось вот что. Я в течении года ездил к Дарье Николаевне в гости запросто.

– Такие слухи ходили по Москве, что вы с ней состояли в любовной связи. Так ли сие? Прости меня, что задаю такие вопросы, но не из праздного любопытства, а по долгу служебному.

– Был грех. Очаровала она меня. Муж у ней тогда только помер. Молодая вдовушка. Кровь с молоком. И в постели такая баба, что ух! – Тютчев причмокнул. – Я каждый день к ней ездил, а затем и ночевать оставался часто. Баба без мужика сам понимаешь сударь, и не баба вовсе.

– Так ты бывал в её доме так часто? – этого Соколов ранее не знал.

– Бывало и неделями не вылезал из её имения в Троицком. Но затем я встретил свою Марьюшку и пришлось мне порвать с Дарьей – то. Я престал у неё бывать, а она слала и слала ко мне своих гайдуков с приглашениями. Я поначалу отговаривался нездоровьем. Но она прознала, что у меня есть невеста и приказала своим людям похитить меня, когда я у себя в имении уток стрелял. Моего слугу Степашку они убили до смерти, а меня связали и привезли к Салтыковой. Дарья была в бешенстве от ревности. Перетрусил я тогда, сударь. Ох, и перетрусил!

– И она применила к тебе насилие?

– Насилие? Нет. Только угрожала. Подвалы в своем имении мне показала. И там я видел такого звероподобного ката, что мурашки пошли по коже. Думал сейчас привяжут меня сердешного к бревнышку и растянут на дыбе. Али калеными щипцами прижгут. Но ничего обошлось. Она велела мне забыть Марью мою и думать не сметь о женитьбе. Не то грозила, что злою смертью и меня и Марью порешит.

– И что далее?

– А что далее? Обещал я ей то, и меня отпустили.

– Но выполнять обещание ты не собирался, Николай Андреевич? Так?

– Конечно, не собирался. Я забрал Марьюшку и в Москву. А там жалобу написал начальнику полицмейстерской канцелярии действительному статскому советнику Андрею Иванычу Молчанову. Тот жалобу принял и меня выслушал. Обещал дело завести и во всем разобраться. Прокурор Сыскного приказа Хвощинский назначил чиновника по моему делу надворного советника Льва Вельяминова – Зернова.

– Знаю Вельяминова – Зернова. Это верный человек Хвощинского. Что прокурор скажет, то он и сделает.

– И он вскоре дело то и прикрыл. Никакой вины Дарьи Салтыковой в смерти моего крепостного Степашки не было. И Дарья обещала примерно наказать своих холопов за смертоубийство, а мне выплатить стоимость убытка. Да позабыла о том и ни копейки не заплатила.

– И все?

– А чего еще? Вельяминов – Зернов сказал, что и дела – то никакого нет. Ну, приревновала баба. С кем не бывает. Порухи же чести моей дворянской он не видит в том никакой. Угрозы же назвал пустым звуком. И все.

– Но говорили, что она приказала сечь тебя батогами. Было ли сие?

– Что ты, сударь. Какие батоги? Я столбовой дворянин! Хотя злые языки такое говаривали. Но сего не было.

– А скажи, Николай Андреевич, а что ты видел в подвале барского дома Салтыковой, куда тебя доставили?

– Много чего видал. Но скажу по чести, не уступает он пыточной камере, хоть и не был в такой никогда, а токмо слышал. А рожа у её ката чисто разбойничья. Такого увидать – ночь не спасть, а то и две.

– А про пытки в этих подвала слыхал ли чего? – допытывался Волков.

– Слыхал. Кто о том не говорит на Москве, сударь, – Тютчев перешел на шепот. Мои крестьянишки болтали, что Дарья – то человечину жрет.

– Что? Как человечину?

– А ты того не слыхал? Мой холоп Ромка, что был у меня в конюхах, встречался с девкой из салтыковских, кузнеца дочкой. Так вот она и баила ему, что мол, у крепостной девки Настюхи она велела грудь отрезать и зажарить для себя.

– Но ты же сам, сударь, часто гостевал у неё. Сам – то ты замечал что – то подобное?

– Сам – то? Нет. Ничего такого я за ней не замечал. Да и не до того нам с ней было тогда. Но когда при ней секли кого, глаза у неё такие становились. Что прямо жуть. Я и сам могу какого холопа высечь повелеть. Но не так, как у Салтыковой это делается. Я потому и стал её бояться. От такой бабы и путного потомства не будет. Моя Марья совсем иное дело. Ласковая да мягкая. И глаза такие!

– А ты был свидетелем истязаний её холопов, Николай Андреевич?

– Как секли видал, – осветил Тютчев.

– И от этого кто – либо скончался?

– Того не знаю. Может и да, а может и нет.

В этот момент двери отворились, слуги принесли наливки и закуски. Хозяин пригласил гостя откушать. Они сели за стол и выпили. Соколов похвалил наливку и продолжил допрос:

– А скажи, Николай Андреевич, больше с Салтыковой ты не сталкивался? Оставила она тебя в покое?

– Плохо ты знаешь Дарью Николаевну, если говоришь так, Степан Елисеевич. В январе сего года уже после моей свадьбы с Марьюшкой, мой московский дом пытались взорвать.

– Что? – Соколов ничего об этом не слышал. – Ты об чем говоришь, сударь Николай Андреевич? Как это взорвать?

– А так, сударь. Доподлинно мне известно, что конюхи Салтыковой Иванов да Савельев приобрели два килограмма пороху наилучшего. Смешали его серой и завернули в пеньку. И пытались заложить сие под мой дом. Но мои слуги их поймали и высекли.

– Так чего же ты жалобы не подал, сударь! Это неслыханное преступление!

– Жалобы? Не смеши меня, сударь. Конюхи Салтыковой сказали, что ничего дурного не хотели и подрывать мой дом не собирались. А про то, что имели на сие деяние повеление Салтыковой они молчок. Ну, подал бы я жалобу и что? Салтыкова бы еще большую злобу на меня затаила. Не стал я никому тогда сообщать, но охрану своего дома усилил и еще десяток холопов из деревни выписал. А в апреле сего года, когда я отбыл в Тамбов по делам служебным, на меня устроили охоту. 12 мужиков сидели в засаде по моему пути. И имели повеление Салтыковой меня раба божьего прикончить.

– И что? – еще более подивился Соколов.

– А ничего. Прознал я про то, и потребовал тогда для своей охраны 15 солдат у губернатора.

– И они не напали?

– Побоялись.

– И более она не трогала тебя, сударь?

– Более нет. То был последний случай. Видать Дарья – то успокоилась и ревность в ней вся иссякла. А мне только того и надобно….

2

Москва.

Канцелярия Юстиц-коллегии.

На следующий день Соколов был на своем месте в присутствии и ему представили еще одного чиновника, назначенного вести следствие по делу Салтыковой. Им оказался чиновник следственного отдела Сената в Петербурге надворный советник князь Дмитрий Владимирович Цицианов. Цицианов был под стать самому Соколову, такой же крепкий, хотя годами был помоложе. Князю было не более 30 лет.

– Рад знакомству, князь.

– И я рад, Степан Елисеевич. Много о вас наслышан.

К ним присоединился коллежский регистратор Иванцов. В его руках был увесистый портфель с серебряными застежками.

– Познакомьтесь господа! – Соколов представил князя коллежскому регистратору. – Надворный советник князь Цицианов Дмитрий Владимирович из Петербурга. Коллежский регистратор Иванцов Иван Иванович. Будем работать вместе по делу помещицы Дарьи Салтыковой.

– Рад знакомству, князь Дмитрий Владимирович, – Иванцов склонил голову.

– И я рад, Иван Иванович.

– Прошу садитесь, господа, – произнес Соколов. – У нас есть о чем поговорить.

Они расселись по стульям и стали обсуждать дело.

– Итак, господа, мы начинаем сложное дело. Оно может только показаться легким на первый взгляд. Вы все уже знаете, какая задача поставлена перед нами. Нам нужно выяснить виновна ли помещица Дарья Николаевна Салтыкова в смертоубийстве более сотни своих крепостных крестьян.

Цицианов сказал, что дело сие важное ибо на контроле у самой государыни.

– Лично мне не часто доводилось видеть её величество, но меня напутствовала перед отъездом из столицы она сама.

– Вот как? – глаза Иванцова округлились. – Государыня?

– Императрица желает узнать правду о сем деле. И по завершении дела наградит тех, кто рвение проявит.

– До завершения нам далеко еще, господа, – сказал Соколов. – Потому предлагаю начать работу. Иван Иванович, тебе слово! Что удалось выяснить по делам в приказе Сыскных дел? Что есть по делу убитого якобы Андреева Хрисанфа?

Иванцов ответил:

– Не много путного – то, Степан Елисеевич. Хотя я провел, как мне было приказано, только поверхностный осмотр. Приказ просто завален бумагами. А времени было у меня не много. Вот я выделил несколько дел. Это жалоба крестьян на свою помещицу от ноября 1759 года, – Иванцов развернул лист бумаги и стал читать. – Салтыкова якобы замучила до смерти крестьянина Хрисанфа Андреева. Было произведено дознание и количество бумаг по нему в сыскном приказе не менее 70. Тело умершего было освидетельствовано тремя должностными лицами. Вот три документа и даты указаны во всех различные. От 2 ноября, от 21 ноября, и от 28 ноября.

– Так, когда же было проведено освидетельствование тела? – спросил князь Цицианов.

– А кто его знает? В бумагах идут показания, что противоречат друг другу и, в конце концов, был сделал вывод, что крестьянин скончался от вполне естественных причин.

– А подробнее? Я бы хотел сам посмотреть, что там есть по Андрееву.

– Да вот. Вот в сей бумаге сказано, что Андреев Хрисанф был жестоко избит. И вот в сей бумаге также сказано. И в этой. Но кто и как его избил – сам черт не разберет. Дело обросло бумагами и разобраться в сем поди попробуй. И все сие попало в архив. Я после двух часов чтения совсем запутался в показаниях. Это же черт знает что такое.

– Так вы ничего не нашли, Иван Иванович? – спросил Соколов, понимая, что у Иванцова все – таки что – то имеется.

– Нашел. Но не по Андрееву, а по девице именем Марья.

– Говори, Иван Иванович.

– Вот, – он вытащил другую бумагу. – Молодая служанка 18 лет по имени Марья Петрова попала в дом Салтыковой в качестве служанки месяца января, 2-го дня, года 1760-го. И ровно спустя месяц она умерла.

– Причина смерти? – спросил Цицианов.

– Ожоги! И это засвидетельствовано. Я выделил эти документы.

– Причины ожогов указаны? Где бумаги? – спросил Соколов.

Иванцов передал ему лист, и Степан Елисеевич стал его читать. Но ничего особенного там не нашел.

– И что? Здесь сказано, что девка обожгла себя горячим утюгом. Это ничего не доказывает. Да таких случаев можно набрать сто по одной Москве. Третьего дня в доме Голицына конюх опрокинул на себя бадью с кипятком и от тех ожогов скончался. И Голицына обвинить в душегубстве?

– Но я, Степан Елисеевич, по тому делу не токмо бумаги читал, а еще и с крепостной девкой Домной, что в настоящее время при Салтыковой состоит беседу имел.

– И что сказала вам девка? И, главное, где вы встретили её? – стал интересоваться Соколов. – Не домой же вы к ней ездили?

– Нет, не домой. Ту девку Домну я встретил случайно. Мне на неё указал архивный чиновник. Вот де на улице стоит девка из дома Салтычихи. Я бумаги схватил и на улицу. Девку догнал, и сумел разговорить.

– И что она сказала?

– Как раз по Марье Петровой.

– Вот как? Сразу по тому делу, по коему ты бумаги читал? – удивился Цицианов. – Редкая удача.

– Редкая? – спросил Соколов. – И, ты князь, в такие совпадения веришь?

– Всякое бывает в жизни, Степан Елисеевич. Но говорите далее, Иван Иванович.

– Сказала мне Домна, что девка Марья Петрова в горницах барского дома мыла полы. И помещица была той работой недовольна. И за то стала бить Марью скалкой. Затем девку отдали гайдукам, и те её били батогами. Затем её избитую снова привели к помещице. Та схватила утюг, коим девки гладили белье, и прижигать стала избитую. А когда утюг остыл, то снова велела его на кухне на огне накались. После того девке было велено полы перемыть, но она к тому была неспособна. И барыня, распаляясь еще пуще, снова стала девку бить скалкой, пока та не умерла.

– И Домна сие видела сама? – спросил Соколов.

– Нет. Она в те поры еще при барыне не состояла. Но про сие слыхала от других слуг.

– Имена слуг Домна назвала?

– Нет, Степан Елисеевич. Я про то не спросил.

– Тогда сие не доказательство, Иван Иванович. Такое дело рассыплется сразу же. Что у нас имеется? Свидетельство про ожоги? Нужны свидетели того преступления. А Домна не свидетель. Она самолично ничего не видала.

– Но она может назвать тех, кто сие видал. Да и у нас есть жалобы крепостных, – вскричал Иванцов. – Тех, кто подал челобитную императрице. Разве нет? В этом направлении и нужно проводить главное следствие.

– Жалоба может быть простым наветом крепостных на свою барыню. Жалобу нужно доказать. Что скажете на это вы, князь? – Соколов посмотрел на гостя из Петербурга.

– Именно за этим меня и прислали. Раскопать, правду ли писали доносители. Императрица наша склонна им верить. Но просто так осудить знатную дворянку по жалобе крепостных нельзя. Это вызовет протест многих помещиков и душевладельцев в России.

– А допросы с этих крестьян – жалобщиков сняли? – поинтересовался Иванцов.

– Сняли. Но более чем в доносе они не рассказали.

– Но их можно допросить снова, – проговорил Иванцов. – Они все еще в Петербурге?

– На показания крестьян можно не рассчитывать, – ответил Цицианов. – Больше того, что они сказали, уже не скажут. Крестьяне Ермолай Ильин и Савелий Мартынов, что доставили челобитную в собственные руки Ея Императорского Величества, как в воду канули. Екатерина Алексеевна выслушала их, велела накормить пожаловала каждому по 100 рублей. А затем их отпустили.

– Ясно, – проговорил Соколов. – А затем они канули неизвестно куда. Была им охота с такими деньгами возвращаться к своей помещице. Выправили себе за пять рублев новые документы, и были таковы. Поди теперь сыщи их. Россия большая. А эти челобитчики как огня Салтыкову бояться. Ведь Дарью Николаевну пока никто не заарестовал. За ней пока установлено лишь наблюдение в её московском дому.

– Нам стоит поговорить с ней? – спросил Иванцов.

– Именно так, молодой человек. Именно так. Ведь Салтыкова пока не осуждена и дворянства и имущества её никто не лишал.

– Но станет ли она на себя наговаривать? А если с дворней в Москве говорить или с крепостными в имении помещицы, то ничего они против барыни не скажут.

Цицианов согласился с утверждением Иванцова:

– Стоит срочно затребовать установки опеки государства над её имениями! Ибо в противном случае дворня нам ничего не покажет по делу.

Соколов ответил:

– Вон куда хватил, князь. Это дело не простое. Для такого требования нам нужны показания свидетелей и факты, коие подтвердят, что Салтыкова виновата в душегубстве.

– Тогда стоит подвергнуть допросу дворню и произвести повальные обыски в домах Салтыковой, – снова стал настаивать Иванцов. – И начать стоит с её московского дома на Сретенке.

– Экий ты быстрый, Иван Иванович. Кто нам сие позволит? – спросил Соколов.

– Но следствие мы ведем по указанию матушки государыни.

– И что с того, Иван Иванович? Матушка царица далеко, А родственники Салтыковой рядом! Сначала нам стоит провести расследование по женам жалобщика Ермолая Ильина. Ведь в церкви прихода в имении Салтыковой наверняка есть даты смерти его трех жен и записи о его женитьбах. Вот мы и сверим его показания. Другие смертельные случаи также стоит зафиксировать. И займешься этим ты, Иван Иванович, коли так в бой рвешься. А в имение Троицкое надобно чиновника отправить, чтобы все списки умерших были им из церковных книг скопированы. Начиная от того времени, как Салтыкова стала полноправной владелицей имения. На это ему понадобиться не больше двух трех дней. Но чем быстрее он это сделает, тем лучше.

– А может мне самому съездить в имение? – предложил Иванцов.

– Нет. Пусть это сделает кто – то не принадлежащий к нашей группе. А мы с князем навестим Дарью Николаевну в её особняке. А потом подумаем о более решительных мерах. А про сего Андреева Хрисанфа во времена обыска повального вспомнить надлежит, когда разрешение на то получим.

– Вы разрешите мне вопрос, ваше благородие? – Иванцов обратился к Соколову.

– Говори запросто, Иван Иванович.

– Что вам удалось узнать у капитана Тютчева?

– Ничего существенного.

– Как же так? Он же отстоял при Салтыковой в качестве любовника!

Цицианова заинтересовали эти слова Иванцова.

– Как вы сказали? Любовник Салтыковой? И кто сие?

Соколов ответил:

– Капитан Николай Андреевич Тютчев, действительно в прежние годы был любовником помещицы Салтыковой Дарьи Николаевны. Но сие хоть и поруха чести дворянской, но уголовно не наказуется.

– Но жалобу он подвал на Салтыкову, – настаивал Иванцов. – Говорят, что его даже высекли по приказу Салтыковой!

– Сие капитан отрицает. Да его похитили гайдуки Салтыковой, когда Тютчев прервал их любовную связь. Но насилие к нему она не применяла. Токмо холопа Тютчева пришибли гайдуки Салтыковой. Но сие сделала не она а её слуги.

– Но его насильно удерживали в имении Салтыковой! Он ведь сего не отрицает, коли сам жалобу подавал? – спросил Иванцов.

– Не отрицает но сии недоразумения между ними уже разрешены. Капитан мне больше сказал, что де злоумышляла Дарья Николаевна на жизнь капитана Тютчева и после. Но жаловаться он более не стал.

– Вот как? – спросил князь.

– Кто он, а кто она, князь. Тютчев считает, что раз ныне оставила его Дарья Николаевна в покое, то и ладно.

– Помогать нам он не станет?

– Нет, – ответил Соколов. – Какой ему прок от того? Неприятности одни.

* * *

Соколов обратился к начальнику канцелярии Бергофу и прикомандированный к Юстиц-коллегии поручик Карпов отправился в подмосковное имение Дарьи Николаевны Салтыковой Троицкое. Карпов был самым толковым и расторопным служакой. Такой все сделает как надо…

Глава 3
Коллежский регистратор Иванцов

Октябрь 1762 года

Осень 1762 года была для Москвы особенной. В сентябре прибыла в первопрестольную сама императрица со своим двором для церемонии официальной коронации. Торжества были подготовлены невиданные по роскоши и блеску.

На эти дни о следствии все позабыли, ведь город шумно праздновал великое событие в истории Российской. Коронации происходили не каждый год. Екатерина не пожалела средств на праздники и для одного бросания в народ было выделено около 600 тысяч рублей серебром.

22 сентября Екатерина II была коронована в Успенском соборе в Кремле при громадном стечении народа. Все трактиры и кабаки были открыты и каждого там угощали бесплатно за царский счет. По Москве шатались толпы пьяных, гремели фейерверки, солдаты и штатские орали «виваты» новой императрице. Началась непрерывная череда балов, светских раутов, народных гуляний.

На Дворцовой, Сенатской и Ивановской площадях забили фонтаны и вместо воды в них струилось красное и белое вина. Но торжества кончились, и жизнь снова вернулась в прежнее русло. Вместе с царицей и двором укатило в Петербург и буйное веселье…

1

Питейный дом в городе Москве.

Коллежский регистратор Иванцов.

Октябрь, 1762 года.

Коллежский регистратор Иван Иванович Иванцов чин имел в канцелярии Юстиц-коллегии самый малый. Чиновник 14-го класса – невелика птица. Но отец его был именитым купцом, торговлю вел не токмо на Москве, но и в самом Петербурге имел лавки, за которыми там его родной брат глядел, также купец. Потому к услугам Иванцова был экипаж, пара лошадей и кучер. Сего не было у Соколова, жившего только на жалование.

Иванцов имел агентов по всему городу. Быстро смекнул молодой чиновник, что сыскная работа на людишках держится, которые многое видеть и слышать могут по ту сторону закона. Кто мог беглого холопа сыскать лучше Иванцова? Кто мог краденое найти? Обнесли недавно лавку купца первой гильдии Лопырева, и знал купец, что полиция ничего не сделает. Пал в ноги Иванцову старшему – спаси! Тот сыну наказал купцу помочь. И что? Спустя два дня весь товар нашли помимо двух бочонков романеи.

Ныне молодой Иванцов действовал через знакомого трактирщика, что периодически давал ему важную информацию ибо имел многие дела с отцом чиновника.

Иван Иванович зашел в трактир под видом случайного посетителя и хозяин сразу же подсел к нему. Это был небольшого мужик с плоским лицом до самых глаз заросшим густой черной бородой.

– Чего изволите, барин? – спросил он.

– Узнал? – вопросом на вопрос ответил ему чиновник.

– Я знаю вам нужного человечка, барин. Сыскал такого. И то дело было не простым…

– Кто он? – прервал излияния хозяина трактира Иванцов.

– Да некий Мишка. Мужичок темный и никто не знает кто он доподлинно. Чем живет такоже неизвестно. Но частый гость в кабаках и трактирах. Он баит, что хорошо знает Ермолая – то Ильина. Они часто виделись в разных питейных домах, где оный Мишка неоднократно угощал вином Ермолая. А тот Ермолай приезжал в Москву как кучер у Дарьи Салтыковой. И пока барыня жила здесь, времени у него было много, вот и шатался мужик по кабакам.

– Где этот Мишка сейчас?

– Да здесь сидит, барин. Вот тот долговязый парень. Вишь в дальнем углу?

– Этот? Настоящий разбойник. Поди скажи ему чтобы немедля вышел на улицу и подошел к моему экипажу. Быстро. Скажи, что в накладе не останется и денег в карманах прибавиться.

– Скажу, барин. А выпить не хош ли чего? Куда торопиться? Тебя здесь никто не обеспокоит.

– Недосуг. Нет ли у тебя каких просьб?

– Да нет. Пока слава богу. Опосля того, как ты, барин, околоточного то приструнил все хорошо. А лихие люди мне не опасны. С лихими я нахожу, как говорить надо.

– Знаю я тебя. Ну да ладно. Сейчас не до этого. Пойду я. А вот это тебе за услугу, – Тарле бросил на стол рубль серебром, поднялся и пошел к выходу.

Хозяин схватил монету и по привычке попробовал её на зуб. Много в последнее время было недельного серебра на Москве. Рубль был настоящий….

Через минуту худой мужичек к красным носом истинного пьяницы по имени Мишка вывалился из трактира и запахнул худой поношенный армяк. Он осмотрелся и, увидев экипаж, пошел к нему.

– Ты, барин, видеть меня хотел, что ли? – его левый глаз хитро прищурился.

Иванцов еще раз отметил про себя, что рожа – то у Мишки истинно разбойничья. Такой мать родную зарежет и не поморщиться. Но вслух он только спросил:

– Мишка? Так тебя кличут?

– Он самый. Мишка я.

– Дело есть до тебя. Ты мне поможешь, а я помогу тебе, и обоим нам будет хорошо.

– Так говори чего надобно?

– Если скажешь все что знаешь о крестьянине Ермолае Ильине, то получишь от меня лично десять рублев серебром. А если чего важного вспомнишь, то и поболее отвалю.

– Не врешь?

– Мое слово крепко. Итак, ты можешь мне что – то об этом рассказать?

– Много чего могу. Где изволишь слушать, барин?

– Садись в карету. Поедем со мной и приказ. Там все и расскажешь. Да ты не бойся, ничего тебе не грозит. И деньги получишь. Мое слово крепко.

Мишка почесал голову и сел в экипаж. Ехать ему никуда не хотелось, но уж больно хорошие денежки посулил барин, а у него в кармане были лишь две полушки.

– Не поехал бы с тобой ни в жизнь, но верный человек на тебя указал. А мне через него еще никакой пакости не было. Я, барин, много чего про Ермолайку знаю. Пить больно здоров, и под энто дело много чего порассказал мне. Вишь, он при барыньке Салтычихе в конюхах состоял.

– Он говорил тебе о том, что собирается в бега? – спросил Иванцов.

– Говорил и не раз. Допекла его помещица – то. Вот он и собрался в бега. А страсти – то какие рассказывал! Жуть! Про подвалы пыточные салтыковские. Не приведи господь.

– А из – за чего он в бега собирался? – продолжал допытываться Иванцов.

– Я ж тебе говорю, барыня допекла его. Женку он схоронил. Барыня повела её бить нещадно батогами што – ли. Как доподлинно неизвестно мне. Не любил Еромлайка про то много говорить. Но померла женка его, вот он и затаил обиду. Сговорился он с другим мужиком с деревеньки то салтыковской убечь. И убег. Хитрый шельма. Хитрый. Такого на большую дорогу, атаманом бы стал.

– А ты сам – то чего про большую дорогу вспомнил? Сам с ножиком и кистенем зипуна добывал?

– А про то тебе, барин знать не надо. Ты же не про меня хотел узнать? Так?

– Ладно, Мишка. Сейчас на место приедем, и все покажешь без утайки господину коллежскому секретарю Соколову.

– Это который по сыскному – то делу? Да ты чего, барин. Я не согласный до него ехать. Вели остановить кучеру. Вели! Не то так спрыгну! Слышь?

– Тихо! Сиди смирно, – Иванцов схватил мужика за рукав.

– Отпусти, барин! Отпусти! Вот холера!

– Сиди тихо, Мишка. Соколов не тронет тебя. Я слово даю тебе в том. Расскажешь все чего знаешь, и катись с деньгами восвояси.

– А не обманешь? – снова спросил Тишка. – Пытать не учнешь ли в сыскной части?

– Сказал, что не будет пытки и ничего плохого не будет. Нам дела до тебя нет никакого. Нам про Ермолая Ильина знать все надо.

– Да ты чего, барин? Я ничего! Я со всем доверием. Все скажу как надо. Отпусти только.

– Вот так – то лучше….

2

Москва.

Канцелярия Юстиц-коллегии.

Октябрь, 1762 года.

Ровно через час Иванцов втолкнул Мишку в кабинет, где сидели Соколов и Цицианов, занимаясь чтением бумаг.

– Вот вам, господа хорошие, презент.

Те подняли головы и с недоумением стали разглядывать мужика.

– Не иначе разбойника поймал наш Иван Иванович, – произнес князь. – Такого человечишку за одну рожу в остроге держать.

– Сие завсегдатай трактиров Мишка, – представил гостя Иванцов, – личность темная и с законом состоящая не в ладах.

Мужик сорвал жалкую шапченку с головы и низко поклонился.

– И к чему нам сия парсуна? – спросил Цицианов. – Мы не разбойниками сейчас занимаемся, Иван Иванович.

– А сия парсуна, ваше сиятельство, нашего Ермолая Ильина хорошо знает. Того самого что кучером при Салтыковой состоял. И много чего ценного имеет нам рассказать про него.

– Вот как? – Соколов оживился. – Знаешь Ильина Ермолая, холопа барыни Дарьи Салтыковой?

– Знаю, ваше высокоблагородие. Как истин бог знаю. Знаю, барин милостивый.

И Мишка стал рассказывать, как познакомился с Ермолаем Ильиным и как пил с ним в трактире.

– А про хозяйку свою, что он тебе говорил? – спросил князь. – Про помещицу Салтыкову?

– Про душегубицу – то? Да много чего баил. Про то, как она девок молодых мучит, много говорил. И про то, как женку его замучила.

– Женку? – переспросил Соколов.

– Да, его Еромолаеву женку.

– Одну? – снова спросил надворный советник.

– Чего? – не понял Мишка.

– Я спрашиваю, про одну свою женку он тебе рассказывал?

– Про одну, а чего? Рази у него не одна женка была? Он чать не басурманин какой, а наш православный. Хотя по девкам и был ходок…

– Ладно, далее говори, что знаешь.

– Вот я и говорю. Ермолай – то давно задумал в Питенбурх бегти да челобитную царю в руки всучить. Да и слух прошел будто царя – то батюшку свергли и на престоле стала женка евоная Катька.

– Но, ты! Думай, что млеешь! – вскричал Цицианов. – В застенок захотел, холоп! Как смеешь так говорить про государыню?

– Да я чего? – испугался гнева князя Мишка. – Вы говорить приказали, а теперь чего?

– Оставьте его, князь. Что он понимает в политесах? Пусть говорит по делу. Этот мужик что – то знает. Продолжай, – Соколов успокоил Мишку и тот снова заговорил.

– Ермолка долго бежать не решался. Денег то в столицу ехать надо было раздобыть. Да и подорожную справить. А то как без документов – то? На первой рогатке схватят. Сам знаешь как с беглыми – то. И вот после того как Кать… царицу поставили, у него деньги то и появились. Он тогда меня угостил знатно и баил,[11] что ему по всей форме бумаги справят. И назовется он по ним купцом, и в Питенбурх с ветерком домчит. Во как!

Цицианов с Соколовым переглянулись.

– А откуда у Ермолая появились деньги? – спросил Соколов.

– Дак он говорил, что дали ему денег.

– Кто дал? – Цицианов стал терять терпение.

– Да я имени то его не знаю, но Ермолай мне того человека показывал. Он в трактир заходил, когда мы были уже сильно выпимши. И он стукнул меня по плечу и прошептал, смотри мол, вот моя жила золотая.

– А что это был за человек? – просил Иванцов. – Ты его раньше в трактире видел ли?

– Да нет. Не видал. Но одет он был как купчишка средней руки, хотя не купец. По повадке из благородных он. Я-то купцов в своей жизни немало повидал.

– Странно все это. Весьма странно, – задумчиво пробормотал Соколов. – А ты мил человек, пока останешься у нас. Я вызову стражу и отправлю тебя в приказ Разбойный или как они сейчас это называют Тайная экспедиция![12] Но ты не бойся, через день два полетишь оттуда куда глаза глядят и наградой. Никто пальцем тебя не тронет.

– Но зачем это? – спросил Мишка. – Мне слово вот сей господин дал, что не учнут меня мытарить! А про Разбойный и вовсе разговора не было!

– Да ничего тебе не грозит! Посидишь немного и все. А харчь будет для тебя особый из трактира закажем, и штоф вина найдется. И вот тебе рубль для начала.

– Показания дашь по всей форме, и писарь составит с твоих слов бумагу. И, может, еще чего вспомнишь сидючи. И, главное, того человека нам укажешь, что деньги Ермолаю дал. А затем все обещанное получишь и полетишь вольной птицей на все четыре стороны.

3

Москва.

Квартира Степана Соколова.

На следующее утро Иванцов прибыл прямо домой к Соколову. Он выдернул Степана из постели и тот едва надел халат, как к нему ворвался Иван Иванович.

На лице коллежского регистратора была растерянность.

– Что случилось, Иван Иванович? С чего такая спешка? Уж не пожар ли на Москве?

– Хуже! – выдохнул Иванцов. – Мишка в узилище убит нынешней ночью!

– Что?! Как это убит? Что значит убит?! Его вчера за строгий караул посадили не где – нибудь – в Тайной экспедиции!

– А то и значит, что убили его. Я приехал за ним и подьячего привел сказку с его слов составлять. Зашли в камеру, а он лежит с распухшей рожей уже неживой.

– Убийство?

– Точно так, Степан Елисеевич.

– Вот же не повезло, так не повезло! – вскричал Соколов. – Ты Иван Иванович, сторожей – то допросил? Кто в камеру заходил?

– Они божатся что никто. Говорят не иначе нечистая сила.

– Нет, это не нечистая сила. Кое – кто обрезал ниточку.

– Салтычиха! – вскричал Иванцов. – У неё везде свои люди! Вот и донесли про Мишку.

Соколов не согласился:

– С чего Салтичихе убирать Мишку? Он ничего противу неё не сказал бы ибо не знает ничего про дам Дарьи Николаевны. Нет! Его смерть Салтыковой не нужна.

– Но он говорил, что она душегубица! Он говорил, что девок она мучит. Али вы позабыли, ваше благородие?

– Да это пол Москвы говорит, Иван Иванович. Да и кто поверил бы словам какого – то Мишки, личности темной, с законом не в ладах состоящей? Кто осмелился был на основе его показаний открыто обвинить знатную дворянку Дарью Салтыкову, что с царями в родстве состоит? Нет! Дело в ином.

– В чем же, Степан Елисеевич?

Соколов ответил:

– Кто – то не хотел, чтобы мы узнали о том, кто дал деньги Ермолаю Ильину! Ибо если мы узнаем, кто это сделал, то узнаем и то, кто стоял за жалобой императрице. Иван Иванович, давай ноги в руки, и туда где сидел Мишка.

– В Тайную экспедицию? Да я только оттуда, Степан Елисеевич!

– Еще раз поезжай, друг. Вытряси из тех, кто был ночью на страже, все. И мне не нужны россказни о нечистой силе. Они знают, кто его убил. За взятку пустили к нему убийцу. Я в этом уверен. Делай что хочешь, если надо применяй пытку, но добудь мне истину!

– Понял, Степан Елисеевич. Все исполню.

– Кто там ныне в начальниках?

– Гусев, – ответил Иванцов.

– Гусев? Знаю такого. Человек хороший и по – своему честный. Потому странно все это, ну да разберемся. А я к Цицианову поеду. Нужно не медлить с допросом самой Салтыковой.

– А куда она денется. Под домашним арестом сидит сердешная.

– Плохо ты знаешь Москву, Иван Иванович. Скоро распоряжение о домашнем аресте будет отменено.

– Как так? Но распоряжение пришло из Петербурга! – искренне удивился коллежский регистратор.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Коллежский секретарь по «Табели о рангах» это гражданский чин 10-го класса, соответствовал чину штабс – капитана в армии.

Вернуться

2

Елизавета Петровна – дочь Петра Великого, Русская императрица в 1741–1761 (1762 учитывая разницу в стилях) годах.

Вернуться

3

Статский советник по «Табели о рангах» это высокий гражданский чин 5-го класса, соответствовал чину бригадира (бригадного генерала) в армии.

Вернуться

4

Пётр Федорович – принц Карл Пётр Ульрих, сын герцога Гольштейн-Готторпского и стершей дочери Петра Первого Анны Петровны. Русский император в 1761–1762 гг. Первый представитель Ольденбургской ветви дома Романовых на русском престоле.

Вернуться

5

Надворный советник по «Табели о рангах» это гражданский чин 7-го класса, соответствовал чину подполковника в армии.

Вернуться

6

Принц Георг Голштинский – дядя императора Петра Третьего, которого тот став царем вызвал из Голштинни в Россию и произвел в фельдмаршалы. Но после государственного переворота Екатерины Второй принца Георга снова выслали из страны в Германию.

Вернуться

7

После смерти Елизаветы Петровны в разгар Семилетней войны новый император Пётр Третий поспешил заключить мир кс королем Пруссии Фридрихом и отдал ему даром все плоды русских побед.

Вернуться

8

Императорский орден Святой Анны учреждён в 1735 году как династическая награда герцогства Гольштейн – Готторпского. Но в наградную систему Российской империи введен только при императоре Павле Петровиче. То есть гораздо позже описываемых событий.

Вернуться

9

Коллежский регистратор по «Табели о рангах» это гражданский чин 14-го класса, соответствовал чину прапорщика в армии.

Вернуться

10

Николай Андреевич Тютчев – дед поэта Федора Тютчева.

Вернуться

11

Баил – говорил.

Вернуться

12

Тайная экспедиция – центральное государственное учреждение в Российской империи, орган политического розыска (1762–1801). Формально ведомство возглавлял генерал – прокурор Сената Но фактически экспедицией руководил обер – секретарь Шешковский С. И.

Вернуться