Эрин Стюарт
Шрамы как крылья

Erin Stewart

SCARS LIKE WINGS

© Erin Stewart, 2019

© Школа перевода В. Баканова, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2021

* * *

Посвящается Кайлу

Ты – моя жизнь

Глава 1

Через год после пожара доктор снимает с меня маску и предлагает вернуться к нормальной жизни.

Разумеется, он говорит не совсем так – за то ему и платят, чтобы он пускал пыль в глаза, употребляя различные медицинские термины типа «реинтеграция» и «изоляция». В общем, «Комиссия по жизни Авы» собралась в расширенном составе и решила, что я уже слишком долго прохлаждаюсь.

Моему послепожарному упоению жалостью к себе пришел конец.

Доктор Шарп разглядывает пересаженные лоскуты кожи – нужно ведь убедиться, что с последнего обследования, проведенного месяц назад, у меня в подмышках не выросли крылья летучей мыши. Чертовы шрамы непредсказуемы, а поскольку мое тело состоит из них на шестьдесят процентов, доктору Шарпу на осмотр требуется целых двадцать минут. Я лежу на кожаной кушетке, покрытой шуршащей одноразовой простыней, а моя тетя Кора внимательно наблюдает за доктором Шарпом и делает пометки в гигантском талмуде под названием «Выздоровление Авы».

Доктор снимает с моей головы бандану, затем пластиковую маску и легонько проводит пальцами по шрамам.

– Заживает просто прекрасно, – говорит он без малейшего намека на иронию.

Скользнув по коже у меня под глазами, его прохладные пальцы спускаются к более толстым рубцам у рта, где я почти не чувствую касаний.

– Можно накрасить свинье губы, но она все равно останется сви…

– Ава! – ахает Кора, которая не только моя тетя, но еще и самопровозглашенный директор вышеупомянутой Комиссии по моей жизни.

Доктор Шарп качает головой и смеется. На его щеках появляются две глубокие ямочки, и он еще больше начинает походить на одного из красавчиков-докторов из сериала «Анатомия страсти», которые в промежутках между спасением жизней ссорятся друг с другом в ординаторской. Каждый раз, когда доктор Шарп касается моей кожи, у меня в животе порхают бабочки – наверняка виной тому его прекрасные глаза и точеные скулы. Не помогает даже мысль о том, что он видел меня голой уже девятнадцать раз. И неважно, что это было на операционном столе: голое тело – это голое тело, даже покрытое тонкой простынкой и шрамами.

Но все мы усиленно делаем вид, что этого не было. И я, конечно, никогда не упоминаю тот факт, что доктор взял кусок кожи с моей задницы и буквально натянул на лицо, чтобы сделать новый лоб.

Доктор Шарп протягивает мне небольшое зеркальце, чтобы я могла восхититься его рукоделием.

– Спасибо, не надо.

– Все еще трудности с зеркалами?

– Я и без того знаю, как выгляжу – если, конечно, у меня за ночь не появилось новое лицо.

Кивая, доктор Шарп делает пометки в электронной больничной карте. Наверняка Комиссия вскоре устроит собрание из-за моей непереносимости отражающих поверхностей. Не то чтобы я не видела своего лица. Я знаю, как выгляжу, и просто предпочитаю не смотреть.

Доктор Шарп с улыбкой – опять эти ямочки на щеках! – берет мою пластиковую маску.

– Полагаю, ты будешь рада узнать, что эта штуковина тебе больше не нужна.

Кора взвизгивает и неуклюже обнимает меня, стараясь сильно не давить, чтобы не пустить насмарку процесс заживления.

– Доктор Шарп, вы не смогли бы придумать лучшего подарка в этот день! Ведь прошел ровно год с…

Кора осекается, и я практически вижу, как лихорадочно ее мозг подыскивает подходящие слова.

– С пожара, – подсказываю я. – Год со дня пожара.

Доктор Шарп вручает мне маску, которая весь этот год была моей постоянной спутницей: двадцать три часа в сутки она прижималась к коже, чтобы шрамы не вздувались во время заживления. Доктор и медсестры постоянно убеждают меня, что с маской шрамы заживают лучше, хотя сомневаюсь, что может быть что-то хуже лоскутного одеяла из бесцветных кусочков кожи, которое зовется моим лицом.

– Компрессионное белье придется поносить, пока мы не убедимся, что шрамы не мешают тебе двигаться, – говорит доктор. – Но у меня есть еще одна хорошая новость.

Кора едва заметно кивает ему, и я понимаю, что все сказанное сейчас будет итогом собрания «Комиссии по жизни Авы». На котором меня не было – мое приглашение, видимо, угодило в папку «спам».

– Теперь, когда маска тебе больше не нужна, я разрешаю – и даже настаиваю на том, чтобы ты вернулась в школу.

Не поднимая глаз, я верчу маску в руках.

– Мне это не интересно, но все равно спасибо.

Подскочив с места, Кора кладет свою толстую тетрадь у раковины, садится рядом со мной и легонько похлопывает меня по бедру.

– Ава, тебе ведь надоели онлайн-уроки, и ты все время твердишь, как тебе хочется вернуться к нормальной жизни.

Нормальной.

Ну да. К прежней нормальной жизни. К Нормальной Аве-до-пожара. Нормальной-пренормальной.

– Этого никогда не будет, – чеканя каждое слово, произношу я. – Я не собираюсь возвращаться в прежнюю школу, делая вид, что все по-старому.

– Ты можешь пойти в школу рядом с нашим домом, мы же уже это обсуждали. Или выбрать любую другую школу, – невозмутимо предлагает Кора. – Начать все с чистого листа, понимаешь? Завести новых друзей и начать новую жизнь.

– Лучше сдохнуть, – бормочу я.

Я прекрасно учусь по интернету, сидя перед монитором дома в пижаме. Тогда меня никто не видит. Никто не тычет пальцем, не пялится и не шепчется, думая, будто я не слышу. Я обгорела, а не оглохла.

– Не болтай ерунды, – говорит Кора. – Тебе повезло, что ты выжила.

– Ага. Я будто счастливая кроличья лапка, только в человеческом обличии.

Почему считается, что если я выжила, то мне повезло? Мама, папа и кузина Сара сейчас, наверное, резвятся на райском лугу или счастливо переродились в обезьянок где-нибудь в Индии. Мне же достались бесконечные операции и пристальные взгляды незнакомцев.

Впрочем, с надгробиями не посоперничаешь. Смерть всегда значительней страдания.

– Будь на твоем месте Сара, я бы хотела, чтобы она жила полной жизнью, – говорит Кора. – И наверняка твоя мама тоже хотела бы, чтобы ты была счастлива.

Меня раздражает ее попытка выиграть спор за счет мертвых людей.

– Я не Сара. А ты не моя мать.

Кора отворачивается. Доктор Шарп делает вид, что сосредоточен на экране компьютера, показательно не замечая напряжения, которое заполняет кабинет, словно дым. Бесит, что доктор стал свидетелем этой детской вспышки гнева. Впрочем, он частично в ней виновен – застал меня врасплох «хорошими» новостями.

Кора тихо всхлипывает, и я уже жалею о своей несдержанности. Она не планировала заменять мне мать, а я не собиралась занимать место ее дочери. Просто мы обе пытаемся разобраться с этим болезненным «удачным» поворотом, который нам подбросила жизнь.

– Ава, дело в том, что нас беспокоит твоя затянувшаяся изоляция, – кашлянув, говорит доктор Шарп. – Реинтеграция – важная часть процесса исцеления, и мы все полагаем, что пришло время ее начать.

Интересно, кто такие эти загадочные «мы все», и почему их так беспокоит мой статус отшельницы, о котором я сама и знать не знала?

– Может, ты попробуешь походить в школу какое-то время – скажем, две недели, – а потом мы еще раз обсудим стратегию твоей реинтеграции? – предлагает доктор Шарп.

Кора с надеждой глядит на меня влажными от слез глазами, и я, «счастливица» этакая, ощущаю себя виноватой. Вина выжившего.

У Коры на этой неделе тоже годовщина. Год жизни без дочери. Год заботы обо мне, выжившей вместо нее.

Не в моих силах вернуть Сару, но согласиться на эти две недели я могу.

– Ладно. Десять учебных дней. Если не случится никакой катастрофы, то поговорим о большем сроке.

Кора так сильно обнимает меня, что я притворяюсь, будто мне больно – лишь бы она разжала руки.

– Всего две недели, – напоминаю я. – И это точно будет катастрофа.

– Главное начать, – уверенно говорит она.

Пока Кора и доктор Шарп обмениваются торжествующими взглядами, я повязываю красную бандану на свою покрытую шрамами голову. Верчу в том, что осталось от моих рук, прозрачную маску, борясь с желанием снова надеть ее.

* * *

Кора у стойки регистратуры обсуждает неоплаченные счета за операцию, а я бесцельно брожу по коридору ожогового отделения и разглядываю рисунки неких «Инициаторов больничного искусства», которые вроде как призваны привнести красоту в жизнь умирающих людей.

Маленькая девочка с пронзительным криком цепляется за джинсы матери. Я и не заметила, как забрела в коридор обычной поликлиники.

Крошечный пальчик указывает на меня.

На мое лицо.

Покраснев, мать девочки сбивчиво извиняется и поспешно уходит вместе с дочерью, та продолжает реветь и оглядываться на меня. Мужчина в кресле из искусственной кожи быстро утыкается в газету, но я чувствую на себе его взгляд, пока размеренным прогулочным шагом возвращаюсь в ожоговое отделение, стараясь вести себя непринужденно.

Здесь безопасней, здесь привыкли к таким, как у меня, лицам. Жаль, что Кора не позволила взять наушники: тогда бы я погрузилась в музыку и не обращала ни на что – и ни на кого – внимания.

Притворяюсь, что меня невероятно заинтересовал висящий на окне трехмерный арт-объект под названием «Отражение звезд»: каждое пятиконечное мини-зеркальце пускает радужных зайчиков по полу и стенам коридора.

Млечный Путь из крошечных зеркал искривляет мое лицо и напоминает полотна Пикассо. И, кажется, тронь их – и они рассыплются по полу, и в каждом из них красная бандана, обрамляющая мое искромсанное лицо.

На секунду я позволяю себе поверить, что я разбитая только в разбитом стекле.

И стоит мне отойти, как лицо станет обычным.

Нормальным.

Этого и хочет Комиссия: чтобы я вернулась в школу, снова стала нормальной.

Однако меня не проведешь.

Нормальных людей не пугаются маленькие дети.

Нормальные шестнадцатилетние подростки смотрятся в зеркала – проверяют, не размазалась ли помада и как уложена челка, – и отражения их успокаивают. А если что-то не так, то это можно исправить.

Мне же зеркала лишь напоминают о том, что я чудовище.

И ничто в мире не может это изменить.

Глава 2

Следующую неделю Кора проводит в предшкольно-шоппинговом экстазе. Она свято верит, что мое успешное возвращение к нормальной подростковой жизни зависит от того, буду ли я носить сумку через плечо или рюкзак.

Вечером накануне моей официальной «реинтеграции» она выстраивает ряд сумок у меня на кровати: холщовые с броскими надписями, нейлоновые на одном ремне, рюкзаки с цветочными орнаментами…

– Что сейчас носят подростки?

Я пожимаю плечами.

– В последнее время я носила лишь больничные халаты да пижамы, так что я не лучший консультант по вопросам стиля.

С трудом сдерживаю комментарий, что вряд ли кто-нибудь вообще будет смотреть на мои аксессуары.

Кора переводит взгляд с красочной выставки сумок на меня, ее брови нахмурены. С таким же выражением на лице она разгадывает кроссворды в воскресном выпуске газеты – будто сумеет найти решение, если сильнее сосредоточится.

Однако несмотря на все усилия Коры, я – та самая головоломка, которую ей не решить.

– Думаю, эта подойдет, – твердо говорит она и берет черную сумку через плечо с длинным ремнем. – Но лучше примерь, пока я не вернула остальные.

Я отвечаю ей, что сумка меня устраивает, и напоминаю, что через две недели, когда я вернусь к своему славному отшельничеству, она мне даже не понадобится.

Уголки губ Коры на миг опускаются, и под маской директора «Комиссии по жизни Авы» я вижу другую женщину. Маленькую и испуганную, больше всего на свете желающую, чтобы в этой комнате сидела ее дочь, рассматривала сумки и предвкушала новые знакомства, буйные вечеринки и все прочие нормальные вещи, которые Кора хотела для Сары.

Я со вздохом беру черную сумку и перекидываю ее через плечо.

– Идеально. Спасибо, Кора.

Она поправляет сумку, ремешок трет мои напряженные плечи, однако улыбка Коры того стоит.

Выбрав из моей коллекции темно-синюю бандану, Кора кладет ее рядом с синей блузкой, которую купила для меня.

– Вот, эта подходит по цвету.

У Коры сейчас туго с деньгами, но я рада, что мне не придется идти в школу в одежде Сары. К счастью, сейчас февраль, так что длинные рукава и джинсы скроют компрессионное белье.

– Ты точно не хочешь надеть парик? – спрашивает Кора. – Та милая женщина из больницы сказала, что мы можем взять его в любое время. Можно прямо сейчас съездить за ним.

– Однозначно нет. – Я мотаю головой.

Парик скроет шрамы лучше, чем бандана, но все равно никого не обманет. Женщина, пришедшая в ожоговое отделение во всеоружии – с париками, косметикой и прочими средствами для маскировки шрамов – и впрямь старалась помочь, только, несмотря на все ее усилия, фальшивые волосы и тональный крем не способны скрыть… это. Так к чему притворяться?

После ухода Коры я осторожно снимаю компрессионное белье, которое не дает моим шрамам разбухнуть комками сладкой ваты.

Раздевшись до трусов и майки, я ложусь на кровать лицом вниз, и выбившиеся из покрывала Сары ниточки щекочут нос. Кора возвращается для ежевечернего ритуала нанесения крема на мое тело. Эта процедура начинается, как всегда, с правой стороны: Кора осторожно выпрямляет мою руку, которая под таким углом выглядит ужасно тонкой – кожа да кости, прямо как у зомби. Оказывается, подкожный жир тоже горит.

Кора старательно втирает крем во все бороздки и рытвины, и уже привычный медицинско-старческий запах наполняет комнату. Бежевый компрессионный трикотаж свисает со стула, словно сброшенная змеиная кожа. Я ношу его уже год, и он больше похож на настоящую кожу, чем пурпурно-розовые шрамы моего тела.

Мое тело сейчас напоминает покрывало Сары, сшитое из разных кусочков. Некоторые из них выглядят как неповрежденная кожа, другие покрыты шрамами, третьи и вовсе пересажены хирургами из других мест.

В первые дни у меня даже было немного кожи, взятой со свиньи и умершего человека, пока в лаборатории мне выращивали новую кожу из небольшого лоскута, взятого со спины.

Нанося крем, Кора мнет мою руку, словно тесто. Лишь в такие моменты она обращается со мной не как с хрупкой яичной скорлупкой. Видимо, медсестры ей сказали, что чем сильнее втирать, тем лучше заживут шрамы. И Кора всецело отдается этому «способствующему быстрому выздоровлению» процессу.

Я поднимаю левую ногу прежде, чем она к ней подходит. За восемь месяцев растираний мы с Корой синхронизировались не хуже пловчих. Я уже стала достаточно гибкой для того, чтобы самой втирать крем, но, откровенно говоря, приятно, когда тебя касается кто-то еще, помимо доктора Шарпа с его ледяными пальцами. К тому же массаж снимает зуд – следствие сухости кожи; а сухость оттого, что у меня больше нет сальных желез. Из-за этого эффекта домино моя кожа постоянно зудит в местах, до которых мне бывает трудно дотянуться.

– Прочитала интересную статью… – начинает Кора.

Я едва сдерживаю смех, хотя смеяться здесь не над чем. Кора извлекает всевозможные идеи о том, как мне помочь, из журнала «Выжившие при пожаре», который нам присылают раз в несколько месяцев. Она читает его от корки до корки, нередко оставляя на моей кровати вырезанные оттуда статьи.

– Там говорится, что для выживших при пожаре очень важно иметь группу поддержки в лице ровесников, которые их понимают. Завтра ты встретишь новых друзей, Ава, и это тебе поможет. У меня предчувствие.

Я перекатываюсь на спину, чтобы она втерла крем в колени.

– Две недели. Не возлагай на них слишком большие надежды, – возражаю я, хотя ясно, что ее ожидания уже вышли за пределы земной атмосферы.

– Ну, ты всегда повторяешь, что не нуждаешься в друзьях…

– Так и есть.

– А я говорю – будь открыта для возможностей. Не позволяй страхам остановить тебя.

– Я не боюсь. – Я демонстрирую ей хилые бицепсы. – У меня есть броня из шрамов.

Поджав губы, Кора принимается втирать крем в самые толстые рубцы на моих плечах. Широкие полосы пересаженной кожи покрывают мою шею, спину и руки, стягиваясь в стальные тросы. Еще недавно Кора помогала мне надевать рубашку, потому что я не могла поднять руки достаточно высоко.

Я держу руки на весу, чтобы крем лучше впитался – нам еще предстоит натягивать компрессионное белье на мое липкое тело. Я всовываю ноги и руки в узкую ткань, и Кора застегивает молнию. Напоследок она наносит крем мне на лицо и одним пальцем растирает его вдоль пересаженных лоскутов.

– Говорят, в «Перекрестке» каждый год ставят мюзикл, – заявляет Кора с напускным равнодушием, будто бы понятия не имея, что в школе, куда я завтра пойду, великолепный театральный кружок.

И будто мы обе не знаем, что со дня пожара я не спела ни одной ноты. До того я пела без умолку. Старательно напевала в насадку для душа, держа ее как микрофон; голосила в открытое автомобильное окно, когда мы мчались с Сарой по шоссе; не замолкала даже за обеденным столом, заставляя бедных родителей слушать арии из бродвейских постановок.

Но после того как я задыхалась в дыму, после трубок, которые пихали мне в горло, после всех операций я не уверена, что могу петь. Доктор Шарп говорит, что мое горло восстановилось, и все такое, только я сомневаюсь. Впрочем, уже неважно. Девушки, любившей исполнять сольные номера и привлекать к себе всеобщее внимание, больше нет.

Взгляд скользит по комнате. Я периодически ночевала у Сары. Несмотря на то, что я жила в часе езды к югу отсюда, в фермерском районе штата Юта, мы фактически выросли в комнатах друг друга, разделяя жизнь друг друга. Сара называла мою маму «Мамой Дениз», а я ее – «Мамой Корой».

Теперь я зову ее просто «Кора» и эта комната кажется чужой.

Бо́льшая часть вещей Сары исчезла, когда я приехала из больницы, но несколько навязчивых отголосков остались: подходящая мне по размеру одежда в шкафу; пуанты Сары на угловой полке – словно она вот-вот за ними вернется; и, конечно же, винтажная коллекция Барби, глядящая на меня из-за стекла массивного антикварного шкафа. Судя по всему, куклы очень ценные. Вот только Кора и Гленн вряд ли их продадут.

Впрочем, Кора постаралась обустроить это место для меня: на столе – фотографии моих родителей в рамках, на стенах – афиши бродвейских мюзиклов наподобие тех, что висели и у меня дома.

Но это не мой дом.

Я здесь как незваный гость. Самозванка, которая пытается занять место двух девушек, хотя меня едва хватает на одну.

Кора берет меня за подбородок, так что я снова смотрю прямо на нее.

– Пообещай, что, если появится возможность, ты ею воспользуешься. Впустишь людей в свой мирок.

Мы обмениваемся искренними взглядами. Кора красива даже в пижаме и без макияжа.

– Кора, единственный способ для меня выжить в эти две недели – стать как можно более толстокожей. К счастью, мои гипертрофические рубцы достаточно толстые.

Кора вновь поджимает губы, а я изображаю, будто бью по барабанной установке.

– Ой, да ладно тебе. Мне остается либо смеяться над этим, либо плакать, а я и так уже почти все слезы выплакала.

Вместо того чтобы засмеяться или заплакать, Кора берет меня за руки. Моя красноватая кожа смотрится чужеродно на фоне ее светлых ладоней. Впрочем, на моей правой руке хотя бы есть пальцы. А вот левую даже рукой не назовешь – «клешня» или «пинцет» ей подходят больше: четыре спекшихся пальца напротив одного большого, пересаженного с ноги.

Кора крепко сжимает мою руку-клешню.

– Ты уже старшеклассница. Заведи друзей. Наслаждайся жизнью.

Я медленно и глубоко вздыхаю. Кора не понимает. Даже мои старые друзья там, дома, не знают, как общаться со мной после пожара. Наверное, оттого, что я больше не была собой.

Сомневаюсь, что в новой школе кто-нибудь захочет заполучить в список друзей жертву пожара.

Так что мой план – сделать все, чтобы исчезнуть. Не магическим образом или еще как-нибудь, а просто слиться с окружением. Единственный способ пережить эти две недели фальшивой нормальности – как можно меньше общаться.

– Чуть не забыла… – Взяв со стола наушники, я кладу их поверх лежащей на стуле одежды, которую надену завтра в школу.

Кора напрягается, призывая всю силу воли, обретающуюся в ее стройном теле, чтобы не убрать их от столь тщательно подобранного ансамбля из сумки, блузки и банданы. Она ненавидит наушники почти так же сильно, как я люблю. Хотя правильней будет сказать, что я нуждаюсь в них.

– Ох уж эта твоя музыка.

Музыка тут ни при чем. Бо́льшую часть времени я даже не прислушиваюсь, какая мелодия играет. Я надеваю наушники, чтобы отгородиться от мира. Чтобы исчезнуть.

В дверях комнаты появляется дядя Гленн. Застенчивой улыбкой и чуть вздернутым кончиком носа он напоминает мою маму. Порой это так расстраивает, что я не в силах смотреть на него. А иногда наоборот – не могу отвести взгляд. Мама тоже была красивой, но не хрупкой красотой фарфоровой куклы, как Кора, а вполне человеческой – с морщинками вокруг глаз и мозолями на руках.

Мой нос был тоже вздернут, как у мамы, – семейная наследственная черта. Папа проводил по нему пальцем от переносицы до самого кончика со словами «мой маленький лыжный трамплин».

Я трогаю бугристую от рубцов картошку на месте моего носа. Огонь постарался на славу и не оставил ничего от мамы, забрал даже черты ее лица.

Кора ругается на Гленна за то, что он топчется по ковру своими остроносыми ковбойскими сапогами, которые являются такой же неотъемлемой его частью, как, например, кожа. Хотя он не работал на ранчо с тех самых пор, как переехал в Солт-Лейк-Сити. Я сажусь на кровать, а дядя, аккуратно поставив сапоги у стены, помогает мне снять бандану.

– Хорошо, что теперь эту штуку нужно надевать только на ночь? – спрашивает он, затягивая ремешок маски вокруг моей головы.

Я киваю и поправляю маску, ощущая знакомое давление на кожу.

– Я горжусь тобой, – вдруг заявляет Гленн.

– Почему? – говорю я сквозь маленькое ротовое отверстие в маске.

– Ты храбрая. Знаешь, что говорил Джон Уэйн?

– Я даже не знаю, кто такой Джон Уэйн…

Гленн смеется.

– Значит, вот тебе первый урок: «Мужество – это быть напуганным до смерти, но все равно оседлать коня».

Я машу рукой в воздухе, словно раскручивая лассо.

– Спокойной ночи, малыш. – Гленн целует меня в макушку.

Я гляжу на него сквозь ресницы, и в полумраке кажется, что надо мной склонилась мама. И я почти верю, что она ждет меня в своей спальне, чтобы я залезла к ней в кровать и рассказала, как боюсь встретить завтрашний день в одиночестве.

Гленн и Кора выходят из комнаты, его широкие плечи кажутся особенно массивными рядом с ее хрупкой фигуркой. Одной рукой Гленн держит жену за тонкие пальчики, а другой подхватывает свои сапоги. Понаблюдав сквозь прорези в маске, как они идут по коридору, я перевожу взгляд на собственные руки – левую клешню и покрытые шрамами пальцы правой, торчащие из компрессионного белья.

Кора хочет, чтобы я впустила в свой мир других людей. Но дело в том, что никто не стучится в мою дверь. И вряд ли постучит.

Что бы ни произошло завтра в школе, я должна быть готова.

Должна стать неуязвимой.

Я надеваю наушники, включаю музыку и закрываю глаза, ощущая тесные объятья компрессионной одежды и давление маски. Обычно я чувствую себя, как жуткая мумия фараона Тутанхамона, погребенная в саркофаге.

Но сегодня мне хорошо. Сегодня это защитный слой между мной и миром. Он словно удерживает меня в целостности, не давая распасться на части.

Глава 3

Я прошу Кору привезти меня в старшую школу «Перекресток», дом футбольного клуба «Викинги», на полчаса раньше. Мне необходимо выполнить первый пункт плана по исчезновению – избежать внимания толпы.

Я выбрала эту школу потому, что она находится на другом конце города, и там никто не знал Сару. Я и так практически заменяю ее дома, не хочу стать ее тенью еще и в школе.

После визита к доктору Шарпу Кора развила бурную деятельность: заполучила мой школьный табель и убедила руководство «Перекрестка» допустить меня к учебе. Она постоянно общалась по телефону со школьным персоналом всех уровней, разрабатывая план моей адаптации на этот учебный год, явно забыв, что я согласилась лишь на две недели.

Когда мы въезжаем на стоянку, Кора сообщает, что перед уроками со мной хочет встретиться директор, чтобы «познакомиться лично». Она отказывается уехать сразу и выходит из машины, загораживая меня от пронизывающего февральского ветра. Выдает мне сумку, которая, по ее мнению, является моим пропуском в социальную иерархию школы, и наставления, ка́к следует вести себя старшекласснице, как лучше всего подать себя и еще что-то о лекарствах. Повесив сумку на плечо, я вставляю наушники в телефон. Слова Коры я пропускаю мимо ушей – во-первых, знаю, как принимать свои лекарства, а во-вторых, какая-то девушка выходит из машины, припарковавшейся за нами.

Заметив меня, она останавливается на полпути, широко раскрыв глаза, словно парализованная. Я опускаю взгляд на телефон, и девушка поспешно идет к школе.

На миг мне тоже хочется сбежать – сесть в машину, вернуться в комнату и в мое незаметное существование. Кора кладет мне на плечо руку. Из-за компрессионной одежды я почти не чувствую ее прикосновение.

– Может, я все-таки пойду с тобой?

Я мотаю головой. Категорически нет. Не хватало еще, чтобы меня заметили в компании сопровождающего. Как будто моего лица недостаточно, чтобы все поняли, что я – я не такая, как они.

В этом-то и проблема, ведь первая заповедь старших классов – быть таким, как все.

Подавив страх – за последний год я в этом изрядно преуспела, – я натянуто улыбаюсь. Если ты не смеешься, то плачешь, так? Разведя руки в стороны, я поворачиваюсь вокруг своей оси.

– Ну, как я выгляжу?

Я шучу, но Кора окидывает меня внимательным взглядом.

– Выглядишь отлично.

– Ты ведь понимаешь, что фактически посылаешь меня на бойню?

Кора улыбается уголком рта и поправляет мою синюю бандану, завязанную узлом у самого основания шеи, чтобы покрывать всю голову.

– Мы заберем тебя отсюда же, ладно?

– Мои жалкие остатки.

Кора сжимает мои ладони. Интересно, хочет ли она, чтобы вместо меня здесь стояла Сара, так же сильно, как я хочу, чтобы вместо нее была мама?

– Ава, подумай обо всем, через что тебе пришлось пройти. Ты сильнее, чем думаешь.

Я надеваю наушники так, чтобы левый прикрывал то место, где у меня раньше было ухо. Музыка заполняет мир, я крепче сжимаю ремень на сумке и захожу в двери. Жаль, что я не разделяю веру Коры в преобразующую магию правильно подобранных аксессуаров. Я вхожу в покрытый линолеумом и освещенный флуоресцентными лампами мир средней школы, и на меня обрушивается знакомый подростковый запах – грязные футбольные щитки и дезодорант в соотношении два к одному.

Огромная картонная фигура парня в шлеме викинга и с мечом приглашает меня в мир «Викингов»: «Будь дерзким. Будь смелым. Будь воином».

Пожалуй, «бойня» – это еще слабо сказано.

Я, разумеется, знаю, как реагируют на меня люди. Я привыкла к пристальным взглядам в магазинах или в ожидании зеленого сигнала светофора в машине. Впрочем, люди не виноваты – я для них человеческий эквивалент аварии из нескольких машин: не смотреть невозможно.

Я научилась профессионально разбираться в реакциях и свела их к нескольким наиболее распространенным:

1. Отвращение.

2. Бесстыдное разглядывание.

3. Страх.

4. Жалость.

5. Неистовое дружелюбие.

6. Агрессивное игнорирование (будто я невидимка).

7. Снисходительность (как будто у меня повреждение мозга).

Никогда не угадаешь, кто и как отреагирует, хотя дети чаще всего испытывают отвращение и громко спрашивают у матерей, почему мое лицо похоже на бекон.

Взрослые, как правило, достаточно социально адаптированы, чтобы сдержать панические взгляды. Покупатели в магазинах частенько смотрят со смесью безразличия и жалости – например, мамаши, которые пытаются увести своих верещащих от страха малюток подальше от меня, ходячего страшилища.

Подростки реагируют по-разному, так что я совершенно не представляю, с чем столкнусь сегодня: с ядовитыми жалами или с жалостью.

От неизвестности у меня сжимается желудок. Я бреду к кабинету директора по пустым – везет мне! – коридорам.

Ава против Реинтеграции, счет 1:0.

В безопасности тихой, устланной коврами приемной я ставлю музыку на паузу, вешаю наушники на шею и натягиваю бандану на дырку на месте левого уха. Я не знаю, куда идти, поэтому просто стою посреди кабинета, ощущая себя не в своей тарелке. Когда секретарша, сидящая за столом, поднимает глаза, ее широкая улыбка на долю секунды исчезает.

Еле слышно охнув, секретарша опускает взгляд на стол. Взяв себя в руки, она снова смотрит на меня. На ее губах теперь играет дежурная улыбка, а голос уверенный.

– Чем я могу тебе помочь, милая?

– Я Ава Ли. Кажется, меня ждет директор.

– Ах да, Ава. Разумеется, – она практически поет, и децибел на десять громче обычного.

Типичная реакция неистового дружелюбия. «Шрамы? Какие шрамы? У меня настолько хорошее настроение, что я просто не вижу твоего изуродованного лица. Тра-ля-ля!»

– Тебе сюда! – восклицает секретарша так громко, будто представляет меня зрителям на ток-шоу, а не приглашает в маленький кабинет, где за столом сидят двое мужчин.

Один – в поло, другой – в слишком тесной рубашке и галстуке, его лицо красное и опухшее, словно прыщик, который вот-вот лопнет.

– Это Ава Ли! Новая ученица! – едва не срываясь на крик, провозглашает секретарша.

Исполнив свой долг, она с практически осязаемым облегчением закрывает дверь.

– Садись, Ава. – Мужчина в поло указывает на стул. – Я директор Деннер, но большинство учеников зовут меня мистер Ди или Большой Ди. А это мистер Линч.

– Можешь называть меня заместитель директора Линч, – говорит краснолицый мужчина.

Директор Деннер собирается пожать мне руку, но невольно вздрагивает при виде моей правой кисти – пальцы, торчащие из бежевой компрессионной одежды, похожи на сморщенные бордовые сосиски.

– Больно не будет? – спрашивает директор.

– От рукопожатия, вы имеете в виду? Нет.

Со слабой улыбкой он пожимает мою руку, держа ее, словно дохлую рыбу. Я делаю вид, что не замечаю, как он вытирает ладонь о брюки. Волосы у директора идеально уложены, белоснежная улыбка явно работа дорогого стоматолога. За его спиной стоит шкафчик с дюжиной наград. Заметив, что я разглядываю кубок, увенчанный золотым футболистом, он признается:

– Когда я учился здесь, то был нападающим. Теперь я директор. Забавно, правда?

Я киваю – в жизни и не такое бывает.

– Что ж, Ава, мы рады, что ты выбрала нашу школу.

Он шарит глазами по моему лицу, не зная, на чем остановиться. Удачи, приятель. Наконец его взгляд замирает чуть левее моей головы, так что он не смотрит прямо на меня, но вроде как и не отводит взгляд. Это могло бы сработать, но такой тактикой пользуются практически все, кому приходится со мной разговаривать. И я их не виню – я и сама на себя смотреть не могу.

– Мы понимаем, что ты не обычная ученица. Если тебе понадобится помощь или возникнет желание поговорить с кем-нибудь, можешь обратиться к нам. К тому же в школе постоянно дежурит медсестра. Твои лекарства будут храниться у нее.

Кожа на руках начинает чесаться.

– Я не смогу принимать лекарства самостоятельно?

Покрытое оспинами лицо заместителя директора приближается к моему, и, брызжа слюной – пара капель даже попали мне на щеку, – он заявляет:

– Наверное, это трудно понять, но лучшее, что мы можем, это относиться к тебе, как к любому другому ученику. Никакого особенного отношения. Никаких исключений из правил.

В отличие от мистера Ди заместитель директора Линч смотрит прямо на меня и не отводит глаз, даже когда я перевожу взгляд на директора. «Бесстыдное разглядывание». Необычно для взрослого.

Я бы даже сказала, что он проявляет признаки «суровой заботы», характерной для Коры или медсестер из ожогового отделения – им приходится проводить со мной время из-за родства или рабочих обязанностей. И у них выработаны стратегии обращения с Авой.

– Мистер Линч хочет сказать, что у нас есть определенные правила, которым мы обязаны следовать по закону. Ученики не должны иметь при себе лекарства, понимаешь?

Я киваю, хотя хочется кричать. Мне необходимо принимать кучу таблеток буквально по расписанию. Трудно будет слиться с фоном, если мне раз в два часа придется ходить за лекарством к медсестре.

– Второй семестр уже в разгаре. Учителям о тебе рассказали, о твоей ситуации. Я хочу сказать, что мы постарались подготовить всех к твоему приходу. – На миг он умолкает. – Ладно, давай лучше поговорим о тебе. Говорят, ты поешь?

Я качаю головой.

– Твоя тетя Кора…

– …ошиблась. Я не пою.

Можно было догадаться, что Кора уже побывала здесь, обсыпав все своей позитивной волшебной пылью.

Директор переводит взгляд на своего зама в поисках поддержки. Тот молчит.

– Что ж, не будем об этом. У тебя есть вопросы?

Да миллион. Вдруг у меня не получится? Вдруг не хватит сил? Как я могу учиться здесь, когда вы смотрите сквозь меня и вытираете руку, словно я заразна?

Но я лишь мотаю головой. Нет, никаких вопросов. По крайней мере таких, на которые вы можете ответить.

Мистер Линч указывает на мои наушники.

– Это должно лежать в твоей сумке до окончания уроков.

Я жду, что мистер Ди вмешается, сделает для меня исключение. Но нет.

– Я пользуюсь ими в коридоре, не в классе.

Мистер Линч качает головой.

– Таковы правила.

Они наблюдают, как я снимаю наушники с шеи, и с их исчезновением я чувствую себя еще более уязвимой. Комок паники подкатывает к горлу, пока я засовываю их в сумку. Как мне теперь прятаться от мира?

Провожая меня к выходу из кабинета, мистер Ди по привычке хочет похлопать меня по плечу, но удерживает руку, и она нелепо повисает в воздухе.

– Ава, учеников тоже предупредили… то есть, им рассказали о тебе. Однако твоя тетя предложила, чтобы ты сама прошла по классам и представилась. Встретилась со всеми лицом к лицу, так сказать.

Представилась? Встретилась со всеми своим оплавленным лицом? Рассказала об исковерканной жизни? О чем именно я должна им рассказать?

– Нет уж. Ни за что.

Я не жду понимания от людей. Я не хочу отвечать на вопросы, заводить друзей или служить для кого-либо примером. Мне просто нужно пережить эти две недели.

– Что ж, как хочешь, – под аккомпанемент звонка соглашается мистер Ди.

Коридоры заполняются телами и голосами.

– Моя дверь всегда открыта. Я предпочитаю считать себя другом, а не руководителем.

Он лучезарно улыбается во все свои тридцать два отбеленных зуба, и мне вспоминается картонная фигура викинга у входа.

– Ава, тебе здесь непременно понравится. Обещаю.

Мистер Линч обходится без ободряющих слов.

– Урок начнется через пять минут, – указывая на часы, говорит он. – Не опоздай.

Я нерешительно стою на пороге, между относительной безопасностью кабинета и толпой, заполнившей коридор. На ум приходит выражение «пройти сквозь строй», а перед глазами встают картинки средневековой Англии: полуобнаженные преступники гуськом идут между двумя рядами мужчин с плетьми.

Коридор полон учеников. Я бы предпочла средневековую Англию.

Мой новый «дружочек», Большой Ди, пожимает руки и хлопает по плечам подростков в форменных куртках. Мистер Линч покрикивает на учеников, призывая их передвигаться шагом, а не бегом.

Очевидно, директор Деннер здесь, чтобы вновь пережить славные школьные деньки. Мистер Линч же хочет отомстить за прошлое.

А я? Я просто хочу выжить.

Глава 4

Первыми меня замечает группка мальчишек.

– Ого! – отшатывается самый тощий и прыщавый из них.

Посмотрев на меня, его дружки тут же отворачиваются обратно к шкафчикам. С трудом сдерживая смех, они искоса поглядывают на меня и едва заметно кивают в мою сторону. Тоже мне, супершпионы.

Я ощущаю на себе взгляды. Давно уже следовало привыкнуть к подобному – перешептывания и вздохи стали саундтреком к моей жизни. Но сейчас – в этом узком коридоре – от взглядов ровесников мои ноги и руки начинают чесаться, знакомый зуд распространяется по телу. Вспыхнув, я опускаю глаза.

Не смотреть на них!

Я заставляю себя не реагировать на окружающих, даже когда слышу, как группка девчонок разражается нервными смешками и шепотками.

– Ш-ш… Тихо, она идет!

Девушка возле шкафчика делает вид, что смотрит мимо меня, но сама бросает торопливые взгляды туда, где должно быть мое ухо. Я натягиваю бандану ниже, чтобы она не заметила, что от уха осталась только дырка и чудом уцелевшая часть мочки.

Я откидываю голову назад, пытаясь сдержать подступающие слезы. Из-за шрамов на щеках нижние веки провисли и больше не удерживают влагу.

Но я не заплачу. Не здесь.

Стараясь успокоить сердцебиение, я иду дальше по коридору и твержу себе, что нуждаюсь в этих людях не больше, чем они во мне. Я держу голову высоко поднятой, но на самом деле хочу лишь спрятаться от взглядов, забравшись в один из этих шкафчиков. Их взгляды напоминают мне, что я другая, и еще одну более глубокую истину: я – одинока.

На меня можно глазеть, но разговаривать со мной нельзя.

Поэтому мне и не нужны зеркала – я вижу свое отражение в глазах окружающих. Мое лицо всегда смотрит на меня.

Я притворяюсь, что не заметила пихающих друг друга локтями мальчишек и того факта, что все остальные сгрудились на противоположной от меня стороне коридора. Без наушников, глушащих звуки окружающего мира, приходится делать вид, что я не слышу тихих голосов.

Обгоревшая

Огонь

Новенькая

Гадость

Зомби

Обжигающая боль простреливает пальцы, и я осознаю, что мертвой хваткой вцепилась в ремень сумки. Я расслабляю ладонь, и натянувшаяся кожа расправляется.

Войдя в класс, я выдыхаю воздух, который вдохнула еще в кабинете директора. Один коридор преодолен.

И всего десять дней впереди.

Я пробираюсь на последний ряд. Мой план – оставаться в тени. Пережить этот день.

Учитель естествознания – крупный мужчина с огромной черной бородой – с шумом бухает стопку учебников на стол и принимается разглядывать учеников. На мне его взгляд останавливается дважды. Ну и какой был смысл в предупреждениях Большого Ди?

Учитель начинает урок, но вред уже нанесен – его слишком долгий взгляд как бы разрешает ученикам обернуться на меня. Я съеживаюсь на стуле.

В детстве можно было стать невидимкой, лишь закрыв глаза и заявив: «Вы меня не видите!» Родители подыгрывали мне, мама проходила рядом со словами: «Где же Ава?», папа натыкался на меня и причитал: «О нет, мы потеряли ее навсегда!»

Можно использовать эту детскую суперсилу и сейчас.

Я напоминаю себе, что просто сегодня худший день. Ведь все видят меня впервые. Через две недели это кончится. Кора поставит галочку в своей тетради напротив строки о моем добровольном усилии по выздоровлению, а я вновь спрячусь в тишине спальни, где нет зеркал и любопытных взглядов.

Бородач пишет на доске слово «жизнь».

– Сегодня у нас новая тема. – Он с силой подчеркивает слово. – Мы вместе попробуем осознать, что означает быть живым. Мы исследуем мир вокруг нас и мир внутри нас.

Он поручает одному из учеников с передней парты раздать тесты. Когда очередь доходит до меня, парень дрожащей рукой протягивает мне листок, будто пытаясь умилостивить бешеного пса дохлым кроликом. Из его горла вырывается придушенный писк, когда я, не подумав, протягиваю за листком левую руку. Его взгляд замирает на моих сросшихся пальцах-ластах и огромном большом пальце, который торчит, словно огр среди испуганных селян, потому что его пересадили с ноги. Ужаснувшись, я тут же прячу свою франкенштейнскую руку. Тест летит в меня, а парень поспешно уходит. Я подбираю бумаги с пола, пытаясь игнорировать широко раскрытые глаза, которые заставляют меня чувствовать себя недочеловеком.

Может, сделать публичное заявление? НЕ БЕСПОКОЙТЕСЬ! УРОДСТВО НЕ ЗАРАЗНО!

Заметив, что один из соседей беззастенчиво разглядывает мою левую руку, я сую ее в карман и опускаю взгляд на тест. Парень передвигает свой стол ближе ко мне.

– Это у тебя палец с ноги? – шепотом спрашивает он.

Я молчу.

– Эй! Да или нет? – чуть громче окликает он.

Я дергаю плечом, давая понять, что не глухая. Если бы общение с другими людьми было частью моего плана выживания, я бы сказала ему отвалить.

Но я делаю вид, будто занята тестом, и всерьез подумываю достать наушники, чтобы парень больше не пытался завязать разговор. Рука привычно тянется к ныне отсутствующим волосам – накрутить на палец прядь. Я утыкаюсь в листок.

– Классно поболтали. – Поколебавшись, сосед вместе с партой медленно отъезжает обратно в свой ряд.

Я искоса смотрю на него. Он занялся тестом, так что я могу спокойно его рассмотреть: невысокий, с кожей теплого смуглого оттенка. Черная челка взлетает вверх, и темные глаза смотрят на меня в упор. Парень показывает мне большой палец – то ли злая насмешка, то ли устаревший знак поддержки.

Я отвожу взгляд и мысленно перебираю список реакций. Бесстыдное разглядывание? Не совсем. Он не таращится с видом зеваки в зоопарке. Больше похоже на смесь неистового дружелюбия с заинтересованностью. Не жалость. И уж точно он не смотрел сквозь меня, словно я невидимка.

Я задумчиво пишу в углу записной книжки, пытаясь определить реакцию парня.

Бесцеремонный

Любопытный

Бестолковое любопытство

После звонка парень приветливо машет мне рукой, словно старой знакомой. Я бросаю на него отработанный хмурый взгляд, однако он лишь улыбается. Точно, бестолковый.

Он не знает, как полагается вести себя со мной. Потому что как бы ни реагировали на меня люди, они в итоге поступают одинаково: смотрят – отводят взгляд.

До сегодняшнего дня было именно так.

Глава 5

Я прибегаю к различным ухищрениям, чтобы дожить до конца учебного дня. На переменах подпираю стенку у шкафчиков и с чрезвычайно заинтересованным видом пялюсь в телефон – Кора шлет сообщения раз в полчаса, чтобы выяснить, как у меня дела. На уроках сажусь на заднюю парту и стараюсь слиться с фоном.

Проходя мимо спортзала, замечаю девушек в шортах. И я невероятно благодарна Коре, договорившейся о моем освобождении от физкультуры, так что тренер – со свистком и способностью еще больше испортить мне жизнь – не будет допытываться, где моя форма. Компрессионная одежда не подходит для бега, прыжков или швыряния меня наземь. Кроме того, у меня больше нет потовых желез – сгорели. Но больше всего радует, что мне не придется переодеваться среди старшеклассниц, озабоченных, соответствуют ли их груди и бедра «правильным» размерам.

Хотя уже середина семестра, я, к счастью, от программы не отстала, а скорее даже обогнала школьный курс на год благодаря онлайн-занятиям.

Проблема в том, что после каждого урока я вынуждена выходить в коридор. Группки болтающих девчонок напоминают мне о бывших подругах. Мы впятером всегда ходили вместе. Эмма идет спиной вперед и бурно жестикулирует, рассказывая о парне, который с вероятностью сто процентов нарочно коснулся ее руки на уроке химии. Рядом с ней плетется Стейси, уткнувшись в телефон; ее пальцы так и порхают по кнопкам. Позади всех бредет Блейк, с мрачным видом глядя в обучающие карточки – боится завалить тест по испанскому языку. Хлоя и я идем в центре. Длинные, густые волосы Хлои и ее громкий смех заполняют все пространство вокруг нас.

Мы держались друг друга. У меня было мое место и мои люди.

Глянув на толпы голодных учеников, штурмующих столовую, я иду в другую сторону. Даже с нормальным лицом сунуться в столовую, где обедают старшеклассники, все равно, что попасть в логово льва. А раненой одиночке там и вовсе делать нечего.

Я собираюсь довести всю убогость происходящего до абсурда и поесть в туалетной кабинке, но указатель с надписью «Актовый зал» меняет мои планы. Дойдя до конца длинного коридора, я осторожно заглядываю в дверь тихого темного помещения с рядами кресел и сценой с закрытым занавесом. В соседнем коридоре обнаруживается дверь, ведущая за сцену. В лабиринте кулис я натыкаюсь на шкаф с костюмами и трюмо с одним зеркалом, а потом нахожу темный уголок, задрапированный черной тканью.

Сев у стены, я заглядываю в просвет между кулисой и полом и вижу три пары армейских ботинок. Судя по сквозняку и запаху, их владельцы решили покурить вейп во время большой перемены. Благодаря плотной ткани они не в курсе, что я здесь.

Наконец-то я невидима.

Положив открытый пакет с едой на колени, я вдыхаю запах сэндвича с индейкой и похожий на запах попкорна дымок от моих невольных соседей.

Здесь, в темном углу сцены, я ощущаю себя в безопасности и впервые за весь день могу расслабиться. В прошлой жизни Хлоя и остальные были бы тоже здесь, хихикая над последним увлечением Эммы и обсуждая планы на следующий школьный мюзикл.

Что бы ни случилось, у нас была сцена. И мы друг у друга.

Вынув телефон, я читаю последнее сообщение от Коры.

Все хорошо?

Я посылаю ей гифку с викингом, держащим большой палец поднятым вверх.

Надеваю наушники, набираю свой собственный номер и прослушиваю сообщение, которое слышала уже тысячу раз. Голос мамы отгоняет одиночество, ненадолго, но все же…

«Солнышко, я в магазине. Не помню, какой именно дезодорант тебе нравится – с розовыми цветами или с огурцами? Перезвони мне. Люблю тебя».

Это, конечно, не полное глубинного смысла послание с того света, но я рада и ему. Кроме него от родителей у меня остался лишь полусгоревший кусок металла, который когда-то был одним из маминых колокольчиков.

Наслаждаясь одиночеством, я снова прослушиваю сообщение. Остается еще девять с половиной дней.

Упершись затылком в стену, я вытягиваю уставшие ноги прямо под черную ткань.

Мое одиночество вскоре прерывает стайка девушек. Инстинктивно убрав ноги, я смотрю в щелку занавеса. Три старшеклассницы пытаются разом посмотреться в зеркало. Еще одна, открыв шкаф, роется в куче яркого тряпья.

Чтобы остаться незамеченной, я подтягиваю ноги к груди – морщусь, чувствуя, как натягивается на коленях кожа. Месяц назад доктор Шарп сделал на них надрезы, похожие на букву Z. Подвижность стала лучше, но кожа все равно ощущается как ткань, давшая усадку после стирки. Не обращая внимания на боль, я крепче прижимаю ноги к груди.

Девушки вываливают содержимое розовой косметички на небольшой столик рядом с зеркалом. Подводка для глаз и консилер берутся наизготовку, подруги выглядят такими решительными, словно собираются провести операцию на открытом сердце при помощи румян и помады.

Стоящая в середине девушка расчесывает длинные черные волосы.

– Вы видели это? – Ее голос эхом разлетается по сцене.

– Кензи, будь добрей, – заявляет та, что копалась в шкафу. – Говори «она», а не «это».

– Да знаю, что это девушка. Я имела в виду, вы видели ее лицо? Я лишь мельком глянула – и поверьте, этого было достаточно.

– Что, неужели настолько плохо?

Дверь шкафа с грохотом захлопывается, так что до меня доносятся лишь последние два слова из ответа:

– …Фредди Крюгер.

Произнесшая их старшеклассница принимается красить губы ярко-розовой помадой.

– Девчонки, я не хочу никого обидеть, но это было жутко. Я бы никогда не сказала это ей в лицо, но как с такой внешностью можно ходить в школу?

– На прошлой неделе я пропустила два дня из-за прыща, – заявляет другая, припудривая лоб. – Если б я выглядела как она, то забилась бы в какую-нибудь нору и не высовывалась.

Кивая, подруги убирают косметику обратно в сумки и в последний раз оглядывают себя в зеркале.

Волосы – уложены. Быстрый взгляд через плечо – сзади тоже все в порядке. Наклониться к зеркалу и проверить, не застрял ли между зубами шпинат – разумеется, нет. У таких девушек никогда ничего не застревает между зубами. Судьба слишком добра к ним.

Они уже идут к выходу, когда мой телефон начинает громко вибрировать – очередное сообщение от Коры. Та, что назвала меня Фредди Крюгером, останавливается и смотрит назад. Наши взгляды на миг встречаются, и я крепче обнимаю ноги.

– Девчонки, – шепчет она и тычет пальцем в мою сторону. – Мы здесь не одни.

Мои колени протестующе ноют, а я молюсь, чтобы девушки ушли. Не дай бог, они найдут меня – «это» – прячущуюся за сценой, словно Призрак Оперы. Было бы слишком для первого дня моей «нормальной» жизни…

Темноволосая девушка подходит вплотную к моему укрытию.

– Эй, кто здесь? Подслушивать нехорошо!

Я прикусываю губу, когда кожа на моих коленях трескается и кровь пропитывает штаны. Боже мой, только не это…

Пожалуйста, уходите.

– Да оставь, Кенз, наверняка какой-нибудь испуганный младшеклассник.

Да-да, оставь. Оставьте меня в покое.

Шаги останавливаются рядом со мной – ее обувь почти касается моей. Кенз берется за занавес – рябь идет по моему тканевому щиту, – и я беспомощно смотрю, как она отдергивает его.

Глава 6

Занавес полностью отдернут, выставляя меня на всеобщее обозрение: ноги прижаты к груди, а лицо наверняка не менее удивленное, чем у Кензи.

– Ой, мы не знали, что это ты, – говорит она, прикрыв рот рукой.

Я так и сижу, обняв коленки, – просто не знаю, что еще делать. Уйти как ни в чем не бывало, будто это не я пряталась и пыталась слиться со стеной?

Я отвожу взгляд, но поздно – несколько слезинок скатываются по щекам, отчего неловкая ситуация становится еще хуже.

Девушка отпускает занавес, и я слышу, как подруги шушукаются, нервно хихикая.

– Нет, давай ты, – шепчет кто-то из них, подначивая подругу. – Скажи: «Прости! И добро пожаловать в нашу школу!»

Потом они убегают так быстро, будто сцена охвачена огнем. Дождавшись, пока их смех и шаги стихнут, я наконец распрямляю ноги.

Оттянув компрессионное белье, я вижу сочащийся кровью квадрат ярко-розовой кожи на колене. Доктор Шарп расстроится, что его работа пошла прахом.

Звенит звонок, но я остаюсь на месте, вытирая кровь коричневым бумажным пакетом. Лишь спустя пол-урока я осмеливаюсь выбраться из убежища, и то сперва осторожно выглянув из-за занавеса. На столике лежит забытая ярко-розовая помада – когда-то я пользовалась именно таким оттенком.

Из зеркала на меня пялится мое отражение. Натянутая кожа оттягивает вниз нижние веки, открывая слишком много розовой слизистой, и кажется, что глаза вот-вот выпадут. Кора говорит, что из-за этого я похожа на очаровательного «щеночка». А по-моему, это делает меня похожей на статиста из «Ходячих мертвецов».

Я пальцами подтягиваю нижние веки вверх.

Эти девушки и не подозревают, что когда-то я тоже была нормальной, у меня были друзья, а в пенале валялась подводка для глаз, и на переменах я поправляла помаду и замазывала веснушки тональным кремом. Они начали издеваться надо мной, даже толком не узнав.

Будь моя жизнь греческой трагедией, до пожара я была бы главной школьной стервой, а после – усвоила бы несколько уроков доброты. Классический поворот сюжета.

Но я не была плохой. Обычная пятнадцатилетняя девчонка: по выходным ходила на матчи по американскому футболу и тратила кучу времени на подготовку к весеннему мюзиклу. Еще я была дочерью. Другом. Брюнеткой. Певицей.

Можно перечислить еще миллион моих ролей.

Я опускаю руки и вновь смотрю на шрамы.

Теперь я только одно – Обгоревшая.

А благодаря закулисному откровению Кензи и любопытству соседа на уроке я осознала, что серьезно переоценила свою способность оставаться незаметной.

* * *

После уроков дядя Гленн забирает меня из школы. Мое тело ноет от целого дня «нормальной жизни», и, когда я залезаю в грузовик, натруженные мышцы пронзает ноющая боль.

– Ну, как прошел день? – с раздражающей жизнерадостностью интересуется дядя.

Видимо, тетя Кора проинструктировала его демонстрировать позитивный настрой по поводу моего рейда в «нормальную жизнь».

– Нормально.

– Подружилась с кем-нибудь?

– Ага. Придется устраивать кастинг, чтобы отобрать лучших.

Гленн с улыбкой кладет руку на мое плечо.

– Все так плохо?

Я вжимаюсь в сиденье, когда мы проезжаем мимо парней-спортсменов, флиртующих с девчонками в форме для игры в хоккей на траве. Мы с Гленном делаем вид, что не замечаем, как они провожают нас взглядами.

– Какая разница? – Я пожимаю плечами. – Это старшие классы. А сейчас я хочу домой.

Разумеется, я употребляю слово «домой» в широком смысле. Мой настоящий дом был местом, куда можно вернуться в конце такого дня, как этот. Я поворачивала на нашу улицу и оказывалась в моем личном маленьком убежище. Где были только папа, мама и я. И успокаивающая уверенность в том, что мне не нужно быть чем-то или кем-то другим.

– Даже не сомневаюсь, – говорит Гленн. – Не хочется портить тебе настроение, но сегодня у тебя занятие в группе психологической поддержки.

Черт, я и забыла об этом маленьком условии, которое Кора включила в шоу по моему возвращению к жизни.

– Вы что, и впрямь хотите, чтобы я туда ходила?

– Кора очень надеется на эти занятия. Она считает, тебе нужна поддержка во время реинтеграции.

В устах Гленна это слово звучит странно – обычно он избегает всех этих бесед. Конечно, он тоже входит в состав «Комиссии по жизни Авы», но там всем заправляет Кора, а Гленн, в основном, присутствует как представитель кровного родства.

– О, кое-кто выучил профессиональный жаргон! Кора заставила тебя прочитать все выпуски «Выживания при пожаре»?

Гленн раскатисто смеется.

– Кора порой слегка перебарщивает…

– Слегка?

– Ладно, изрядно перебарщивает, но ты должна понять, что она не смогла… – Он осекается.

Отвернувшись к окну, я пытаюсь побороть охватившее меня чувство вины.

– Не смогла спасти Сару, – продолжает Гленн. – И она никогда не простит себе, если с тобой что-нибудь случится.

Снаружи идет снег. Одинокая белая чайка бесцельно кружит над землей, будто забыв, куда ей нужно лететь. А на горизонте высятся белые пики хребта Уосатч.

Мы останавливаемся на светофоре, и Гленн треплет меня по ноге.

– Как там говорится, малышка? Дай им шанс?

Он смотрит на меня с мольбой во взгляде. Его нос точно такой, как был у мамы. И мне грустно, что это не она везет меня домой, в один из наших обычных дней, где нет места реинтеграции и мозгоправам.

– Ты же знаешь, доктор Лейн хочет лишь помочь тебе.

Доктор Лейн тоже входит в состав Комиссии по моей жизни – в качестве психолога. Она наблюдала меня все те шестьдесят дней, что я пробыла в региональном ожоговом центре. Шестьдесят дней и шестьдесят процентов моего тела было покрыто ожогами. Это не считая почти двух месяцев, которые я провела в искусственной коме, пока врачи спасали то, что от меня осталось.

Доктор Лейн стремилась заманить меня в свою группу поддержки с тех самых пор, как восемь месяцев назад меня выписали из ожогового центра. Я не поддавалась на уговоры – в основном потому, что не хотела ее вновь разочаровать. В группе поддержки все постоянно сыплют воспоминаниями о детских горестях, своих достижениях и поражениях, только меня подобные откровения не привлекают. К тому же суть этой терапии – определить свою боль, проанализировать ее, сунуть под микроскоп.

Зачем мне мучиться еще сильнее?

Забвение не случайно, а ради выживания.

– Было и прошло, – говорю я. – Обмен впечатлениями о пережитом с кучкой таких же уродцев не изменит прошлого.

– Ты не уродец. Знаешь главное правило ковбоя? Если тебя сбросила лошадь…

– Залезь на нее снова, – договариваю я за него поговорку, которую частенько повторяли в нашей семье.

Гленн кивает.

– Если только ты упал не на кактус. Тогда ты некоторое время будешь кататься по земле, воя от боли. И надеюсь, ты помнишь, что это тоже нормально.

Ну да, как будто мой нервный срыв не нарушил бы негласного перемирия, которое установилось между Гленном, Корой и мной в прошлом году. Кора плачет за закрытыми дверями. Гленн забывается в работе. Я тихонько живу в тени Сары.

Мы постоянно изменяем и дополняем наше соглашение, но оно всегда сводится к одному: у каждого из нас свое горе – и говорить об этом не нужно.

На светофоре зажигается зеленый, и Гленн сворачивает налево, в сторону общественного центра. Комиссия сказала свое слово.

– Кстати, а где Кора?

Я-то ожидала увидеть ее с помпонами для чирлидинга в руках и плакатом с надписью «Добро пожаловать на психотерапию!».

– Она хотела приехать, но не смогла – у нее сейчас повторное собеседование на работу. – Гленн отвечает наигранно-веселым тоном, словно пытаясь радоваться тому, что Кора станет управляющей в продуктовом магазине.

– Понятно.

Руки Гленна крепко держат руль, под ногтями въевшаяся грязь – он работает в собственной автомастерской и возвращается домой все позже и позже. А теперь еще и Кора носится с мыслью о работе – мол, ей необходимо новое занятие. Не верю. До того, как я стала жить у них, Кора никогда не работала, однако в их семье все равно были деньги на отпуск, танцевальные лагеря и все, чего хотелось Саре.

Девятнадцать операций положили этому конец. После пожара несколько человек из моего родного города устроили сбор средств для пострадавших, но этих денег было недостаточно. За закрытой дверью спальни Гленн и Кора негромко обсуждают, что лимит по полису исчерпан, и тетя по телефону спорит со страховой о доплатах и франшизах.

Трагедия обходится дорого во всех смыслах.

– Ах да, Кора просила сказать тебе, что в группе поддержки есть девушка из этой же школы. Твоего возраста и все такое.

Типичная Кора. Думает, что дружба решит все мои проблемы. Я согласилась переехать в этот город именно потому, что мне не нужны друзья. Мои прежние друзья смотрели на меня в больнице как на незнакомку. Я ждала, что Хлоя рассмеется или Эмма начнет рассказывать о новом бойфренде, но они лишь пялились на меня, сдерживая слезы. Я поняла, что наши отношения уже не будут прежними. Я слишком отличалась от них и от себя прежней.

После моего переезда они пытались со мной связаться. Особенно усердствовала Хлоя. Но я не отвечала. Никому не надо, чтобы я была рядом, заставляя всех чувствовать себя неловко. Уж лучше так – им не придется иметь дело со мной, и я не буду смотреть на их попытки.

Так что я не ищу новых друзей или новой жизни.

К тому же Сара была моей двоюродной сестрой, моей лучшей подругой с самого детства.

Я выжила. Она умерла.

Конец истории.

– Мне не нужны друзья. Сколько можно говорить? Мне никто не нужен.

Похлопав меня по колену, Гленн снова повторяет, что эта группа может оказаться именно тем, в чем я нуждаюсь. Он улыбается уголком рта, искренне надеясь, что эти встречи исцелят и мое тело, и душу.

Я же надеюсь, что там хотя бы есть закуски и напитки.

Глава 7

Как только я захожу в комнату отдыха общественного центра, тут же попадаю в объятья доктора Лейн.

– Я так рада, что ты пришла!

– Кора и Гленн меня заставили, – уточняю я, чтобы не внушать ей ложных надежд.

Я снова чувствую себя виноватой. Из всех мозгоправов с их кликающими ручками и блокнотами доктор Лейн казалась действительно заинтересованной во мне, и не только во время наших получасовых бесед. Возможно, потому, что сама пережила подобное. При помощи косметики она творит чудеса, поэтому обожженная половина ее лица кажется всего лишь немного огрубевшей. Шрамы слегка стягивают кожу в уголке губ и испещряют руки, а в остальном доктор Лейн выглядит и действует как здоровый человек. У нее двое детей. Муж. И карьера.

Уверена, Кора надеется, что доктор Лейн, подобно фее, осыплет меня своей волшебной восстанавливающей пыльцой.

Я сажусь на один из стульев, выставленных кругом в центре огромного зала с безликой обстановкой, одинаково подходящей как группе жертв пожара, так и игрокам в лото. Кроме меня в этом кольце неловкости лишь двое подростков. Парень-старшеклассник сидит, сложив руки на груди, – одну нормальную, другую в морщинистых шрамах от ожогов, заканчивающуюся культей. Напротив него девушка теребит платье. Если у нее и есть ожоги, их не видно.

За четыре месяца, проведенных в ожоговом отделении, я неплохо научилась разбираться в шрамах. Насчет девушки ничего не могу сказать, но парень, судя по рубцам на лице и отсутствию правой кисти, явно держал в руках что-то взрывчатое. Они же, в свою очередь, пытаются «прочитать» мои шрамы. Их глаза потрясенно расширяются. Победа! Из нас троих я главный фрик.

История моих шрамов такова: потолок обрушился прежде, чем отец вытолкнул меня в окно, так что моя голова, руки и спина обгорели. С ногами вышло так: колени и лодыжки обожжены, бедра и ступни нет – благодаря шортам и тапочкам. Пижамная кофта спасла мой живот, грудь и поясницу – они почти не пострадали.

Разумеется, забор трансплантата подпортил целостность неповрежденной кожи, а потом мне пересадили еще и большой палец с ноги, так что теперь на мне практически не осталось места, не пострадавшего от пожара. Когда говорю про пересадки, то создается ощущение, будто меня похитили космические пришельцы и ставили на мне опыты.

Порой я мечтаю, что доктор Шарп однажды и в самом деле меня вылечит. Я даже сохраняю статьи и фотографии о хирургических операциях по имплантации бровей, об ушных протезах и о пузырях с водой, вводимых под кожу волосистой части головы, чтобы растянуть ее, а затем подшить к местам, где волосы не растут.

Разумеется, мои провисшие веки стоят на первом месте в списке воображаемых операций, которые никогда не будут сделаны, – страховые компании не хотят платить за дорогущую косметическую хирургию. К тому же после пересадки большого пальца с ноги на руку мы решили устроить перерыв. Дать передышку моему телу и банковскому счету Гленна.

Откровенно говоря, я наслаждалась отдыхом от беспрерывной череды операций, пересадок кожи и хождения закутанной в бинты, точно мумия. Каждый раз я надеялась, что, сняв тонкую ткань, вновь увижу себя прежнюю.

Надежда выматывает.

Доктор Лейн стоит в центре круга, одетая подобающим психологу образом: в юбку-карандаш и блузку с коротким рукавом. Я о такой и мечтать не смею – в ней станут видны шрамы на руках. Доктор Лейн начинает приветственную речь, когда двери вдруг распахиваются и в зал въезжает девушка на кресле-каталке.

– Извините за опоздание! – громкий голос разносится эхом.

Ее темные волосы забраны в высокий хвост, открывая ожоги на шее, – багровое пятно почти доходит до подбородка. Правый рукав у нее в ярко-розовую полоску, и я не сразу понимаю, что это компрессионное белье.

Правая нога тоже полосатая, а левая закована в такой же ярко-розовый, но без рисунка, гипс. Девушка походит на плод любви зебры и психоделического клоуна.

Она въезжает в круг из стульев и обводит нас взглядом.

– Хм, что-то это не похоже на сборы перед забегом по пересеченной местности.

Скрывая смешок за кашлем, я замечаю, что кроме меня никто не смеется. Девушка улыбается мне, а доктор Лейн терпеливо улыбается ей.

– Мы как раз собираемся познакомиться друг с другом. Пайпер, может, начнем с тебя?

Девушка выпрямляется в кресле.

– Я Пайпер. Попала в автокатастрофу шесть недель назад, в канун Нового года. Бо́льшая часть правой стороны моего тела покрыта ожогами второй степени. Все кости в моей ноге раздроблены. – Она хлопает по розовому гипсу. – У меня немного поврежден позвоночник, но это излечимо, так что в кресле я, тьфу-тьфу, ненадолго. А вот шрамы останутся со мной навсегда. Что еще? – Она задумчиво гладит подбородок. – Ах да, я люблю долгие прогулки на кресле по пляжу. По гороскопу я Телец.

Вторым представляется парень, но закончить у него не получается – он начинает плакать, и сквозь всхлипы мне удается разобрать что-то о костре и взрыве канистры с бензином. Я угадала.

Девушка без ожогов почти десять минут рассказывает о своих невидимых нам повреждениях от пожара, произошедшего из-за утечки газа, когда она была маленькой. Почему она до сих пор об этом переживает?

Слушая их признания, я мысленно переношусь в ожоговое отделение, пациенты которого мерились степенями ожогов и процентами повреждений кожи, словно наградами.

У меня обожжено шестьдесят процентов кожи, и почти везде третья степень – просто жуть. Огонь уничтожил все на своем пути: волосяные луковицы, потовые железы, жировые клетки и нервы. Руки обгорели практически до костей – это четвертая степень. Есть ожоги и второй степени, но они выглядят несерьезно по сравнению с остальной выжженной территорией. Да, они красные, припухлые и бросаются в глаза, однако затронут только верхний слой кожи.

Самое странное, что поначалу именно они чертовски сильно болят, в то время как ожоги гораздо хуже практически не ощущаются – нечем чувствовать, нервные окончания сожжены. Настоящей боли не чувствуешь, пока медсестры не начнут удалять обожженную кожу перед пересадкой.

Когда раны настолько глубоки, боль причиняет их излечение.

Я понимаю, что все смотрят на меня.

– Повторите, пожалуйста, что я должна сказать.

– Что-нибудь о себе. Решай сама, сколько и о чем, – говорит доктор Лейн.

Шею закололо, будто иголками. Все смотрят на меня и ждут подробностей возникновения моей лоскутной кожи.

– Меня зовут Ава. Я недавно переехала сюда из Юты. Учусь в школе «Перекресток».

Они ждут, но я молчу, и все взгляды устремляются на доктора Лейн. Первой тишину нарушает Розовая Зебра.

– Э-э… ты не собираешься рассказать нам о своих шрамах?

– Пайпер, я же просила тебя, – вмешивается доктор Лейн.

– Доктор Лейн, по-моему, она знает, что обожжена. – Розовая Зебра поворачивается ко мне и в насмешливом испуге прижимает руку к губам. – О боже, неужели я только что раскрыла твой секрет?

– Пайпер! Хватит! – обрывает ее доктор Лейн. – Следующие несколько месяцев вы все можете рассказывать о себе ровно столько, сколько захотите. Не существует правильных ответов и правильного количества информации.

Бросив пристальный взгляд на невинно улыбающуюся девушку в инвалидном кресле, доктор Лейн принимается рассказывать о том, что каждую неделю мы будем обсуждать новые возможности, придающие нам силы.

– Сегодня мы вкратце обсудим силу слов. Они имеют силу, потому что мы придаем им значение. Ненависть. Любовь. Надежда. Гнев. Давайте начнем со слов, которые описывают вас. Какое слово подходит вам больше всего?

Воцаряется неловкая тишина. Доктор Лейн обводит нас взглядом, однако молчит даже Болтушка без шрамов.

Доктор Лейн приятно удивлена, когда я поднимаю руку.

– Сегодня одна девушка назвала меня Фредди Крюгером.

– Ого, неслабо отожгла, – хихикает Пайпер.

Прищурившись, доктор Лейн смотрит на Пайпер, но обращается ко мне:

– Имена – тоже слова, но сегодня мы все же обсудим слова, которые используем для описания себя.

Она поворачивается к белой доске и пишет слово «жертва».

– Какие ощущения вызывает у вас это слово?

– Боль, – отвечает девушка без шрамов.

– Безнадежность, – добавляет парень.

Доктор Лейн пишет слово «выживший».

– А это?

– Надежда, – говорит парень.

– На этой неделе обращайте внимание на то, как говорите о себе. Используйте слова, которые придают вам сил, а не отнимают их.

Она пишет еще несколько слов, над которыми нужно подумать – «безобразный, искалеченный, обожженный, красивый, слабый, сильный, исцеление», – и раздает нам толстые блокноты в бело-серой обложке.

– Пишите в них все, о чем не хотите говорить вслух. Самое главное, что вы контролируете ситуацию. Вам не под силу изменить то, что произошло, но вы можете контролировать свои мысли. Ваша жизнь изменилась. Моя цель – помочь вам найти свою новую норму.

Предварительно рассказав об этикете групп поддержки, доктор Лейн разрешает нам подойти к столу с закусками. Она объясняет, что группа – это наше безопасное место и что важно рассказывать о своих травмах. Чушь, в общем.

У стола с закусками Пайпер подъезжает ко мне ближе.

– Это первая твоя группа?

Я качаю головой.

– Не-а, я просто ошиблась дверью. Думала, здесь кастинг моделей.

Пайпер смеется.

– Ох. Не дай бог Лейн услышит твои шутки. – Ее лицо принимает нарочито постное выражение. – Ведь терапия выживших при пожаре – дело серьезное.

– Понятно. Значит, ты уже не новичок? – интересуюсь я.

– Ага, я преданная поклонница групп поддержки. Родители себя не помнят от радости, считают, что у меня наметился прогресс.

Пайпер пытается взять чашку, но не дотягивается. Я передаю ей чашку, и когда наши пальцы соприкасаются, Пайпер даже не вздрагивает.

– Спасибо. Значит, тоже учишься в «Перекрестке»?

И вдруг я понимаю, что именно эту девушку имел в виду Гленн. Именно она, по мнению Коры, может стать моей лучшей подругой.

– Типа того. Сегодня был первый день.

– О боже, могу себе представить, как тебя приняли – с таким-то лицом. Трудно пришлось?

Вспоминаю взгляды, перешептывания, парня, швырнувшего в меня карандаш, – лицо у него было такое, словно он призрака увидел…

– Несладко.

– Точно, мы не слишком добры к аутсайдерам, – сунув в рот печенье, признается Пайпер. – Ты же видела талисман школы? Того ксенофобного Викинга, у которого проблемы с управлением гневом?

– Его трудно не заметить. Но я там долго не пробуду. Это нечто вроде пробной вылазки в реальную жизнь. Через две недели все смогут забыть о моем существовании.

Склонив голову набок, Пайпер насмешливо улыбается.

– Самое душещипательное признание из всех, что я слышала. – Она достает свой телефон – ярко-розовый, в тон полоскам на ее одежде. – Ну, раз уж я знаю о твоем существовании, скажи свой профиль.

– У меня его нет.

– Кем надо быть, чтобы не вести страничку в социальной сети?

– Не хочу быть Капитаном Очевидностью, но… – Я указываю на свое лицо. – Наверное, нужно быть человеком, которому фильтры не помогут.

Положив телефон на колени, Пайпер складывает руки на груди и обводит меня задумчивым взглядом.

– Беру назад свои слова. Самое душещипательное признание прозвучало только что.

– Эй, это же терапия, могу себе позволить.

– Туше, – улыбается Пайпер. – Что ж, Ава, пусть тебя и нет в социальных сетях, я рада, что ты почтила нас своим душещипательным присутствием.

Смяв салфетку в шарик, она подбрасывает ее в воздух и быстрым ударом руки отправляет в мусорную корзину.

– В яблочко! Ты после свободна?

– Для чего?

– Для потусоваться, – поясняет она с таким видом, словно мы уже договорились.

Я пристально смотрю ей в глаза, пытаясь разобраться.

– Доктор Лейн попросила тебя подружиться со мной?

Это было бы очень в стиле Комиссии. Кора и доктор Лейн вполне могли обсудить мое общественное положение и выбрать эту девушку с горящим взглядом, одетую в ярко-розовое компрессионное белье, для воздействия на меня.

Пайпер примирительно поднимает руки.

– Всегда настороже, да? Нет, она меня не просила, и я бы в любом случае не выполнила ее просьбу. Просто воспользовалась возможностью завести подружку по несчастью.

– Мне не нужны подруги. Я здесь всего на две недели.

– Неважно, на две недели или на четыре года, в старших классах не выжить одной.

Лучи вечернего солнца ложатся на пол перекошенными многоугольниками, подсвечивая яркую одежду Пайпер и золотистую подвеску в виде птички на ее шее. Мифическая птица феникс, возрождающаяся из пепла.

– Это точно не подстроенная благотворительная миссия? Потому что мне такое не нужно.

Пайпер кладет одну руку на сердце, а другую поднимает в приветствии вулканцев из «Звездного пути»: безымянный палец сдвинут к мизинцу, а средний к указательному.

– Честное скаутское!

Я вспоминаю сегодняшний день: девушек, нашедших меня в убежище за черным занавесом, толпу в коридоре, расступающуюся передо мной, как перед современным прокаженным Моисеем, парня, глазеющего на мой пересаженный палец…

Пожалуй, друг – не самая худшая идея Комиссии.

– Планов на вечер у меня нет.

Улыбаясь, Пайпер салютует мне чашкой с фруктовым пуншем.

– За новую нормальность! – Она чокается со мной. – Что бы это ни означало.

Глава 8

Узнав, что я пригласила в гости подругу, Кора чуть не умерла от счастья. Она набрасывается на меня с расспросами, пытаясь выяснить все буквально за несколько минут до появления Пайпер.

– Я хочу услышать все подробности, – заявляет Кора, хлопая по дивану.

Она надеется, что я усядусь рядом с ней и расскажу ей все о своей новой жизни. Однако я слишком устала за целый день притворства, что я сильнее, чем есть, и на разговор с Корой сил не осталось. Будь на ее месте моя мама – другое дело: тогда бы я плюхнулась рядом, вдохнула ее сладкий запах и рассказала все-все, а она бы гладила меня по голове. Сара, вероятно, сделала бы то же самое с Корой.

– Ну же, расскажи что-нибудь о школе или группе. Что угодно, – просит Кора.

– Все хорошо.

– Я весь день умирала от желания узнать, как у тебя дела.

– Ладно. Директор шутник, большинство учеников придурки, а я для них повод для насмешек.

Кора хмурится.

– Вряд ли там все поголовно придурки. Что насчет той девушки, которая скоро приедет? Она, кажется, в аварию попала?

– Ага.

– Она-то хорошая?

– Она странная.

– По-хорошему странная?

– По-странному странная.

Излучая раздражающе агрессивный оптимизм, Кора выжидательно смотрит на меня с дивана, и я отступаю в кухню.

– Значит, ты останешься в школе? – повысив голос, спрашивает Кора.

– Об этом говорить рано.

– А когда будет пора?

– Когда там не будет стремно.

Кора перехватывает меня на пути в мою комнату и осторожно обнимает. Когда она отстраняется, ее глаза блестят.

– Ты меня вдохновляешь, Ава. Ты выживаешь, снова и снова.

Стук в дверь. Пайпер. Я высвобождаюсь из объятий Коры.

– Мне все об этом твердят.

* * *

Гленн помогает Пайпер переехать через порог и замирает, оценивающе глядя на длинную лестницу, которая ведет на второй этаж, где находится моя комната.

Поерзав в кресле, Пайпер слабо улыбается.

– Не беспокойтесь, мне больше нравятся первые этажи.

Нахмурившись, Гленн качает головой.

– Я доставлю тебя наверх. – Он смотрит на лестницу, потом снова на Пайпер. – Ты не против, если я понесу тебя?

Пайпер кивает, и Гленн осторожно вынимает ее из кресла. Он несет Пайпер, держа ее под колени и под спину – совсем как меня после больницы, когда эта лестница казалась мне высотой с Эверест, – а подруга болтает в воздухе ярко-розовым гипсом.

Следом я затаскиваю инвалидное кресло, и в моей комнате Гленн сажает в него Пайпер.

– Ого, сколько Кенов и Барби! – восклицает Пайпер еще до того, как Гленн закрывает дверь в комнату. Куклы – огромная коллекция Сары – смотрят на нас из-за стеклянных дверей шкафа.

– Это куклы моей двоюродной сестры.

Пайпер пытается открыть дверцу, но та заперта.

– Почему она не хранит их в своей комнате?

– Это и есть ее комната. Точнее, была. Сара погибла при пожаре.

Оставив попытки открыть шкаф, Пайпер берет пуанты.

– Здесь все принадлежит ей?

Я смотрю на покрывало с ярко-желтыми маргаритками, на полку с фотографиями танцевальной труппы Сары, на коробку с пуантами.

– Многое. – Забрав у Пайпер пуанты, я кладу их на место. – Но это не проблема. Мои вещи все равно сгорели.

Пайпер указывает на горизонтальную полоску обоев с выцветшими бабочками.

– Ты бы хоть стены покрасила, что ли. А то живешь в комнате умершей девочки.

Я пожимаю плечами. Бо́льшую часть времени мне все равно, что я живу в импровизированном мавзолее. Моей-то комнаты уже нет, а в этой хранятся воспоминания, которые не забрал огонь. Кровать, на которой мы спали вдвоем, когда я оставалась ночевать. Стол, за которым Сара безуспешно пыталась научить меня правилам макияжа. Да те же самые обои с бабочками – под пурпурным крылом одной из них мы мелко-мелко написали свои инициалы.

– Это она? – Пайпер указывает на фотографию Сары в танцевальной юбке и с изящно поднятыми над головой руками.

– Да.

– Красивая.

На фотографии длинные белокурые волосы Сары струятся по ее точеной, как у матери, фигуре. Кузина принадлежала к той породе девушек, которых хочется ненавидеть за их красоту, но не получается – такие они милые. Мы различались, как Барби деревенская и Барби городская – так называл нас Гленн, но нас объединяла любовь к выступлениям. В детстве каждое лето я таскалась за Сарой в танцевальный лагерь, а она терпела ради меня театральный. Во время ее концертов я всегда сидела в первом ряду, а она не пропустила ни одной моей премьеры.

– Это ее или твой? – Пайпер указывает на большой, во всю стену, постер фильма «Лак для волос», который Кора купила на гаражной распродаже.

– Мой. Я раньше участвовала в мюзиклах, – говорю я небрежным тоном, словно мои родители не были заядлыми театралами и я не выросла на бродвейских шоу.

Это была другая жизнь, в которой внезапные танцы и счастливые финалы не только возможны, но и ожидаемы.

Но в какой-то момент наступает миг прозрения, и ты осознаешь, что жизнь – не мюзикл.

– А это ее или твой? – взяв с комода оплавленный колокольчик, спрашивает Пайпер.

Некогда блестящий, теперь он покрыт с одного бока черно-зеленым нагаром, но, по мнению Гленна, это единственное, что можно было забрать с «места происшествия». Я верю ему на слово – мне меньше всего хотелось видеть пепелище на месте бывшего дома.

– Моей мамы. Так что теперь мой.

Пайпер возвращает колокольчик на комод и берет фотографию, где я стою на сцене в съехавшем набок парике и розовом пиджаке в роли Риццо из «Бриолина»[1]. Мама обнимает меня, а отец показывает два поднятых вверх больших пальца, пародируя крутых парней в кожаных куртках из все того же «Бриолина».

– Твои родители тоже умерли? – Пайпер выжидательно смотрит на меня.

Я до сих пор не понимаю, каких слов ждут от меня люди. Что быть сиротой плохо? Что никто и никогда не любил меня так, как родители, – безгранично и безусловно? Что они оставили меня дрейфовать в одиночестве по морю жизни без якоря и без пристани?

– Не хочу об этом говорить, – положив подушку на скрещенные ноги, отвечаю я.

Пайпер возвращает фотографию к другим воспоминаниям, которые я стараюсь забыть.

– Ладно. Я, похоже, слишком прониклась настроем группы поддержки. Хочу предупредить, что у доктора Лейн есть способы разговорить тебя. – Она шевелит пальцами, как злой гений, и передразнивает психолога: – «Позволь нам помочь тебе, Ава. Дай нам исцелить тебя».

Пайпер берет со стола мою новую тетрадь для записей.

– Поверь, лучший способ пережить эти встречи – притвориться паинькой, говорить то, что от тебя ожидают, и выглядеть так, словно у тебя раз в несколько недель случается грандиозный прорыв. – Она кидает тетрадь мне. – И заполни ее чем-нибудь пафосным о своих ощущениях, иначе Лейн организует тебе индивидуальные сеансы.

– О чем писать-то?

– О чем угодно. Я пишу всякие списки и стихи, потому что так уходит больше листов, а Лейн к тому же считает, будто при помощи творчества я анализирую произошедшее.

– А что именно с тобой произошло?

– Пьяный водитель. Хотя я была пассажиром.

– Кто был за рулем?

– Кое-кто. – Пайпер берет еще одну фотографию и поворачивается ко мне. – Ты лежала в районной больнице? Я тоже!

На фотографии я запечатлена в день выписки из ожогового отделения в окружении Коры, Гленна, а также кучи медсестер и врачей.

– Палач Терри! – ахает Пайпер. – Этот парень натуральный садист.

На фотографии Терри – он, вообще-то, физиотерапевт – обнимает меня одной рукой. Он приносил ко мне в палату все свои средневековые пыточные устройства, чтобы после выписки я не выглядела как пластиковый человечек «Лего», которого неправильно собрали. Он привязывал мои руки ремнями к устройству, похожему на аэроплан, и растягивал меня, как таксидермист крылья фазана.

– Палач Терри, – с улыбкой повторяю я.

Пайпер кидает фотографию мне на колени.

– Ты здесь выглядишь счастливой.

На фотографии я широко улыбаюсь. Свобода после четырех с лишним месяцев заключения. Больше никаких перевязок в «бункере», где медсестры счищали мою омертвевшую кожу. Никаких криков в коридоре. Никаких детских передач по телевизору. Никаких насмешек и подначек. Я возвращалась домой.

Вот только дом оказался таким же незнакомым, как и мое лицо.

– Дурой была.

Я беру в руки обе фотографии – с родителями и с медиками, чья работа была поддерживать во мне жизнь.

– Ава-до-Пожара и Ава-после-Пожара. – Я гляжу на себя на сцене. – Я больше не знаю эту девушку.

Пайпер кивает.

– Вот ты едешь, вся такая влюбленная в жизнь, пересекаешь маленькую желтую линию на дороге, и – бац! – Пайпер хлопает в ладоши. – Прощайте, ноги.

– Или электрик еще до твоего появления на свет проложил в стене поврежденный провод, и шестнадцать лет спустя твоя жизнь сгорает.

Я ложусь на спину и бью рукой по ловцу снов, который повесила над кроватью несколько месяцев назад.

– Плохие сны? – Пайпер кивает на круглую паутину из нитей и перьев, предназначенную ловить мои кошмары.

– Ага.

– У меня тоже. Всякая чушь наподобие того, как я разбиваюсь на мотоцикле. Лейн говорит, это мой мозг преображает повреждения в знакомый контекст, и прочая психо-чушь в том же роде.

– Да, знаю о чем ты.

Я не рассказываю, что снова и снова вижу во сне огонь, ощущаю его жар, чувствую дым. Вижу, как мой отец бежит сквозь пламя.

Еще бывают сны, в которых я прыгаю на батуте с Сарой или помогаю маме сажать цветы. И никаких шрамов на лице, спекшихся пальцев и дыры на месте уха.

Не знаю даже, какие хуже. Проснувшись после кошмара о пожаре, я испытываю облегчение оттого, что огонь ненастоящий. Но когда я просыпаюсь после сна о жизни до пожара, кошмарно становится уже наяву.

Пайпер снимает крышку с коробки из-под обуви, доверху набитой открытками, берет верхнюю и читает: «Нас невероятно тронула твоя смелость, и мы желаем тебе скорейшего выздоровления».

– Можно? – она с хихиканьем заносит коробку над мусорной корзиной.

Я хватаю коробку прежде, чем она выпускает ее из рук.

– Кора считает, что они поднимают мне настроение.

– Поднимают настроение? – Пайпер фыркает. – Это мусор. Поначалу все тебя поддерживают, но где они, когда мама вытирает тебе задницу после туалета, потому что ты сама не можешь дотянуться?

Я ставлю коробку обратно на стол.

– Неужели еще не выпускают специальной открытки, поздравляющей с тем, что ты успешно вытер попку? – шучу я. – Это серьезное упущение с их стороны.

– Типа «Поздравляем вас с первым послеоперационным актом дефекации! Желаем, чтобы все выходило хорошо!». – Пайпер смеется.

– Или «Трансплантат прижился? Поздравляем вас с Новым годом без воспаления!».

– А как тебе такое? – Пайпер откидывается на спинку кресла и с серьезным лицом скрещивает руки на груди. – Открытка с Заком Эфроном, который пылко смотрит на тебя и говорит: «Детка, это компрессионное белье обнимет тебя так крепко, как никто другой».

– Такую я бы точно купила. Это хотя бы забавно.

– Ну! Это как сегодня, когда Лейн пыталась быть серьезной, а ты выпалила свой комментарий о Фредди Крюгере. Я чуть не померла со смеху. Кстати, кто тебя так назвал?

– Не знаю. Какая-то девушка в театральном зале. Кира или Кензи, как-то так.

Пайпер морщится.

– Кензи Кинг?

– Не знаю.

– Длинные черные волосы, а выражение лица такое кислое, будто вокруг чем-то неприятным пахнет?

Я пытаюсь вспомнить лицо той девушки. Я волновалась о том, что она меня увидит, вот и не разглядела ее толком.

– Может быть, и она…

– Неудивительно. Кензи хуже всех. Официально. Держись подальше от нее, чтобы тебя не забрызгало, когда она вдруг не сможет сдержать свои позывы.

– Жесть! – Я смеюсь.

– Кензи именно такая. Теперь, когда я знаю, кто тебя так назвал, мне это прозвище не кажется забавным.

Я снова бью ловца снов рукой-клешней, и он начинает крутиться.

– Как-то в очереди к кассе одна девочка истерически громко прошептала своей матери, что мое лицо похоже на оплавленные восковые карандаши. А я стояла всего в нескольких шагах от нее. Черт, я обгоревшая, а не тупая.

– Один старшеклассник назвал меня «Еда на колесах», потому что, как он сказал, я слегка поджарена, – со смешком признается Пайпер. – Надо отдать ему должное – его прозвище хотя бы имеет смысл. Ты не представляешь, как глупо порой меня называют.

– Я наверняка слышала в свой адрес и похуже. – Меня слегка задевает, что Пайпер полагает, будто может конкурировать со мной в этой сфере. Со мной, чье лицо провоцирует тысячи колкостей.

– Например?

– Даже и не знаю, вынесешь ты это или нет.

– Ладно, тогда начну я. Одно из первых прозвищ: Сбитая кошка. – Пайпер с ухмылкой откидывается на спинку кресла.

– Неплохо. А я начну, пожалуй, с Лицо-бекон.

– Полупарализованный зомби.

Поднявшись на колени, я выкрикиваю сквозь смех:

– Лицо со шрамом!

Пайпер аж повизгивает от хохота и чуть не выпадает из кресла, когда наклоняется вперед и кричит очередное прозвище:

– Змеиная кожа!

– Жареный краб!

– Хрустяшка!

– Рот-мутант!

– Пятачок! – Пайпер прикрывает рот ладонью, осознав, что произнесла не свое прозвище, а просто обозвала меня.

Мы обе заливисто смеемся, я падаю на кровать, держась за живот, а Пайпер сгибается пополам.

– Девочки! – В комнату врывается Кора.

Пайпер прикусывает губу, пытаясь не смеяться.

Кора переводит взгляд с меня на Пайпер, чье лицо покраснело от смеха.

– Хватит.

После ее ухода мы еще какое-то время хихикаем. Затем Пайпер подъезжает к кровати, выбирается из кресла и ложится рядом со мной.

– Ну, и кто выиграл? – спрашивает она.

– По-моему, мы обе проиграли.

– Прозвища меня не волнуют. Кто обзывается, и все такое. По-настоящему оскорбительно вот это, – указав на коробку с открытками, она кладет руку на грудь и высоким голоском пищит: – «Образец для подражания! Твоя история такая трогательная! Ты вдохновляешь меня жить на полную катушку!» Прекрасно, блин. Круто, что моя личная трагедия способна помочь вам разобраться с мелкими неприятностями.

– А меня еще слово «чудо» бесит, будто в том, что я выжила, есть какой-то высший смысл, – добавляю я. – Отец вытолкнул меня из окна. Я выжила. Он умер. Это не чудо, а земное притяжение.

– Люди делают только хуже, – тихо говорит Пайпер.

– Точно.

– Кроме тебя. Тебя терпеть можно.

– Слушай, тебе точно нужно придумывать подписи для открыток.

– Нет, правда, после общения с тобой не хочется сделать лоботомию, а это уже что-то! – смеется Пайпер.

Ее полосатая рука касается моего компрессионного белья, и Пайпер даже не вздрагивает. А ведь она не медсестра, не тетя или психолог, которые обязаны быть со мной рядом.

– Ты ведь понимаешь, о чем я? Это трудно передать словами, – говорит она.

– Так не говори. Слова переоценивают.

Лежа бок о бок, мы наблюдаем, как покачивается над нашими головами ловец снов. Впервые за долгое время я смотрю в лицо кошмара не в одиночестве.

Ава Ли

Журнал терапии

26 февраля

Слова, которые я ненавижу (в порядке усиления отвращения):

Мерзость

Подгоревшая

Клешнерукая

Пингвин

Лицо со шрамом

Лицо-пицца

Зомби

Хорошо прожаренная

Хрустяшка

Фредди Крюгер

Смелая

Пример для подражания

Чудо

Счастливица

Выжившая

Выжившая

Выжившая

Как назвать того, кто не хотел выжить?

Кто порой жалеет, что выжил?

Глава 9

Путь в школьную столовую – это дорога на эшафот.

На следующий день в обеденную перемену я оглядываю толпу учеников в поисках Пайпер, твердо намереваясь не заходить туда в одиночку. Сама бы я об этом не подумала, но после первого урока Пайпер написала мне сообщение:

Уже решила, где будешь обедать?

Еще нет.

Тогда жди меня у торговых автоматов.

Я подумаю.

Не изображай из себя героя.

Мимо проходят знакомые армейские ботинки, вчера невольно разделившие со мной обед. Я подумываю о том, чтобы снова укрыться в анонимности кулис, когда приходит очередное сообщение от Пайпер:

Ты идешь или нет? Никто не выживет тут в одиночку.

Раздумывая, идти в столовую или нет, я вдруг замечаю на двери туалета афишу с рекламой весеннего мюзикла. В прежней жизни я ходила на прослушивание с друзьями, была частью компании. А теперь я одиночка.

Может, Пайпер права – чтобы прожить здесь две недели нужно найти свое место, хоть какое-то.

В столовой шумно, пахнет жареным картофелем и потом.

Я распахиваю дверь, и руки начинают зудеть.

Сидящие за ближайшим столом девушки одновременно поворачиваются ко мне. Я делаю вид, что не замечаю, как они тут же склоняются к телефонам и начинают судорожно переписываться.

Зуд усиливается, и я чешу руку. Где же Пайпер? Наверное, я выгляжу растерянной или заторможенной, подтверждая всеобщую уверенность, что мой рассудок пострадал не меньше, чем тело. Шум усиливается, и я жалею, что нельзя надеть наушники. Я уже готова развернуться и бежать прочь, в укромный уголок за сценой.

– Ава!

Никогда еще я не испытывала такого облегчения при звуках своего имени. Пайпер машет мне из-за столика в дальнем углу. Наконец-то я разглядела ярко-розовые полосы ее компрессионной одежды среди толпы.

– Добро пожаловать на Остров бракованных игрушек! – говорит Пайпер, когда я подхожу к ней.

Остальные ученики за этим столом ничуть не разделяют ее энтузиазма. Вскользь глянув на меня, они возвращаются к еде.

Парень возится с кларнетом, протирая его трость рубашкой, прежде чем сунуть обратно в мундштук. Одна девушка сосредоточенно смотрит в учебник математики, а другая жует сэндвич, не отрывая взгляда от телефона.

Пайпер хлопает по стулу рядом с собой.

– Вообще-то я знать не знаю, чем эта троица занимается после уроков, – шепчет она. – Но моя банда вроде как распалась недавно, а, как я уже говорила, в одиночку не выживешь.

И хотя я ощущаю направленные на меня взгляды, есть за столом гораздо приятней, чем прятаться за сценой. За болтовней Пайпер о терапии и об учениках и учителях, которых стоит избегать, я даже не замечаю, как обед подходит к концу.

К нашему столику приближается какой-то парень, и только когда он показывает мне поднятый вверх большой палец, я понимаю, что это вчерашний надоеда, не имеющий понятия о личном пространстве и неспособный воспринимать всерьез мои безмолвные намеки не лезть.

Во внезапном приступе гиперактивности я дважды меняю положение рук и наконец опираюсь на ручку инвалидного кресла Пайпер, пытаясь вести себя непринужденно. Кровь приливает к лицу, и я даже рада, что оно больше не может покраснеть.

– Девушка с рукой из космической эры! – перекрывая гам столовой, вопит парень. – Значит, нам не удалось напугать тебя?

Он усаживается между Пайпер и мной. Я туже натягиваю бандану, как никогда остро ощущая отсутствие уха.

– Ну, вы были близки.

– Она умеет говорить! – восклицает парень.

– Вы знакомы? – Не переставая жевать, Пайпер удивленно поднимает брови.

– Мы сидели рядом на естествознании, но нас друг другу не представили, – говорит парень.

Пайпер принимается рыться в своем пакете с едой и между делом знакомит нас.

– Асад, это Ава. Ава, это Асад.

Парень так крепко стискивает мою ладонь, что я вздрагиваю. Встав со стула, он изящно взмахивает рукой и кланяется. Прямо здесь, в столовой! Длинные темные волосы падают ему на лицо, но даже сквозь них я вижу его улыбку с ямочками на щеках.

– Асад Ибрагим, к вашим услугам.

Пайпер закатывает глаза.

– Не обращай на него внимания. Он считает, что весь мир – театр.

– А мы – актеры, – лучезарно улыбаясь, заявляет Асад.

Просто невозможно не улыбнуться ему в ответ, но это получается у меня так же плохо, как и попытки вести себя естественно. Я снова проверяю, что бандана прикрывает дырку на месте левого уха.

– Шекспир в школьном буфете? Смело, – говорю я.

Пайпер заливисто смеется.

– Правда, он похож на противного старикашку в теле пубертатного подростка? Худший представитель обоих возрастов.

– Я не стану извиняться за свое знание классики. – Ухмыляется Асад в ответ на фразу Пайпер. – Уж простите, что я считаю, будто в мире есть более интересные вещи, чем сериалы наподобие «Настоящих домохозяек Атланты».

– Я такое не смотрю, – заявляет Пайпер, швыряя в Асада скомканный пакет из-под обеда. – Я смотрю «Настоящие домохозяйки Нью-Джерси». Кроме того, я видела несколько болливудских фильмов, а вот твой вкус под вопросом.

Асад бросает бумажный шарик обратно в Пайпер.

– Уж если ты перешла на расистские шуточки, то пусть они будут хотя бы фактически верными. Моя семья из Пакистана, а не из Индии.

– Да это же одно и то же, – отвечает Пайпер.

– Вообще-то нет. Но я прощаю твое невежество, поскольку сериал «Настоящие домохозяйки Лахора»[2] еще не сняли. – Асад кланяется Пайпер. – И принимаю твои смиренные извинения.

– Паяц. – Пайпер качает головой.

– Кстати, об этом я и собирался с тобой поговорить, – заявляет Асад.

Мне становится немного грустно. Ну разумеется, он пришел сюда ради Пайпер.

– Ходят тревожные слухи, что ты не идешь на прослушивание.

– Это не слухи, друг мой. Это правда.

Уголки его губ опускаются вместе с плечами.

– И ты вот так просто бросишь нас? Ты знаешь, что значит слово «верность»?

Пайпер резко откатывается назад на кресле, разворачиваясь к Асаду.

– Хороший вопрос, – говорит она, закидывая в рот дольку мандарина. – Скажи, если найдешь хоть кого-то в той группе, знающего значение этого слова. Все, мне пора. Пока!

Асад пытается возразить, но Пайпер не слушает.

– Пока!

– Ладно, ладно. – Примирительно выставив руки ладонями вперед, Асад медленно отступает. И вдруг кланяется мне: – Ава, приятно, что у твоего лица теперь появилось имя.

И вновь я не могу понять, насмехается он или просто не умеет общаться иначе.

Звенит звонок, и Асад растворяется в толпе учеников, устремившихся к дверям.

– Придурок, – бурчит Пайпер.

– А по-моему, он милый.

– Это школа. Милый – смертельный приговор для старшеклассника.

Пайпер в упор смотрит на девушку, которая стоит у мусорной корзины и глазеет на меня.

– Тебе чем-то помочь? – спрашивает Пайпер.

Девушка быстро мотает головой и выбегает за дверь, так и держа в руках поднос с остатками обеда. Несколько человек вокруг хихикают. У меня к лицу снова приливает кровь, а шея начинает зудеть.

– Да уж, так мы никогда не сольемся с пейзажем, – вздыхаю я.

Откатившись назад, Пайпер останавливается и насмешливо смотрит на меня.

– А кто сказал, что мы собираемся с чем-то сливаться?

Глава 10

Следующие две недели мы с Пайпер везде вместе. Поначалу мне казалось, что две обожженные девушки – одна в инвалидном кресле и в неоново-полосатой одежде, а другая без волос, уха и руки – привлекают вдвое больше внимания, но на самом деле на нас смотрят меньше. Может, они просто привыкли к Пайпер?

Или Обгоревшая тоже успела всем примелькаться, и вскоре какая-нибудь другая «белая ворона» попадет на первую строчку хит-парада всеобщего внимания. И тогда они и вовсе перестанут замечать меня.

А может, причина в беспощадной прямолинейности Пайпер.

Когда на второй, и последней, неделе моей учебы какой-то тощий парень беззастенчиво тычет в меня пальцем, Пайпер проезжается креслом прямо по его ногам.

– Хочешь фоточку для своей коллекции порно? – заложив руку за голову, точно пин-ап девушка из календаря, спрашивает она.

Парень тут же исчезает в толпе.

Как бы там ни было, но рядом с Пайпер коридоры «Перекрестка» становятся не столь страшными, и я вливаюсь в привычный ритм школы: чтение, учебники, долгие уроки, прерываемые короткими всплесками коридорного хаоса… Я с легкостью справляюсь с домашними заданиями, и две недели проходят неожиданно быстро.

В субботу утром, на следующий день после окончания официального периода «реинтеграции», Пайпер подъезжает к моему крыльцу с банкой краски в одной руке и мобильным телефоном в другой.

– Я приехала, чтобы покрасить твою комнату. В смысле, стены. – Она кидает мне телефон. – И еще я сделала для тебя плейлист.

Я читаю название альбома.

– «Огненная смесь»?

– Ага. Лучшие зажигательные песни.

Я подталкиваю ее кресло к первой ступеньке лестницы, а Пайпер делает звук на телефоне громче. Раздается пронзительный голос Алиши Киз, исполняющей Girl on Fire[3].

– Серьезно? Вот эту песню ты для меня выбрала?

– Подобное лечат подобным, разве нет? – взяв малярную кисточку словно микрофон, Пайпер принимается подпевать: – «Эта девушка в огне-е-е!»

Она тянет последнюю ноту, пока ее лицо не становится красным, потом кланяется, а я несколько раз хлопаю в ладоши. Когда начинает играть песня Билли Джоэла из далеких восьмидесятых We Didn’t Start the Fire[4], Пайпер убавляет громкость.

– Эту, наверное, можно удалить.

Она достает из рюкзака два валика и берет банку ярко-розовой, в тон ее компрессионной одежде, краски.

– Вперед.

– Сначала я должна спросить разрешения у Коры и Гленна.

– Это же твоя комната?

– Ну да. Но спросить все равно нужно.

Гленн поднимает Пайпер в мою спальню, и я демонстрирую им с Корой краску. У Коры дрожит нижняя губа, и я чуть было не отказываюсь от затеи Пайпер. Гленн прислоняется к дверному косяку, а Кора – к нему. Рядом с мощным, как лесоруб, мужем, она выглядит маленькой, точно куклы Сары. Кажется, мыслями она где-то далеко; ее рука касается стены.

– Яйцо малиновки – так называется этот оттенок голубого. Сара просмотрела чуть ли не сотню образцов краски, прежде чем выбрала его.

Я поглаживаю бордюр с бабочками – декорацию к нашим с Сарой играм и танцам. Мне хочется сохранить их в таком виде навсегда. И вместе с тем – содрать к чертям, однако я гоню эти мысли.

– Нам не обязательно перекрашивать их. Мне нравится голубой, – говорю я.

– Нет-нет, теперь это твоя комната. – Кора улыбается, но как-то неуверенно. – Нужно было давно это сделать.

Кора берет коробку с пуантами, но не может скрыть потрясение, когда Пайпер оставляет на стене первую яркую полосу краски.

– Розовый? – удивляется Кора, переводя взгляд с краски на Гленна с таким видом, словно вот-вот отменит свое разрешение.

– Мне он нравится, – быстро говорю я, впрочем, не до конца в это веря.

Ярко-розовая краска вызывающая и вряд ли оказалась бы в первой десятке моих предпочтений, но это другой цвет, что хорошо уже само по себе.

Кора явно хочет что-то сказать, но осекается и уходит, прижав к груди пуанты Сары. Дверь в ее комнату тихо захлопывается.

Гленн приносит из гаража старые одеяла и брезент и набрасывает их на ковер и мебель, а мы с Пайпер снимаем со стен афиши. Затем Гленн показывает мне, как содрать полоску бабочек при помощи шпателя, и просит нас с Пайпер красить стены не выше собственного роста – не хочет, чтобы я лезла на стремянку.

Пайпер перекачивает свою «Огненную смесь» на мой телефон, и мы чуть ли не целый час красим стены под звуки песен об огне – начиная с Set Fire to the Rain[5] в исполнении Адель и заканчивая Great Balls of Fire[6] Джерри Ли Льюиса. Когда звучит какой-то длинный проигрыш на синтезаторе, Пайпер перестает красить и начинает подпевать – что-то о девушке, которая летает, превратив свои шрамы в крылья.

– Что это за песня?! – я стараюсь перекричать ее пение.

– Phoenix in a Flame[7] группы «Аттикус». Теперь это мой гимн, я даже установила его в качестве звонка на телефоне.

Пайпер продолжает петь, а я пытаюсь действующей рукой поддеть шпателем бордюр с бабочками. Левой рукой с пересаженным пальцем я могу только немного помогать себе, даже после месяцев физиотерапии у Палача Терри она слишком слаба, чтобы хватать и тянуть одновременно.

Песня заканчивается, и Пайпер снова берется за дело. У нее свои трудности – дотянуться до стены, не врезавшись в нее креслом. Наконец Пайпер сдается и садится прямо на пол, переползая в нужную сторону по брезенту.

– В понедельник у тебя будет великий праздник, да? Возвращение к пижаме и темной пещере без солнца и свежего воздуха, – говорит Пайпер.

– Ну, все не так трагично.

Мне наконец-то удается подцепить полосу обоев и оттянуть ее от стены. Она рвется посредине, распоров бабочек пополам.

Пайпер размазывает краску в одном из углов.

– Ну да, если тебя устраивает быть неудачницей. Но признайся, неужели в школе так плохо?

Я перевожу взгляд на Пайпер, одновременно отдирая от стены очередную бабочку, пытаясь при этом сохранить хотя бы одну из них целой.

– В первый день учебы я обедала в одиночестве, спрятавшись за сценой.

– Жесть! – Пайпер втягивает воздух сквозь стиснутые зубы.

– О чем и речь. Гораздо проще жить без постоянных напоминаний о том, что́ ты такое.

– Кто ты такая, – поправляет меня Пайпер.

– Неважно.

Забравшись обратно в кресло, Пайпер принимается отковыривать остатки обоев ногтями.

– Тогда ради чего вообще все это было?

Я быстро оглядываюсь, убеждаясь, что никто нас не подслушивает.

– Из чувства вины, наверное. Кора из кожи вон лезет, чтобы сделать из меня обычного подростка. Может она и комнату разрешила перекрасить лишь потому, что когда-то прочла статью типа «Оформите по-новому свой путь к исцелению».

– Ладно, экспресс-опрос. В последние две недели тебе приходилось бороться с ненавистью к себе и ощущением, что ты не соответствуешь принятым нормам?

– Да.

– Тебе казалось, что все в школе говорят о тебе и глазеют на тебя?

– Да.

– Ты сравнивала себя с другими не в свою пользу?

– Да.

Пайпер воздевает над головой руки, разбрызгивая розовую краску с зажатой в кулаке кисти.

– Поздравляю, ты обычный подросток!

Я закатываю глаза и ловлю свое отражение в дверце шкафчика Сары. Его покрытие искажает мою внешность еще сильнее, чем стекло.

– Ты прекрасно знаешь, что это не одно и то же.

Пайпер откатывается назад, чтобы оценить наши художества.

– Какой же кошмар получился!

Высохшая краска уже не такая убийственно яркая, но общий эффект словно сумасбродный пасхальный заяц не смог выбрать между ярко-розовым и голубым «яйцом малиновки».

Я спрашиваю Гленна, не хочет ли Кора посмотреть на результат, но та уже легла спать. Кусок обоев с бабочками я прячу в ящик стола. На память.

Гленн перенес Пайпер вниз, и мы жарим на улице попкорн и проветриваем дом от запаха краски. Пайпер подъезжает к краю батута, установленного вровень с газоном, и наклоняется к его черной поверхности. Я ложусь на батут, всем телом ощущая привычные колебания. Впервые я лежу здесь, а Сары нет рядом. Летом солнце светило нам в лица. Зимой мы делали снежных ангелов. Обменивались тайнами, строили планы.

Интересно, что, когда хранитель твоих секретов уходит, все ваши мечты и разговоры тоже исчезают.

Я загораживаю рукой свет от дома и смотрю в небо в поисках Полярной звезды и ковша Большой Медведицы. Точно так же мы делали с Сарой.

– В средней школе я узнала, что звезды, которые мы видим, уже мертвы, – жуя попкорн, говорит Пайпер. – До жути печально.

Мы с отцом смотрели на звезды, сидя на заднем дворе нашего дома. В нашей глуши они светили ярче.

– Скорее, мы видим звезды такими, какими они когда-то были, – говорю я. – Например, если звезда находится от нас на расстоянии в тысячу световых лет, то мы видим свет вековой давности.

– Получается, мы видим прошлое?

– Вроде того. Мой отец говорил, что прошлое вокруг нас. Еще он любил рассказывать, что звезды – отверстия в небе, сквозь которые на нас смотрят дорогие нам люди.

Пайпер чуть не подавилась попкорном.

– Прямо как Король Лев.

Я смеюсь, и мое дыхание облачком поднимается ввысь. Мы с Пайпер смотрим в небо, и батут мягко покачивается под нами. Вечерний воздух свеж, но я почти не ощущаю его сквозь свою вторую кожу.

Пайпер приподнимается, опираясь на локоть.

– А что, если он прав? Вдруг твои родители и впрямь наблюдают за тобой сверху?

Я смотрю в черную пустоту между звезд.

– Это вряд ли.

Пайпер толкает меня в плечо.

– Тогда останься в школе. Заканчивай изображать уединение Квазимодо и дай нормальной жизни шанс.

– Ни за что. Я уже потратила две недели на «Перекресток» и теперь свободна.

Я отбыла свой срок, зачем продлять его? Пайпер смотрит на меня с надеждой, и я на миг жалею, что с понедельника ей придется в одиночестве ездить по коридорам школы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Бриолин» (англ. Grease) – один из самых успешных бродвейских мюзиклов. В центре сюжета любовная история между бриолинщиком Дэнни Зуко и отличницей Сэнди Дамбровски в выпускном классе чикагской школы.

Вернуться

2

Лахор – второй по величине город Пакистана.

Вернуться

3

«Девушка в огне» (англ.)

Вернуться

4

«Не мы раздули пожар» (англ.)

Вернуться

5

«Поджечь дождь» (англ.)

Вернуться

6

«Большие шары огня» (англ.)

Вернуться

7

«Феникс в огне» (англ.)

Вернуться