# Темная сторона Хюгге

Антология Антология, Дорта Норс, Ида Йессен, Йенс Блендструп, Ким Ляйне, Кирстен Хамманн, Питер Хёг, Хелле Хелле, Шарлотта Вайце

Единственная изданная в России антология современной датской прозы позволит вам убедиться, насколько высок уровень этой литературы, и прочувствовать, что такое истинно нордический стиль. Что же объединяет все эти – такие разные – тексты? С проницательностью и любовью к деталям, с экзистенциальной тревогой и вниманием к психологии, с тонким вкусом к мистике и приверженностью к жесткому натурализму, со всей самоиронией и летучей нежностью к миру 23 датских писателя свидетельствуют о любви, иллюзиях, утраченном прошлом, тяге к свету и саморазрушению, о балансировании на грани воды и воздуха, воды и кромки льда. И, конечно, о счастье и чувстве снега.

Издательство благодарит руководителя проекта и старшего консультанта Тину Розен за работу над изданием книги, фонды «The Folmer & Helle Wisti Foundation for International Understanding» и «Danish Arts Foundation» за реализацию проекта.


Издательство благодарит литературного редактора-стилиста Ингу Кузнецову за работу над изданием книги.


Сборник состоит из рассказов датских авторов: Peter Høeg, Kim Leine, Charlotte Weitze, Dorthe Nors, Helle Helle, Jens Blendstrup, Naja Marie Aidt, Lars Frost, Kirsten Hammann, Robert Zola Christensen, Ide Jessen, Jakob Vedelsby, Katrine Marie Guldager, Kristian Himmelstrup, Peter Højrup, Adda Djørup, Ib Michael, Karoline Minor,Søren Ulrik Thomsen, Pryds Helle, Jacob Skyggebjerg,Sidsel Falsig Pedersen, Nikolaj Zeuthen

## От составителя

Задумывая эту антологию, мы хотели познакомить русскоязычных читателей с рядом известных современных датских писателей и надеялись, что этот проект внесет свою лепту в развитие взаимоотношений наших стран в области литературы и культуры в целом. Сегодня в Дании существует большой интерес к русской литературе, в том числе современной, и мы предполагали, в свою очередь, что яркая антология повысит интерес и русских читателей к современной датской литературе, пока не очень хорошо знакомой им. В сборник вошли как тексты авторов, уже переводившихся на русский язык ранее (Питер Хег, Шарлотта Вайце, Якоб Ведельсбю, Ида Йессен и др.), так и произведения писателей, ранее в России не издававшихся.

В книге представлены двадцать три автора, пишущих на разные темы и в различной стилистике, однако в их текстах угадывается общий лейтмотив – столкновение между действительностью и иллюзиями и мечтами о действительности, которые возникают у отдельно взятого персонажа. Возможно, и русский читатель сразу заметит это, если в его представлении Дания до сих пор была связана в основном с благополучным понятием «хюгге» и ассоциировалась прежде всего с топовым списком стран, население которых счастливо и довольно жизнью. Уже само название антологии свидетельствует о том, что Дания предстанет в ней в несколько ином облике.

Если судить по произведениям двадцати трех лучших датских писателей, то эту, казалось бы, счастливую и благополучную страну населяют семьи, в которых царит разлад, и одиночки, измученные жизнью (в названии романа Кирстен Хамманн «Жизнь в шоколаде», фрагмент из которого вошел в антологию, можно отчетливо услышать иронию). Разумеется, жизнь в Дании не настолько беспросветна в общем и целом, а писатели уделяют внимание этим сюжетам в первую очередь по той причине, что литература – это сфера радикальных истин. Именно литература дает возможность наблюдать и анализировать реальность без каких-либо фильтров; обманутые ожидания и утраченные иллюзии в ней можно исследовать детально и глубоко. Счастливая семейная жизнь предстает в текстах сборника невоплотимой мечтой, словно сошедшей с сусальных открыток, в то время как в центре оказывается обратная, «темная» сторона этой жизни – полная скуки, забот и так мало общего имеющая с «хюгге»; именно она и становится в отобранных нами текстах предметом искусства. Это немного сродни знаменитому утверждению из «Анны Каренины» о том, что все счастливые семьи счастливы одинаково, тогда как несчастливые…

Хотя счастье на страницах антологии все же присутствует, просто не в виде девиза или лозунга, а как некий идеал, к которому продолжают стремиться разочаровавшиеся герои. Это счастье неожиданно может предстать совсем не таким, каким они его представляли. Вместо гармонии в нем бушуют противоречия: персонажи страдают от одиночества, но при этом их манит к себе свобода; им ненавистны обязательства, однако они неустанно пытаются обрести себя в кругу близких и в «большом социуме»; им кажется, что они чувствуют себя запертыми в подобии клетки, но при этом испытывают внутреннюю потребность в самозащите из крепких прутьев; они удовлетворяют свое плотское вожделение, но жажда любви остается неутоленной. Авторам сборника важно показать читателю, как незначительное и простое иногда становится для человека подлинной трагедией, а жестокость и несчастья, каким бы невероятным это ни казалось, вытесняются сознанием, и зачастую и принимаются как нечто вполне естественное. Важно напомнить, что человек иногда обретает подобие счастья, объединяясь с другими людьми, пусть даже случайно и ненадолго.

Может показаться, что во всех произведениях, вошедших в антологию, речь идет исключительно о серьезных философских проблемах, и так оно и есть в том смысле, что задаваться вопросом о смысле нашей жизни, жизни людей в начале третьего тысячелетия, не шуточное дело. Однако текстам присуща и летучесть, и тонкая ирония – особенно иронично описаны самовлюбленные, эгоистичные персонажи, убежденные в собственной непогрешимости; в стиле возникают гротескные искажения и изломы, и это характерно для современной датской прозы и созвучно многим людям, обостренно воспринимающим жизнь.

Предубеждения, недостаток информации и привычка к спешке порой мешают нам в полной мере понять друг друга, таких разных. И здесь на помощь приходит художественная литература: лучшие образцы ее (а такие – в «нордическом» варианте – и вошли в данную антологию) могут открыть читателю глаза на нечто, отличное от него самого, обогатить его мировоззрение новыми деталями и нюансами, пригласить его в мир других людей, позволить ощутить и понять его. Однако при этом подлинную литературу чрезвычайно трудно перевести на другой язык, поскольку переданы должны быть не только сюжет и характеры персонажей, но и, насколько это возможно, сама художественная сущность произведения, его интонация и настроение. Процесс перевода осуществляется в жестких рамках, заданных как лингвистическими, так и культурными различиями, существующими между языком оригинала и языком перевода, и это всегда интерпретация.

Над книгой совместно работали русский переводчик с датского и датский редактор с опытом перевода с русского на датский. Нашей целью было, трактуя оригинал, сохранить максимально полно его художественный потенциал. Мы надеемся, что нам это удалось и что, подобно тому, как был преодолен языковой барьер, будут преодолены и другие препятствия на пути к более полному взаимному пониманию читателей и писателей, живущих в России и Дании.


Тина Розен

## Ким Ляйне

Ким Ляйне, автор семи изданных романов и книги для детей, родился в 1961 году в Норвегии. Родителями воспитывался в духе и традициях Свидетелей Иеговы. В шестнадцатилетнем возрасте перебрался в Копенгаген, получил среднее специальное медицинское образование. Пятнадцать лет прожил в Гренландии, где разворачивается действие нескольких его произведений. В 2004 году вернулся в Копенгаген и опубликовал свой первый роман, написанный как автобиографический. За роман «Пророки фьорда Вечности», переведенный на большинство европейских языков, Ким Ляйне получил Литературную премию Северного совета. «Я читаю с двенадцати лет. Именно тогда ко мне пришло понимание того, что: 1) действительность и представления о ней – это две совершенно несовместимые величины и 2) жизнь требует от человека настолько противоречивых вещей, что невозможно выжить, не ища утешения в пункте первом. А еще можно укрыться за книгой». В антологии представлены две главы из романа Кима Ляйне «Туну» (2009), которые вы можете прочесть как самостоятельные и самодостаточные рассказы.

### Край

Гедеон сидит в каяке, прижав приклад винтовки к плечу. Он спускает курок, чувствует сильную отдачу, смягчает ее, отклонившись назад, но отклоняется слишком сильно и думает, что напрасно так сделал. Эхо выстрела мечется между каменистыми островками, с громким треском отскакивая от скал. Он видит маленький вертикальный фонтанчик крови, бьющий из головы тюленя в тридцати метрах впереди, видит, как зверь, ставший в каком-то смысле зеркальным отражением себя самого, начинает поворачиваться, таща за собой прозрачный шлейф светло-розовой крови, бьющей из раны. Десятые доли секунды, которые у него остаются на то, чтобы удержать равновесие и не свалиться в воду, он тратит, цепляясь за ружье, хотя прекрасно осознает, что нужно его бросить, пусть идет ко дну, – надо хвататься за весло, лежащее перед ним поперек лодки. Ладно бы еще была дорогая винтовка, а то ведь старенький «Карл Густав», весь ржавый, его заклинивает, пружина в магазине износилась, так что приходится досылать каждый раз по одному патрону. Он уже давно хочет купить себе новую винтовку, да так пока и не собрался. И теперь цепляется за старую, какое-то время размахивая ею в воздухе, пытаясь сохранить равновесие, но уже видит, как опрокидывается линия горизонта, и понимает, что момент упущен.

Уже шел снег, когда несколько часов назад он отделился от остальных и отправился своей дорогой. Они хотели двигаться дальше на север, в надежде выследить медведя, ему же больше хотелось посидеть в одиночестве у края льда и насладиться тишиной. Его дом битком набит женщинами и их отпрысками, среди которых семеро его собственных. К тому же старшая дочь на последнем сроке, вот-вот разродится. Ольга, его жена, была очень рассержена, когда он уходил из дома сегодня утром.

– Тебе наплевать, что ты станешь дедом, – сказала она.

– Нет, мне не наплевать, – запротестовал он. – Почему ты говоришь, что мне наплевать?

– Через несколько часов, может быть, начнутся роды, – сказала Ольга, – и ты очень пригодился бы мне в доме. Но тут ты как раз намылился куда-то со своими собаками.

Он провел рукой по ее бедру и ягодице. «Я скоро вернусь».

Она лежала к нему спиной, отвернувшись лицом к стене. Он слегка потянул ее за плечо, она оттолкнула его, тогда он нежно прикоснулся к ее груди, но она не отозвалась на ласку.

– Так и будешь лежать, даже не поцелуешь меня на дорожку? – спросил он.

Она не ответила. Хуже всего было то, что она лежала с открытыми глазами и смотрела в стену, он видел это. Она даже не попыталась сделать вид, что спит.

– Я вернусь и принесу мяса, – сказал он, легонько сжав сосок большим и указательным пальцами. Но она оттолкнула его руку и укрылась одеялом с головой. Тогда он встал, вышел на улицу, запряг собачью упряжку и поехал на север.

Первый раз он переспал с Ольгой – когда же это было, в 1988-м? Дело было в августе, он помнит, еще был праздник в местном клубе, поселок отмечал победу девчонок-футболисток, вернувшихся из города с кубком. Впервые в истории они его завоевали. Гедеону было восемнадцать, Ольге пятнадцать, она была лучшим нападающим, юная девчонка с крепкими бедрами и длинной черной косой. Они танцевали польку, кружились в танце, поддразнивали друг дружку, хватка становилась все более цепкой, они отстукивали каблуками по полу, потом танцевали, прильнув друг к другу. Он смотрел ей в глаза, ответный взгляд был нежным и ласковым. Гедеон прижался лицом к твердой, как камень, косе и вдыхал запах мыла и дыма. Он спросил: «Хочешь покажу тебе кое-что?» И повел ее на южный край поселка, мимо рыбообрабатывающей фабрики с расставленными сушилками для рыбы, где, отливая золотом, висела треска: тысячи разрезанных вдоль хребта рыбин, ряды которых тянулись вверх по склону, где росли крупные черные ягоды бузины. Они наелись ягод, потом нашли место, где мох был сухим, и легли на него.

Гедеон провел большую часть детства на стоянках, такую стоянку от ближайшего поселка отделяли сотни километров. Его отец был промысловиком, он брал с собой жену, детей и собак и отправлялся с ними на лодке к далекому южному фьорду, на берегах которого не встретишь ни души. Там они зимовали в торфяной избушке, питаясь рыбой, мясом тюленей и продуктами, которые выменивали в лавке на часть добычи. Их было пятеро детей в семье. Еще один ребенок родился, но вскоре умер. Это была девочка, и родители сказали Гедеону, что детям можно посмотреть на нее перед тем, как тельце предадут земле и поставят сверху камень. Они должны были пообещать, что никогда никому об этом не расскажут. Возвращаясь в город, отец с матерью сильно пили, наверстывая упущенное за многие месяцы пребывания в безлюдных краях. Не обходилось без скандалов и драк. Когда Гедеону было двенадцать, отца обвинили по статье «применение насилия» и увезли в Нуук отбывать наказание. Больше Гедеон его не видел. Став взрослым, он пытался отыскать какие-то из их стоянок, проплыл в старых рассохшихся лодках сотни километров вдоль побережья в обе стороны, прочесывал бесконечные фьорды, но тщетно. Мать не могла сказать точно, где именно они зимовали. Гедеону пришлось смириться с тем, что детства больше нет.

Он был рядом, когда Ольга родила их первенца. Девочка буквально выскочила в жизнь ножками вперед. Внизу, в комнате, рядком сидели женщины и пили кофе. Услышав, как именно ребенок появился на свет, они рассмеялись. Еще одна футболистка! Дело было в разгар зимы, мела метель, на кухне в стоявшей на плите кастрюле суп промерз до самого дна. Акушерка завернула малышку в полотенца и пледы. Гедеон держал ее на руках, пока перерезали пуповину. «Назовем тебя Эльза», – прошептал он на ухо девочке. Его маму звали Эльза. Она умерла за несколько месяцев до этого.

В последующие годы дети рождались своим чередом, каждый следующий вызывал все меньше переполоха. Но когда начинались роды, женщины всегда оказывались тут как тут и смеялись, прихлебывая кофе. Было не так просто дать имена всем этим детям, поскольку имя не дают просто так, с бухты-барахты; оно достается по наследству от кого-то, кто умер и чьи качества хотелось бы передать следующим поколениям. Гедеон пробовал заговорить с Ольгой о том, не лучше ли будет ее стерилизовать. Почему бы тогда не проделать это с ним самим, предложила она, но Гедеону эта мысль не понравилась. К тому же, что ни говори, такие вещи больше принято делать с женщинами. Прошло уже два года с тех пор, как Ольга родила предыдущего ребенка, и теперь она снова заводила разговор об еще одном. «Жизнь переворачивается с ног на голову, – думает Гедеон, – когда в семье детям меньше лет, чем внукам». Но Ольга прямо вся расцветает во время беременности. Гедеон живет в вечном страхе и выводит ее из себя, беспрестанно расспрашивая о месячных. Разве не вчера был срок? Он предлагает ей начать принимать противозачаточные, но она не хочет. Она явно завидует беременности дочери, соблазняет его заняться любовью в те дни, когда это чревато последствиями, а она чертовски хороша в том, что касается соблазна, ласкает рукой и ртом, она бесстыдная искусительница, и он не в силах ей противостоять.

Он несколько раз изменял ей. Ни разу это не было с его стороны всерьез, но он знает, что не всегда вел себя безупречно. Гедеон признается в этом самому себе теперь, погружаясь в черноту воды, которая уже сдавила кольцом его правую руку и плечи. Ольга всегда узнавала об этом, в маленьком поселке ничего не утаишь, но предпочитала делать вид, как будто ничего не произошло, только немного жестче становился ее взгляд, она строже вела себя с детьми. Бывало, что они подолгу жили хорошо. Он добывал достаточное количество тюленей, она занималась шкурами, варила мясо, он ловил рыбу, она потрошила ее, разрезала вдоль хребта и развешивала вялиться возле дома. Их дом всегда был хлебосольным, гости едва ли не каждый день приходят и садятся на полу в кухне, и перед ними раскладывают еду. Дети благополучно выросли, зятья-невестки пошли, одна из сестер переехала к ним со своими детьми. В каждой комнате в его доме полно детей, они лежат вповалку друг на друге, многие из них уже вовсю занимаются сексом и не скрывают этого.

И вот этим февральским утром он отправился на охоту. Пройдя какое-то расстояние по льду, нагнал колонну из пяти упряжек и присоединился к ней. Они поднялись к вершине глетчера, пересекли его и спустились по противоположной его стороне, продолжив путь на север. Затем он отвернул в сторону и поехал к краю льда. Корнелиус, старший из зверобоев, сказал, что, возможно, он подъедет позже и составит ему компанию. К тому моменту, когда Гедеон достиг крайних островов, снегопад усилился. В падающем снеге была какая-то умиротворяющая тишина и ощущение близости ко всему в мире. Он сел на краю льда и стал следить за поверхностью воды, а снег сыпал на его бейсболку и плечи. Он не стряхивал его. Когда тюлень всплыл на поверхность в паре сотен метров, Гедеона уже запорошило снегом. Он сел в каяк и тихонько заскользил по воде, с винтовкой на шее.

Что Гедеону помнится в этот момент, когда его голова все еще находится на поверхности, но вода уже достигла подбородка, а пальцы так и не разжались и не выпустили винтовку, так это снег, который больше не падает отвесно вниз, а идет под каким-то яростным, косым углом. Скачок температуры вниз или вверх, какое-то необъяснимое метеорологическое короткое замыкание в этих краях вызвало движение резко ускорившихся воздушных масс, устремившихся сюда с гор. Ударная волна, вызванная этой локальной бурей, прошла по прибрежной воде и достигла Гедеона как раз в ту секунду, когда он ощутил толчок в плечо, отдачу при выстреле. Секунду его не покидало обманчивое чувство всеобщего баланса, и в эту половинку секунды, когда он был счастлив и утратил бдительность, зная, что смертоносная пуля попала в тюленя, две силы объединились и смахнули его за борт, бросив барахтаться в воде. Только теперь он выпускает винтовку и чувствует укол грусти, видя, как она выскальзывает из рук и идет ко дну.

Однако с некоторым удивлением он обнаруживает, что не последовал за ней. Подбитый мехом комбинезон не пропускает воду, пространства, заполненные воздухом, держат его на плаву – значит, он умрет, медленно коченея от холода, а не в считаные мгновения – от хлынувшей в легкие ледяной соленой воды. И все же он борется, пытаясь отсрочить неминуемое, с чудовищным усилием выворачивается, не давая воде залиться за шиворот и попасть внутрь комбинезона. Ему удается схватиться за каяк, и он немного подтягивается на руках, но не может забраться на него, он полулежит на нем на спине, издавая громкие стоны, отдавшись на волю течения. До него доносится пофыркивание, и он замечает тюленя в нескольких метрах от себя. Зверь еще жив, он лежит и истекает кровью из раны в голове. Тюленя прибивает совсем близко, и Гедеон пытается оттолкнуть тушу, но чуть не выпускает при этом каяк. Тогда он предпринимает попытку повернуть каяк так, чтобы тюлень оказался по другую его сторону. Маневр удается. Но Гедеона охватывает страх при мысли о том, что тюлень очнется и вонзит в него зубы. Тюлени – хищники, зубы у них острые, как иглы. Он знает, что обычно они не нападают на людей, но перед глазами упорно стоит картина того, как раненый, истекающий кровью и обезумевший от боли и страха зверь набрасывается и начинает рвать его на куски, пока он, беззащитный, лежит в воде. Лучше уже тогда утонуть. Но он продолжает цепляться за каяк.

Внимание Гедеона было слишком поглощено тюленем, и он не следил за тем, куда течение относит его. Только когда каяк начинает скрести по кромке льда, до него доходит, что его прибило к льдине, туда, где он в безопасности сидел несколько минут назад. Он видит собак, они вскочили на лапы, стоят и высматривают его, навострив уши. Гедеон подзывает их, они виляют хвостами и повизгивают, но он сам опрокинул нарты набок, чтобы собаки не утащили никуда упряжку, и теперь им не сдвинуть ее с места. Он закоченел, у него нет сил подтянуться на руках. Если он сейчас выпустит каяк, то пойдет прямиком ко дну. А у него нет желания идти ко дну, он не хочет опускаться туда, во мрак, лучше умереть здесь, наверху, где есть воздух и свет, тогда его потом смогут найти и отвезти домой на нартах, и Ольга с детьми будут стоять на коленях над его телом и, рыдая, целовать его превратившиеся в куски льда щеки.

Однако течение сильное, Гедеон чувствует, как, подчиняясь воде, его ноги, подобно водорослям, развеваются, постепенно уходя в глубину. Рано или поздно его утащит под лед целиком. Вода залилась в комбинезон, он отяжелел и больше не выполняет функцию спасательного жилета. Собрав последние силы, Гедеон делает рывок, отпуская каяк, выбрасывает пропитавшиеся водой руки на кромку льда и, прежде чем течение стащит его в воду, вмерзает в лед. Так он лежит на спине и смотрит в небо. Скоро стемнеет, но погода проясняется, хотя снег, пусть и не такой густой, еще идет. Снежинки опускаются Гедеону на лицо, и ему не смахнуть их. Внизу в темноте покачивается в потоке воды его тело, но он уже практически его не чувствует, холод ввел ему свой наркоз. Рядом плавает туша тюленя. Он мертв, по крайней мере, больше не фыркает. Гедеону жаль бессмысленно пропадающего мяса.

### Шторм

Ассер сидит в своем доме, в том, что за церковью, и бездельничает. Пару недель уже бушует шторм, давая иногда день-два передышки, и тогда вода капает с крыш, и ощущается тягостная, свинцовая тишина; потом начинает хлестать дождь, столбик ртути падает ниже нулевой отметки, и весь остров словно покрывается глазурью, наступает время обледеневших дорог и переломанных костей; потом опять начинается дождь, и дома содрогаются от порывов ветра, затем небо проясняется, и на севере становится видно глетчер, истончившийся и светящийся мятно-голубым светом. Ассер лежит на диване и читает роман. Прогноз погоды сообщает об очередном падении атмосферного давления. Что по радио, что по телевизору – и там, и там поет женский хор. Ассер слышит это пение через стенку, они там врубили у себя на полную громкость, голоса монотонные и заунывные. Исполняют наиболее традиционные псалмы, напоминающие ему о его детстве. Торчать вот так в одиночестве в доме, которым владеет стихия, в поселке, оккупированном льдом и мраком, и слушать женский хор, поющий у соседей, в ожидании шторма, – хуже смерти.

В пятидесятые годы этот дом на две семьи построил отец Ассера. В то время большинство семей еще жили в торфяных избушках. За стенкой – зверобой с женой и тремя детьми. Дом стоит всего в нескольких метрах от берега. Когда разыгрывается шторм, волны дохлестывают до стены, и на поверхности откладывается соль, разъедающая покраску и замазку, на которой оконные стекла держатся в рамах. В декабре вода примерзает к стене, так что вся обращенная к северу сторона дома покрывается ледяным панцирем, выполняющим, правда, отчасти и теплоизолирующую функцию. Время от времени намерзший лед откалывается и пластами съезжает по стене или крыше с оглушительным грохотом, снимая со стены стружку, из-за чего она становится все тоньше и тоньше. Когда такое случается и кусок стены оголяется, внутри воцаряется лютый холод, и необходимо утеплять стену с внутренней стороны картоном и легкими ватными одеялами.

Но Ассер любит свой дом. Каждый год муниципалитет принимает решение о его сносе и постройке чего-нибудь нового, солидного таунхауса на четыре семьи, с отдельными входами и центральным отоплением, и каждый раз все перекладывается на бюджет следующего года. По той же причине все улучшения, выпадающие на долю этого дома, носят в высшей степени временный характер. В летние месяцы, когда лед стаивает, Ассер и его сосед Стефанус принимаются латать дыры. Вся северная сторона дома постепенно превращается в лоскутное одеяло из мазонитной плитки, пропитанного битумом картона и пластин из жести, которые они плотно подгоняют друг к другу, приколачивают поверх прогнивших досок, а также обивают ими углы дома, где все особенно сильно успевает прохудиться. Теперь же, когда снег и лед заковали стену в непроницаемую капсулу толщиной в метр, а снаружи ни ветерка, не составляет никакого труда поддерживать тепло в доме. Вот только оконный крючок в кухне за окном, как раз над мойкой, бьет о стену, и оконная рама нервно вибрирует. Выходя из дома, Ассер слышит доносящийся с юга далекий гул, с той стороны, которой остров обращен к открытому морю. Это отголоски шторма, бушующего над Датским проливом. Сегодня Ассеру придется искать другое место для ночлега.

Он слышит, как за стенкой копошится жена соседа. У нее по-прежнему работает радио, исполняют гренландские псалмы, он слышит, как она время от времени подпевает. Остальные члены ее семьи, наверное, уже уехали, они обычно пережидают шторм у родителей ее мужа. Ассер в курсе, что у них дома минимум обстановки, только самое необходимое, они боятся, что ураган разнесет дом в щепки и развеет над морем. А сегодня ночью урагана, кажется, не миновать, во всяком случае, метеорологи об этом предупреждают.

Ассер слушает, что она там делает. Она ходит взад и вперед, что-то расставляет или перекладывает, может, собирает вещи. Ассер представляет себе, как она изо всех сил пытается отсрочить момент, когда придется идти к свекрови и свекру, видимо, их отношения оставляют желать лучшего. А может, ей просто в радость побыть несколько часов в одиночестве, освободившись от непрерывно мамкающих детей и совершенно беспомощного без нее мужа. Ассеру часто приходится слышать, как тот ноет, если ему не удается настоять на своем, и как дети изводят ее с утра до вечера. При этом Ассер не чувствует неловкости, он считает, что это естественные звуки для семьи и семейного очага. Но он не особо высокого мнения о соседе, несмотря на членство Стефануса в ассоциации звероловов и поселковом правлении.

Ассер не входит ни в одну из этих организаций. Он не женат, и ему так вполне комфортно. Мама еще жива, ей дали отличную комнату в городе в доме для престарелых. Ассер нечасто ее видит, обычно он держится от города подальше, но раз в неделю звонит ей узнать, как дела. Отец погиб, когда Ассеру было тринадцать. Небольшая пластиковая лодка, в которой отец перевозил на берег добытых тюленей, застреленных им с края льдины, перевернулась, и он пошел ко дну, даже не пытаясь звать на помощь. Ассер стоял на краю льдины и видел, как все случилось. Он ничем не мог помочь. Отец молча цеплялся за весло, он как будто пытался грести им, но оно не могло удержать его на поверхности и исчезло вместе с ним в глубине. Ассер не спускал глаз с того места, где ушел под воду отец. Прошло несколько минут. Тут он снова увидел весло, оно, словно гарпун, выстрелило из-под воды, разрезав зеркальную гладь, и улеглось на поверхности. Он выловил весло, когда его прибило ко льдине, потом вытащил лодку на лед. Сбегать за помощью он не мог, боялся: вдруг папа всплывет, а его здесь не будет; но папа не вернулся, а он все стоял и всматривался в поверхность воды, пока не стемнело. Потом приторочил лодку к саням, доехал на собаках до дома и рассказал маме о случившемся.

Они тогда жили здесь, в этом доме, именно тут Ассер вырос, их было четверо детей в семье. Но после гибели отца они переехали в город. Ассер с удовольствием ходил в школу, классный руководитель считал, что мальчику нужно после школы продолжить образование. Но через пару лет после конфирмации, когда ему было лет пятнадцать-шестнадцать, он начал пить и однажды, в стельку пьяный, убил собутыльника. Потом он так и не смог вспомнить, что произошло тем вечером, помнил только, как выглядел труп на следующее утро: он лежал на диване на спине, грудь и лицо были изрешечены дробью, словно присыпаны горошинами черного перца. В обивке дивана и в стене за диваном зияли воронкообразные отверстия от выстрелов, вся стена была усеяна дробинками, не попавшими в цель. Ассер не помнил, как все случилось, и не мог понять, как такое могло произойти. Он позвонил в полицию и попросил забрать его в отделение. Ему дали пять лет, которые он отбыл в Нууке в исправительном заведении, во многом это были неплохие пять лет, им разрешено было ежедневно выходить за пределы заведения, и у него была постоянная работа, он плотничал. И все равно Ассера страшно тянуло домой. Когда его выпустили, шеф хотел, чтобы он остался. Был период строительного бума, и плотницкими заказами можно было заработать хорошие деньги, но он отказался и вернулся на восточный берег, в свой поселок. Муниципалитет выделил ему одну из половин дома, в котором он когда-то вырос. С тех пор прошло пятнадцать лет. К алкоголю он больше не притрагивался, хотя выпить иногда очень хотелось.

Ассер работает в поселковой школе, он и убирает, и чинит, в общем, следит за хозяйством. Там он и решает переждать ближайшие несколько дней, пока не утихнет шторм. Он складывает в спортивную сумку хлеб, что-то, с чем можно будет сделать бутерброды, и немного тюленьего мяса, которым его угостил сосед и которое он теперь думает сварить на школьной кухне. Еще он берет пачку круглозернового риса и несколько луковиц. Достает с полки пару книг и кладет туда же, в сумку. Отбывая наказание в Нууке, он научился ценить чтение романов. Бывают периоды, когда он прочитывает по книге за день, он не привередлив и читает практически все подряд. Когда больше нечего почитать, он всегда может зайти в школьную библиотеку, где все еще можно откопать несколько книг, достойных прочтения. Он находит спальный мешок и подушку и запихивает их в сумку вместе с чистой сменой одежды и шампунем. В школе есть душ, там он и принимает его каждый день. Несколько секунд Ассер стоит в раздумьях, потом решает, что взял достаточно, чтобы пересидеть в своем убежище пару дней. Он выключает свет и выходит на улицу.

Но, прежде чем уйти, обходит дом и стучит в соседскую дверь. У открывшей ему Карины, жены соседа, мечтательный бледный огонек в глазах. Сперва она несколько секунд разглядывает его и только потом здоровается.

– Привет, Ассер.

– Просто хотел спросить: если хочешь, могу тебя проводить, когда соберешься уходить, – говорит он.

Ничего не ответив, она уходит в дом, оставив дверь открытой. Он заходит следом, закрывает за собой дверь, проходит в кухню. Она смотрит на него с улыбкой. «Можешь не разуваться. Тут все равно грязно».

Она прислонилась задом к спинке скамьи и курит сигарету. Он видит, что это совершенно обычная сигарета, но в прокуренном воздухе висят похожие на шелк нити другого дыма, более сладкого, пряный аромат которого он помнит с тех лет, которые он провел в Нууке. Глаза Карины блестят, губы влажные, нижняя губа кажется припухлой.

– Ты уж извини, – говорит она, – только сейчас сама заметила, что я, вообще-то, под приличным кайфом.

– Не проблема, – говорит Ассер, – не мое дело. Где достала?

– Младшая сестра дала, – отвечает Карина. – Провезла в презервативе в заднице, когда последний раз возвращалась из Дании. Я помогала ей доставать все это наружу. – Она фыркает, потом подносит сигарету ко рту, сжимает губами фильтр и затягивается. – В Христиании раздобыла, качество довольно приличное. Хочешь?

– Мне кажется, мне будет нехорошо, если покурю.

– Немного веселящего табачка, от этого никому еще плохо не было, – говорит она и, давясь смехом, сгибается и валится на скамейку, лежа на спине, смотрит на него, тяжелое облако табачного дыма поднимается у нее изо рта.

– Тебе не кажется, что нам пора к твоему мужу?

– Родители Стефануса у нас такие безукоризненно интеллигентные. Да ты их знаешь. Как думаешь, какие у них будут лица, когда к ним домой заявится обкуренная невестка?

– Давай сделаю тебе чашку кофе, – говорит он и, подойдя, тянется над ней к кухонному шкафчику, достает банку растворимого кофе.

– Не мог бы ты просто… сделать меня… со мной… – начинает она, но теряет нить.

– Сделать что?

Она прикасается к нему, гладит по спине и бедру, проводит указательным пальцем взад и вперед под ремнем на его брюках. – Ты выглядишь таким одиноким, – говорит она. – Тебе, наверное, очень скучно.

Теперь она забралась на скамейку с ногами, лежит на боку и ласкает пальцами пряжку на его ремне.

– Все не так плохо, – говорит он.

– Каково это, когда у тебя вместо девчонки всегда только собственная рука? – спрашивает она, и ее пальцы отпускают пряжку и спускаются ниже.

– Дело привычки, – говорит он.

– Мне иногда тоже собственная рука заменяет парня, – продолжает она и осторожно тянет вниз молнию его ширинки. – Но порой ведь хочется и чего-то другого.

Он смотрит на нее сверху вниз. Она красивая, стройная, у нее милое, немного детское личико, очень подвижные губы, которые то сжимаются, то приоткрываются, обнажая белые, как фарфор, зубы. Кто-то из ее датских предков, отец или дед, оставил ей в наследство бледную кожу и россыпь веснушек на носу, а заодно и это бледное мерцание во взгляде, словно сквозь туман.

– Или, может, ты считаешь меня дурнушкой? – говорит она, и ее рука отправляется на поиски. – Когда я была маленькая, другие дети говорили, что я похожа на датчанку.

– Нет, ты очень красивая. У тебя красивые губы.

Она достает руку из его ширинки и, после некоторой возни с пуговицами, расстегивает свою рубашку и обнажает грудь, которая лежит в ее ладони, ощутимо тяжелая и мягкая. Карина опрокидывается на спину, в мойку падает кружка и вращается там вокруг своей оси. – Поцелуй мою грудь, – говорит Карина.

Он вдыхает воздух, пропитавшийся сладковатым дымком сигареты, и чувствует легкое головокружение. Карина приподнимается, ложится животом на столешницу, расстегивает брюки и слегка приспускает их. Ему видно ее грудь, упирающуюся в стол, огромный фиолетовый сосок, вывернутый вбок и притиснутый к столу, покрытый коростой и разжеванный пятью детскими ртами, видно впадину между двумя белыми, как мел, ягодицами над старенькими, застиранными трусами.

– Мы можем делать, что хотим, – говорит она. – Никто не придет. Здесь только ты и я.

Он делает шаг к ней, слегка приседает, плюет на руку и увлажняет слюной член, торчащий из ширинки, расстегивает оставшиеся пуговицы, и брюки падают на пол. Входя в нее, он чувствует, как ее прохладные ягодицы ударяются о чувствительную, тонкую кожу в паху, слева и справа, и это маленькое двойное прохладное прикосновение пробуждает в нем первый настоящий импульс желания. Одной рукой он держит ее за бедро, пальцами другой проводит по ее волосам, как гребнем, они густые и тяжелые, он пропускает их между пальцами снова и снова, потом зажимает их у корней и жестко запрокидывает ее голову, впиваясь в ее губы. Она напряжена как струна, изогнулась к нему в полуобороте, отвечая на поцелуй, и он чувствует, как оргазм заставляет ее влагалище сжаться, как будто его член стиснули в кулаке, он закрывает глаза, слышит, как хлопает дверца кухонного шкафа и как грохочут стаканы и фарфоровая посуда.

Потом он провожает ее к мужу в дом свекра и свекрови. Кайф из нее, вроде, весь выветрился. Они не разговаривают, молча идут рядом. Декабрьское небо темнеет над головой Стефануса, встречающего жену на пороге. Она с улыбкой кивает Ассеру.


В школе он устраивается в учительской, там стоит диван. Ассер обходит здание, закрывает ставни на всех окнах и проверяет, чтобы дизельный обогреватель работал как надо, убеждается, что бак с топливом полон. Поднялся ветер, но снег пока не пошел. Уже давно стемнело. Он идет в раздевалку, потом долго принимает душ.

На кухне Ассер мелко нарезает мясо тюленя, кладет его в кастрюлю, сверху бросает несколько полных горстей риса, три нашинкованные луковицы и как следует солит. Потом заливает мясо водой из электрического чайника и включает конфорку. Пока мясо с рисом варятся, он лежит на диване в учительской и читает. Роман датского автора. Книга хорошая, хотя, может, у него сегодня просто подходящее настроение для чтения, когда любая книга кажется хорошей. Так часто бывает перед штормом.

Время от времени он откладывает книгу в сторону, идет на кухню и проверяет, как там суп, слегка помешивает в кастрюле, регулирует нагрев. Кусочки мяса, блестящие от жира, всплывают на поверхность булькающей воды. От этой картины у него текут слюнки. Когда суп готов, он вылавливает несколько кусков мяса на поднос, а суп наливает в глубокую тарелку. Рис разварился, и суп получился густым, насыщенным и вкусным, с бусинками жира, массой лука и крошечными лепесточками свернувшейся крови. Ассер съедает чересчур много и вынужден прилечь. Он прочитывает еще несколько глав романа.

Шторм уже вовсю бушует в поселке. Но здание школы вытянуто по форме, и Ассер устроился с противоположной от ветра стороны, поэтому он ничего не чувствует, только видит, как снег повис в воздухе и трепещет плотным, наклонным ковром за окнами и как один из фонарей у дороги сотрясается от ударов ветра. Подождав, пока уляжется тяжесть в переполненном желудке, он перебирается в кабинет труда. У него давно уже созрела идея смастерить стойку для компакт-дисков, все углы у нее должны быть разными, а полочки неодинаковыми по длине. В ящике со всяким хламом он находит несколько реек и дощечек, подходящими на вид. Он начинает их распиливать, сначала на большой электрической пиле, потом выпиливает тонким лобзиком. На стойку уходит несколько часов, но получается совсем не то, что он себе представлял. Хотя выглядит она забавно, ни на что не похожа. Он красит ее в красный цвет и ставит на газету, чтобы дать высохнуть. Потом забирается в лежащий на диване спальный мешок и засыпает.

На следующий день Ассер возвращается в кабинет труда и делает лошадку-качалку. Он хочет подарить ее на Рождество одному из племянников, хотя с родней общается редко. Шторм достиг апогея, по радио объявляют, что зарегистрированы рекордные по своей силе порывы ветра. Он дочитывает книгу до конца и берется за следующую – оказывается, это детектив. После полудня Ассер идет в спортивный зал, раздевается и прыгает через «козла», забирается по канатам под потолок и выполняет упражнения на шведской стенке, чтобы разогреть мышцы. Потом несколько часов забрасывает в корзину баскетбольный мяч. В исправительном учреждении он считался неплохим баскетболистом, и видно, навыка не потерял. Вечером звонит директор школы, Фляйшер. Он видел свет в окнах школы. Ассер объясняет, по какой причине он здесь. Фляйшер только рад, что кто-то присмотрит в школе за всем во время шторма. Он рассказывает, что один из двух громадных контейнеров для перевозок грузов через Атлантику, стоявших в районе перевала, сорвало ветром, он сорвался в пропасть, пролетел несколько сотен метров и торпедой врезался в метровый слой льда в районе фарватера, так и лежит теперь там, только угол торчит из-под воды. Еще сгорел один из домов, но в нем никого не было, так что обошлось без пострадавших. Он спрашивает, не скучно ли Ассеру одному в пустующей школе. Если есть желание, пусть приходит к ним, поест и переночует у них дома.

– Мне нужно следить за обогревом, – говорит Ассер.

– Тогда будь готов, тебе придется провести там еще какое-то время, – говорит Фляйшер. – Передают, что шторм уляжется не раньше понедельника, к вечеру. Думаю, школу мы откроем самое раннее во вторник утром.

– Ладно, – говорит Ассер. – Не проблема. Я присмотрю здесь за всем.

На следующий день приходится заглянуть в библиотеку. Он решает взять «Войну и мир» Толстого, два толстых тома, он давно намеревался их прочесть. Поначалу он путается в большом количестве персонажей, длинных диалогах, идущих вперемешку на датском и французском, русских именах, но потом повествование фокусируется вокруг отдельных героев, и он чувствует, что уже не в силах оторваться. Он ест суп, мясо тюленя, бутерброды из ржаного хлеба с паштетом и жирной копченой колбасой, смерзшейся в морозилке, так что теперь ему приходится отдирать нарезанные кусочки один от другого и раскладывать на разделочной доске, чтобы они оттаяли. К счастью, за водой никуда ходить не нужно. В школе есть водопровод. Четыре-пять раз в день Ассер проверяет, все ли в порядке с баком обогревателя. Если закончится дизель, школьные батареи замерзнут за пару часов, и их придется менять. Такое один раз уже случилось, еще до того, как он сюда устроился. Все медные трубы пришлось демонтировать и заменить на новые, это обошлось в кругленькую сумму. Но обогреватель успокаивающе урчит, и уровень топлива в баке на отметке три четверти. Ассер возвращается в учительскую, ложится и продолжает чтение, после чего разогревает немного супа, потом играет в баскетбол.


Во вторник утром школу открывают. Ассер собирает свои вещи и проветривает учительскую и кухню, выливает остатки супа, завязывает мешки с мусором и выставляет их возле двери. На пару часов выключает обогреватель, разбирает горелку на части и прочищает форсунки. Потом снова включает, все работает как надо.

После полудня он возвращается домой, пока еще светло. Свежий ледок, которым подернулось небольшое озерцо перед зданием школы, спрятался под снегом. Он еще недостаточно крепок. Ассер напоминает себе, что нужно не забыть поставить предупреждающий знак, а то еще кто-нибудь провалится под лед и утонет, нужно не забыть упомянуть об этом в разговоре с Фляйшером, чтобы тот сделал объявление детям. Вообще-то за знак отвечает муниципалитет, но они еще ни разу его не поставили. Озерцо даже в середине не глубже трех-четырех метров, но уже были случаи, когда люди в нем тонули, пытаясь срезать путь по льду, предательски скрытому слоем снега.

На склоне холма за местным клубом ветром опрокинуло на бок дом. Он был не достроен, стоял с разверзнутыми проемами окон и дверей, поэтому неудивительно, что завалился. Потом навстречу попадаются обугленные балки, торчащие вокруг покрытой сажей дымовой трубы – все, что осталось от сгоревшего дома. В воздухе кисловато пахнет сгоревшей утварью. Дом Ассера стоит цел и невредим. Внутри ужасно холодно, но работающая на солярке печка быстро отогревает помещение. Он не снимает с себя верхнюю одежду, пока дом не прогреется.

Под вечер раздается стук в дверь. Пришел сосед, Стефанус. Он что-то держит в руке.

– Просто зашел поблагодарить, – говорит он. – За то, что ты тогда проводил Карину.

– Не за что, – отвечает Ассер. – Мне все равно было по пути.

Стефанус смущенно улыбается.

– А она не была немного…? Ты ничего не заметил такого?

– Слегка, – говорит Ассер. – Но ничего критичного.

– Ладно, я тоже так подумал. Не так часто это случается.

– Все в порядке, – говорит Ассер. – Слава Богу, это не проблема.

Стефанус явно чувствует облегчение. Он сдвигает свою шапку на подкладке, в каких ходят промысловые охотники, на затылок, и протягивает Ассеру пакет, который держит в руке. В качестве небольшой благодарности за помощь, говорит он.

Ассер заглядывает в пакет.

– Китовое мясо, – говорит он. – Выглядит аппетитно. Спасибо.

– Не за что, – говорит сосед. – Это Карина отрезала тебе кусок.

Ассер ложится на диван и открывает «Войну и мир», ставит раскрытую книгу на грудь. Книга поднимается и опускается вместе с грудной клеткой, когда он дышит, и это отвлекает от чтения. Он подкладывает подушку, пытается вернуться к роману. За стеной он слышит их семью, голоса, перебегающие от одного к другому, голос Карины, Стефануса, детей, у них легкая ссора, они дразнят друг дружку, смеются, плачут, гремят посудой, у них играет музыка.

Ассер поднимает глаза и смотрит в текст, на тянущиеся нити предложений. Он читает: «Граф Илья Андреевич вышел из предводителей, потому что эта должность была сопряжена с слишком большими расходами, и, не имея больше надежды получить место, остался на зиму в деревне. Но дела все не поправлялись…»

## Хелле Хелле

Хелле Хелле родилась в 1965 году, выросла в Родбю (Дания). Закончила Копенгагенский университет (1985–1987) и Литературную школу в Копенгагене (1989–1991). С 1990-го по 1995 год работала на Датском радио. Является лауреатом многих литературных премий, в том числе Датской литературной премии критиков, премии Пера Улова Энквиста, «Золотого лаврового венка», гран-при Датской Академии и медали Хольберга (2019). Рассказы и романы писательницы переведены на 18 языков. В антологию вошли два рассказа из сборника «Останки» (1996).

### Два километра

В пятницу ночью мне приходится разбудить Андерса, потому что с улицы доносятся чьи-то рыдания. Громкий и непрерывный плач, больше всего напоминающий звуки, издаваемые лошадью, когда она протяжно ржет, скаля зубы. Мы встаем с постели и подходим к окну; на краю тротуара сидит женщина, лицо запрокинуто к небу, руки распростерты в стороны. Такое ощущение, что у нее не все в порядке с головой, и я говорю об этом Андерсу, который уже натягивает на себя пальто. Она нездорова, говорю я. Кто знает, что в этом состоянии взбредет ей в голову. Андерс отвечает, что, может, все не так и плохо, и выходит на улицу.

Вижу, как он останавливается напротив нее. Она опускает руки, рыдания стихают. Он поднимает ее на ноги, она пытается поцеловать его, и он позволяет ей это сделать. Потом отталкивает ее от себя, и она убегает прочь по нашей улице.

Он возвращается в дом. Это была она, спрашиваю я, и он отвечает, что нет, не она – так, какая-то старуха, он ее никогда раньше не видел.


Мы снова ложимся в постель, на часах без четверти три. Ворочаемся с боку на бок, шумит электрический обогреватель, Андерс встает и выключает его, потом садится на край кровати. Я говорю, что старуха, видимо, обладает недюжинной силой, раз ей удалось заставить его целовать себя. Андерс спрашивает, не хочу ли я выпить с ним пива в гостиной, а то ему никак не уснуть. Я спрашиваю, зачем было ее целовать. Он говорит, что это была несчастная старуха.


Мы сидим в креслах и пьем пиво. Андерс включает телевизор, показывают бокс. Я прошу его выключить: невыносимо смотреть, как они колошматят друг друга, от этого мне еще меньше хочется спать. Он выключает телевизор. Я спрашиваю, как она выглядела, старуха. Он отвечает, что на ней, кажется, было серое платье. Что, ничего не было поверх платья, раз он смог рассмотреть его? Андерс говорит, что на ней не было верхней одежды, у нее, наверное, старческое слабоумие.


Я спрашиваю, каково это – целовать слабоумную старуху, наверное, неприятно. Он говорит, это почти все равно, что поцеловать свою бабушку. Я спрашиваю, чем от нее пахло; Андерс говорит, что он совершенно не обратил на это внимания. К тому же она ведь ушла, так что ему не понятно, почему я никак не могу сменить тему.

Просто странно, говорю я, судя по голосу, она совсем не старая. Слишком высокие ноты брала, когда ревела, да и передышки не делала; у пожилого человека просто воздуха в легких не хватит. Андерс спрашивает, почему бы мне не сесть на велосипед и не догнать ее. Тогда я смогу выяснить, сколько ей лет, поскольку очевидно, что этот вопрос не дает мне покоя.


Я говорю Андерсу, что тогда уж это ему нужно сесть на свой велосипед, доехать до окраины, и там еще потом будет два километра по шоссе. До дома желтого цвета, там он сможет снова поцеловать ее. Охота у него, видимо, еще не пропала, раз уж ему приходит в голову заниматься этим у меня на глазах, только потому, что она уселась, закатила истерику и вообразила себя актрисой на съемках. Так ржут кобылы, как она ревела, говорю я и передразниваю ее. Андерс поднимается и уходит в спальню, появляется оттуда одетым, берет ключи и захлопывает за собой дверь.


На следующий день я просыпаюсь поздно и выхожу в гостиную. Андерс сидит на диване; я спрашиваю, хорошо ли он выспался. Говорит, что совсем не ложился, проехал на велосипеде километров пятьдесят, не меньше, он был просто в бешенстве. Теперь у него болит все тело, он выпил пару таблеток аспирина и ждет, когда они подействуют.

Я спрашиваю, не к ней ли он ездил. Он говорит, что, может быть, не стоит начинать сначала весь этот разговор. Говорит, что проехал пятьдесят километров, потому что был просто в бешенстве. И кстати, он не был у нее уже больше четырех месяцев, мне пора уже это уяснить.

Я трогаю его за локоть. Он говорит, что рассказал мне все как есть, а в остальном – решение по-прежнему за мной. И что я, по крайней мере, должна верить его словам, когда он говорит, что на тротуаре этой ночью сидела и плакала какая-то старуха.


В субботу после обеда я иду пешком по городу, до самой окраины и потом еще два километра по загородному шоссе, пока Андерс наверстывает часы, которые он не доспал. Я обращаю внимание, что она выращивает у себя в садике множество всякой зелени. Говорю ей об этом, когда она открывает дверь.

У вас тут столько всякой зелени, говорю я и показываю на грядки. Она отвечает, что ей нравится приправлять еду. Я спрашиваю, не отрываю ли я ее от еды. Нет, она сейчас вообще-то разговаривает по телефону. Так возвращайтесь в дом и закончите разговор, я подожду в саду, говорю я.

Вижу ее в окне, она и правда болтает по телефону. Кивает и жестикулирует, как будто собеседник ее видит. Время от времени она бросает на меня взгляд в окно. Я отщипываю несколько веточек тимьяна, растираю их в пальцах и вдыхаю запах.

Она выходит из дома и говорит, что, пожалуйста, я могу нарвать себе зелени, сколько нужно, если я зашла к ней за этим. Я говорю, что она очень удачно предложила, потому что у меня как раз с собой ножницы. Срезаю немного базилика и спрашиваю, с кем она говорила. Она говорила с папой, его только что положили в больницу. Спрашиваю, что с ним; что-то с почками, поясняет она. Я спрашиваю, умеет ли она ржать, как кобыла. Как кобыла, повторяет она. Как кобыла, скалящая зубы, говорю я. Ей кажется, что она не умеет. Я прошу ее попытаться. С какой стати ей пытаться, говорит она. Я делаю несколько шагов в ее сторону. Ты должна заржать, как кобыла, говорю я и демонстрирую ей, чего я от нее хочу. Она пятится в дом, издает вялый звук, напоминающий лошадиное ржание, и закрывает за собой дверь.

Вернувшись домой, я вижу, что Андерс сидит в гостиной. Он так и не поспал, мышцы ног ноют и не дают уснуть, аспирин не помогает. Я говорю, выпей бокал красного вина за ужином, вдруг поможет. Я приготовлю пасту с разными травками.

Я нарезаю на кухне зелень, когда он входит и обнимает меня сзади. Говорит, что иногда у него возникает желание взять себя за горло пальцами и сдавить. Таким способом себя не убьешь, говорю я. Хорошо, говорит он, к тому же ему гораздо лучше стоять здесь со мной и чувствовать сквозь блузку мои груди. Я мою петрушку, не отстраняясь. Тут звонит телефон, и он убирает руки.


Я узнаю этот его тон, так он говорит с ней. Отвечает очень коротко, как будто пытается отделаться от собеседника; разговаривай он с кем-то другим, это звучало бы неестественно. Обычно, закончив разговор, он приходит ко мне, обнимает меня сзади и начинает болтать о чем-то будничном, доме или машине, которую надо бы отогнать в ремонт. Но не на этот раз. Закончив разговор, он усаживается перед телевизором и начинает переключать каналы.


Ты сегодня была у нее, говорит он, когда я вхожу в гостиную. Просто в голове не укладывается, что ты действительно была у нее и угрожала ей; это уму непостижимо, что ты вытворяешь.

Я у нее не была, говорю я.

Она позвонила мне и сказала, что ты пару часов назад заявилась к ней в сад с ножницами в руках, говорит он.

Я отвечаю, что она просто больная, здоровому человеку такое в голову не придет. Пока он отдыхал, я пила кофе у своей старой приятельницы, пожалуйста, пусть позвонит и проверит, если хочет. Он спрашивает, какой номер телефона у моей приятельницы, снимает трубку и держит ее в руке; черт бы побрал всех баб, говорит он, вы просто рождаетесь такими. Потом бросает трубку, так и не набрав номер, подходит к окну, упирается ладонями в стекло. Я звоню приятельнице, Андерс хочет тебя кое о чем спросить, говорю я и передаю ему трубку. Как поживаешь, говорит Андерс в трубку, как поживаешь, что поделываешь. Длительная пауза. Да это у нее такие дурацкие шутки, говорит он и вешает трубку.


Андерс ложится спать, не поужинав. Говорит, что не помнит, когда в последний раз чувствовал себя настолько разбитым. Я говорю, что ему просто надо заканчивать колесить на велосипеде по ночам по пятьдесят километров, когда есть кровать, которая ждет его, и не только в этом доме.


Я съедаю почти все макароны и включаю какой-то детектив по телику. Потом смотрю новости и спорт и заодно приканчиваю бутылку красного вина. Когда я ложусь, Андерс все еще не спит.

Чего не спишь, говорю я.

Он встает и включает свет. Говорит, что это правда была не она, та женщина на тротуаре прошлой ночью. Она бы никогда такого не сделала, говорит он. А ты бы никогда не стал ее целовать, отвечаю я, а я в жизни не стала бы угрожать ей. Да, говорит он. Конечно, ты бы не стала. Да, говорю я. И моментально засыпаю.

### Однажды весной

Однажды весной – я как раз писала магистерскую работу – у меня вошло в привычку каждый день после обеда прогуливаться пешком в порт. Я привычно садилась на какую-нибудь скамейку и курила, рассматривая владельцев яхт и катеров, которые швартовались, сходили на берег и шли закупаться провизией в магазин у причала. В погожие дни я снимала верхнюю одежду, подставляя солнцу руки. Но чаще всего было пасмурно, во всяком случае, такой мне запомнилась погода.

Однажды, незадолго до того, как я перестала туда приходить, рядом со мной села женщина. Полагаю, обычная туристка; во всяком случае, прежде я никогда ее не видела. Она наклонилась ко мне и попросила прикурить, я протянула ей коробок спичек, она не стала его возвращать.

Мы сидели, курили и смотрели на гавань. Семейная пара со своим отпрыском готовилась кормить чаек, но мальчик вцепился в хлеб мертвой хваткой, чайки кружили над самой его головой. Тогда папа завел сыну руки за спину, а мама выкрутила хлеб из его пальцев и кинула в воду. Мальчик бросился на землю, родители пытались его уговаривать. Он лежал не шелохнувшись. Тогда они понемногу пошли, не оглядываясь в его сторону. Малыш по-прежнему неподвижно лежал ничком, уткнувшись лицом в землю.

Когда его родители отошли на порядочное расстояние и были уже на другой стороне канала, сидевшая рядом со мной женщина нарушила молчание.

– Я вот думаю: когда мальчику станет страшно и он побежит догонять маму с папой? – сказала она.

– Я тоже об этом думаю, – сказала я.

– Похоже, что я успею выкурить еще одну сигарету, прежде чем это произойдет, – предположила она.

Я тоже достала пачку и попросила спички; она зажгла мне одну и убрала коробок обратно в карман.

– На самом деле, они уже далеко ушли, – сказала она. – Наверное, у них такой способ его воспитывать.

– Каждый сам решает, как воспитывать, – сказала я.

– Это да. И все же мне хочется помочь ему найти маму с папой, когда он поднимется.

Родители мальчика как раз исчезли из вида, скрывшись за какими-то служебными постройками. Мальчик по-прежнему лежал, не шелохнувшись.

– А вдруг с ним что-то случилось, – сказала моя соседка. – Он же не двигается.

– Они, наверное, знают своего сына, – сказала я. – Наверняка, он не впервые откалывает этот номер.

– А я вот сижу, курю, – сказала женщина.

– Ну да, это плохо, – сказала я.

– Хочу вам кое-что рассказать, – сказала женщина. – Сегодня уже можно утверждать, что все обошлось, потому что моя дочь выросла хорошим и счастливым человеком. Но когда ей еще не было двух месяцев, она пролежала одна в своей кроватке трое суток. Я боялась уронить себя в глазах других людей, из-за этого она столько пробыла одна. Она могла умереть. Маленькие дети не могут долго без жидкости.

– Что случилось? – спросила я.

– Сказать по правде, меня после ее рождения страшно потянуло на курево, наверняка, из-за гормонов, в общем, я в основном была занята тем, что сидела и курила – с того самого дня, как меня выписали из роддома. Каждый раз, как дочка засыпала, я доставала из пачки сигарету. Я подолгу укачивала ее в люльке-переноске, а когда она засыпала, я относила ее в спальню и закрывала дверь. Потом садилась в гостиной и смолила одну сигаретой за другой. Не знаю, о чем я думала. Наверняка о будущем и о своем материальном положении. Я жила одна и почти не видела людей, не считая моей малышки, конечно, но она же была еще совсем кроха. Почти все время спала. Маленьким детям необходимо много спать. Сама я не могла уснуть, только сидела и курила, прерываясь каждые четыре часа, когда дочка просыпалась. Тогда я тушила сигарету и подогревала ей бутылочку. Кормить ее грудью я, к сожалению, не могла, молоко у меня было никудышное. Темное и слишком жидкое, и быстро переставало идти. Но говорят же, что дети, выросшие на искусственном вскармливании, не менее крепкие и здоровые, чем остальные, и моя девочка никогда потом не болела ничем серьезным. И моя грудь, к счастью, не слишком распухла за те три дня, что меня не было. Зато нога распухла.

– Что случилось с вашей ногой? – спросила я.

– Причину так толком и не установили. Не было ни перелома, ничего такого. Хотя я думала, что сломала ее, когда лежала посреди улицы и кричала. Я вышла за сигаретами. Обычно они лежали у меня дома целыми блоками, поскольку я прекрасно знала, что не могу в любой момент, когда захочется, выскочить купить пачку. Нужно же было заниматься дочкой. Но в один из дней после обеда от моих запасов не осталось ни сигаретки, я бродила кругами, не находя себе места, поглощала шоколад, смотрела телевизор. Ничто не помогало. Хотелось курить, и мне пришлось выйти за сигаретами.

Меня сбила машина зеленого цвета, я отчетливо это помню. Уж очень она была зеленая. Я лежала на проезжей части. Крови не было, ничего такого, но «Скорая» приехала. И меня забрали в больницу.