# Ваш ход, миссис Норидж

Елена Михалкова

Благопристойные английские поместья напоминают глубокие озера с темной водой. Что скрывается там, за невозмутимой гладью? Твердое надежное дно или коварные омуты, мелкие безобидные рыбешки или страшные зубастые чудовища?
Твердость духа, незыблемые принципы и типично английское чувство юмора помогают Эмме Норидж блестяще разрешать загадки, которые подбрасывает ей жизнь. Берегитесь, господа, – гувернантка выведет вас на чистую воду!
Продолжение полюбившихся читателям рассказов про миссис Норидж, английскую гувернантку, в новой книге «Ваш ход, миссис Норидж».

> Ане – с благодарностью за лучшую игру миссис Норидж

© Михалкова Е., 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2021

## Цветы миссис Гринвич

Ни у кого не повернулся бы язык назвать миссис Норидж дамой со странностями. А между тем она была одной из самых необычных женщин, встречавшихся модистке Эффи Прист.

Эмма Норидж выглядела образцовой гувернанткой, словно сошедшей со страниц одного из тех восхитительно пухлых романов, где брошенные дети снуют по улицам большого города, точно рыбки, занесенные течением в распахнутую пасть Левиафана, кроткие непорочные девушки претерпевают лишения, которых не выдержал бы и солдат, и любящие сердца воссоединяются после долгих лет испытаний и разлук. В таких романах непременно присутствует черствая, как старый бисквит, гувернантка, которая запирает бедных сирот в холодных подвалах, третирует их и притесняет. Лишенные форм телеса затянуты в жесткое накрахмаленное платье, как в броню, она не умеет улыбаться, и читатель вроде Эффи отдал бы все, чтобы на последней странице ее съели крысы – но только украдкой, чтобы не омрачать предсвадебную суматоху.

Миссис Норидж действительно имела строгий вид, и ее черные платья лишь по праздникам сменялись темно-коричневыми. Гувернантка шла на эту серьезную уступку общественным устоям дважды в год – на Пасху и на Рождество. Улыбка редко озаряла ее худое, даже несколько костлявое лицо с сильно выдающимся подбородком; серые глаза под густыми бровями чаще бывали прищурены, чем широко раскрыты, ибо мало что могло поразить Эмму Норидж, но многое заставляло задуматься.

Несмотря на все вышеперечисленное, Эффи Прист замечала, что дети искренне привязываются к гувернантке. Миссис Норидж обыкновенно не задерживалась у своих нанимателей дольше, чем на два года, твердо стоя на том, что за такой срок даже овцу можно обучить музыке, рисованию и немецкому языку, и если уж она не преуспеет в этом с обычным ребенком, ее необходимо выгнать и заменить на более знающую особу. Миссис Норидж позволяла себе не любить французский: он придавал, по ее словам, излишнюю выразительность сказанному. «Вы не в театре, моя дорогая, – строго заметила она однажды своей воспитаннице, решившей блеснуть познаниями в языке Бальзака. – Если уж непременно хотите произвести на нас впечатление, говорите по-немецки».

Закончив обучение своих подопечных в семье, миссис Норидж делала перерыв на два-три месяца. «Когда работаешь с детьми, отдыха много не бывает», – говаривала она. Однако и на отдыхе гувернантка продолжала вставать в шесть утра, а ее многочасовые прогулки в любую погоду стали притчей во языцех среди жителей Эксберри.

Посторонние могли бы счесть ее высокомерной и замкнутой. Она не искала ничьей дружбы, однако легко заводила друзей. Немало нашлось бы желающих избавить город от ее присутствия! Но хватало и тех, кто не уставал благодарить судьбу за встречу с миссис Норидж.

Словом, гувернантка казалась миссис Прист ходячим парадоксом. Познакомившись с ней ближе, Эффи с изумлением открыла, что миссис Норидж не лишена чувства юмора, хотя и несколько специфического свойства. Не раз во время беседы миссис Прист посмеивалась от души. Собеседница при этом взирала на нее с неизменно чопорным выражением, словно задаваясь вопросом, чем вызвана эта веселость.

О ее юности, семье и покойном муже Эффи ничего не было известно. Миссис Норидж не окутывала себя таинственностью, однако некоторые двери держала плотно закрытыми.


Старший брат Эффи, Барри Гринвич нацепил котелок и взялся за ручку двери. Мистер Гринвич был внушительным мужчиной, однако в эту минуту вид у него был неуверенный.

– Поговори с ней, – напутствовала его Эффи, – расскажи ей все как есть, ничего не утаивай!

– Хорошо, хорошо, – пробормотал Барри. – Только все ж таки лучше бы ты пошла со мной, Эф.

Однако миссис Прист без долгих раздумий выпроводила его, присовокупив напоследок, что миссис Норидж не сочтет его неотесанным невежей, поскольку предупреждена.

С тем Барри и ушел. Эффи проводила взглядом его сутулую спину в коричневом пальто и вернулась к шляпке для миссис Уивер, которую обещала закончить к завтрашнему утру.


Гувернантка прогуливалась вдоль озера, как всегда в это время дня. Барри Гринвич, чувствуя себя до крайности сконфуженно, приподнял котелок и отвесил неуклюжий поклон.

– День добрый, миссис Норидж! Простите, вы меня не знаете.

Он побагровел от неловкости. Ну, Эффи!.. Что за вид у него сейчас, заговаривающего с незнакомой женщиной в безлюдной местности! А в какое положение она поставила свою подругу!

Однако гувернантка не выглядела смущенной.

– Здравствуйте, мистер Гринвич! – спокойно сказала она. – Ваша сестра много рассказывала о вас. Вы составите мне компанию? Сегодня здесь на удивление много птиц, за ними интересно наблюдать.

Они пошли по берегу, где ивы макали длинные ветви в воду, и вскоре Барри обнаружил себя вовлеченным в беседу о повадках перелетных гусей и особенностях охоты на тетерева.

Наконец он набрался духу, чтобы перейти к делу.

– Позвольте, миссис Норидж, попросить вашего совета. – Он дождался заверений, что та будет рада помочь, и продолжал: – Как вы, должно быть, знаете от моей сестры, месяц назад я овдовел. – Он указал на траурную повязку на рукаве.

– Миссис Прист говорила о вашей утрате. Примите мои соболезнования, мистер Гринвич.

– Благодарю вас. Моя супруга, да упокоит Господь ее душу, держала хозяйство, как бы это сказать, в крепком кулаке. У нее были свои привычки, которые много лет оставались неизменными. Например, никому не разрешалось переставлять ее чашку в буфете, она всегда должна была занимать строго отведенное место… Вы сейчас поймете, к чему я это говорю.

Он смутился и искоса посмотрел на миссис Норидж, проверяя, не смеется ли она над ним.

– Сколько лет было вашей жене, мистер Гринвич?

– Шестьдесят три. Мы прожили с Джудит сорок два года. – Барри Гринвич тяжело вздохнул.

Она кивнула, призывая его продолжать рассказ.

– Три недели назад я зашел в спальню Джудит, чтобы взять пару вещей. В то утро мы виделись с попечительницей благотворительного общества, и я пообещал ей передать кое-что для девушек, попавших в беду. Я хорошо помню, как выглядели полки, когда я закрывал дверцы шкафа. Попечительница, миссис Гулдикрейн, выразила мне свою благодарность… чрезмерную, как по мне, потому что передал-то я всего три теплых шали да старую накидку, которую Джудит лет двадцать не надевала… но слышать это было очень приятно. Спустя некоторое время я решил, что мог бы отправить в общество и еще что-нибудь. Комнату Джудит я не люблю, – нехотя проговорил он. – У меня есть на то свои причины. Признаюсь, мне пришлось готовиться к этому пару дней, пока наконец я решился. На этот раз вещи в шкафу лежали совершенно не так, как я их оставил! Сказать по правде, несмотря на свою педантичность, Джудит не отличалась особенной аккуратностью, да простит она меня за такие слова. – Мистер Гринвич перекрестился, бросив опасливый взгляд за правое плечо, словно покойная супруга сопровождала его, следуя чуть позади. – Ее шали и накидки были сложены так же, как при ней. Словно она явилась и навела порядок по-своему, как привыкла.

– А что говорит служанка?

– Мэри уверяет, что не прикасалась к вещам.

– Что-нибудь пропало? – спросила миссис Норидж. В глубине души она сомневалась, что Барри Гринвич знал, как одевалась его супруга, но, к ее удивлению, он твердо ответил, что все на месте.

– Я не осмелился брать оттуда что-либо еще. Как-то, знаете, рука не поднялась. Где-то неделю спустя я вернулся домой раньше, чем предполагал – не к ужину, а к чаепитию. Дома была Бернис, наша кухарка. Я вошел в гостиную, и мне в глаза бросилась чашка из мейсенского фарфора, с фиалками – любимая чашка Джудит. Она стояла на столе, стул был слегка отодвинут. Понимаю, то, что я говорю, звучит нелепо… Но выглядело все так, словно кто-то только что отошел от стола. Я, разумеется, решил, что это дело рук Бернис, однако она довольно ядовито заметила, что если бы хотела утащить чашку, то не стала бы оставлять ее на виду.

– Кухарка могла выпить чай из чашки покойной хозяйки, – заметила миссис Норидж.

– Бернис с Джудит не раз устраивали перебранки… Уж если говорить начистоту, Бернис скорее плюнула бы в эту чашку, чем стала бы пить из нее. Она клянется, что не отрывалась от своей стряпни. Говорит, у нее в мыслях не было переставлять посуду в буфете.

– Постойте-ка… – Гувернантка нахмурилась. – Так посуда была переставлена?

– В том-то и дело! Когда я встал на табурет, увидел, что блюдца сдвинуты, а пара чашек перевернута. Супруга моя покойная всегда так делала, когда протирала там пыль, – она ни кухарку, ни служанку до этого ответственного дела не допускала, говорила, что они все перебьют.

Мистер Гринвич испустил долгий прерывистый вздох.

– Я, конечно, все равно грешил на Бернис. Посудите сами, миссис Норидж, ведь дома, кроме нее, никого и не было. Но что-то меня грызло… Ведь, ей-богу, ей незачем было брать чашку. А уж пыль протирать – и подавно! Она своей-то работой тяготится, зачем же ей взваливать на себя чужую?

– А служанка? – спросила миссис Норидж. – Мэри могла прийти в ваше отсутствие?

– Мочь-то она могла, да только от Мэри не дождешься, чтобы она столы лишний раз протерла, уж о зеркалах и не говорю. До буфета она никогда в жизни не добиралась. Нерадивая девица. Но ведь и на этом дело не закончилось! Потому-то я и обратился к вам… – Барри замялся. – Сказать по правде, не знаю, чем вы сможете мне помочь, но Эффи велела все выложить вам как на духу.

– Так что же еще случилось?

Мистер Гринвич снова вздохнул так тяжело, словно последняя часть рассказа потребовала от него концентрации всех жизненных сил, и промокнул черным платком взмокший лоб.

– Джудит цветов никогда не любила, – сказал он. – Считала, баловство это все и глупость. От них, говорила, у нее голова раскалывается. А пару лет назад вдруг начала возвращаться домой с букетами. Высокие такие цветы собирала, вроде колокольчиков… Внизу, у реки.

Миссис Норидж понимающе кивнула. Пойма широкой и быстрой реки Марот, протекавшей под Эксберри, в июне приобретала нежный розово-лиловый оттенок, становясь издалека похожей на вечернее облако, опустившееся с небес отдохнуть и набраться сил у воды. То цвела наперстянка.

– Я поначалу молча удивлялся, потом спросил: что это ты? А Джудит мне отвечает: они мух отпугивают. Кто-то ей сказал, она и поверила. Раз в неделю сама ходила за цветами, и воду им меняла, и разговаривала с ними. Пока от них была только красота, ей в том проку не было, а раз полезные – это, значит, совсем другое дело.

Хоть мистер Гринвич выразил свою мысль не совсем стройно, гувернантка поняла, что он хочет сказать. «Что ж, весьма практичный подход».

– Третьего дня я возвратился домой уже в сумерках. Я помощник мистера Галлоуби в банке «Галлоуби и сыновья», дел было много и пришлось задержаться… Цветы я увидел через стекло, когда подходил к дому, и сперва решил, что это розы. Подумал, Эффи принесла. А вошел в гостиную – и глазам своим не поверил! Букет красовался на том месте, где Джудит всегда его ставила.

– Бернис и Мэри отрицают, что это дело их рук?

– В том-то и дело! Они в тот день и вовсе к нам не приходили. У Бернис был выходной, а Мэри зубами маялась и ездила к доктору. Миссис Норидж, если бы вы разобрались, я был бы вам очень признателен. Мне все это не дает покоя. Не знаю, что и думать.

– А что вы сделали с цветами? – спросила миссис Норидж.

Мистер Гринвич явственно смутился.

– Да ничего… Попросил Мэри, чтобы меняла им воду… Они пахнут… да и взгляду, так сказать, приятно…

Миссис Норидж постаралась скрыть улыбку. Вдовец не знал, как угодить покойной супруге, но очень старался.

* * *

Прислуга, как выяснила гувернантка, была приходящей.

«У супруги моей характер всегда был не сахар, – объяснил Барри. – Но в последний год стало совсем невесело. Бернис твердила, что ей недоплачивают, а Мэри то и дело жаловалась, что Джудит кричит на нее. Вот обе и уехали – не смогли жить с хозяйкой под одной крышей».

Миссис Норидж сопоставила сорок два года, прожитых четой Гринвич вместе, с вещами в шкафу, чашкой и цветами.

«Хм!» – сказала она себе. Объяснение случившемуся напрашивалось само.

Чтобы проверить свое предположение, вместо ужина гувернантка совершила прогулку до поймы. Путь ее лежал через банк Галлоуби, и вскоре она убедилась, что Барри Гринвичу достаточно было сделать небольшой крюк, чтобы оказаться у реки. Затем неспешная прогулка вверх по склону – и вот он уже на своей улице, где дома из порыжевшего кирпича стоят плечом к плечу.

Сорок два года совместной жизни – не шутка. Каков бы ни был характер супруги, Барри не хватало ее; не в силах смириться с утратой, он создал, сам того не осознавая, иллюзию, что миссис Гринвич по-прежнему с ним, и раз в неделю старательно поддерживал ее, как хороший садовник поддерживает и продлевает цветение розы. Его спасительный самообман был очевиден.

После окончания рабочего дня он спустился к реке, чтобы нарвать цветов, и не кто иной, как он сам, достал чашку супруги из буфета. Конечно, Барри Гринвич выглядел как человек, которому даже цветные сны не снятся, но миссис Норидж знала, что в таких вопросах нельзя доверять впечатлению от внешности.

С этими выводами она заглянула в тот же вечер к модистке.

– Ваш брат слишком долго прожил со своей женой и не готов отпустить ее. Он хочет, чтобы она и после смерти продолжала заботиться о нем…

Гувернантка собиралась продолжить, но осеклась, заметив веселое изумление, отразившееся на курносом лице Эффи.

– Что вы! – Модистка всплеснула руками. – Клянусь вам, единственное, чего хочет Барри, – чтобы Джудит оставила его в покое!

– Вы хотите сказать, он не тоскует по жене? – нахмурилась миссис Норидж.

– Я от вас скрывать не буду: если бы Джудит объявилась, хоть в живом, хоть в призрачном виде, Барри, пожалуй, полез бы в петлю. Характер у него терпеливый, а если сказать точнее, вялый, не чета моему. Но даже его Джудит доводила до белого каления. Все соседи слышали, как они бранились! Она и посуду била, и пиджак его выкинула как-то раз… А то удочки взялась ломать через колено! Колено у нее было будь здоров, толще двух моих, но удилищем ее так хлестнуло по щеке, что шрам остался. – В голосе Эффи, как показалось гувернантке, прозвучало скрытое удовлетворение. – Она потом болтала направо и налево, будто ее Барри стегнул хлыстом. Ну да Джудит здесь хорошо знали, так что веры ее словам не было.

Миссис Норидж спросила, чем же мистер Гринвич так насолил своей жене, чтобы избавляться от его вещей.

– Вожжа ей под хвост попадала, вот и все, – невозмутимо ответила Эффи. – Не верите? Кого хотите спросите! Джудит всегда была взбалмошная! Помню, отмечала она пятидесятилетие. Большой был праздник, и устроено все было по высшему классу, тут я слова плохого не скажу. Барри расщедрился и подарил ей брошь: корзинку с цветами. – Эффи завистливо вздохнула: ее супруг, мелкий клерк, не мог позволить себе такой подарок. – Золотая плетеная корзинка, а в ней ландыши из жемчуга. А на ландышах роса: пять бриллиантов. Ух и красивая! Я-то надеялась, после смерти Джудит она мне достанется…

– Миссис Гринвич завещала ее кому-то другому?

Эффи гневно фыркнула.

В последние годы, когда характер Джудит Гринвич испортился окончательно, она изводила супруга, а тот сносил все терпеливо. Однако иногда Барри проявлял неуступчивость – тем более неожиданную, что камнем преткновения становилась сущая ерунда.

В начале мая, сказала Эффи, Джудит на прогулке сообщила супругу, что на воскресный ужин они приглашены к ее старой подруге, миссис Олсопп, и она дала согласие от имени обоих. Кроме того, Джудит обрадовала мужа, что уже приглядела ей подарок – прелестную пудреницу из слоновой кости. Ему оставалось лишь оплатить ее.

Мистер Гринвич встал как вкопанный. Мистер Гринвич побагровел. Мистер Гринвич объявил, что к злобной старухе Олсопп он готов прийти лишь на похороны, а что касается пудреницы, он ни пенни не даст на чертову кость, даже если слон сам будет умолять его об этом.

Мистер Гринвич даже имел неосторожность объявить, что он проведет воскресный день так, как хочется ему, а не в качестве Трейси-Гилмора-младшего, которого Джудит повсюду таскала с собой подмышкой.

– Трейси-Гилмор-младший – это собачка Джудит, – объяснила Эффи. – Кавалер-кинг-чарльз-спаниель. Дорогущий! Ух! Только он уж помер, бедняга, от обжорства.

Демарш супруга привел миссис Гринвич в ярость. Супруги как раз дошли до реки, где, как всегда в это время, рыбаки вели оживленную торговлю. Миссис Гринвич громогласно обвинила своего мужа в жадности, скупости и скаредности. «Из-за тебя я влачу жалкое, убогое существование!» – кричала она. Мистер Гринвич пытался пойти на попятный, чтобы избежать скандала на глазах у всех.

– Но у Джудит был такой характер – уж если она покатилась с горы на саночках, то лоб бы себе расшибла об дерево, а не свернула бы. Она сняла брошь и объявила, что ей ничего не нужно от такого жадюги, как Барри. Поднялась на мост, дошла до середины – да и швырнула ее в воду! Барри говорит, когда вернулась, цвела, точно роза. Аж помолодела! Он, бедный, не знал, куда деваться от стыда. Бернис в это самое время покупала рыбу, она не даст соврать: Джудит вопила так, будто ее обокрали.

– Ваш брат, должно быть, огорчился?

– Еще бы не огорчиться, когда такие деньжищи булькнули на дно! Барри нанял ныряльщиков, но только зря потратился. Уж кто только не пытался достать… Эх!

Эффи обреченно махнула рукой.

Миссис Норидж припомнила, что и впрямь наблюдала пару месяцев назад большую суматоху у переправы. Холодная вода и сильное течение не оставили пловцам ни единого шанса.

– Вот такая она была, наша Джудит, – закончила Эффи с некоторой гордостью. – Барри только того и боится, что она к нему вернется и снова начнет хозяйничать.


Редко когда миссис Норидж бывала так недовольна собой, как уходя в тот вечер из мастерской Эффи Прист. Перепутать страх со скорбью! Барри Гринвич вовсе не желал возвращения супруги, он хотел лишь одного: чтобы прекратились ее посмертные визиты (после беседы с модисткой миссис Норидж окончательно уверилась в том, что именно так он расценил случившееся).

«Что ж, это любопытно. Если не рука мистера Гринвича вытащила чашку из буфета, то чья? И зачем?»

* * *

Бернис Росс и Мэри Плаут не слишком-то обрадовались просьбе хозяина уделить время какой-то гувернантке, но отказаться ни та, ни другая не посмели.

Кухарка оказалась краснолицей широкоплечей особой средних лет; губы ее были плотно сжаты.

Белоручек вроде миссис Норидж Бернис на дух не переносила. Учить отпрысков богатеев всяким глупостям вроде рисования? Нехитрое дело! Да и к чему малевать луг, если можно на этот самый луг выйти да глазами посмотреть? А музыка? Много ли в ней проку! Трям-блям-плям – и больше ничего. Музыкой сыт не будешь, и радости от нее никакой. Песня – дело иное. Песня утешит, когда трезвый, и развеселит, когда пьяный. Уж второе-то Бернис не раз проверяла на себе.

Деткам она дует в попу! Ха! Ты попробуй изо дня в день попотеть на кухне, завтраками-обедами-ужинами потчевать хозяев, слова доброго от них не слышать, свое недополучать, убиваться над грязной посудой, потому как они слишком скупы, чтобы нанять посудомойку, – вот тогда-то мы посмотрим, чего ты стоишь!

Всего этого Бернис, разумеется, не высказала. Но мнение о работе гувернантки явственно читалось в ее глазах.

– Вы помните тот случай, когда чашка с фиалками оказалась на столе?

– А-а, хозяйкина… – Бернис пожала плечами. – Ну да, помню, как не помнить. Хозяин поначалу думал, это я балуюсь. Впрямую он не говорил, видать, боялся, что я ему тогда крысиного яду подсыплю в пудинг. – На губах кухарки мелькнула мрачная улыбка. – Но я-то видела, что он косится на меня! Только я здесь ни при чем, хоть ты меня пытай.

Она замолчала, грызя ноготь. Миссис Норидж видела, что кухаркой овладела какая-то мысль. Наконец, метнув в гувернантку испытующий взгляд, Бернис решилась.

– Я вам вот что скажу, раз уж речь про то зашла. Цветы и чашка – это еще не все! Я кое о чем не стала трепать языком… Зачем, думаю, волновать Гринвича.

Миссис Норидж подняла брови и попросила пояснений.

– В общем, дело было так. На девятый день как похоронили миссис Гринвич стояла я у стола, лук резала, – понизив голос, начала Бернис. – Слезы из глаз текут рекой! Вот же, думаю, хозяйку так не оплакивала, как над луком рыдаю! Всякое между нами бывало, и денег она мне не доплачивала страшно сказать сколько времени, но уж говорить, что Бернис Росс не пролила над ее гробом ни слезинки, никто не посмеет! Стою, значит, заливаюсь слезами, и вдруг вижу… – Кухарка широко раскрыла глаза. – Фигура в дверях! Женщина! Я спрашиваю громко, кого это принесло. Думаю – может, родственница какая! А у самой аж похолодело на сердце. Проморгалась, глядь – а там и нет никого. Но это еще не все! Стала я эту женщину краем глаза замечать то тут, то там. А третьего дня…

Кухарка вдруг замолчала, прикусила губу и очень медленно обернулась. За спиной ее была стена, и миссис Норидж с интересом ждала, что может увидеть на ней Бернис. Убедившись, что позади никого нет, кухарка, казалось, успокоилась.

– Третьего дня вернулась я с рынка, – приглушенным голосом сказала она. – На рынок тоже мне приходится ходить. Я ж вам говорю: я у Гринвичей и за посудомойку, и за кухарку, и за мальчишку на побегушках, и за все-все-все. Вздумай хозяйка держать свой выезд, я бы у нее была и за конюха, и за кучера, и за грума. Не удивилась бы, если б и в карету меня запрягли!

Миссис Норидж попросила Бернис держаться ближе к делу.

– Куда уж ближе, когда я вернулась с рынка навьюченная, точно мул, – огрызнулась кухарка, – поставила, значит, корзины на пол, стою, дух перевожу. А в холле – зеркало в полный рост. Ну, вы видали. И вдруг гляжу я: в зеркале позади меня возникла женская фигура. Отражение, понимаете? Только на этот раз ошибиться было уж нельзя. – Бернис подалась вперед и вцепилась в запястье гувернантки ледяными пальцами. – Это была миссис Гринвич, клянусь, видела я ее, как вас сейчас вижу! Меня холодный пот прошиб! Я замерла, обернуться не смею, зубы стучат. А хозяйка покачала головой, вроде как упрекает в чем-то, и исчезла.

Миссис Норидж осторожно высвободила руку.

– Просто исчезла – и все?

– Будто сквозь землю провалилась.

– Вы рассказали об этом мистеру Гринвичу?

Бернис пренебрежительно фыркнула:

– Вот еще! Что толку понапрасну его тревожить? Уж если покойница решила к нам заявляться, ему ее не отговорить.

Миссис Норидж пристально взглянула на кухарку. Врет она – или воображение сыграло с ней шутку?

– Призрак миссис Гринвич не сказал ничего напоследок?

Кухарка задумалась.

– Если я что и слышала, то лишь топот копыт на улице, – проговорила она наконец. – А чтобы голос там или еще что – такого не было, врать не стану.


После Бернис настала очередь служанки.

Мэри Плаут испуганно таращилась на гувернантку. «Зачем еще тебя принесло, – было написано на ее кроличьем лице. – Ничего хорошего от таких, как ты, ждать не приходится».

Нет, призрака миссис Гринвич она не видала, а уж коли увидала бы, так не сидела бы тут, потому что окочурилась бы от ужаса. Хозяйка и при жизни наводила на нее страху, а после смерти и подавно. Про чашку и шали она не знает, нет, не спрашивайте, она девушка честная и ничего такого себе не позволила бы…

Тут служанка зарыдала, размазывая слезы по щекам, и миссис Норидж пришлось замолчать. Впрочем, когда Мэри поняла, что никакого впечатления на гувернантку ее слезы не производят, она быстро успокоилась.

– И цветов я не приносила, мэм, зачем бы мне приносить цветы, глупость это, с них лепестки валятся и листья! Что я, дура – работы себе подкидывать! С них нападало, а ты убирай!

– Я знаю, вы аккуратная девушка, – заверила миссис Норидж. – Может быть, вы все-таки открывали шкаф покойной миссис Гринвич? Вы могли подумать, что вашей усопшей хозяйке было бы приятно видеть шали в том виде, в котором они хранились при ней…

Но подсказка не помогла. Мэри отчаянно замотала головой и вцепилась в табурет, словно собиралась отпрыгнуть вместе с ним.

– Ни за что бы я в ее вещи не полезла! Если хотите знать, я в ее комнату ни разочка с тех пор не заходила, и никто не заходил! Только хозяин по доброте душевной сунулся туда, да сразу и выскочил, словно его кипятком ошпарило. Не может он смотреть на Трейси.

– На Трейси? – переспросила миссис Норидж. Она помнила, что Трейси-Гилмором звали собачку миссис Гринвич, но сестра Барри ясно дала понять, что та давно издохла.

– Издохнуть-то он издох, да только на этом ему не дали успокоиться, – несколько туманно выразилась Мэри.

Дальнейшие расспросы показали, что Джудит после смерти питомца вознамерилась набить из него чучело. Ее супруг, искренне любивший веселого дружелюбного песика, пришел в ужас. «Уж он и просил, и требовал, а только хозяйка ни в какую сдаваться не хотела. Говорила, что теперь Трейси всегда будет с ней».

Трейси-Гилмора-младшего поставили на каминную полку, и с тех пор всякий, кто заходил в спальню миссис Гринвич, натыкался взглядом на его оскаленную пасть и выпученные стеклянные глаза.

– Уж так мне жалко было его, малюточку… – Служанка снова всхлипнула. – Я даже пыль с полок не могла смахнуть, вот здесь давило – жуть! – Она приложила ладонь к груди. – А хозяйка его в мордочку целовала – я хочу сказать, когда он уже чучелом стал. А живым-то брезговала. Странные дела!

Миссис Норидж тоже полагала, что набивать домашнюю собаку опилками – сущее варварство. Зато теперь ей стало ясно, отчего мистер Гринвич так неохотно заходил в спальню супруги.

– И ведь не выкинешь его! – с неожиданной ожесточенностью заявила Мэри. – Ну как рука поднимется? Закопать бы, да только хозяин сказал, что он и думать пока об этом не может. Надо было в гроб к хозяйке его положить, я считаю, но меня никто не спросил.

– Мэри, у миссис Гринвич под конец жизни проявлялись еще какие-нибудь странности?

Служанка задумалась.

– Горло драть хозяйка, положим, всегда любила. Так что это вроде как не в счет. Еще рассеянная стала сильно. Забывала, что куда положила. Бывало, мы с Бернис с ног сбивались, чтобы найти пропажу. Один раз гребень черепаховый сунула в кадку с пальмой, другой раз склянку с духами спрятала в камин – еле отыскали! Хорошо, не успели затопить, иначе плакали бы ее духи. Чем дальше, тем больше было всякого такого. То шляпку потеряет, то золотые часики. Я, честно сказать, все боялась, что она нас с Бернис вот-вот обвинит в чем-нибудь нехорошем. Я, было дело, застала однажды хозяйку в гостиной. Она прятала в пустую вазу свой браслет. Тут я не выдержала и спрашиваю: зачем же вы, миссис Гринвич, это делаете?

Мэри выпятила грудь, словно показывая, как много смелости пришлось ей набраться, чтобы задать этот вопрос.

– А что миссис Гринвич?

– Схватила меня за руку и зашептала, чтобы я говорила тише, потому что кругом одни воры! И головой крутит. Ну, думаю, неровен час – назначат меня воровкой. Слава деве Марии, до этого не дошло! Понимаете теперь? И хозяин, и Берни, и я – все мы знали, что временами на хозяйку находит. Да, немало вещичек она попрятала! Хотя, если начистоту…

Мэри прикусила язык.

– Если начистоту… – вкрадчиво повторила миссис Норидж.

Девушка покраснела.

– Мне кажется, хитрила хозяйка, – выпалила она. – Не всегда! Но случалось. Обманывала нас насчет ворья, которое ей повсюду мерещилось. Иногда ей и вправду чудилось плохое, а иногда она развлекалась.

– Вот как! Зачем же?

– Нравилось ей нас гонять! Все с ума сходят, а она сидит в углу и посмеивается.


Следующим человеком, с которым миссис Норидж пожелала встретиться, был доктор Хэддок. Однако об этом визите она ничего не сказала мистеру Гринвичу. Как и о том, что старуха Олсопп распускала по городу слухи, будто Барри Гринвич свел в могилу собственную жену.

До разговоров с гувернанткой Олсопп никогда бы не снизошла, но миссис Норидж поговорила с Энни Батли из поместья Стоуксов, малютка Энни поговорила со своей крестной, а ее крестная – с горничной миссис Олсопп, которой всего пару недель как отказали от места. Две недели – небольшой срок, и обида все еще пылала в сердце горничной ярким пламенем: она пять лет утягивала жирные телеса миссис Олсопп в корсеты, укладывала ей волосы и терпела ее придирки, а та возьми да выставь служанку, потому что та, видите ли, слишком стара. «Толстой ведьме нравится срывать зло на молоденьких!» – заявила в бешенстве горничная и рассказала еще кое-что, не догадываясь, что каждое слово будет передано гувернантке.

Миссис Олсопп говорила открыто, что Джудит отравили. А все потому, что ее распутный супруг пожелал закрутить интрижку со служанкой. Бедной Джудит даже пришлось запретить той ночевать в их доме, чтобы уберечь девицу от притязаний ее благоверного!

Теперь миссис Норидж сделалась яснее причина, заставившая Эффи Прист отправить к ней брата. Мастерица шляпных дел не могла рано или поздно не услышать от своих заказчиц, какие слухи ходят по городу.

В этом свете чашка, цветы и шали приобретали куда более зловещий смысл.


– Мистер Хэддок, простите, если мой вопрос покажется вам неуместным. Но вы уверены, что смерть Джудит Гринвич наступила в силу естественных причин?

Удивленный доктор снял очки, протер, вновь нацепил на нос и уставился на гувернантку.

– Абсолютно уверен, миссис Норидж. Я пользовал ее много лет и даже догадывался, что будет причиной смерти. И отец, и дед Джудит умерли от апоплексического удара, а она определенно пошла в ту родню. Обжорство, малоподвижность… К тому же у нее было больное сердце. После удара ее парализовало на три дня, затем она начала подниматься, но на седьмые сутки случился новый, и его она не пережила. Отчего вас это беспокоит?

– Кое-кто поговаривает, будто бы мистер Гринвич отравил свою супругу.

– В таких городках, как наш, всегда не хватает развлечений, – философски заметил доктор. – Я готов поставить на кон свою репутацию, что Барри тут ни при чем. Его не назовешь самым заботливым из мужей. Но обвинение в гибели жены – очевидная клевета. Вы, я вижу, хмуритесь?

– Я не вправе делиться подробностями, мистер Хэддок, но у меня такое чувство, будто кто-то решил довести Барри Гринвича до самоубийства. Тот, кто хорошо знал Джудит и ее привычки. Я бы заподозрила прислугу, но они с куда большим сочувствием относятся к мистеру Гринвичу, чем к его жене. Говоря начистоту, я не уверена, что они питали к ней хоть малейшую приязнь.

– Что ж, я тоже ее не питал, – сознался доктор. – Она была вздорная неумная женщина, третировавшая домашних. Впрочем, ее муж, кажется, ухитрялся сохранять независимость.

– Неплохо бы ему теперь сохранить рассудок, – пробормотала миссис Норидж.


Неторопливо спускаясь по улице, гувернантка размышляла, кто мог желать зла Барри Гринвичу.

Для начала, старуха Олсопп. Разумеется, миссис Гринвич в свое время проболталась подруге, какого мнения о той ее супруг. Ах, женщины так неосторожны! Злопамятная миссис Олсопп могла затаить обиду, и у нее была возможность подстроить все, подкупив служанку или кухарку. «Однако Гвеннет Олсопп славится чудовищной скупостью. Неужели желание отомстить оказалось сильнее?»

Нельзя сбрасывать со счета и служанок, Мэри с Бернис. Барри Гринвич мог чем-то разгневать одну из них или обеих.

И Мэри, и Бернис сердиты на покойную хозяйку. Служанка убеждена, что та годами развлекалась, заставляя их выполнять нелепые прихоти. Бернис считает, что ей недостаточно платили, взваливая на нее впятеро больше работы, чем полагалось.

В конце концов, есть еще Эффи Прист. Правда, поразмыслив, миссис Норидж вынуждена была признать, что не может изобрести ни одного разумного объяснения, зачем бы шляпной мастерице понадобилось причинять вред своему брату. Она сама отправила его к гувернантке за помощью…

Нет, Эффи ни при чем.

«Кто бы это ни был, его можно поймать за руку лишь тогда, когда он в следующий раз решится на очередной жестокий розыгрыш».

В раздумьях миссис Норидж дошла до особняка Олсоппов и замедлила шаг, увидев цветущие за оградой мальвы. Брови ее поднялись. Мальвы хороши в буколическом пейзаже, а в городе их простодушие превращается в глупость. В них нет ни нежности, ни утонченности. А эти коричнево-серые листья, похожие на полинявшие тряпки! От человека, который сажает мальвы вместо роз, можно ожидать чего угодно.

Если старуха Олсопп подкупила кого-то из служанок, как это доказать?

И что делать с призраком, который видела в зеркале кухарка? Если и призрак – проделка того, кто принес букет, этот человек сильно рисковал: Бернис могла легко раскусить его фокус.

Нет, что-то здесь не так.

Миссис Норидж снова взглянула на мальвы, дернула плечом и пошла прочь.

Дорога привела ее к реке. Сильный ветер и ползущие с севера тучи сделали свое дело: гуляющих почти не было. Лишь на причале, где в воскресный день рыбаки торговали своим уловом, седоусый Паркс в темно-синем ганзейском свитере смолил перевернутую вверх дном старую посудину. Миссис Норидж, живя одна, всегда готовила себе сама, довольствуясь самой простой едой, и свежую рыбу она покупала именно у Паркса.

При виде гувернантки рыбак приподнял кепи и поклонился.

Они обменялись приличествующими случаю соображениями о погоде, но вместо того чтобы отойти, гувернантка неожиданно спросила:

– Скажите, мистер Паркс, вы умеете плавать?

– Утонуть, пожалуй, не утону, – взвешенно ответил старик, рассматривая ее слезящимися светло-голубыми глазами. В речи его отчетливо был слышен корнуэльский акцент. – А вот чтобы плыть – это вряд ли. Бултыхаться буду, как деревяшка. Уж не задумали ли вы утопить меня?

Он хрипло расхохотался собственной шутке.

– Только если вы вздумаете продать мне несвежую рыбу.

Старик крякнул.

– Э-э, нет! Река к нам добра, рыбы вдоволь. – Он суеверно поплевал через левое плечо.

– Добра она не ко всем, – вслух подумала миссис Норидж.

– Это вы о чем? Неужто кто утоп?

– Нет-нет! Мне рассказали, как одна женщина бросила с этого моста драгоценную брошь.

– А-а, так вот почему вы спросили, умею ли я плавать! Небось хотите нанять меня, чтобы я достал вам со дна ту побрякушку?

Рыбак подмигнул, показывая, что говорит не всерьез, и гувернантка невольно улыбнулась.

– Я не совершу такой глупости, мистер Паркс.

– Вот и правильно! А то придется потом искать тех, кто поднимет со дна старого Паркса. А я стою куда меньше той цацки, что зашвырнула туда миссис… как бишь ее?..

– Гринвич.

– Она самая. Память уж не та, что прежде. И золота здесь давно уже нет, его течением снесло. Может даже, в самый океан. Марот такое любит. Она частенько балуется.

Он говорил о реке с ласковой улыбкой, как о лошади или собаке.

– Не-ет, что упало в эти волны, то пропало. Надо же такому в голову взбрести! Выбросить золотую побрякушку!

– И с драгоценными камнями, – напомнила гувернантка.

Старик пощипал белоснежные усы.

– Когда той расфуфыренной даме вожжа попала под хвост, я как раз торговался с ее кухаркой. Вернее, она со мной. У Бернис хватка почище акульей! Уж если сомкнула зубы на твоей ноге, считай, скакать тебе одноногим. Стыдно сказать, но я был благодарен дамочке, решившей проучить мужа. Бернис так уставилась на нее, что забыла торговаться! – Паркс изумленно покачал головой, пораженный этим фактом больше, чем полетом золотой броши. – Чтобы Бернис да уступила кому-то то, что она считает своим! Странно, что небеса в тот день не опрокинулись.

Миссис Норидж и рыбак одновременно посмотрели на небо.

Гувернантка выразила надежду, что дождя не будет, а мистер Паркс заверил ее, что до завтрашнего утра не упадет ни одной капли, он это с малолетства умеет определять. После чего гувернантка подошла к воде, а старый рыбак вернулся к своему занятию.

Волны набегали на галечные камни. Миссис Норидж огляделась и, убедившись в отсутствии наблюдателей, бросила в воду камешек.

Если бы гувернантка застала кого-нибудь из своих воспитанниц за подобным занятием, бедняжку ждала бы лекция по пристойному поведению. Себя миссис Норидж оправдала тем, что она исследует человеческую природу. Отчего такое удовольствие доставляет нам вид и звук камешка, входящего в соприкосновение с поверхностью реки? Почему даже самая серьезная и вдумчивая личность не способна удержаться, чтобы не швырнуть «блинчик» и не посчитать количество подпрыгиваний?

«Все это должно иметь научное объяснение», – сказала она себе и набрала еще пригоршню гальки.

Буль!

Буль!

Буль!

«Быть может, нам нравится воздействовать на стихию. Самый простой способ изменить реку – бросить в нее камешек».

Гувернантка проводила взглядом плывущую веточку.

– Ай да бросок у вас, – одобрительно заметил рыбак, когда она возвращалась мимо. – Шутка ли – до середины долетел! У миссис-как-ее-там ручки, видать, были слабые: булькнуло под мостом – и все.

Миссис Норидж прошла еще несколько шагов и остановилась.

– Как вы сказали, мистер Паркс?

Догадка блеснула перед ней.

– Булькнуло, говорю. Я слишком поздно повернулся и заметил только круги на воде, а вот Бернис все видела, она как раз на мост смотрела, щурилась от солнца. Так что, ежели хотите подробнее все разузнать, спрашивайте у нее. Она и поторговаться со мной забыла, ну надо же!

Миссис Норидж наконец-то сложила все воедино. Трейси-Гилмор-младший, его хозяйка, желавшая проучить заартачившегося супруга, Бернис, обиженная на семейство Гринвич, Мэри, которая боялась, что ее обвинят в воровстве… И еще призрак в зеркале! Но главное – мост! Мост, с которого Джудит швырнула брошь.

Конечно, миссис Олсопп ни при чем! Кроме распускания дрянных слухов, но трудно ожидать иного от человека, выращивающего мальвы.

Ах, миссис Гринвич, злую шутку вы сыграли со своим мужем! Но злые шутники рано или поздно получают по заслугам, и вы наказали саму себя.

Рыбак с удивлением уставился на посмеивавшуюся гувернантку.

– Обрадовал я вас, гляжу… – пробормотал он.

– Очень обрадовали, мистер Паркс, – заверила та.


В дверь к Гринвичам постучали. Открыв, Мэри уставилась на миссис Норидж.

– А хозяина еще нету, – растерянно протянула она.

– Мне нужен не он. – Миссис Норидж вошла, развязала ленты накидки и сама повесила ее, тщательно расправив складки. – Где Бернис?

Кухарка отмывала посуду в огромном тазу. При виде гувернантки она скорчила кислую мину.

– Опять я в чем-то виноватая? Сколько ж можно-то, а? – Голос ее звучал уже не жалобно, а грозно. – Долго вы к нам будете ходить? Мне, между прочим, деньги платят не за то, чтобы я с вами языком чесала! Да и денег-то, прости господи!.. Тьфу, смех один! А вы снова выспрашивать будете, выпытывать всякое… Нет уж!

Любой другой человек дрогнул бы под этим натиском, но миссис Норидж придвинула стул и села так, чтобы брызги из таза не летели на платье. Бернис с ожесточением скребла мочалкой.

– Что вы таращитесь? – не выдержала она. – Или у меня рога на лбу выросли?

– Всего лишь хочу узнать, не было ли вам стыдно после вашей проделки.

– Стыдно? А чего я должна стыдиться?

– Вы ведь видели, как волнуется мистер Гринвич.

Бернис дернула носом, но ничего не сказала. Мэри, затаившаяся в углу, издала какое-то слабое восклицание.

– Чашка и шаль не имели к нему отношения, – сказала миссис Норидж, – мы с вами это знаем. Но цветы! О, цветы – это жестоко.

– Слушайте, вы! – повысила голос Бернис. – Что я такого сделала?

– Вы едва не свели вашего хозяина с ума. А ведь мистер Гринвич не причинял вам зла.

– Берни, правда, что ли? – ахнула Мэри, забыв, что собиралась прятаться.

– А ты заткнись, гусыня!

– Не стоит браниться, миссис Росс.

– Тебя не спросила! Сама решу, браниться или нет! – С этими словами Бернис швырнула мочалку в стену. Лицо у нее налилось кровью.

Однако Мэри уже было не остановить. Она осмыслила сказанное миссис Норидж и пришла к единственно возможному выводу.

– Так это все была ты?!

Кухарка молчала, и миссис Норидж ответила за нее:

– Разумеется, это Бернис рылась в шкафу и в буфете, а затем принесла букет наперстянки. Мистер Гринвич был совершенно прав в своих подозрениях. Очень некрасивый поступок!

Кухарка презрительно дернула плечом.

– Берни, да зачем же ты… – растерянно протянула Мэри, а затем села прямо на пол и разревелась.

– Что ты ревешь, дура?!

– Ох, Берни, Берни, – причитала служанка, раскачиваясь из стороны в стороны. – Ох, плохо-то как! А ведь я на тебя никогда бы не подумала! Я-то считала, ты порядочная женщина, Берни Росс!

От миссис Норидж Бернис готова была обороняться хоть до скончания века, но упреков Мэри она не вынесла. Кастрюля с такой силой ударила о таз, что по кухне пронесся раскат грома, и кухарка вскочила, покраснев как мак.

– Не хотела я для Гринвича ничего плохого! Это все поклеп!

– Может, и не хотели, – согласилась гувернантка. – Но благодаря вашим стараниям у него прибавилось седых волос. Вы прекрасно знали, что творите.

– За это хозяйку надо благодарить! – взвизгнула Бернис. – Она во всем виновата, а вовсе не я!

– Ы-ы-ы-ы! Берни, Берни, что ты наделала!

– Да перестань ты рыдать, гусыня толстозадая! Что ты мне сердце рвешь?!

– Зачем ты обманула хозяина?!

– Встань с пола, кому говорю!

– Ы-ы-ы-ы!

– Что здесь происходит?

Три женщины обернулись к двери и уставились на Барри Гринвича, лицо которого казалось еще более обвислым, чем обычно.

Кухарка скрестила руки на груди с таким видом, что мистер Гринвич решил, что безопаснее будет смотреть на служанку. Мэри вскочила, едва не уронив таз, испуганно икнула и прижалась к стене.

Отвечать пришлось гувернантке.

– Видите ли, мистер Гринвич, мы с вами совершили одну и ту же ошибку, – спокойно сказала она, поднимая мочалку.

– О чем вы говорите?

– Вы стали свидетелем трех странных событий и решили, что они относятся к одному явлению. Я, вслед за вами, рассудила точно так же.

Барри страдальчески поморщился и прижал ладонь ко лбу:

– Простите, миссис Норидж, нельзя ли проще?

– Миссис Росс, может быть, вы расскажете все сами? – обратилась гувернантка к Бернис. – Нет? Что ж, как знаете. Беда в том, мистер Гринвич, что столкнувшись с чем-то непонятным, вы сразу подыскали подходящее объяснение. Однако если не вовлекать в дело вашу покойную супругу, нам станет ясно, что одежда миссис Гринвич, оказавшаяся в беспорядке, и чашка, выставленная из буфета на стол, говорят лишь об одном: кто-то рылся в ее вещах. Я сразу так и решила. Но потом вы упомянули о цветах, и это изменило всю картину. Мы с вами выстроили в один логический ряд три события. И напрасно.

– Боюсь, я по-прежнему мало что понимаю, – признался Барри.

– А миссис Росс понимает. Блестящая была идея, – обратилась миссис Норидж к кухарке, – и я бы непременно отдала вам должное, если б только она не привела к таким последствиям.

– Не хотела я никаких последствий! – мрачно огрызнулась Бернис.

– Вы просто защищали себя, разумеется. Позвольте объяснить, мистер Гринвич. Сперва миссис Росс обшарила вещи хозяйки. Она не успела вернуть все в исходный вид – ее спугнула Мэри. Еще большей неожиданностью для нее стало то, что вы второй раз заглянули в шкаф. Тогда-то и обнаружился беспорядок. Неудивительно – ведь миссис Росс перетряхнула все шали до единой.

– Но зачем?

– Терпение, мистер Гринвич. Следующей целью миссис Росс стал буфет. Все чашки и блюдца были выставлены на стол, но вы вернулись раньше, чем ожидалось, и пришлось все торопливо прятать обратно. Миссис Росс впопыхах вбежала в кухню и притворилась, будто занята стряпней. По чистой случайности единственная забытая чашка оказалась именно той, которую любила ваша супруга.

– Как же так… А цветы…

– В этом и состоит блестящая идея миссис Росс. – Гувернантка отвесила легкий поклон, но кухарка лишь крепче сжала губы. – Она догадалась, на какую мысль навели вас чашка и шали, и решила закрепить успех, чтобы вы не заподозрили ее. Требовалось лишь нарвать букет и поставить в вазу. Проще простого! Зато вы немедленно уверились в том, что все это проделки вашей покойной супруги.

– Но одежда Джудит… – растерянно проговорил Барри. – Она была навалена в точности так же…

– Всего лишь в беспорядке, – мягко поправила миссис Норидж. – Вы сами говорили, что ваша супруга не отличалась аккуратностью. Миссис Росс переворошила вещи – и вы додумали все остальное.

Мужчина изумленно уставился на кухарку.

– Бернис, это правда?

– Так все и было, мистер Гринвич, – ответила за нее миссис Норидж. – А миссис Росс молчит по одной-единственной причине: надеется, что еще не все пропало и ей удастся найти то, что она хочет.

Кухарка разомкнула губы, но лишь затем, чтобы прошипеть что-то про носатую крысу.

– Да что же она искала?

Миссис Норидж удивленно взглянула на Барри Гринвича.

– Брошь с ландышами, разумеется.

– Что? – хором воскликнули Мэри и Гринвич.

– Да ведь это ясно как божий день! Миссис Росс была на причале, когда вы с супругой поссорились, и она единственная видела, что произошло на самом деле.

– Я тоже это видел! – запротестовал Барри.

– Простите, вы думали, что видите. Спутать наперстянку с розами может лишь тот, кого подводит зрение. Ваша супруга бросила с моста камень.

– КАМЕНЬ?!

– Разобрать, что именно упало в воду, с того расстояния, на котором находилась миссис Росс, невозможно. Но утро было солнечное, и это ей помогло. Вы, миссис Росс, догадались о хитрости вашей хозяйки, когда поняли, чтоброшь не блеснула в воздухе. Золото! Бриллианты! Нет-нет, они сверкнули бы ярче солнечных лучей. А раз этого не случилось, значит, в воду упало что-то другое. Например, один из камней, что в изобилии валяются на берегу. Вы поняли, что ваша хозяйка не собиралась избавляться от дорогой вещи. Она лишь хотела поиздеваться над мужем. Вы напрасно тратили деньги на ныряльщиков, мистер Гринвич, – они не нашли бы на дне золотой корзинки, даже если бы рылись в иле до скончания века.

– Бог ты мой… – произнес ошеломленный Барри и сел. – Поверить не могу, что Джудит выкинула эдакий фокус!

Однако весь его вид говорил об обратном.

– Вернувшись домой, ваша супруга спрятала брошь, – продолжала миссис Норидж. – И тут-то случилось то, чего миссис Гринвич никак не ожидала: у нее начисто вылетело из головы, куда она положила украшение. Я знаю, Мэри, вы уверены, что забывчивость вашей хозяйки была чистой воды притворством, но это не так. Ее память и в самом деле ухудшалась с каждым годом.

– Так вот оно что! – изумленно протянула Мэри. – А я-то думаю, что это хозяйка опять в цветочные горшки заглядывает…

– Вы, миссис Росс, сразу заподозрили неладное, еще возле реки. А затем, когда миссис Гринвич начала нервничать, пытаясь что-то отыскать в комнатах, сделали правильный вывод. И тут она скончалась! Вы решили, что брошь станет не слишком большой компенсацией за то, что вам пришлось вытерпеть. Нужно было лишь найти драгоценность.

– Хозяйка была мне должна! – выкрикнула кухарка, не сдержавшись.

– И вы не стали сообщать об этом ее супругу, чтобы исправить ошибку своими руками, – согласилась миссис Норидж. – Когда вы поняли, что мистера Гринвича не на шутку беспокоит случившееся, то решили укрепить его в заблуждении, на ходу выдумав призрак покойной жены. Но вы допустили ошибку. Я спросила, не сказала ли что-нибудь хозяйка, появившись в зеркале за вашей спиной, – и вы задумались. Но ведь, миссис Росс, здесь не над чем размышлять. Призрак либо говорит что-то, либо молчит, не так ли? Однако вам нужно было все взвесить, вот вы и заколебались.

– Бог ты мой! Бернис!

Барри Гринвич потрясенно уставился на кухарку, словно видел впервые. Миссис Норидж сочла нужным выступить в ее защиту:

– Миссис Росс действительно не желала вам зла. Однако она намеревалась и дальше обыскивать дом, поэтому ей необходимо было подстраховаться.

– Подождите… зачем обыскивать?

– Но ведь брошь так и не нашлась. Правда же, миссис Росс?

– Одному дьяволу известно, куда она ее засунула! – взорвалась кухарка. – Уж я везде посмотрела, все перерыла! Нету – хоть ты провались! Никому ее не отыскать, не будь я Бернис Росс! Может, старуха и вовсе в придорожную канаву ее кинула! С нее бы сталось!

Во взгляде миссис Норидж, брошенном на кухарку, Барри Гринвич, к своему изумлению, прочел нечто вроде сочувствия.

– В шкафу искала, в горшках искала, в посуде искала, ящики все перерыла! – Кухарку уже было не остановить. – Нету ее, нету! Плакали ваши бриллианты и золото, мистер Гринвич!

Негромкое, но выразительное хмыканье заставило ее осечься. Бернис уставилась на миссис Норидж.

– Что это еще за «хм»? Что вы хотите этим сказать?

– Полагаю, я знаю, где она.

– Что-о?

– Вы позволите заглянуть в спальню вашей супруги, мистер Гринвич?

C этими словами гувернантка поднялась и прошествовала мимо ошеломленных хозяина, служанки и кухарки.

– Говорю вам, несносная женщина, я там все обыскала!

Миссис Норидж остановилась в дверях.

– Позвольте заметить, миссис Росс, что вы искали в тех местах, куда спрятали бы брошьсами. В то время как руководствоваться нужно было предпочтениями миссис Гринвич. Мистер Гринвич, так вы позволите?..

– Что? Господи, разумеется! Разумеется! – Он вскочил. – Куда нам идти?

– В спальню миссис Гринвич, – терпеливо повторила гувернантка.

– Да-да, прошу за мной.

Три женщины проследовали за ним на второй этаж. Лицо кухарки выражало негодование, лицо Мэри – страх, и только гувернантка была невозмутима. Барри Гринвич не знал, что и думать.

– Мэри, открой…

Скрипнул ключ, дверь распахнулась – и Барри страдальчески поморщился при виде песика, таращившегося с полки.

Кухарка выскочила вперед, уперев руки в бока.

– Ну, и что? Может, хотите паркет перебрать, а? Так я уже все до единой плашки простучала! Думала, есть тайник!

– Бог ты мой, Бернис! – ужаснулся Барри.

– Нет, пусть ужэта мне ответит! Дурачит она вас, и больше ничего! Нету здесь броши!

Миссис Норидж аккуратно обогнула кухарку и подошла к полке.

– Вы по-прежнему не понимаете логики вашей хозяйки, мисс Росс.

– А вы, значит, понимаете!

– О да. Позвольте побеспокоить вас, сэр Трейси.

Все уставились на гувернантку, почтительно обращавшуюся к чучелу. Тем временем миссис Норидж сняла чучело с полки, поставила на стол, приподняла длинную волнистую шерстку – и на груди Трейси-Гилмора-младшего блеснула, как медаль, золотая корзинка с жемчугом и бриллиантами.

* * *

Две недели спустя

– Дорогая миссис Норидж, позвольте еще раз выразить вам мою глубочайшую благодарность!

Гувернантка начала несколько уставать от изъявлений признательности, которыми при каждой встрече осыпали ее Барри Гринвич и его сестра. Обыкновенно она ссылалась на неотложные дела, требовавшие ее немедленного присутствия, но сейчас Эффи Прист находилась в комнате самой миссис Норидж и бежать от нее было некуда.

– Присаживайтесь, миссис Прист. Чаю?

– Благодарю вас! Я ненадолго, мне пора возвращаться в ателье.

Эффи поставила на стул круглую коробку, которую принесла с собой, и стала развязывать ленту.

– Вы знаете, что эта ужасная Бернис Росс по-прежнему работает у Барри? Можете себе представить? – Модистка была возмущена до глубины души. – Я бы выставила ее и ославила на каждом углу, а он вместо этого повысил ей жалованье… Некоторые мужчины – ужасные тюфяки!

– Вашего брата можно понять. Думаю, он испытал невыразимое облегчение, узнав правду.

– Именно так! Он сам говорил, что не мог заставить себя сердиться на Бернис. Но бог с ней! Миссис Норидж… – Маленькое личико Эффи Прист приобрело торжественное выражение. – Надеюсь, вы не откажетесь принять небольшой подарок. От всего сердца!

Она, наконец, справилась с лентой, сняла крышку, и глазам миссис Норидж предстала небольшая черная шляпка с овальной тульей и поднятыми по бокам полями – простая, но исключительно элегантная шляпка, то есть как раз такая, какая подобает респектабельной женщине.

Мастерица вынула ее из коробки, и миссис Норидж увидела, что сбоку творение Эффи украшено небольшим букетом искусственных ландышей.

– Надеюсь, вы не сочтете, что это слишком ярко? – с тревогой спросила Эффи.

– Она очаровательна, миссис Прист. Благодарю вас!

Когда Эффи ушла, миссис Норидж примерила шляпку и наклонила голову, рассматривая свое отражение в зеркале. Она осталась чрезвычайно довольной увиденным.

– Как все-таки мило со стороны мистера Гринвича было купить брошь с ландышами, а не с мальвами!

## Ваш ход, миссис Норидж

– Эмма, ты должна знать: я категорически не одобряю затею Шарлотты!

Сообщив об этом, Джейн Марлоу откинулась на спинку дивана. На груди ее чернело ожерелье из гагата. Миссис Марлоу овдовела десять лет назад, но до сих пор носила полутраур. Оттенок «увядающая орхидея» чрезвычайно шел к смуглому полному лицу вдовы с выразительными черными глазами, и миссис Норидж в глубине души полагала, что именно этим, а вовсе не данью памяти покойному мистеру Марлоу, объясняется привязанность ее давней подруги к лиловому цвету.

– Мне не очень-то по душе молодой человек, – продолжала Джейн, понизив голос. – Но в наше время девушки не интересуются мнением матерей, а потому… Ах, дорогая моя! – насмешливо перебила она себя на полуслове. – Верно говорит пословица: старое дребезжит, новое звенит. Не слушай мое дребезжание. Шарлотта влюблена и намерена окружить своего избранника заботой. Будь моя воля, я заперла бы ее дома, но, к счастью, она меня совершенно не слушается. Как ты говорила? «Коровам, детям и собакам нужно уделять поровну внимания»? Временами я жалею, что не завела корову двадцать лет назад, одновременно с рождением Шарлотты. Шортгонскую… у них совсем маленькие рожки, это так мило… Или хайлендскую – я видала их в Шотландии. У них чудесная рыжая шерсть! Я держала бы ее прямо здесь, в гостиной, и расчесывала бы черепаховым гребнем… – прекрасные черные глаза Джейн Марлоу мечтательно затуманились.

Миссис Норидж вернула подругу от коров к менее приятным вещам – таким, например, как нареченный ее дочери.

– Он богат, Джейн?

– Будет богат, если тетка отпишет ему наследство.

– А если нет?

Джейн Марлоу пожала плечами.

– По его словам, он имеет две тысячи фунтов в год. Его тетка владеет поместьем Дастанвиль, что в Хэмпшире. Пять тысяч акров, моя дорогая – это не шутки.

– Кроме него, есть еще наследники?

– Да. Подробности тебе лучше узнать у Шарлотты. Характер у тетки Томаса властный и непростой. Многие вокруг нее ожидают, что она осчастливит в завещании именно их, а тебе известно, как развращает богатых старух подобострастное поклонение тех, кто от них зависим. Отчего-то именно женщины подвержены этой слабости… Как ты думаешь, почему?

Миссис Норидж наклонилась и заботливо поправила плед, сползший с колен миссис Марлоу. На маленьком столике между ними стоял поднос с чаем и печеньем, а возле него – нюхательная соль.