Виктор Юнак
Разведчик Линицкий

Автор выражает искреннюю благодарность доктору юридических наук Головко Леониду Витальевичу, внуку разведчика Леонида Леонидовича Линицкого за неоценимую помощь в подготовке материалов для книги

© Юнак В.В., 2020

© ООО «Издательство «Вече», 2020

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Сайт издательства www.veche.ru

Пролог

Город Харбин, неожиданно возникший на карте Китая (вернее, тогда Маньчжурии) в самом конце XIX столетия, по праву называют русским городом. Китайцы и вовсе прозвали его «второй Москвой». В 1898 году русские строители под руководством начальника строительства КВЖД Николая Сергеевича Свиягина начали строительство на месте пересечения магистрали с южной ветвью железной дороги, идущей на Порт-Артур, в восьми верстах от полноводной Сунгари, в Сунляоской равнине очередной железнодорожной станции Сунгари-первой Трансманчжурской магистрали. Первостроители возвели здесь дома и казенные здания, а мебель и личные вещи привезли из России. Дорога была построена в рекордные сроки – всего за пять лет, причем железная дорога – это ведь не только рельсы и шпалы. Это мосты, туннели, подъездные пути, общежития для рабочих, здания вокзалов и управлений… Строительство было закончено в 1903 году. По тем временам, с технической точки зрения, КВЖД считалась одной из лучших дорог в мире.

Раз здесь появились русские, железная дорога, подведомственная Российской империи, значит, их кто-то должен защищать. Время ведь тогда было неспокойное: японцы предъявляли свои претензии не только на данную территорию, но и грозили войной России, а одновременно с появлением на месте станции посада, поименованного Харбином, и вовсе началось так называемое боксёрское восстание – точнее, восстание ихэтуаней (отрядов гармонии и справедливости) против иностранного вмешательства в экономику, внутреннюю политику и религиозную жизнь Китая. Да еще и местные банды орудовали. Таким образом, здесь и появились русская полиция, казаки Забайкальского казачьего округа, а также части регулярной русской армии – Отдельный корпус Пограничной стражи. Так в Харбине оказался и командир сотни пограничной стражи Леонид Иванович Линицкий. Здесь же, в Харбине, 21 июля 1900 года родился и его второй ребенок (после дочери) – сын, также названный Леонидом. Спустя год, от греха (и от грядущей войны) подальше, Линицкий отправил жену с ребенком в родную Малороссию – в городок Ахтырку Харьковской губернии.

Впрочем, в судьбе нашего героя Харбин отметился только двумя датами, своеобразно закольцевавшими его жизнь: здесь он родился и здесь же, волею судьбы, умер спустя 54 года. А между этими двумя датами была целая (пусть и короткая, но весьма бурная) жизнь – с любовью и предательством, успехами и неудачами, служением Родине, наконец.

Доброволец

1.

Зато другой город сыграл в судьбе нашего героя гораздо большую роль. Там он провел детство, туда он не раз возвращался и во взрослой жизни.

На берегу реки Ахтырка, там, где она делает петлю, в обрамлении сосновых боров и небольших озер, крупнейшим из которых является озеро Белое, еще в далеком 1641 году появилась крепость Ахтырка. Поляки вынуждены были построить крепость в противовес русскому острогу Вольнов, как одного из пункта Белгородской засечной черты. Однако же Ахтырка строилась с русской стороны границы, на левобережье Ворсклы. Обе крепости строились для защиты от набегов крымских татар. Место было весьма удачно выбрано: кроме реки, крепость окружали многочисленные озера, осложняющие подступы к ней. Крепость имела форму неправильного четырехугольника. Ее окружала деревянная ограда с пятью каменными и пятнадцатью деревянными башнями, двумя бастионами. Ворота на выездах имели подъемные мосты. Вокруг крепости был вырыт ров и насыпан земляной вал с капонирами по углам. Вода заполняла крепостной ров, придавая крепости островное положение, усиливая ее оборонную способность. Правда, под польской властью город пробыл недолго: в 1647 году по акту разграничения границ Ахтырка отошла к России. Но, уходя, поляки разрушили Ахтырскую крепость и увели оттуда ее жителей, и пришлось город отстраивать заново казаками и крестьянами – бывшими подданными Речи Посполитой, переселившимися с Правобережной Украины на Слобожанщину. И Ахтырка сразу же стала полковым казачьим городом, притом на целое столетие – самым большим и населенным городом Слобожанщины – даже крупнее полкового же города Харькова.

Ахтырка, как и все старинные города Слободской Украины, имела хаотичную застройку. Ядро города составляла крепость, занимавшая доминирующее в стратегическом отношении место, а вокруг разбегались, вписываясь в рельеф местности, кривые улочки с жилыми усадебными постройками, которые располагались произвольно, без определенного регулярного порядка.

А славится Ахтырка своими садами, церквями и монастырями, которых для такого маленького города было довольно много – почти всю, десятиверстную длину города украшают храмы, церкви, церквушки, часовни: добрых полтора десятка. Построенный при императрице Елизавете по плану знаменитого зодчего Растрелли Покровский собор с иконой Ахтырской божьей матери – редкий на Украине образец елизаветинского барокко. В ансамбль собора входят также построенные позднее в стиле классицизма Введенская (она же является и колокольней Покровского собора) и Христорождественская церкви. Последнюю еще называют Графской, так как эта церковь построена на средства графини Анны Родионовны Чернышевой, которая остановилась в Ахтырке по пути в Петербург из-за болезни и здесь же умерла.

Сами горожане так любовно и прозвали свой городок – «зеленая Ахтырка». Хотя Ворскла течет мимо, но в городе есть ее заливы, окруженные старыми ветлами, камышами и зелеными берегами. А помимо этого весь город в садах: нет такого домохозяйства, где бы не было древнего вишневого, яблочного или сливового сада. Особенно красива Ахтырка ранней-ранней весной, когда только прилетали грачи, тогда весь город был полон птичьего гама и крика – гнезда вились не только в садах, но и в городском парке и даже на бульварах.

На севере города есть церковь Архангела Михаила, возведенная в 1884 году. Храм Георгия Победоносца в народе называют Юрьевской церковью. Есть еще и маленькая кладбищенская церковь Жен Мироносиц. Ну и, конечно, стоящий на горе Охтыр древнейший, 1654 года основания Ахтырский Свято-Троицкий монастырь, некогда третий по величине на Украине. Славао красоте монастыря была известна далеко за пределами Российской империи. От монастыря в город к Успенскому собору монахи прорубили пещеры.

Ахтырский монастырь летом – излюбленная дачниками местность: высокие холмы, хорошее купанье, монастырские гостиницы, приспособленные к спокойной жизни, – все это привлекало много публики; «разноцветные барышни» и студенты встречались повсюду – в заливах реки на лодках, на зеленых лужках, в лесу.

А вот как строили Спасо-Преображенскую церковь с высокой колокольней над входом в 1907 году по проекту архитектора Немкина, маленький Леня Линицкий мог наблюдать воочию.

В центре города вблизи Покровского собора находится небольшой городской сад, тенистый, с широкими аллеями, с большой крытой беседкой в центре. Сама просторная площадь замощена булыжником лишь местами, есть места зелени и цветников. По краям – кучи мусора. Грустную картину представляет небольшой скверик рядом с площадью – без зелени, с плохой оградой, весь какой-то захудалый. Везде простые сельские хаты-мазанки, с крышами, крытыми соломой, с выходящими на улицу двумя окнами со ставнями, сплошь покрашенными в коричневый или желтый цвет.

В недавно построенной двухэтажной мужской гимназии на Сумской улице незадолго до начала Первой мировой войны появился новый преподаватель военного дела капитан Ахтырского гусарского полка Василий Сергеевич Родин. Это был типичный царский служака, едва после сорокалетнего возраста получивший в командование роту. Он был среднего роста, худощавый, с ярко-рыжей небольшой квадратной бородой, одет был всегда строго по форме. Говорил тихо и спокойно, но команды подавал отчетливо, громко и точно. На уроки он всегда приводил одного или двух унтер-офицеров, которые демонстрировали упражнения на гимнастических снарядах (параллельных брусьях, коне, кольцах, турнике и буме). Сам капитан показывал упражнения редко, вероятно, из-за возраста.

Гимназисты в большинстве своем очень любили военные занятия, в особенности те из них, которые готовили себя к военной карьере. К этой категории, конечно, принадлежал и Леня Линицкий, сын боевого ротмистра, участника Русско-японской войны. Его усердие было отмечено капитаном, и он вначале был назначен командиром отделения, а вскоре и командиром взвода, т. е. своего класса. Весной Линицкий успешно перешел в 6-й класс.

Но вдруг все изменилось. В ночь на 1 августа 1914 года по всему городу был расклеен высочайший манифест о начале войны с Германией, вероломно напавшей на наше государство и поработившей славянские народы на Балканах. Народ призывался грудью вставать на защиту Веры, Царя и Отечества и освободить от порабощения братьев-славян. Одновременно с манифестом были расклеены приказы ахтырского воинского начальника о призыве по мобилизации на действительную военную службу нескольких возрастов запасных офицеров и военных чиновников, а также объявлялся набор в армию лошадей и транспортных средств. Уже находившийся в отставке ротмистр Линицкий, разумеется, не мог оставаться в стороне, коли речь шла о защите родной земли, и он подал рапорт о возвращении в действующую армию.

С раннего утра мобилизационная машина уже заработала на полный ход. Прежде всего в ту же ночь экстренно были опечатаны все винные склады, казенные винные лавки, пивные и все предприятия, связанные с продажей спиртных напитков. Для некоторых категорий людей это мероприятие оказалось роковым. В первые же дни сухого закона было отмечено несколько случаев скоропостижных смертей привычных алкоголиков, не имевших возможности поддержать сердце «похмелкой». Было много случаев отравления спиртовыми лаками, политурами, одеколонами и прочими суррогатами спиртных напитков.

И только самая верхушка городского общества имела какой-то доступ к запретному, и даже безо всякого ограничения. Их услугами пытались воспользоваться знакомые. К примеру, капитан Борисов, зная о том, что Надежда Петровна Линицкая водила знакомство с заведующим казенной винной лавкой Сахновичем, обратился к ней с просьбой достать хотя бы немного водки, которую он любил выпивать перед обедом по одной рюмке. Но Линицкая не смогла этого сделать, так как и сам хозяин не успел ничего себе взять – так быстро и под строжайшим контролем все было опечатано.

Впрочем, особые охотники до вина где-то находили возможность приложиться к бутылке. Были даже какие-то забавно-трагические случаи, как, например, вот этот. В один из первых дней войны был призван на действительную военную службу Семён Васильевич Сосновский. По просьбе родных его отпустили на сутки домой. Каким-то образом ему удалось достать спиртное. Хорошенько набравшись, он, воспылав патриотическим духом, выбежал на улицу и с криками:

– Бей немецкое отродье! Круши фрицев! – смачивая эти крики еще и отборной бранью, начал бить стекла в квартире Моргенфельдов. Потребовалось вмешательство многих соседних мужчин, чтобы связать и успокоить разгулявшегося призывника. В квартире Моргенфельдов оказались перебиты стекла во всех окнах. Правда, на другой день они были вставлены за счет протрезвевшего Сосновского, который выразил глубочайшее сожаление по поводу этого прискорбного факта. Тем не менее эта скромная патриархальная семья оказалась не на шутку перепуганной, а старики – Карл Христианович и Августина Фридриховна – даже слегли на несколько дней в постель.

Неузнаваемо изменился облик города всего за один день. У всех появились какая-то озабоченность, суетливость, беготня, неудержимое любопытство побольше всего узнать. По городу открылись призывные пункты, куда со всех концов уезда потянулись призывники-лапотники, для этого случая особенно бедно одетые, зная, что собственная одежда будет заменена на военную шинель. За спинами призывников висели заплечные мешки «сидоры» с сухарями и немудреным солдатским скарбом. Призывников сопровождали родители, жены и даже дети. Из особого уважения к призывникам мешки несли родители или жены.

Монархические организации и правые партии в первый же день начали организовывать патриотические манифестации – с иконами, царскими портретами, с флагами и патриотическими лозунгами маршировали они по улицам города с пением гимна «Боже! Царя храни!» и прочими патриотическими песнями. На площади, у здания городской управы, стихийно возникали митинги все с теми же призывами, которые были указаны в манифесте. Во всех церквах города служились молебны о даровании победы «христолюбивому русскому воинству».

Общество Красного Креста организовало краткосрочные курсы сестер милосердия. Благодаря патриотическому подъему в первое время желающих обучиться на этих курсах было много. Форма сестры милосердия стала скоро очень модной, и ее носили не только при исполнении служебных обязанностей, а и повседневно. Даже ходили в ней в гости и на вечера. Она состояла из светло-серого закрытого платья, белого фартука с красным крестом на груди, белой повязки с крестом на левом рукаве и белой же косынки, кокетливо надеваемой под булавку. При комитете Красного Креста был создан также Дамский кружок, который составили в основном жены видных горожан. На средства кружка (23 тысячи рублей) было устроено два лазарета. Дамы помогали также беднейшим семьям погибших воинов.

Гимназисты и учащиеся технических училищ создавали трудовые дружины. Вестей с фронта ждали с замиранием сердца. Свежие газеты расхватывались моментально. Кинематограф из развлекательного зрелища превратился в еще один орган информации, военная хроника показывалась при полных залах.

Скоро в местных газетах, а также в специальных объявлениях, развешиваемых в городе, стали появляться призывы вступать в действующую армию добровольцами, вольноопределяющимися, а также открылся прием на ускоренный курс в военные училища всех родов войск и вновь открываемые школы прапорщиков. Срок обучения в военных учебных заведениях был установлен 4 и 6 месяцев в зависимости от рода войск. Желающих за столь короткий срок получить офицерское звание в первые два года войны также было много.

В первую же военную осень различные добровольные общества, а также дамы-патронессы, в основном жены и дочери высшего чиновничества, буржуазии, офицерши и даже жены купцов начали сбор средств на подарки воинам, организовывали с этой целью вечера, балы, карнавалы, гулянья и прочее. Некоторые женщины создавали артели по пошиву теплых вещей, вязки носков, перчаток, шарфов и т. п. Был брошен клич к населению о сборе теплых вещей, на что горожане откликнулись очень охотно. Много поставлялось индивидуальных посылок с подарками и теплыми вещами.

Туговато приходилось домовладельцам, которые не освобождались от постоя мобилизованных, так как они обязывались обеспечить на некоторое время помещением и обслуживанием какую-то партию призывников. Линицкие от этого постоя освобождались, так как в их домовладении проживал офицер.

Бойко торговали трактиры, чайные и заезжие дворы, где проводили последние часы призывники со своими родными. Владельцы, пользуясь случаем, сумели сбыть много залежалых селедок, колбасы и сыру, баранок, которые не всегда были свежими, но пользовались большим спросом. Пьяных почти не было, но женских слез и истерических криков было в изобилии.

В первые дни войны гимназисты еще не учились, а потому имели очень много свободного времени, чтобы везде побывать и все повидать. Леню Линицкого особенно тянуло на Соборную площадь, где военные комиссии проводили мобилизацию конного состава. В те времена было из чего выбирать. Выводились из барских помещичьих усадеб и частных конных заводов породистые лошади, коней неплохого качества сдавали зажиточные крестьяне.

Армии требовалось очень большое количество лошадей, так как никакой автотяги в те времена не было даже в артиллерии. С первых же дней войны стали печататься официальные бюллетени и телеграммы о ходе военных действий на фронтах. В них больше указывалось о наших победах, о поражении и отступлении вражеских войск с большими потерями в людской силе и технике. В то же время в городе срочно очищались и переоборудовались помещения больниц, некоторых школ и прочих зданий под военные лазареты, как в то время называли госпитали.

Ахтырский полк, в течение двух суток пополнившись запасами, развернувшись по штату военного времени, выбыл на фронт, оставив для формирования маршевых рот штаб будущего 88-го пехотного запасного полка.

Ахтырский гусарский полк считался одним из элитарных в русской кавалерии. В 1812 году ахтырские гусары сражались с наполеоновской армией под Смоленском, Бородино, Вязьмой. Именно этому полку выпала честь открывать парад союзных войск в покоренном Париже. В Ахтырском гусарском полку служил А.А. Алябьев (помните знаменитого алябьевского «Соловья»?). Но, бесспорно, самый известный ахтырский гусар – это многолетний шеф полка Денис Давыдов, командовавший полком с 1814 года. Именно Давыдову принадлежит блестящая идея использования регулярных воинских частей в партизанских действиях. Во главе со знаменитым поэтом-гусаром ахтырцы неожиданно появлялись в глубоком тылу французов, захватывали обозы с провизией и снаряжением, отвлекали на себя внимание противника.

В гимназию вместо ушедшего на фронт Родина, получившего чин подполковника, для преподавания военного дела был назначен подполковник Богатько, оставшийся в штабе запасного полка.

Недолго гуляли молодые выпускники военных училищ и школ прапорщиков. Не дольше чем через один-два месяца они отправлялись с маршевыми ротами на фронты войны. В первые месяцы войны в городе появились прапорщики, досрочно выпущенные из кадрового состава военных училищ, потом приезжали более солидные прапорщики, нередко с университетскими и институтскими значками, из числа вольноопределяющихся запаса и различных льготников. После них состав выпускников менялся уже в худшую сторону – пошли возрастом моложе, а образованием меньше. Количество военных в Ахтырке все прибывало и прибывало. А наскоро сформированные маршевые роты все шли и шли в западном направлении в неведомую даль.

Стал на временный постой и запасный полк. Запасные солдаты, одетые в широкие, нескладные военные шинели или со скатками через плечо, с заплечными мешками, полевыми сумками и неизменными походными лопатками, бессрочными медными котелками. Все было выдано будущим фронтовикам, за исключением оружия, которого уже в 1915 году не хватало. Все эти мужчины в солдатских шинелях шли под командой безусых мальчишек-прапорщиков, рисовавшихся своим положением перед провожающими девицами. В промежутке между игрой духового оркестра запасного полка они заставляли пожилых людей, у которых кошки скребли на сердце, петь нескладные, глупые песни вроде «Соловей, соловей-пташечка-канареечка…» или «Взвейтесь, соколы, орлами»… А запасники не могли ослушаться и тоже пели, а слезы невольно текли по небритым щекам. С боку строя всегда бежали бедно одетые и обутые в лапти жены, отцы, матери, дети, провожая в неизвестность, в никуда иногда единственного кормильца. Провожающие причитали, плача навзрыд.

2.

Еще в период Русско-японской войны 11 мая 1904 года шесть сотен пограничной стражи Заамурского округа были объединены в Сводный конный полк Заамурского округа пограничной стражи, который включили в состав Уссурийской конной бригады. А уже 1–2 июня в боях отличились 42-я, 43-я и 48-я сотни. Из них в основном по окончании боя был сформирован 1-й пограничный Заамурский конный полк.

9 июля 1907 года этот полк получил за блестящую атаку под Вафангоу Георгиевский штандарт образца 1900 года с надписью «За отличие и войну с Японией 1904–1905 годов» – в исключение из правил (поскольку часть эта числилась по Министерству финансов): кайма зеленая, полотнище белое, на лицевой стороне икона Спаса нерукотворного, под иконой надпись отличия на отрезке Георгиевской ленты. В этом полку как раз и служил в те годы ротмистр Леонид Иванович Линицкий. По окончании войны, неоднократно контуженный и раненный, ротмистр Линицкий подал в отставку и вернулся к семье в родную Ахтырку.

Еще в начале 1914 года, когда о вероятной войне большинство среди военных даже не думало, Генеральный штаб спланировал, в случае военных действий, придавать подразделения пограничников войсковым соединениям в качестве кавалерийских и пехотных частей корпусного и армейского подчинения. Причем на пограничников возлагалась не только охрана приграничной полосы, но и разведка, и поддержание порядка среди местного населения, и даже нанесение наибольшего вреда противнику уничтожением сооружений, складов, и препятствованием сборам резервистов и лошадей.

На начало войны, к которой Россия, как это часто случалось в ее истории, оказалась совершенно не готова, именно дальневосточные пограничные части, переподчиненные из Министерства финансов Военному министерству и, в соответствии с этим, переформированные по военному образцу, были наиболее боеспособными, благодаря опыту (пусть и печальному), полученному ими в войне с Японией. Разумеется, прибыли эти полки со всеми своими боевыми штандартами, а многие офицеры и солдаты с Георгиевскими орденами и крестами, Георгиевским оружием и Георгиевскими медалями.

Боевой дух русской армии в начале войны был очень высок, но выявившийся через полгода недостаток боеприпасов отрицательно сказался на уверенности и боеспособности войск. В армии считали, что невозможно победить врага при «молчащей» русской артиллерии. При этом солдаты обрекаются на бессмысленную смерть при полном отсутствии винтовок и патронов. После проведения ряда крупных сражений в Восточной Пруссии, в Галиции русская армия потеряла почти весь кадровый состав офицеров и нижних чинов. В морально расшатанных русских войсках немецкие и австрийские позиции стали считаться неприступными. В столь сложной ситуации требовались свежие силы, которые смогли бы укрепить боевой дух в войсках. Такие надежды были возложены на Отдельный корпус пограничной стражи Заамурского округа, и в начале 1915 года заамурцев перебросили на Юго-Западный фронт.

Пограничники и приняли на себя главный удар врага. Бригады Виленского, Варшавского и Киевского округов были расформированы, а их подразделения переподчинены военному командованию. Так, в боевых расписаниях 1-й и 4-й армий, датированных августом 1914 года, упоминается 13 конных, 16 пеших сотен и 3 конных команды (1-я армия) и 14 конных, 14 пеших сотен пограничной стражи (4-я армия). 1-й и 2-й Заамурские пограничные конные полки составили вторую бригаду Сводной кавдивизии под командованием генерала Георгия Петровича Розалион-Сошальского, а 3—6-й полки – Заамурскую конную дивизию, в которую также входили стрелковый дивизион и артиллерийские подразделения.

К тому времени русские дивизии под давлением австро-венгерских войск отступали за Днестр и Прут. Сдержать их при большом некомплекте личного состава было сложно. По этому поводу начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал от инфантерии Николай Янушкевич в телеграмме № 9595 заметил коротко и ясно: «Юго-Западный фронт должен рассчитывать только на прибывающие Заамурские пограничные полки». Их сразу же и ввели в оборонительные бои, сосредоточив сперва у г. Каменец-Подольский, а затем направив в район впадения реки Стрыпы в Днестр, что дало возможность командующему созданной только в начале марте 1915 года 9-й армии генералу от инфантерии П.А. Лечицкому начать наступление. 4 (17) марта 1915 года был освобожден г. Станиславов (нынешний Ивано-Франковск), а спустя всего десять дней «бой за Залещицкую переправу, – сообщалось в рапорте командующему фронтом, – шел ночью и продолжался весь день». Все атаки австрийцев дальневосточные пограничники с успехом отразили, а переправившиеся в течение ночи четыре сотни пограничного полка 10-й кавалерийской дивизии у села Выгнанка при дальнейшем наступлении после полудня были встречены батальоном австрийской пехоты с батареей и конницей.

Удерживание переправы через Днестр стоило русской армии огромных жертв, однако в соответствии с приказом № 935 от 25 марта (7 апреля) 1915 года по 2-му кавалерийскому корпусу 9-й армии 3-й и 4-й Заамурские пехотные полки под командованием начальника 1-й Заамурской пограничной пехотной дивизии генерал-майора М.К. Самойлова должны были воспрепятствовать противнику переправиться через Днестр во что бы то ни стало.

Сложные задачи были поставлены перед Буковинским отрядом, исходя из которых войскам 9-й армии в конце апреля предстояло самим форсировать столь сложную водную преграду с целью оттянуть на себя часть сил германской армии, участвовавших в Горлицком прорыве. Удар в направлении села Городенка осуществлялся 33-м армейским корпусом, состоявшим из 1-й и 2-й Заамурских пограничных пехотных дивизий с приданным им сводным кавалерийским корпусом, а также 1-м и 2-м Заамурскими конными полками. Прорыв вражеской обороны на этом участке должна была осуществить кавалерия, на которую легла главная тяжесть намеченной операции.

1-я и 2-я Заамурские пехотные дивизии должны были начать форсирование реки у г. Хмелёв утром 27 апреля (10 мая) с тем, чтобы противник был застигнут врасплох. И в образовавшийся прорыв командующий 9-й армией приказал бросить сводный кавалерийский корпус с заамурскими конными полками.

Когда над родиной нависла угроза оккупации, когда война грозила проглотить тысячи жизней соотечественников и тысячи километров родной земли, Леонид Иванович Линицкий не мог сидеть дома. Он написал рапорт и снова запросился в армию, к своим родным заамурцам. Командование пошло ему навстречу – и под его команду поставили сотню 1-го Заамурского конного полка. Там еще некоторые солдаты, а тем паче офицеры помнили его и приняли с воодушевлением.

На дворе апрель, а зима не торопится уступать место весне. Воет ветер, сыплет и тут же тает мокрый снег. Проселки превратились в грязные реки. В эти дни 9-й армии было приказано проявить активность, чтобы облегчить положение правого фланга Юго-Западного фронта.

Свежий южный ветер пропитался влагой от Днестра. Тучи на посеревшем небе предвещали скорую непогоду. От этого и речная гладь покрывалась неуютной рябью. Днестр в этих краях еще не набрал той силы, как в бессарабских степях, но и здесь своими постоянными изгибами напоминал какую-нибудь ползучую змею. А близость Карпат, где и берет свое начало эта большая река, ощущалась в том, что течение Днестра было довольно быстрое. Оттого и не успела еще нагреться вода в реке, и пронизывала до костей тех, кто пытался перебраться с одного берега на другой.

Австрийцы вкупе с немцами весь день 25 апреля вели частные атаки в нескольких местах, но все они были пресечены огнем русской артиллерии, а противник не доводил наступление до полного напряжения, видимо, имея в виду этими частными атаками задержать русских на месте, не допустив их переброску на поддержку левого крыла 3-й армии, против которого, видимо, и готовился главный удар.

В тот же день, 25 апреля 1915 года, генерал-майор русской армии Карл Густав Маннергейм был временно назначен командиром сводного кавалерийского корпуса, в который вошли: 12-я кавалерийская дивизия, Отдельная гвардейская кавалерийская дивизия и бригада Заамурской пограничной стражи – всего восемь кавалерийских полков.

Перед сводным корпусом была поставлена задача форсировать реку Днестр и вместе с Сибирским корпусом вести наступление на город Коломыя.

Ротмистр Линицкий стоял на небольшом взгорке и долго смотрел в бинокль в сторону вражеских окопов, то ли покусывая, то ли облизывая губы. Выискивал слабые места и только головой покачивал от неудовольствия.

– Что, Линицкий, рекогносцировку проводишь? – с едва заметной язвительностью спросил неслышно подошедший сзади ротмистр Васильев из третьей сотни.

Они дружили друг с другом еще с японской. Однажды вдвоем еле спаслись от японского окружения, правда, потеряв при этом немало своих солдат. При этом никогда не теряли возможности друг друга подколоть по мелочи. Они и сейчас жили в одной крестьянской хате.

– Да вот, смотрю, здорово окопались сволочи австрияки. Тройная линия обороны. Боюсь, завтра многих ребят положим.

Васильев также приставил к глазам бинокль.

– Одно утешает, – продолжал, не отрываясь от лицезрения укреплений противника. – Землица-то наша, русская. Не усидит в ней австрияк.

– Да, это не Маньчжурия с Кореей, – согласно кивнул головой Васильев и первым опустил бинокль. – Пойдем-ка назад, Линицкий. Через четверть часа полковник ждет у себя всех офицеров.

– Да, пойдем, – вздохнул тот, опуская бинокль и поправляя френч.

И вдруг улыбнулся.

– А я все-таки разглядел у австрияков одну лазейку.

– Полковнику доложишь?

– А то как же!

Начавшийся с ночи дождь сыграл на руку заамурцам. Форсирование Днестра 1-м и 2-м Заамурскими пехотными дивизиями началось на рассвете 27 апреля. Десятки плотов и понтонов в полной тишине отчалили от левого берега. Лошади словно бы понимали всю важность переправы, стояли молча, лишь переминаясь с ноги на ногу да хвостом отгоняя мошкару, умудрявшуюся даже ночью и при дожде каким-то образом летать. Тучи укрывали своим дырявым пледом луну, а редкие, едва пробивавшиеся сквозь дыры в этом пледе звезды только помогали быстрее приближаться к берегу.

Форсировав Днестр, сводный корпус двинулся на селение Городенка. Пасмурно. Небо покрыто тучами. Движение полков корпуса идет медленно, так как беженцы понемногу захватывают все войсковые стоянки. Многие людские таборы становятся рассадником вшивой заразы.

Стоя в окружении офицеров своего штаба и наблюдая за всем этим, Маннергейм произнес:

– Да, картинки из нравов каменного века. Совсем как во времена аракчеевщины, когда табунами гнали поселенцев через всю Россию. Господа офицеры, вы, наверное, помните рассказ Лескова «Продукт природы»? Теперь та же картина.

Целые дни, а то и ночи болтались офицеры и солдаты в седлах, без горячей пищи и курева. Лес, бездорожье. Люди и лошади выбивались из последних сил. И всюду – в лесах, на полях, по дорогам – разлагающиеся трупы людей. Все это было совершенно непереносимо. Еще страшнее были полевые лазареты. Тут и там носилки, на которых стонут окровавленные люди. Всюду грязь, вонь, отчаяние, беспомощность и страшный беспорядок, с трудом преодолеваемый героическими усилиями врачей и сестер милосердия.

Для солдат полков сводного корпуса продвижение вперед не играло особой роли. Говоря о войне, они всегда болтали о бое – о его удали и ярости, или о бабе (справится ли она с хозяйством, не забалует ли?), или о Боге. Вопрос о том, захватим ли мы чужую землю, которую здесь неудобно было пахать, их мало интересовал. Поэтому настроение нижних чинов оставалось все тем же – как при наступлении, так и при отступлении.

Скрытность сосредоточения и выдвижения к месту переправы, быстрота и четкость действий позволили застать противника врасплох. В образовавшийся в результате успешной атаки прорыв был брошен сводный кавалерийский корпус с заамурскими конными полками.

Наконец, у Городенки головной конный разъезд обнаружил вражеские позиции, которые по приказанию командира Отдельной гвардейской бригады в конном строю атаковали два эскадрона гродненских гусар и бригада пограничной стражи. Головной эскадрон не смог преодолеть проволочные заграждения и попал под убийственный пулеметный огонь. Понеся большие потери, конная группа отступила.

А командир 3-го Заамурского пехотного пограничного полка полковник Циглер вел свой полк под ураганным огнем через германские проволочные заграждения по-скобелевски, верхом. Участники той атаки навсегда запомнили своего командира, старика с развевающимися бакенбардами, ехавшего впереди цепей и кричавшего:

– Помните, заамурцы, что Георгиевские кресты висят на германских пушках, а не на пулеметах!

Солдаты полка дошли до неприятельских позиций – их трофеями стали 2 орудия, 10 пулеметов, в плен было взято 14 вражеских офицеров и 1695 солдат 7-й австро-венгерской армии.

– Не подведи, ребята! – вел свою сотню в бой и ротмистр Линицкий. – Не осрамим штандарты Его Величества!

Едва русские эскадроны подошли к первой линии окопов, преодолев проволочные заграждения, австрийцы в панике бросали ружья, поднимали вверх руки или выкидывали белые флаги. Сердобольные русские солдаты, ничего дурного не подозревая, подходили к австрийцам, дабы пленить сдавшихся и отправить в тыл к своим, но в последний момент некоторые австрийцы снова хватали свои ружья и расстреливали русских в упор. И это было их роковой ошибкой – больше ни одному австрийцу веры не было: такие коварные повадки только озлобили русских солдат и в плен почти уже не брали – расстреливали на месте.

Вот уже и вторая линия окопов опустела от драпавших австрийцев. Дальше началось просто бегство.

Линицкий со своей сотней напал с правого фланга на бегущих австрийцев. Те, не ожидавшие такого, сначала остановились, в шоке и от безысходности поднимая руки. Пока заамурцы одних брали в плен или расстреливали, другие, опомнившись, еще яростнее бежали назад, к своим тылам, периодически приостанавливаясь и отстреливаясь, нанося немалый урон. Таких заамурцы просто рубили. Работал шашкой и ротмистр Линицкий.

Вот уже и Городенки проскочили, преследуя отступающего противника. Устали все: и отступающие, и преследующие их. Но кураж так легко было не остановить. К тому же был приказ командующего Юго-Западным фронтом генерала Брусилова отбросить противника за реку Прут. А приказы на войне нужно выполнять.

Разгоряченный ротмистр Линицкий летел на своем верном четвероногом друге впереди своей сотни, раскрасневшийся, с горящими глазами. Вот и еще какое-то поселение. Он глянул вправо – там со своей сотней мчался его друг ротмистр Васильев. Но тут Линицкий обратил внимание, как поредела сотня Васильева. Неужели и у него такие же потери. Он оглянулся назад: да, урон в сотне немалый, но никто и не думал укрываться от пуль. Линицкий лишь успел повернуться, чтобы оценить путь до ближайшего поселения, и в этот момент почувствовал, как кто-то (или что-то) больно ущипнуло его в грудь. Перед глазами поплыли разноцветные круги, руки отпустили поводья, и Линицкий упал наземь, даже не успев закрыть глаза, в которых застыл весь ужас непонимания и боли, приключившихся с ним.

Его тут же окружили верные заамурцы. Вскоре рядом оказался и верный друг ротмистр Васильев.

Преследование противника продолжалось двое суток. Приказ командующего был выполнен – противник отброшен за Прут. Но потери были тяжелые: 1-й и 2-й Заамурские конные полки из пятисотенного состава были сведены в трёхсотенные. Генерал Брусилов прислал телеграмму: «Нижним чинам, участвовавшим в конной атаке, – мое спасибо и жалую всем георгиевские кресты». И слов на ветер генерал не бросал. 1-й и 2-й Заамурские конные пограничные полки получили необычное отличие: офицеры – золотой гусарский галун на шаровары (так называемый «гусарский зигзаг» шириной в 1 вершок, установленный приказом по военному ведомству № 446 в 1911 году), а нижние чины – оранжевый басон (полувершковой ширины, утвержденный приказом по военному ведомству № 100 в 1909 году). Скорее всего, эти своеобразные лампасы имели целью отразить старые казачьи традиции, свято хранившиеся в среде российских пограничников.

Были и конкретные награды. За отличия при проведении конной атаки у Городенки командир 1-го Заамурского конного пограничного полка П.Н. Колзаков, командир 2-го Заамурского конного пограничного полка А.С. Карницкий, ротмистры Б.-Э.Л. Мосцицкий, А.А. Пяновский были награждены орденами Святого Георгия 4-й степени, а подполковники К.Н. Стоянов, К.К. Ягеллович, ротмистры Л.И. Линицкий, В.А. Васильев, А.А. Левшиновский, Н.А. Люман, М.П. Хабаров, П.Г. Полторацкий, А.Ф. Езерский, штаб-ротмистры Н.А. Базоркин, П.С. Корчинский, В.В. Враштил – Георгиевским оружием.

Спустя почти год после гибели высочайшим приказом от 7 февраля 1916 года Линицкий Леонид Иванович, ротмистр 1-го пограничного Заамурского конного полка, был награжден военным орденом Святого великомученика и победоносца Георгия (посмертно).

Линицкие дали российской армии еще одного георгиевского кавалера. Младший брат Леонида Ивановича Александр Иванович Линицкий еще в 1906 году окончил Николаевскую академию генерального штаба и войну встретил в чине полковника. И тоже был кавалеристом – начальником штаба 4-й кавалерийской дивизии. А в начале 1915 года был при штабе 10-й армии, дислоцировавшейся в Гродно, откуда 1 февраля был послан в Олиту с приказом об отстранении от должности командира конного отряда генерала Леонтовича. А вскоре был назначен командиром 3-го драгунского Новороссийского полка. За отличия в командовании этим полком 12 января 1917 года Александр Иванович высочайшим приказом был награжден Георгиевским оружием. Но к тому времени Александр Иванович Линицкий уже был в чине генерал-майора и в должности начальника штаба Кавказского кавалерийского корпуса, действовавшего в Персии.

Еще один брат, самый младший, Владимир Иванович Линицкий, также был офицером российской армии, дослужившийся в годы войны до чина полковника.

3.

Леня Линицкий возвращался с друзьями из гимназии. По дороге они расставались каждый возле своего дома. Линицкие жили в большом доме в пригороде Ахтырки, который по старинке все еще называли деревней Кириковкой.

Станция Кириковка находилась по дороге из Харькова на Сумы посреди чудесных хлебных полей. «Кириковка, пересадка на Ахтырку!» – возглашает в поезде кондуктор, отбирая у Ахтырки билеты. От этой станции идет ветка верст в двадцать до Ахтырки. Ждать на станции нужно часов пять. Каждое лето урожай, сытость, довольство; здоровый полевой воздух гуляет по станции. Маленький Леня любил бегать на станцию и наблюдать там разные забавные картинки. Вот, к примеру, едущий из Харькова помещик, здоровый, загорелый, сидит и поглядывает с отеческой гордостью на сына, которого везет из Харькова отдохнуть; а сынишка, выше папы на голову, в студенческой тужурке и косоворотке, отсыпается после Харькова и никак не отоспится…

Линицкий добирался домой на извозчике. Расплатившись, он быстро добежал до ворот дома, открыл калитку и сразу почувствовал что-то неладное. Каким-то тяжелым воздухом повеяло от дома. Не встречала его, как обычно, сестра, на веранде не был накрыт стол в ожидании его возвращения. Едва прикрыв за собой калитку, он остановился, расстегнул китель, снял фуражку и, держа ее за козырек, почесал макушку. Навстречу ему выскочила служанка с заплаканным лицом.

– Панычу, татка вбылы! – запричитала она.

Икры ног у Лени задрожали мелкой дрожью. Его отец погиб. На фронте. Он прошел всю японскую, там, на чужой земле, а здесь, на родной, – выжить ему было не суждено.

– Нет! – закричал он и, заплакав, бросился в дом. – Мама, скажите, что это неправда!

Но по лицу матери и сидевшей рядом с ним сестры он понял, что это правда, горькая правда войны.

Ночью у него в мозгу родилась мысль – сбежать из дому, на фронт, отомстить за отца. Его отец в редкие минуты общения, когда либо он сам приезжал в отпуск в родную Ахтырку, либо семья навещала его на самом Дальнем Востоке, а в последние предвоенные годы живя постоянно в городе, всегда приучал не только держать свое слово, но и добиваться поставленной перед собой цели. И Леонид твердо решил бежать в действующую армию.

Но и мать, Надежда Петровна, прекрасно знала характер сына, и потому жестко приказала и прислуге, и дочери следить за Леней. А Леня после гибели отца в считаные дни будто повзрослел сразу на несколько лет. Он понимал, что он теперь остался единственным мужчиной в семье и должен всячески помогать матери. Но и не отомстить за отца он не мог. Он посвятил в свои планы только своего двоюродного брата Сергея Солодовникова. И тот одобрил его план и пообещал помочь ему незаметно выбраться из города и сесть на поезд, идущий на запад. Сергей был сыном родной сестры Михаила Арцыбашева, по мужу Солодовниковой.

И вот спустя два дня после происшедшего Леонид не вернулся из гимназии. Он вместе с Сергеем на извозчике, нанятом братом заранее, умчался в Харьков и там, разузнав, какой из эшелонов идет на фронт, вскочил в тамбур последнего вагона уже тронувшегося поезда.

– Маме пока не говори ничего! – крикнул Леонид Сергею. Тот в ответ лишь кивнул и помахал рукой.

Однако, когда вечером Леонид не вернулся, Надежда Петровна все поняла и тут же направилась в полицейское управление.

Надежда Петровна Линицкая, урожденная Арцыбашева, была любящей, но строгой матерью и решительной женщиной. Она приходилась родной сестрой одному из самых популярных и одновременно спорных и противоречивых в те годы прозаиков и драматургов, Михаилу Петровичу Арцыбашеву. Некоторые его произведения еще до войны были экранизированы, в том числе и самим Ханжонковым, а также переведены на основные европейские языки.

Отец Арцыбашевых, Петр, гвардейский офицер, после женитьбы на польке оставил службу и занял должность исправника в уездном городе Ахтырка Харьковской губернии. Кроме брата-писателя у Надежды Петровны были еще две сестры. Нынешний уездный полицейский начальник с превеликим почтением всегда относился к сестрам Арцыбашевым и, разумеется, тут же пообещал Надежде Петровне, что приложит все усилия, чтобы вернуть домой юного беглеца. И слово свое сдержал – направил срочные телеграммы во все полицейские управления городов, через которые проходила железная дорога до Львова и Станиславова.

На одном из полустанков и сняли с поезда спящего Леню. Под присмотром двух полицейских унтеров его в целости и сохранности доставили в Ахтырку. Надежда Петровна не ругала сына, лишь потребовала, чтобы он пообещал ей больше не совершать таких неосмотрительных поступков.

– Но кто, если не я, отомстит за гибель папы? – упрямо и решительно смотрел сын в глаза матери.

– Ты хочешь, чтобы наша семья лишилась второго и последнего мужчины? – не менее решительно ответила вопросом на вопрос Надежда Петровна.

Леня не посмел с ней больше спорить.

А вскоре Ахтырку оккупировали немцы. Учеба в гимназии прекратилась, и Леонид нашел себе новое занятие. С братом Сергеем и еще двумя друзьями он решил выслеживать немецких офицеров и записывать о них информацию, которую, найдя и наладив связи с харьковскими агентами армейской разведки, туда и передавали. А немецких солдат, стоявших на посту или ходивших в патруле, просто выслеживали и убивали. Так в еще довольно юном возрасте в Леониде Линицком проснулся дух разведчика. Но вся его диверсионная деятельность закончилась после того, как один из раскусивших юнцов немецких офицеров выстрелил в убегавшего Леонида. Пуля больно ужалила его в плечо и вылетела с другой стороны. Сквозное ранение было не таким страшным, но все же Линицкому пришлось пролежать дома целый месяц под строгим надзором матери, сестры и прислуги.

Вот так он и прожил весь шестнадцатый год, раздваиваясь в своих стремлениях и поступках. Но его все равно не покидала мысль о бегстве на фронт. Но, понимая, что мать все равно будет против, он решил немного схитрить. Однажды, придя из госпиталя, расположенного в его гимназии, где он с братом Сергеем под предлогом помощи немецким раненым офицерам выпытывал у них разные сведения, с порога заявил:

– Мама, можете себе представить, Юрченко сбежал на фронт?

– Как сбежал? На какой фронт? Ведь он же еще мальчишка.

– Ну да, мальчишка. А вы знаете, мама, нам господин подполковник Богатько еще до прихода сюда немцев несколько раз рассказывал истории про то, как наши сверстники убегали на фронт в действующую армию.

– Но, вероятно, это не совсем правдивые истории, – мать начала догадываться, к чему клонит Леня. Она смотрела на него уже другими глазами: за последний год он повзрослел и сильно возмужал – настоящий мужчина в семье.

– Отнюдь не сказки, – возразил Леонид и зрачки его от возбуждения расширились. – Об этом регулярно публикует сообщения журнал «Искры». Господин подполковник нам даже зачитал одно письмо – семинаристов Омской учительской семинарии. Вот послушайте, я даже тогда записал, – Леонид открыл свою тетрадку, пролистал ее, нашел нужную страницу и зачитал: «У нас нет ничего того, чем мы могли бы помочь Родине, кроме собственной жизни, и мы готовы пожертвовать ею».

После этого и подобного ему других обращений император Николай II выпустил указ, позволяющий студентам вузов идти добровольцами в армию. И почти сразу же на имя руководителей учебных округов лавиной обрушился поток просьб от учеников выпускных классов с просьбой провести им ускоренные экзамены. Воспитанники училищ, семинарий, гимназий, кадетских корпусов просили у своих руководителей отпустить их на борьбу с врагом. Ребята хотели как можно быстрее попасть на фронт, пока война не закончилась.

Вообще-то дети участвовали в боевых действиях с давних времен. К примеру, в Средние века четырнадцатилетние мальчики становились оруженосцами рыцарей, и в их обязанности входили ночной караул и чистка оружия. В XVIII и XIX веках мальчики, которых называли «пороховыми обезьянками» и которые часто были не старше восьми лет, перезаряжали орудия на военных кораблях. До XIX века включительно мальчики в возрасте от 10 лет служили барабанщиками в армиях разных стран.

В России тоже была своя история юных воинов. Их называли кантонистами. И это были несовершеннолетние, а зачастую и вовсе малолетние сыновья нижних воинских чинов, приписанные к военному ведомству. Обучались кантонисты в кантонистских школах, позднее переименованных в гарнизонные школы, выпускники которых обеспечивали армию строевыми унтер-офицерами, музыкантами, чертежниками, топографами, кондукторами, аудиторами, писарями и всякого рода мастеровыми. В школы поступали солдатские дети от 7 до 15-летнего возраста. Все они сначала обучались грамоте, а затем более способные – артиллерии и фортификации, или пению и музыке, или письмоводству, или слесарному мастерству; менее способные – столярному, кузнечному, сапожному и другим ремеслам. По достижении 15 лет способнейшие оставлялись в школах еще на три года для усовершенствования; остальные назначались на службу в войска. И только Александр II коронационным манифестом в 1856 году уничтожил закрепощение сыновей нижних чинов военному ведомству и запретил название кантонист.

Еженедельный журнал «Искры», выходивший в годы Первой мировой войны, регулярно публиковал материалы, посвященные юным защитникам Родины. Военная хроника сохранила большое количество сообщений и отчетов о юных добровольцах и их подвигах. Воевали вчерашние студенты и гимназисты смело и отважно. Под смертельным ураганом немецкой артиллерии они быстро становились взрослыми, учились переносить различные лишения, холод, голод, смерть своих товарищей. К концу 1915 года среднее количество кадровых офицеров на полк составляло около пяти человек. Те из гимназистов, кто уцелел в мясорубке боев, вместе с кандидатами на замещение офицерских постов направлялись в тыл для ускоренной переподготовки. Через шесть месяцев эти безусые ребята в офицерских погонах уже вели в бой целые роты и батальоны. Многие юноши, не имевшие никакого опыта командования, тем не менее выполнили свой долг, заставив солдат, отступавших под напором хорошо оснащенных немецко-австрийских войск, собраться и сражаться.

Стремясь помочь своим отцам и братьям в защите Отечества, на фронт рвались даже ребята помладше, в возрасте от 7 до 13 лет. Они подносили стрелкам патроны, передавали команды в качестве посыльных, под огнем противника на поле битвы собирали патроны и выносили раненых, участвовали в разведывательных и диверсионных операциях. Мальчишек десятками снимали с поездов, следовавших к линии фронта, отлавливали на железнодорожных вокзалах, объявляли в розыск, как «сбежавших из дома». Большинство из них были возвращены родителям, но попадались и «счастливчики», ухитрившиеся стать солдатами или партизанами. Многие из них вели себя как настоящие храбрецы и заслужили боевые награды – Георгиевские кресты и медали. Портреты вчерашних гимназистов в гимнастерках с новенькими Георгиями на груди будоражили воображение их сверстников, и новые сотни «юных бойцов» бежали на фронт. Так, в 1915 году газеты напечатали портрет мальчика-чеченца Абубакара Джуркаева, 12-летнего учащегося реального училища, ставшего лихим кавалеристом.

Некоторые мальчишки пытались действовать «по закону»: заявления с просьбой зачислить их в действующую армию поступили от всех учащихся восьмого класса гимназии города Либавы, от половины старшеклассников Рижской и Казанской гимназий, от учащихся Пензенского рисовального училища… Гимназист 7-го класса Мазур из города Вильно обратился к командующему 1-й армией генералу П.К. Ренненкампфу с просьбой зачислить его на военную службу. И генерал согласился! Мальчик был оставлен при штабе, где даже сделал важное усовершенствование конструкции телеграфа. А потом он погиб, как погибли во время войны миллионы взрослых солдат и сотни пробравшихся в действующую армию детей.

Малолетние добровольцы бежали из Москвы, Петрограда, Одессы, Киева, Новгорода и даже далекого от фронта Владивостока. Бежали из деревень, казачьих станиц. Побеги на фронт были как одиночными, так и групповыми. В газетах тех лет есть рассказ о сыне жандармского ротмистра из города Двинска, гимназисте Сосионкове, который собрал группу из восьми учащихся и отправился на войну.

Что делали мальчишки на войне? Они были ординарцами, штабными писарями, санитарами, подносили патроны, а иногда становились лихими разведчиками. Был и такой случай: шестеро мальчиков-партизан из Псковской и Новгородской губерний, пробравшись в тыл немецкой армии, воевавшей против 2-й армии генерала А.В. Самсонова, подбили из винтовки вражеский самолет.

– Мама, я решил пойти на фронт добровольцем! – наконец произнес Леонид фразу, ради которой он и затеял весь этот разговор. – Я хочу отомстить за папу. Я буду воевать за веру, царя и Отечество.

– Я тебя никуда не пущу! – решительно произнесла мать. – Я не хочу лишиться и последнего мужчины в семье.

– Но почему ты думаешь, что я обязательно должен погибнуть?

Леонид в упор и не менее решительно посмотрел на мать, и она поняла, что своего решения сын уже не изменит.

4.

В начале 1917 года в возрасте шестнадцати лет Леонид Линицкий добровольцем ушел в действующую армию. Но в штабе армии решили по-другому. Юношу-дворянина, да еще и сына офицера, Георгиевского кавалера, племянника генерала сразу направили на подготовку в учебную команду. Обучение в такой команде было не сахар, но Линицкий не ныл, понимал, что в бою будет гораздо тяжелее.

Если в мирный период подготовка унтер-офицеров для русской армии осуществлялась в полковых учебных командах со сроком обучения 7,5 месяца, то сейчас время было дорого, приходилось укладываться в четыре месяца. Преподавание носило по преимуществу практический характер, на классные занятия отводилось не более 16 часов в неделю. Выдержавшие выпускной экзамен по представлению непосредственных начальников и приказом командира полка производились в младшие унтер-офицеры и назначались на вакантные должности.

Впрочем, ситуация в российской армии в это время в корне отличалась даже от ситуации годичной давности.

1 марта 1917 года (за день до отречения императора Николая II) Петроградский совет издал приказ № 1, отменявший принцип единоначалия в армии и учреждавший солдатские комитеты в воинских частях и на судах. Это ускорило моральное разложение армии, снижало ее боеспособность и способствовало росту дезертирства. Параллельно с солдатскими начали формироваться офицерские организации. Система управления и снабжения армии была нарушена, армия стала малоуправляемой, боевой дух военнослужащих снизился, нарастала усталость от войны. Императорские знаки различия и отличия в вооруженных силах были отменены, а сама армия была переименована в «Революционную армию свободной России». Приказом военного и морского министра Временного правительства Александра Гучкова, по флоту и морскому ведомству № 150 от 21 апреля 1917 года, погоны заменены нарукавными знаками различия и введена новая кокарда, на которой была размещена пятиконечная звезда над розеткой с якорем.

Это было время сплошной агитации – в армейские части пробирались агитаторы от большевиков, эсеров, даже анархистов. И каждый пытался донести до вооруженных мужиков свою точку зрения. Разумеется, не оставались незадействованными и учебные команды. В ту, где постигал азы военной премудрости Лёня Линицкий, зачастили большевики. И до того всегда приверженный чувству справедливости и равенства, Линицкий впитывал слова большевиков, словно губка воду.

Между тем обучение продолжалось.

Руководил полковой учебной командой штабс-капитан Штольц, боевой офицер, неожиданно для самого себя назначенный на эту должность. Еще в мае 1915 года, преследуя внезапно появившийся на охраняемом его ротой участке шпионского аэроплана, Штольц упал с лошади на сквозном железнодорожном мосту, ударился поясницей о рельс. Тогда он не обратил на это особенного внимания. Вскоре, однако, он заболел острым воспалением почек, но подавать рапорт о болезни не стал, надеясь на помощь младших офицеров. И вдруг приказом по полку он был назначен начальником полковой учебной команды. Хорошо понимая смысл этого лестного назначения, он, однако, очень боялся, что почки не дадут ему возможности исполнить перед полком свой ответственный долг. Но полковник все же уговорил Штольца не отказываться.

Главную роль в обучении воинским премудростям все же играли в учебной команде боевые прапорщики и унтер-офицеры.

Линицкому, конечно, было проще, чем бывшим рабочим и крестьянам, призванным на военную службу. Те испытали на себе все, что испытывают солдаты от старших по званию: от нарядов вне очереди, таскания мешков с песком от конюшен до лагерных палаток до мордобоя. Так командир учебного взвода, в котором состоял Линицкий, старший унтер-офицер Бородавкин мог одним ударом кулака сбить солдата с ног, а то и просто выбивал солдатам зубы. И Линицкому порою приходилось заступаться за своих товарищей. На что Бородавкин, обидевшись, однажды завел Линицкого в свою палатку и предупредил:

– Смотри, ваше благородие, я сделаю так, что ты никогда не будешь унтер-офицером!..

– Это мы еще посмотрим, – дерзко ответил Линицкий.

– Ты у меня настоишься под шашкой при полной боевой! – в ответ пообещал Бородавкин.

Линицкий добился встречи с болевшим в тот момент Штольцем – снова дали себя знать отбитые почки.

Штольц, к удивлению Линицкого, увидевшего штабс-капитана впервые, оказался человеком с теплыми глазами и простодушным лицом. Некоторое время они оба изучали друг друга, затем Штольц указал на стул, одновременно спросив:

– Ну что, солдат, в службе не везет?

– Никак нет, господин штабс-капитан. Служба для меня легка, однако же унтер-офицер Бородавкин делает все, чтобы отбить охоту у нашего брата к служению Отечеству.

Штольц удивленно посмотрел на юнца, у которого на верхней губе едва светился пушок.

– Однако же и вы не блещете дисциплиной, господин Линицкий. Хотя кому, как не вам, сыну и племяннику офицеров, знать о жесткой армейской дисциплине.

Линицкий опустил глаза, не найдя, что ответить, и тут же поднялся.

– Да вы сидите, сидите, не бойтесь! Я это к тому, что на вас поступила плохая характеристика. Пишут, что вы за четыре месяца обучения имеете десяток взысканий и называете своего взводного командира «шкурой» и прочими нехорошими словами. Так ли это?

– Да, господин начальник команды, – ответил Линицкий. – Но одно могу доложить, что всякий на моем месте вел бы себя так же.

Линицкий рассказал ему правдиво все, как было.

Штольц внимательно выслушал и сказал:

– Идите во взвод, готовьтесь к экзаменам.

Накануне экзаменов Штольц дал солдатам целый день отдыха, а вечером устроил им развлечение, которое удобно было организовать, пользуясь пребыванием команды в здании немецкого клуба, где была сцена и прочие клубные атрибуты. С участием офицеров солдаты украсили большой зал гирляндами и флагами и вообще горячо приняли к сердцу свой собственный праздник.

Штольц был весьма тронут, когда хор команды, которым дирижировал прапорщик Мацюк, исполнил народную песню «За Уралом, за рекой»:

– За Уралом, за рекой
Казаки гуляют.
Э-гей, не робей,
Казаки гуляют.

И стрелою каленой
За реку пускают.
Э-гей, не робей,
За реку пускают.

Казаки – не простаки,
Вольные ребята,
Э-гей, не робей,
Вольные ребята.

И на шапках тумаки, —
Все живут богато.
Э-гей, не робей,
Все живут богато…

Ефрейтор Васильев прочитал стихотворение Николая Некрасова «Внимая ужасам войны»:

– Внимая ужасам войны,
При каждой новой жертве боя
Мне жаль не друга, не жены,
Мне жаль не самого героя…
Увы! утешится жена,
И друга лучший друг забудет;
Но где-то есть душа одна —
Она до гроба помнить будет!
Средь лицемерных наших дел
И всякой пошлости и прозы
Одни я в мире подсмотрел
Святые, искренние слезы —
То слезы бедных матерей!
Им не забыть своих детей,
Погибших на кровавой ниве,
Как не поднять плакучей иве
Своих поникнувших ветвей…

Рядовой Воробьев исполнил зажигательную русскую пляску.

И в конце все тот же командный хор исполнил романс «Вечерний звон».

После исполнения программы, на которое были приглашены офицеры полка, были уже беспрограммный пляс, веселье, рассказы и прочее. Затем были пряники, сласти и пироги, розданные солдатам днем и вечером… Вечер закончился, назавтра был экзаменационный день.

Экзамены Лёня Линицкий сдал весьма успешно, и ему был присвоен чин унтер-офицера. Настало время прощаться с учебной командой.

Когда команда вернулась с поля домой, чтобы завтра с утра разойтись по ротам, Штольц сердечно попрощался с людьми, искренно поблагодарил офицеров за совместную работу и пошел в канцелярию. Но через некоторое время фельдфебель доложил ему, что выстроенная команда просит его к себе. Немало удивившись этому, Штольц все-таки последовал за фельдфебелем. Один из вчерашних исполнителей, Воробьев, выступил из фронта, вынул из патронной сумки бумажку и прочел штабс-капитану приветствие:

– Ваше Высокоблагородие! По окончании нами учебной команды желаем выразить вам нашу искреннюю благодарность за ваше отеческое отношение и за ваше наставление по отношению службы солдата. И мы всем чувством приняли ваше наставление, которое будет служить нам путем для нашей солдатской жизни. Почерпнув новые силы за короткое время, придя в роты, мы, в свою очередь, окажем помощь своим товарищам и научим их тому, что приобрели от вас в это время, и оно должно послужить для лучшего исполнения долга службы, для защиты Родины, в особенности в настоящее тяжелое время, когда вся Россия, как один человек, встала на защиту дорогого отечества. И, расставаясь с вами, еще раз благодарим за ваше наставление и просим принять на память от нас неценный подарок.

Его солдаты вручили Штольцу художественный серебряный портсигар с монограммой «М. Ш.» и надписью: «Е. В.Б. Штабс-капитану М.Г. Штольцу на память от учебной команды 436 пех. полка. 19 9/IV 17».

Штольц был очень растроган и взволнован. Затем солдаты повзводно благодарили своих офицеров и тоже поднесли им по серебряному портсигару.

Разумеется, с точки зрения закона все, начиная со Штольца, совершили его нарушение, так как офицерам вообще запрещается принимать какие-либо подарки от нижних чинов. Но кто может обвинить их в этом? Как было отказать этим людям, отдавшим, может быть, последние гроши, плакавшим при поднесении? Разве русский человек мог бы понять это подчинение закону иначе, как горькую обиду от гордого, холодного человека?

После прохождения подготовки в учебной команде 16-летний младший унтер-офицер Леонид Линицкий был направлен в район боевых действий, в гвардейский Финляндский полк, где вскоре получил чин старшего унтер-офицера.

5.

5 мая 1917 года был назначен второй состав Временного правительства во главе со все тем же князем Львовым, а военным и морским министром стал Александр Федорович Керенский, в первом составе правительства исполнявший должность министра юстиции.

Керенскому досталось тяжелое наследство.

Два месяца революции успели до предела разложить армию. Бoльшая часть тыловых гарнизонов пребывала в состоянии полной анархии. На фронте процветало дезертирство. Солдаты открыто отказывались подчиняться приказам офицеров, при каждом случае угрожая им физической расправой. Дело быстро шло к катастрофе, но социалисты из Петроградского совета по-прежнему были убеждены в том, что главной задачей момента является дальнейшая «демократизация» вооруженных сил. Очередным шагом на этом пути стала «Декларация прав солдата». Согласно этой декларации, военнослужащие пользуются гражданскими правами во всей их полноте, имеют право состоять в общественных, политических и профессиональных организациях и не могут быть подвергнуты телесному наказанию, не исключая и отбывающих срок в военно-тюремных учреждениях. Было объявлено об отмене военной цензуры, отменялось обязательное отдание чести, вместо чего устанавливалось «взаимное добровольное приветствие». Выражения «так точно», «никак нет», «здравия желаем» и т. д. заменялись общеупотребительными «да», «нет», «здравствуйте».

Вместе с тем в декларации было заявлено, что каждый военнослужащий «обязан строго согласовывать свое поведение с требованиями военной службы и воинской дисциплины». Параграф четырнадцатый устанавливал, что «в боевой обстановке начальник имеет право под своей личной ответственностью применять все меры, до применения вооруженной силы включительно, против не исполняющих его приказания подчиненных».

В конце апреля проект декларации был разослан для ознакомления главнокомандующим фронтами и произвел на них самое гнетущее впечатление. По предложению генерала Михаила Алексеева, занимавшего в ту пору пост Верховного главнокомандующего, 2 мая 1917 года в Могилеве состоялось совещание для обсуждения присланных документов. На нем присутствовали главнокомандующие четырех из пяти фронтов, а также ряд других старших начальников. Общее мнение выразил главнокомандующий Юго-Западным фронтом генерал Брусилов:

– Есть еще надежда спасти армию и даже двинуть ее в наступление, если только не будет издана декларация… Но если ее объявят – нет спасения. И я не считаю тогда возможным оставаться ни одного дня на своем посту…

В итоге было решено немедленно ехать в Петроград и прямо обратиться к правительству с требованием приостановить развал армии. Два дня спустя, 4 мая 1917 года, в большом зале Мариинского дворца собрались Временное правительство в полном составе и приехавшие из Могилева генералы. Долго ждали представителей Совета. Наконец те прибыли, и совещание началось. Во вступительном слове генерал Алексеев констатировал, что революция привела не к ожидаемому подъему духа, но, напротив, дала оправдание трусам и шкурникам. Выступившие вслед за ним главнокомандующие фронтами привели десятки примеров того, как революционная пропаганда разлагает армию. Представителям Совета оставалось только оправдываться. Кандидат в министры Церетели пытался объяснить предыдущие шаги Совета:

– Вам, может быть, был бы понятен приказ № 1, если бы вы знали обстановку, в которой он был издан. Перед нами была неорганизованная толпа – и ее надо было организовать.

Собравшихся попытался примирить Керенский:

– Тут никто никого не упрекал. Каждый говорил, что он перечувствовал. Каждый искал причину происходящих явлений. Но наши цели и стремления – одни и те же. Временное правительство признает огромную роль и организационную работу Совета солдатских и рабочих депутатов, иначе бы я не был военным министром. Никто не может бросить упрек этому Совету. Но никто не может упрекать и командный состав, так как офицерский состав вынес тяжесть революции на своих плечах, так же как и весь русский народ.

Уезжали из Петрограда генералы в мрачном настроении. Единственная надежда была на то, что Керенский не будет спешить с подписанием «Декларации прав солдата». Сам военный министр последующие дни провел в разъездах. Он успел побывать в Гельсингфорсе, где ознакомился с состоянием базы Балтийского флота, а уже 10 мая отбыл на фронт. На следующий день, находясь в поезде между Петроградом и Киевом, Керенский все-таки поставил свою подпись под текстом «Декларации». Но с ее обнародованием он не спешил.

Получив назначение на пост военного министра, Керенский начинает активно подготавливать июньское наступление, которое, по его замыслу, должно было поднять сильно упавший боевой дух армии. Он активно объезжает части, стремясь воодушевить их, после чего получает прозвище «главноуговаривающего». 22 мая 1917 года Керенский назначает на должность Верховного главнокомандующего генерала Брусилова вместо консервативно настроенного генерала Алексеева.

Керенский начал поездки по прифронтовым городам. После короткой остановки в Киеве Керенский 13 мая прибыл в городок Каменец-Подольск, где должен был собраться съезд делегатов от частей и соединений Юго-Западного фронта. Большой зал городского театра был набит в этот день битком. Один за другим выступали ораторы, представлявшие разные политические группы и партии. Среди них, между прочим, был и будущий большевистский главковерх прапорщик Николай Крыленко. Наконец слово было предоставлено военному министру. Керенский был в ударе:

– Вы – самые свободные солдаты мира! Разве вы не должны доказать миру, что та система, на которой строится сейчас армия, – лучшая система? Разве вы не докажете другим монархам, что не кулак, а Советы есть лучшая сила армии? Наша армия при монархе совершала подвиги: неужели при республике она окажется стадом баранов?

Выступая, Керенский заводил не только аудиторию, но и самого себя. В эти минуты он и сам верил в то, что ведет за собой народ, что его словам внимает вся Россия. Но это не мешало ему рассчитывать свои шаги, умело пользоваться настроением момента. Именно 14 мая, в день своего триумфа, Керенский передал в печать текст «Декларации прав солдата». Одновременно в газетах был опубликован подписанный Керенским приказ о наступлении. Собственно, это не был настоящий приказ, а скорее воззвание, призывавшее быть готовым к активным действиям. Керенский обращался к солдатам: «Вы понесете на концах штыков ваших мир, правду и справедливость. Вы пойдете вперед стройными рядами, скованные дисциплиной долга и беззаветной любви к революции и родине».

На следующий день Керенский в сопровождении генерала Брусилова выехал на передовую. В течение дня он пять раз выступал с речами, каждый раз срывая шквал аплодисментов.

Он, как и всегда, стоял спиной к шоферу в своем шестиместном автомобиле. Его чуть удлиненная голова, сухощавое лицо, аккуратный ёжик волос были далеко видны. Вокруг машины плотно сгрудилась солдатская толпа. Сзади нее виднелись офицерские фуражки и погоны. Один из пехотных поручиков, дважды раненный в боях, приоткрыв рот, большими печальными глазами и полными слез в упор смотрел на Керенского и не только ждал, но как будто бы требовал у него какого-то последнего всё решающего слова. Но словоохотливый военный министр говорил совершенно не те слова. Керенский ратовал за начало нового наступления на фронте.

– Товарищи солдаты, матросы и офицеры! Вас я зову вместе со мной на тяжелый, страшный подвиг: буду вашим последовательным слугой, но важно, чтобы вашим именем я мог показать перед всем миром, что русская армия и русский флот – не рассыпавшаяся храмина, что это не собрание людей, которые не хотят ничего делать, что это сила, которая своей народной мощью и величием духа в отношении тех, кто не захотел бы нас слушать, сумеет показать, что свободная Россия – это не Россия самодержавных проходимцев, это Россия, которая заставит уважать всех и каждого во имя свободной русской республики.

Его широко распахнутые руки то опускаются к толпе, как бы стремясь зачерпнуть живой воды волнующегося у его ног народного моря, то высоко поднимаются к небу. В раскатах его взволнованного голоса уже слышны характерные для него исступленные всплески. Заклиная армию отстоять Россию и революцию, землю и волю, Керенский требует, чтобы и ему дали винтовку, что он сейчас пойдет вперед, чтобы победить или умереть.

И тут к нему пробрался сквозь толпу сослуживцев молоденький, чуть выше среднего роста, темноволосый с густой шевелюрой, прикрытой фуражкой на самой макушке, унтер-офицер и резким взмахом руки протянул Керенскому винтовку.

– Держите винтовку, товарищ министр, ежели просите. И милости просим на передовую. А нам война не нужна! Наш брат, солдат, устал, пора уже домой возвращаться.

Керенский опешил, не зная, как повести себя в этой ситуации. Он оглядывался на своего помощника и шурина Барановского, искал глазами командира полка. А унтер-офицер и не думал отступать – он по-прежнему продолжал протягивать министру свою винтовку.

– Ну что же вы, товарищ министр! Или только на словах воевать решили, а на деле прячетесь за нашими спинами?

Солдаты вдруг одобрительно зашумели, засмеялись, кто-то захлопал, выкрикивая одобрительные слова. Наконец, пришел в себя и командир полка:

– Унтер-офицер Линицкий, прекратить! Как вы смеете так разговаривать с членом правительства?

– А разве я что-то не то сделал? – дерзко ответил Леонид. – Господин министр попросил винтовку, я ему ее даю.

Смех стал еще громче. Раздались крики:

– Правильно! Хватит воевать! Штык в землю и по домам! У германцев с австрияками такие же крестьяне и рабочие, как и мы, нам нечего с ними делить.

Митинг был сорван. Полковник краснел, разводил перед Керенским руками.

– Велите арестовать этого негодяя! – приказал Барановский.

– Всенепременно! Сегодня же! – заверил командир полка. – Он у меня под суд пойдет.

Раздраженный Керенский сел в машину, следом туда забрался и Барановский, хлопнув дверцей.

– Поехали! – скомандовал Керенский.

– Господин министр! Александр Федорович, а как же ужин? – запричитал полковник, но машина уже тронулась с места, и его слов Керенский не услышал.

Глаза полковника налились кровью, он со злостью приказал адъютанту:

– Арестовать унтер-офицера Линицкого! Под суд его!

Оказавшийся рядом с Линицким поручик взял у него из рук винтовку. Солдаты хотели было окружить Линицкого, чтобы защитить его, но полковник уже держал в руках револьвер и выстрелил в воздух.

– Кто посмеет оказать сопротивление, пристрелю на месте. По законам военного времени.

Полковник был настроен весьма решительно, никто не решился противоречить ему. Впрочем, Леонид и не думал сопротивляться, он спокойно, заложив руки за спину, следовал к каменному сараю, где размещалась полковая гауптвахта.

Леонид Линицкий оказался на фронте уже в то время, когда российская армия по сути никаких активных действий не вела. В атаку никто не ходил, лишь лениво перестреливались оба противника, чьи окопы находились друг от друга на расстоянии менее полуверсты. Зато на передовой окопались большевистские агитаторы, непонятно как пробиравшиеся туда. И они здорово делали свое дело. От армейской дисциплины практически ничего не осталось.

А юность и горячность Линицкого отнюдь не являлись в данном случае его союзниками, скорее наоборот. Когда Леонид увидел сидевших за столом суровых, а то и вовсе злых офицеров-судей во главе с самим командиром полка, он понял, что добром этот суд не закончится. Так оно и случилось: за срыв митинга военного и морского министра по законам военного времени его приговорили к смертной казни. Леонид побледнел, задрожал всем телом. Но просить о снисхождении не стал. Впрочем, снисхождение к Линицкому проявил сам суд, когда зачитывался окончательный приговор:

– Принимая во внимание молодость унтер-офицера Линицкого и давая ему возможность загладить собственную вину служением Отечеству, суд решает заменить смертную казнь на службу в штрафном полку.

Линицкому повезло в том смысле, что к тому времени в русской армии были сформированы первые штрафные части (полки и батальоны), куда отправляли не только дезертиров, но и провинившихся в более серьезных нарушениях воинской дисциплины и воинского долга. При этом служба штрафников в штрафных частях того времени была ничуть не слаще, чем в штрафбатах Второй мировой: к примеру, некоторых штрафников приковывали цепями к пулеметам и оставляли прикрывать отход наших войск.

Услышав окончательный вердикт военного суда, Линицкий даже не смог облегченно выдохнуть – не было сил. Как не было сил и стоять на ногах. И если он не упал, то только благодаря необыкновенной силе воли.

6.

В штрафном полку оказалось не так страшно, как поначалу казалось Линицкому. Керенскому таки не удалось возбудить солдат к наступлению на фронте. Соответственно, и штрафники никакого участия в боевых действиях не принимали. Зато их использовали на самых черных и грязных работах, которые изматывали не хуже боев: рыли окопы непонятно зачем, таскали мешки с песком, укрепляя брустверы, восстанавливали разрушенные вражеской артиллерией строения… Линицкий при этом еще и успевал читать. Он наладил контакты с большевистским советом солдатских депутатов и ему приносили брошюры Ленина, Троцкого и других большевистских вождей. По вечерам они с товарищами по штрафному полку обсуждали прочитанное, растолковывали непонятливым отдельные фразы и мысли…

А в это время в России события шли своим чередом: неудавшееся июльское выступление большевиков, после которого на их вождей начались гонения и вообще партия оказалась на грани закрытия, а Ленину с Зиновьевым пришлось тайно покинуть столицу и скрываться то ли в шалаше на станции Разлив, то ли на чердаке дома большевика Емельянова, то ли вообще перебраться в Финляндию; затем было не менее неудавшееся выступление генерала Лавра Корнилова, возжелавшего взять на себя во имя спасения России роль диктатора, однако его, боевого генерала, перехитрил опытный политик, председатель Временного правительства Александр Керенский, сумевший не допустить мятежные войска в Петроград.

В рядах войск, которые вел в конце августа 1917-го на Петроград генерал Корнилов, находились штабс-ротмистр лейб-гвардии Уланского Его Величества полка Александр Александрович Линицкий и корнет Михаил Александрович Линицкий, сыновья генерал-майора Александра Ивановича Линицкого, и двоюродные братья Леонида.

Затем наступила осень. Холодная с дождями и обильным листопадом. Линицкий уже несколько раз подавал рапорт на имя командира полка с просьбой предоставить ему отпуск. Помогла болезнь – простуда. В октябре месяце он-таки добился своего – получил отпуск и тут же отправился домой, в родную Ахтырку, к семейному очагу.

А потом случился вооруженный переворот, к власти пришли большевики во главе с их вождем – Владимиром Лениным. Разумеется, уже ни о каком возвращении ни в какой штрафной полк не могло быть и речи. Леня Линицкий и его мать, Надежда Петровна, облегченно вздохнули. Можно было подумать о том, что же делать дальше.

Впрочем, думать долго не пришлось: конечно, учиться. Леонид отправился в Харьков, где находился один из самых первых университетов в России, и записался на естественное отделение физико-математического факультета Харьковского университета вольным слушателем.

Из огня да в полымя

1.

Едва известие о свержении с престола императора Николая Второго достигло Киева, как тут же, 3 марта 1917 года, две партии – Общество украинских прогрессистов и Украинская социал-демократическая рабочая партия – в киевском клубе «Родина», что на Владимирской, 42, собрали более сотни представителей украинских политических партий, солдат, рабочих, духовенства, кооператоров, студенчества, общественных и культурных организаций. На этом собрании родилась идея создания организации для координации национального движения. Так, в жесткой полемике и острых дискуссиях, родилась Украинская Центральная рада – поначалу просто украинский представительный орган политических, общественных и культурных организаций, со временем, после апрельского Всеукраинского национального конгресса, превратившийся в революционный парламент Украинской народной республики.

Справедливости ради нужно отметить, что идея независимой УНР родилась не сразу. Рада разделилась на две партии – самостийников и автономистов. Первых возглавлял адвокат и общественный деятель Николай Михновский, выступавший за немедленное провозглашение независимости. Во главе вторых, ратовавших за автономию Украины в федеративном союзе с Россией, стояли писатель Владимир Винниченко и историк и публицист Дмитро Дорошенко. Впрочем, самостийники все же пошли на объединение с федералистами в надежде на то, что развитие революции приведет последних к признанию необходимости независимости Украины. Главой Украинской Центральной рады заочно избрали опального при царе, отбывавшего ссылку в Казани по обвинению в австрофильстве, украинского историка Михаила Грушевского.

И сразу после большевистского октябрьского переворота Украинская Центральная рада своим III Универсалом от 7 (20) ноября 1917 года провозгласила Украинскую народную республику с определенной территорией, но и с федеративными связями с Россией, а также утвердила закон о выборах в Украинское учредительное собрание. При этом по результатам выборов во Всероссийское Учредительное собрание на территории Украины большевики получили всего лишь десять процентов голосов, а все остальные партии социалистического направления – 75 %. Это, однако, не помешало пришедшим к власти большевикам 4 (17) декабря выдвинуть Украине ультиматум с требованием «оказывать содействие революционным войскам в деле их борьбы с контрреволюционным кадетско-калединским восстанием», который Центральная рада отвергла.

2 декабря 1917 года в газете «Сумской вестник» было опубликовано такое письмо-обращение начальника охраны города Сумы А. Линицкого:

«Покорнейше прошу в вашей уважаемой газете, господин редактор, напечатать следующие строки. Прилагая при этом выписку из приказа 5 ноября, сообщаю для сведения жителей города Сум и уезда, что вверенная им команда и я, являясь частью вышепоименованного полка, будем проводить в жизнь строго и определенно следующую резолюцию. Начальник охраны города прапорщик А. Линицкий. Резолюция 5-го зап. кав. полка. Выписка из приказа. В экстренном заседании исполнительного комитета Рады войсковых депутатов 5-го запасного кавалерийскаго полка и переменного его состава 27 ноября вынесена следующая резолюция.

Исполнительный комитет, обсудив резолюцию, вынесенную харьк. Советом рабочих и солдатских депутатов в заседании своем 27 ноября, на основании прежних постановлений Совета военных депутатов 5-го запасного кавалерийского полка и переменного состава, постановил:

1) Признать поход, начатый большевиками против Центральной рады, фактом явно недемократичным и не достойным имени истинных борцов за счастье и волю трудовых масс российской федерации республик.

2) Всеми силами протествовать против стремления большевиков передачи власти на территории Украины в руки Советов. Открыто заявить, что 5-й запасный кавалерийский полк со всем своим переменным составом, признающий власть Центральной рады и всецело подчиняющийся приказам войскового Секретариата Украины, будет бороться с тем, дабы власть и авторитет Центральной рады ни на йоту не были бы поколеблены или уменьшены, причем исполнительный комитет заявляет, что не дело большевикам заниматься государственным устройством Украины, сами знаем, что если Центральная рада не будет отвечать чаяниям и стремлениям украинского трудового народа, то она должна быть переизбрана.

С подлинным верно. Начальник охраны города и уезда прапорщик А. Леницкий. Сумы декабря 2 дня 1917 года».

После этого пробольшевистски настроенные депутаты Рады переехали в Харьков, где спустя восемь дней после ультиматума создали свое собственное правительство – Народный секретариат УНР, не подчиняющийся Центральной раде и Генеральному секретариату. Во всех крупных центрах власть правительства Центральной рады существовала к концу семнадцатого года лишь номинально. В Киеве это сознавали, но ничего уже поделать не могли.

Однако все равно не смирились с номинальной утерей и после разгона большевиками Учредительного собрания 6 января 1918 года Центральная рада 9 (22) января провозгласила IV универсал, согласно которому УНР провозглашалась независимой и суверенной страной, а Генеральный секретариат был преобразован в Совет народных министров УНР.

Но, как учил вождь большевиков: только та революция чего-либо стоит, если она умеет защищаться. И в УНР были созданы свои вооруженные силы.

Был брошен клич, на который довольно быстро откликнулись отряды «Вольного казачества», российские военнопленные-украинцы австро-венгерской армии, военнопленные-украинцы Германии и Австро-Венгрии, чьи войска в 1918 году оккупировали Украину. Но основную массу составили украинизированные дивизии Юго-Западного фронта еще царской армии. Ядром формирования регулярной Украинской армии был российский 34-й армейский корпус генерал-лейтенанта Павла Скоропадского, переименованный в августе 1917 года, после украинизации, в 1-й Украинский корпус. В сентябре на базе российского 6-го армейского корпуса сформирован 2-й Сечевой Запорожский корпус. В начале ноября 1917 года украинцы – офицеры, унтер-офицеры и солдаты Финляндского лейб-гвардии пехотного полка Российской императорской армии – сформировали Гайдамацкий курень под командованием сотника Пустовита. В декабре Симон Петлюра сформировал из добровольцев, преимущественно унтер-офицеров и солдат киевских военных школ, Гайдамацкий кош Слободской Украины. Зимой 1917/18 года некоторые из этих частей принимали участие в боях против большевистских войск на Левобережной Украине и во время обороны Киева, в то же время многие украинизированные части регулярной армии, поддержавшие Центральную раду в 1917 году, объявили о нейтралитете и отказались участвовать в возникшем военном конфликте между Украинской народной республикой и Российской советской республикой, в состав которой в то время входила провозглашенная большевиками в Харькове Украинская советская республика.

Таким образом, численность войск, подчинявшихся Центральной раде, достигала почти триста тысяч человек. Впрочем, к апрелю 1918 года в армии УНР оставалось приблизительно 15 тысяч человек, 60 пушек, 250 пулеметов. Однако особой дисциплиной эта армия не отличалась, не было никакой государственной организации украинской армии. Но немецких оккупантов не устраивала даже такая армия по соседству с собственной армией. И не без согласия германского кайзера Вильгельма на Украину был направлен георгиевский кавалер, генерал-лейтенант русской императорской армии, но уроженец Германии Павел Петрович Скоропадский, 29 апреля 1918 года совершивший государственный переворот и пришедший к власти.

В конце 1917 года Скоропадский возглавил сформированные Центральной радой национальные милицейские части, носившие название «Вольное казачество». 29 апреля 1918 года в Киеве на Всеукраинском съезде хлеборобов, куда съехались около семи тысяч помещиков и крупных крестьянских собственников, воспользовавшись затяжным кризисом Центральной рады УНР и опираясь на поддержку германских оккупационных войск, сочувствие офицерских кругов бывшей русской армии, зажиточного украинского крестьянства и казаков, Скоропадский был провозглашен гетманом Украины. После этого своей грамотой гетман Скоропадский распустил Центральную раду и Малую раду, а изданные ими законы отменил. Тем самым была упразднена Украинская народная республика и установлена Украинская держава. А сам Скоропадский принял официальный титул: «Его Светлость Ясновельможный Пан Гетман Всея Украины».

Ставший гетманом всея Украины, Скоропадский сначала занялся государственным строительством, а затем и строительством вооруженных сил, регулярной армии. К нему потянулись высшие офицеры и генералитет российской армии. Среди последних оказался и вернувшийся с Кавказского театра военных действий генерал-майор Александр Иванович Линицкий. Встреча с гетманом была недолгой, но конкретной. Два георгиевских кавалера, два боевых генерала понимали друг друга с полуслова. Хотя Линицкий и высказал свое недовольство германским покровительством Скоропадского.

– Дорогой мой Александр Иванович, куда деваться от этих немцев? – усмехнулся гетман. – Не они ли проплатили возвращение Ульянова в Россию? Не с ними ли большевики заключили мирный договор в Брест-Литовске? Поверьте мне на слово, генерал, наша разведка сообщает, что и у кайзера Вильгельма наступили непростые дни. Немецкая армия революционизируется. Австро-Венгрии более не существует. Так что максимум через полгода мы очистимся от немецких покровителей и от большевистской заразы. Мы построим независимую Украинскую державу, которую будут если не бояться в Европе, то уважать и принимать нас как равных.

Линицкий посмотрел в глаза Скоропадскому, тот выдержал взгляд, и Александр Иванович впитал в себя уверенность гетмана.

– Хорошо, Павел Петрович, я согласен. Но хотел бы прояснить, кем вы меня видите?

– Во-первых, вы будете переоформлены в генерал-хорунжии. И получите в командование Отдельную конную Екатеринославскую бригаду.

– Кто начштаба?

– Генерал Кислицын.

Линицкий немного помолчал, вспоминая, доводилось ли ему ранее пересекаться с Кислицыным, затем снова спросил:

– Снабжение, вооружение?

– Об этом даже не беспокойтесь, – успокоил его Скоропадский.

– Мои сыновья будут служить у меня.

– Разумеется, господин генерал-хорунжий!

Они одновременно встали.

– Слава Украине! – вытянувшись в струнку, четко произнес Линицкий.

– Слава Украине! И принимайте бригаду.

Они пожали друг другу руки. На следующий день генерал Линицкий выехал в Екатеринослав.

Армия гетмана Скоропадского состояла из 8 корпусов, 20 пехотных и 4 кавалерийских дивизий, 6 кавалерийских бригад, 16 легких и 8 тяжелых артбригад. Эти кадровые части состояли исключительно из подразделений российской Императорской армии (11, 12, 15, 31, 33, 42-й пехотных, 3-й и 4-й стрелковых, 7, 8, 9, 10, 11, 12-й кавалерийских, подразделений 4, 13, 14, 19, 20, 32, 34, 44-й пехотных, 3-й и 16-й кавалерийских дивизий) с прежним офицерским кадром. Собственно, все 64 пехотных (кроме полков 4-х особых дивизий) и 18 кавалерийских полков представляли собой переименованные полки русской армии, три четверти которых возглавлялись прежними командирами. Все должности в гетманской армии занимали русские офицеры, в абсолютном большинстве даже не украинцы по национальности. Избыток кадровых офицеров позволил военному министру в июне издать приказ об увольнении из армии всех офицеров военного времени с предоставлением им права доучиваться на положении юнкеров в военных училищах.

Гетман Скоропадский прекрасно понимал, что Украина обречена на войну с большевиками. Это вытекало просто по логике событий – лишившись Украины и Кубани, большевики остались без хлеба. И нужно отдать должное, украинские части воевали с большевиками не без успеха.

Часто жалуются, что гетманская армия была «армией без солдат». Особенно отличился в боях 2-й Запорожский полк на Черниговщине, вскоре превратившийся в корпус. Запорожский корпус по сути выгнал из Украины большевиков и поднял украинские флаги в Крыму. Правда, после этого гетман переформатировал корпус в трехтысячную дивизию.

Еще 9 февраля 1918 года в селе Гнативна под Киевом, куда стянулись все отряды и подразделения украинского войска, участвовавшие в киевских боях, по инициативе генерала Константина Присовского и подполковника Петра Болбочана состоялось большое совещание, на котором было принято решение объединить все имеющиеся силы в одно соединение под единым командованием. Новое подразделение получило название Отдельного Запорожского отряда. Командиром его стал генерал Присовский.

Положение отряда было неслыханно трудным. Запорожцам не хватало самого необходимого – продуктов, оружия и боеприпасов. К тому же отряд сражался фактически в окружении – с востока его давили красные части командарма Муравьева, с запада – отряд красного комдива Киквидзе, а с юго-запада – обольшевиченные полки 2-го гвардейского корпуса. Однако запорожцы блестяще вышли из затруднения. Стремительным ударом они заняли Коростень и захватили склады оружия и военного имущества. Ударом на Сарны они выбили из города большевиков Киквидзе и заставили эшелоны 2-го гвардейского корпуса (который сам рвался по домам) обходить позиции запорожцев стороной.

23 февраля 1918 года 2-й курень подполковника Болбочана приблизился к Житомиру. Позиции для наступления были выбраны настолько удачно, а секторы обстрела подобраны настолько умело, что 24 февраля большевики Киквидзе рванули из города после первой же атаки. Развивая успех, Запорожский отряд двинулся вперед. 1 марта от большевиков был освобожден Киев. 30 марта – Полтава, 6 апреля – Харьков. 24 апреля курени 2-го запорожского полка подполковника Болбочана маршировали по улицам освобожденного от красной власти Симферополя.

Однако накануне антигетманского восстания Запорожская дивизия снова начала пополняться, причем уже бойцами первого всеукраинского армейского призыва. Запорожцы отблагодарили за это гетмана – стали ударной силой восстания на Харьковщине. Вскоре Запорожская формация опять была развернута в корпус в две дивизии (около 16–20 тысяч штыков и сабель).

Славно повоевал с большевиками, да еще и вкупе с махновцами, генерал Линицкий. Правда, старший сын Александр уже в августе вступил в Добровольческую армию, где сначала служил ротмистром в Запасном кавалерийском полку, а затем был назначен Деникиным командиром эскадрона Сводно-гвардейского кавалерийского дивизиона.

Младший же сын генерала Линицкого, поручик Михаил Линицкий, погиб в бою 30 июля 1919 года.

К лету 1918 года на Украине находилось не менее трети всего русского офицерства: в Киеве до 50 тысяч, в Одессе – 20 тысяч, в Харькове – 12 тысяч, Екатеринославе – 8 тысяч. Как вспоминал генерал барон П.Н. Врангель: «Со всех сторон России пробивались теперь на Украину русские офицеры… ежеминутно рискуя жизнью, старались достигнуть они того единственного русского уголка, где надеялись поднять вновь трёхцветное русское знамя».

Но после случившейся в ноябре 1918 года революции в Германии, свергнувшей с престола кайзера Вильгельма, позиции Скоропадского значительно ухудшились, осенью – зимой 1918 года произошло антигетманское восстание, которое возглавил Симон Петлюра, и части, сформированные гетманом, массово перешли на сторону социалистов из Директории. Директория получила практически готовые государственные учреждения и воинские части. Но не удержала. Из примерно ста лиц высшего комсостава гетманской армии лишь менее четверти служили потом в украинской (петлюровской) армии, часть погибла в ходе петлюровского восстания или эмигрировала из объятой пламенем гражданской войны страны, а некоторые оказались в Красной армии. Но большинство офицеров впоследствии служило в белых армиях.

К генералу Антону Ивановичу Деникину в Вооруженные силы Юга России переходили целыми дивизиями. Правда, Деникин не брал на службу бывших гетманцев, которых считал предателями общерусского дела, и отправлял их в резерв. Более того, все офицеры, служившие в гетманской армии, должны были при поступлении во ВСЮР пройти специальные реабилитационные комиссии (это приравнивало их к офицерам, служившим у большевиков), что было несправедливо, поскольку эти офицеры в огромном большинстве не только относились с сочувствием к добровольцам, но и воевали с большевиками.

Да и то сказать: пополнение украинскими частями было больше на бумаге. Так, к Деникину присоединилась почти вся украинская кавалерия (кроме 2-й дивизии). Правда, здесь не обошлось без курьезов – в 1-й кавдивизии оказалось всего лишь пятьдесят сабель, а в 4-й и того меньше – только десять. 2-я кавалерийская дивизия генерала Барбовича, которая вышла из Харькова в количестве 350 сабель, по дороге к Деникину «усохла» до 74 сабель. Куда же делись все остальные? Вероятно, рванули по домам, не желая умирать ни за украинских социалистов, ни за «единую-неделимую».

Самой же крупной и наиболее дисциплинированной частью, присоединившейся к Добровольческой армии, оказался Екатеринославский корпус, включавший и Отдельную бригаду генерала Линицкого – около тысячи человек. Но и в этом случае Деникин отправил всех «гетманских» генералов в резерв чинов при штабе Главнокомандующего Вооруженными силами Юга Росссии. Так генерал Линицкий оказался в Белой гвардии.

2.

Харьков последних лет десятых годов ХХ столетия напоминал потревоженный пчелиный улей. Все чаще и чаще на улицах города можно было встретить людей с растерянными лицами, по которым харьковчане безошибочно определяли беженца. Из-за наплыва беженцев свободного жилья в городе не осталось – все заняли перемещенные лица, благодаря которым взлетели цены. Если раньше комната стоила 50 рублей в день, то теперь хозяева брали и по двести – триста, а маленькие в 20–25 рублей стали стоить 70—100. В то время любое приграничное местечко промышляло перевозом беженцев через границу. Многие частные дома превращались в постоялые дворы. Хозяева брали с постояльцев большие деньги и рекомендовали возчиков, знавших, как провезти мимо большевиков. Зачастую такие переезды охранялись матросами, сопровождавшими подводы.

Среди обывателей ощущение страха и тревоги также нарастало с каждым днем. Одна пожилая женщина, плача, говорила: «Ох, что-то будет, говорят, приехали товарищи буржуев резать…» Солдаты успокаивали ее: «Не бойсь, тетка! Все это бабские выдумки. Не резать приехали, а порядок устанавливать».

В то время мостовые в Харькове были плохи, лишь на лучших улицах они были хорошо выложены гранитными кубиками, схваченными цементом. Окраинные же улицы не везде замощены. Тротуары в центре города асфальтовые или из цементных плиток; на второстепенных улицах – из плит песчаника и деревянные. Извозчики главным образом были одноконные, таких харьковчане называли «ванько». Лучшие извозчики шиковали на резиновых шинах, но у них и такса была дороже. Впрочем, все большей популярностью у горожан пользовались трамваи-конки, которые, во-первых, перевозили гораздо больше пассажиров, а, во-вторых, брали дешевле извозчиков (за пять копеек можно было проехать полгорода), количество которых постепенно снижалось до нескольких тысяч. На весь город было около трехсот автомобилей. Росту их популяции не способствовали плохие мостовые и такие же плохие шоссе и проселочные дороги за городом. Освещение в городе на окраинах керосиновое и электрическое, в центре газовое и на некоторых улицах электрическое. В последнее время большие уличные дуговые фонари заменялись большим числом калильных лампочек, чем достигалось несравненно более сильное и равномерное, хотя и не столь эффектное освещение улиц.

По вечерам окраины Харькова засыпали чутким сном. Улицы становились совершенно безлюдны. Сквозь редкие промежутки между порывами ветра хлопали то близкие, то далекие выстрелы из винтовок. После каждого близкого выстрела запоздалый пешеход бегом и без оглядки одолевает короткое расстояние до ближайшего внушительного предмета, чтобы спрятаться. Останавливается, переводит дух, а выждав момент, срывается и бежит дальше.

Харьков с начала 1918-го вплоть до конца 1919 года неоднократно переходил из рук в руки. Войска Центральной рады, немецкие оккупанты, большевики, гетманцы Скоропадского, петлюровцы, белогвардейцы, снова большевики… В 1918–1919 годах Харьков – столица Донецко-Криворожской Республики, а с 1919 года и вовсе столица Украины.

После начавшегося в мае 1919 года наступления армий Деникина красные отошли из Донской области, оставив Донбасс и Харьков, с тем, чтобы уже в августе начать контрнаступление против армий Деникина. От всех этих военных перипетий Харьков очень сильно пострадал.

Леня Линицкий после возвращения домой решил продолжить учебу. Он записался на физико-математический факультет Харьковского университета. Ему надоело воевать. И он полностью погрузился в атмосферу студенческого быта, которому не мешала даже продолжавшаяся война.

Зато преподавателям эта самая война и неустроенность быта доставляла огромные неудобства – тогда было не до образования, и преподавателям часто не платили зарплату за их труд. Отдельные учреждения отправляли своих ходоков не только к харьковским властям, но и в Киев, и наиболее расторопные возвращались с деньгами.

Впрочем, жизнь в учебных заведениях при этом не останавливалась. И некоторые студенты, гимназисты и профессора работали и учились с увлеченим. Так, известен случай, когда летом 1919 года профессор Харьковского университета, где возглавлял кафедру анатомии Владимир Петрович Воробьёв (который потом вместе с профессором Збарским бальзамировал Ленина), преподавал еще и в Художественном училище анатомию. Он был большим поклонником и ценителем обнаженного тела и чем-то вроде председателя клуба нудистов. Однажды на главной улице Харькова Сумской произошел такой случай. Из дверей гимназии Е.Н. Драшковской, из здания с большими стеклянными фонарями на крыше (нынешний «Дом физкультуры»), вышла великолепно сложенная обнаженная девушка, перешла улицу и скрылась за дверью дома. Извозчики остановили лошадей, вся публика на улице окаменела и прижималась к стенам, когда она проходила мимо. Говорили, что тут не обошлось без Воробьёва.

Да не только преподавателям было плохо и безденежно. Для властей разного толка в период 1917–1920 годов одной из самых острых проблем был дефицит денежной наличности. Так, при гетмане целая армия земских служащих осталась с пустым кошельком и с пустым желудком, и чтобы выжить, вынуждена была распродавать свой домашний скарб. Земская управа реагировала на это лишь обещаниями, ссылаясь на отсутствие денежных знаков. В последние дни нахождения у власти Директории Харьковская городская управа смогла выплатить жалованье работникам лишь за половину января, опять-таки исходя из наличности кассы. Да и у Советов достаточного количества денег не хватало, и сотрудники всех учебных заведений оставались без жалованья с января по май 1919 года.

Линицкий все-таки не выдержал всей этой неустроенности и после первого же курса университета ушел в Красную армию.

3.

В мае – июне 1919 года Добровольческая армия генерал-лейтенанта Владимира Зеноновича Май-Маевского материализовалась совершенно неожиданным образом под Харьковом. Она появилась из тумана Каменноугольного района, где считалась большевиками вплоть до поздней весны 1919 года надежно зафиксированной и неопасной для продвижения идей Мировой революции. Так начинался выход армии Деникина на широкое оперативное пространство и московскую дорогу.

Ко второй половине июня 1919 года основные силы генерала Май-Маевского вплотную приблизились к Харькову, контролируемому Красной армией, и начали готовиться к штурму. Основное наступление на город развивалось силами 1-го Армейского корпуса генерала Кутепова с юга и юго-востока. С 20 июня на подступах к городу завязались бои у железнодорожной станции Лосево, а затем в районе Паровозостроительного завода (нынешнего завода им. Малышева). В это же время силы красных заняли оборону у станции Основа, несколько атак белых на станцию были отбиты. Большие потери понес сводно-стрелковый полк Добровольческой армии.

Решающую роль в прорыве обороны Харькова сыграли Дроздовские части 1-го Армейского корпуса под командованием полковника Туркула, переброшенные под Харьков по железной дороге из района Изюма и Балаклеи. Высадившись 23 июня 1919 года из вагонов за несколько километров до крупной узловой станции Основа, дроздовцы 24 июня с утра атаковали позиции красных у станции, опрокинули их и, преследуя отступающих по железнодорожной ветке до станции Харьков – Левада, перешли реку Харьков по деревянному мосту у харьковской электрической станции. Перейдя мост, силы белых вошли в центральную часть города по улице Кузнечной.

Во время продвижения часть Дроздовского полка на улице Московской была обстреляна броневиком «Товарищ Артём» во главе с красным командиром Евгением Станкевичем, оказавшим наиболее ожесточённое сопротивление. Были убитые и раненые. Броневик белогвардейцы забросали гранатами и затем захватили, а его экипаж, состоявший из 4-х матросов, покинув машину, попытался скрыться в одном из домов на улице Рыбной, но был схвачен дроздовцами и тут же в присутствии народа расстрелян на Николаевской площади у стены Харьковской городской думы.

К 9 часам вечера город был взят, во время продвижения по городу единственное место, где большевики оказали значительное сопротивление, была Холодная гора, находящаяся в западной части города и с которой имелась возможность держать под огнем железнодорожный вокзал и центр города. Красные установили здесь орудия и пулеметы, стрелявшие по наступающим цепям. В скором времени белогвардейцам также были подвезены орудия, которыми и были подавлены батареи красноармейцев. Цепи быстро пошли вперед и под непрерывным пулеметным и ружейным огнем очистили гору. Остатки Красной армии отступили по Григоровскому шоссе, так как железная дорога была перекрыта еще утром. Этим объясняется и поспешность, с которой запоздавшие комиссары покидали днем в автомобилях Харьков.

Не получив поддержки со стороны других войск, отошедших от Харькова, отряд Александра Пархоменко, принявшего на себя командование красными войсками гарнизона, с отборным отрядом харьковских коммунистов, курсантов и моряков к утру 26 июня оставил город, прорвав кольцо окружения. При этом красные убитыми, ранеными и пленными потеряли больше 75 процентов защитников города, большие потери были и в 13-й армии.

Основные силы Добровольческой армии вступили в город на следующее утро, 25 июня 1919 года, по открытому дроздовцами пути и высадились на Южном вокзале, захватив попутно после короткой стычки оставленные красными на вокзале бронепоезда и бронеплощадки. Затем войска проследовали парадным маршем в сторону центра города по улице Екатеринославской (нынешний Полтавский Шлях). Во главе войск шел командир дроздовцев генерал В.К. Витковский.

В результате взятия Харькова Добровольческая армия уничтожила сильный узел сопротивления красных (названный Климом Ворошиловым «Красным Верденом» за его неприступность) на пути к Москве; захватила огромные трофеи: бронеавтомобили, бронепоезда, пулемёты, амуницию и боеприпасы; овладела важным промышленным центром. Таким образом, Вооруженные силы Юга России захватили не только важный в стратегическом отношении город, но также пополнили свои ресурсы и получили возможность использовать промышленный потенциал Харькова.

С огромным воодушевлением встретило Добровольческую армию население города. Вступающих засыпали цветами и встречали овациями. До поздней ночи на улицах толпился народ, обсуждая события.

Практически на следующий день в Харькове в гостинице «Метрополь» по приказу коменданта города полковника Гравицкого началась запись добровольцев в армию, и уже первый день записи дал 1500 человек добровольцев. Буквально за несколько дней их число возросло до 10 000 человек. При этом ряды Белой армии пополняли многие рабочие Харькова. Кроме них записывались юнкера, офицеры, студенты, представители буржуазии, интеллигенция. Был даже сформирован Харьковский студенческий боевой отряд. Белую армию поддержала и большая группа милиционеров Харькова (около 260 человек), которая присоединилась к ней в городе. Когда в город вошел 2-й Корниловский полк Добрармии, туда влилось столько офицеров, что взводы 1-й офицерской роты разбухли до 80 человек. Много офицеров было из народных учителей, землемеров Харьковской землеустроительной комиссии, артистов театра Корш, студентов, техников, служащих земских управ, учителей городских училищ и даже семинаристов. И если еще 18 мая во время боев в Каменноугольном бассейне (Донбассе) армия насчитывала 9600 бойцов, то к 3 июля, через неделю после взятия Харькова и пополнения армии горожанами и добровольцами, ее численность, несмотря на боевые потери и потери от болезней, возросла до 26 тысяч бойцов. Здесь же в Добровольческую армию вступил подростком великий писатель Гайто Газданов, автор романов «Золотой будда», «Вечер у Клэр» и других.

В начале июля 1919 года командир 1-го Армейского корпуса генерал Александр Кутепов объявил в Харьковской области приказ, согласно которому мобилизации подлежали: штаб-офицеры до 50-летнего возраста, обер-офицеры, юнкера, подпрапорщики, сверхсрочные, унтер-офицеры, вольноопределяющиеся 1-го и 2-го разрядов до 43 лет, занимавшиеся хлебопашеством до 24 лет, учащиеся, сверстники которых призваны на военную службу, и прочие граждане, в том числе преподаватели до 35-летнего возраста. Мобилизации подлежали также все пленные красноармейцы, не состоявшие в большевистской партии, и служившие в Красной армии бывшие офицеры, не являющиеся коммунистами.

Впрочем, приказ приказом, но жизнь рассудила несколько иначе. Прием добровольцев протекал без признаков какой-либо системы. Каждая часть образовывала свое вербовочное бюро, которое и принимало всех желающих без лишних формальностей. Выбор части зависел исключительно от желания поступающих, причем это желание являлось зачастую следствием чисто внешних впечатлений. Одних соблазняла нарядная форма дроздовцев, у других оказывались знакомые в артиллерии. А, к примеру, в Белозерский полк добровольцы записывались по той причине, что им понравились каски, которыми блистали белозерцы на параде в день приезда главнокомандующего Добрармии Антона Ивановича Деникина. Впрочем, офицеров привлекал Белозерский полк как полк прежней императорской армии.

Генерал-лейтенант Май-Маевский устроил свою штаб-квартиру в Доме дворянского собрания на Николаевской площади. Том самом, где разворачивались основные события фильма «Адъютант его превосходительства». И где действовал и советский контрразведчик, адъютант Май-Маевского штабс-капитан Марков, протопип киношного штабс-капитана Кольцова. При главноначальствующем находились советы представителей ведомств и помощник по гражданской части. На пост помощника был назначен генерал-майор М.М. Бутчик. В сквере перед гостиницей «Гранд-отель» на Сергиевской площади делегация русских промышленников во главе с Рябушинским вручила Май-Маевскому золотую шашку.

Все ждали прибытия в Харьков генерала Деникина. Антон Иванович не заставил себя долго ждать: прибыл сюда 28 июня. В честь него в городе был организован парад добровольческих частей, который состоялся на Соборной площади.

На Николаевской и Соборной площадях был молебен, который отслужил архиепископ Тихон, а епископ Феодор преподнес икону. Войска прошли маршем: полки 1-й Дроздовский, Терский, Белозерский, инженерный взвод, пулеметная команда, артиллерия и два броневика «Россия» и «Полковник Войналович». На вокзале для встречи выстроена в почетном карауле знаменная рота 2-го Дроздовского офицерского полка с оркестром духовой музыки.

– Здравствуйте, славные мои боевые товарищи Дроздовцы! – приветствовал свои войска генерал Деникин.

После парада Деникин присутствовал на торжественном молебне, посвященном освобождению города, на площади перед Никольским собором. Жители города и депутации городских общественных организаций преподнесли Главнокомандующему хлеб-соль на специальном блюде. Кроме того, фабриканты пожертвовали на нужды Добрармии 2,5 млн рублей.

А уже 3 июля Деникин обнародовал свою Московскую директиву и именно из Харькова начал свой поход на Москву.

Все эти события наблюдал Леонид Линицкий, облаченный в свою унтер-офицерскую форму, правда, без погон. Все замечал и подмечал, что-то записывал, вернувшись домой, но больше полагался на свою память. Общался с харьковчанами и бойцами Добрармии, незаметно для них выведывая нужные данные.

В середине июля 1919 года Линицкий уже воевал в составе 13-й Красной армии. Впрочем, долго воевать не пришлось.

К концу августа прорыв красных на Купянск и Волчанск был окончательно ликвидирован, и части Добровольческой армии получили возможность продолжать прерванное наступление. С другой стороны, неудача красных в широко задуманной ими операции, для которой были собраны значительные силы, больно отозвалась на моральном состоянии Красной армии, и без того сильно потрепанной на линии рек Сейм и Сеймица. Добровольческая армия не встретила поэтому того сопротивления, которое ожидалось при взятии укрепленного района города Курска. В одном из ожесточенных боев под Курском в августе Линицкий был тяжело ранен. Медицинская комиссия после выздоровления признала его негодным к воинской службе. Линицкий вернулся в Харьков и продолжил учебу в университете. При этом снова тренировал свою память и смекалку, замечая и запоминая все, что касалось Вооруженных сил Юга России.

4.

Командарма 13-й армии из латышских стрелков Роберта Эйдемана сменил еврей Иероним Уборевич. Порядка стало несколько больше, Уборевич оказался более решительным военачальником и первым делом наладил дисциплину. Пора было перехватывать иницитиву у деникинцев.

Командование Южным фронтом влило 13-ю армию в состав группы войск Владимира Ивановича Селивачёва, генерал-лейтенанта царской армии, участника корниловского мятежа августа семнадцатого, после чего 9 сентября он был отстранен от должности «за причастность к мятежу» и заключен в Бердичевскую тюрьму. Спустя два дня, 11 сентября, «эвакуирован в Россию по состоянию здоровья», зачислен в резерв штаба Киевского военного округа. 29 января 1918 года ушел в отставку по состоянию здоровья. Но уже в декабре восемнадцатого года призван в Красную армию, в комиссию по исследованию и использованию опыта войны при Всеросглавштабе. В 1919 году несколько месяцев провел под арестом в тюрьме по обвинению в принадлежности к подпольной офицерской организации. В августе 1919 года командующий Южным фронтом Егорьев сделал Селивачёва своим помощником, одновременно назначив его командующим ударной группой войск с численностью группы около 40 тысяч штыков, 4,1 тысячи сабель, 235 орудий, 1236 пулеметов, и действовала она на участке фронта в 410 километров. Впрочем, недоверие к Селивачёву со стороны руководства Красной армии никуда не делось.

В этот момент и пришел в Красную армию бывший унтер-офицер российской императорской армии Леонид Линицкий.

Комполка Бирюков настороженно встретил юного новобранца.

– Как фамилия?

– Линицкий.

– Из дворян?

– Так точно! Но это не помешало мне сорвать выступление Керенского на фронте, в результате чего меня приговорили к смертной казни, замененной позже штрафным полком.

– Это совсем другое дело, товарищ Линицкий, – комполка уже более дружелюбно посмотрел на Линицкого. – Ротой сможешь командовать?

– Я старший унтер-офицер царской армии, командовать умею.

– Вот и отлично!

Группа Селивачёва начала наступление 15 августа 1919 года с нанесения удара в стык Донской и Добровольческой армий. Несмотря на действия в тылу группы конницы Мамонтова, наступление поначалу проходило успешно. К 25 августа были заняты Новый Оскол, Бирюч, Валуйки. Части группы продвинулись к Белгороду, были заняты Волчанск и Купянск, конные разъезды красных находились уже на подступах к Харькову.

В атаку пошла конница белогвардейцев. На полном скаку белая конница с гиком и криками приближалась к передовым окопам красных. Линицкий выжидал, приставив к глазам бинокль, бойцы из его роты напряглись. Винтовки были нацелены на врага, пулеметчики держали пальцы на гашетках.

– Пулеметчики, огонь! – наконец прозвучала команда.

И словно цепные псы, сорвавшиеся с цепи, посыпались пули из стволов моментально раскалившихся пулеметов. Первые жертвы падали под ноги своим и чужим коням, но пули не щадили и самих животных.

– Огонь! – снова скомандовал Линицкий.

И тут уже защелкали затворы мосинских винтовок.

И вдруг сверху послышался шум моторов. Красноармейцы подняли головы и увидели два довольно низко летящих биплана. Деникин, пожалуй, первым в Белой армии применил авиацию. Самолеты некоторое время кружили над красными окопами, затем с одного из самолетов вниз полетела со свистом бомба. Один из бойцов поднял винтовку и выстрелил вверх по самолету. Тот набрал высоту и улетел на очередной круг. Второй пилот полил землю пулеметной очередью и тоже, вслед за первым, улетел на разворот.

Тем временем конница врага уже почти достигла окопов, а там вдали, под ее прикрытием, бежали навстречу пехотинцы армии генерала Кутепова. Тут конница начала рассеиваться в разные стороны, и Линицкий понял, что предстоит настоящая рукопашная рубка.

– За мной, товарищи! Вперед, за власть Советов!

Линицкий, подняв вверх руку с маузером, выскочил из окопа. Тут же его примеру последовали и бойцы. А рядом, справа и слева, так же поднимался в атаку весь полк Бирюкова во главе со своим командиром.

Та атака завершилась для красного полка успешно, город Купянск был взят красными войсками, только вот Леонид Линицкий этого не узнал: он упал, сраженный сразу несколькими пулями – в грудь, в легкое, в плечо…

Леонид Линицкий перед выпиской из госпиталя был признан комиссией негодным к воинской службе. Для него это было ударом. Он тяжело его переживал. С другой стороны, как могло быть иначе, если врачам не удалось даже вытащить все пули из тела молодого человека: ему так и пришлось жить с кусочками свинца в организме.

Мать, Надежда Петровна, как могла, старалась отвлечь сына, а потом предложила ему вернуться в университет и продолжить учебу. К тому времени в Харькове уже окончательно установилась советская власть, стало тихо, налаживалась мирная жизнь.

– Пожалуй, вы правы, мама. Так будет лучше.

Тем не менее, даже продолжая учебу на естественном отделении физико-математического факультета Харьковского университета, Леонид, помимо учебников и конспектов, постоянно читал газеты со сводками с фронтов Гражданской войны. Он не мог оставаться безучастным от всего происходящего. И тренировал свое тело, укреплял организм.

Тем временем, к лету 1920 года на юге Украины, в Крыму и на Кубани активизировались Вооруженные силы Юга России, которые к тому времени уже возглавил генерал-лейтенант барон Петр Федорович Врангель, которого большевики окрестили «черным бароном» за его любимую черную бурку. Война притягивала к себе. И Линицкий не выдержал, снова рванул на фронт, добрался до противостоявшей врангелевцам 13-й армии Южного фронта. И вот уже командарм Иероним Петрович Уборевич подписывает приказ о зачислении красного командира Леонида Леонидовича Линицкого в разведотдел 13-й армии. Его начали готовить для заброски в тыл противника.

Так началась официальная служба Леонида Линицкого в советской разведке.

5.

К августу 1920 года Красная армия уже полностью перехватила инициативу. Белая армия вынуждена была откатиться в окрестности Крымского полуострова. По всему чувствовалось, что Гражданская война шла к развязке. Однако же победа была хотя и желанна, но не так уж и близка и по-прежнему весьма кровава. На Южный фронт, на борьбу с Врангелем большевики перебрасывали лучших своих военачальников. Командовал фронтом Михаил Фрунзе, не проигравший в той войне ни одного сражения, хотя не служил в царской армии – и вообще не был кадровым военным. То же относилось и к Василию Блюхеру, с успехом завершившему боевой путь на Дальнем Востоке со своей 51-й стрелковой дивизией. 4 июля 1920 года Блюхер получил приказ о переброске дивизии на Южный фронт на борьбу с врангелевцами в Северной Таврии.

Начальник штаба 13-й армии вызвал к себе Леонида Линицкого. Только что штаб армии принял решение о направлении 51-й дивизии на Каховский плацдарм, и необходимо было направить туда гонца с этим секретным приказом. Выбор пал на Линицкого, уже проверенного бойца и, хоть и молодого, но опытного разведчика.

– Товарищ Линицкий, товарищ Уборевич считает тебя одним из лучших наших разведчиков. И дает тебе важное задание, – начштаба взял со стола пакет и протянул его Линицкому. – Тебе следует отправиться в штаб 51-й дивизии и вручить этот пакет лично начдиву Блюхеру. Идти нужно будет через тыл врангелевцев, а там, сам знаешь, всякое может случиться. В случае, если ты вдруг окажешься в руках белых, пакет необходимо любым способом уничтожить. Задание ясно, товарищ красноармеец?

– Так точно! Можете быть уверены, я не подведу.

– Выйти ты должен еще засветло. Значит, у тебя есть еще пара часов, товарищ Линицкий.

Линицкий ушел готовиться в дорогу. Ему вручили соответствующий документ, который должен был засвидетельствовать в штабе 51-й дивизии, кто он такой. Как его и научили в разведшколе, свидетельство он заделал в каблук сапога, а сам пакет он спрятал на груди. Путь и в самом деле был неблизкий и весьма опасный – он ведь мог попасть и в руки ничего о нем не знавших красных, а мог и на белых напороться. К тому же то там, то здесь раздавалась стрельба, а то громыхали и настоящие бои.

Вот и в расположении 51-й стрелковой дивизии Блюхера шел бой. В минуты опасности Василий Константинович был спокоен и, казалось, даже весел. Без колебаний отдавал он приказы. Интуиция подсказывала ему расстановку сил, талант полководца позволял предвидеть исход боя еще до его начала. Бойцы видели, что Блюхер никогда не ошибается, и верили в него. С этой верой нередко и гибли.

Когда Линицкий выходил из штаба армии, он знал, что штаб 51-й дивизии находился довольно далеко от передовой. Но, еще не дойдя до нужного села, за несколько верст, он услышал боевые раскаты: беспрерывно строчили пулеметы, стреляли из винтовок. Там шел жестокий бой. Линицкий ускорил шаг. Стрельба была все ближе. Зато теперь он понял, что произошло: в тылу дивизии оказался передовой отряд белого генерала Слащёва. Дабы самому не оказаться в кольце белогвардейцев, Линицкому пришлось свернуть с дороги и огородами и садами обойти их. Он успокоился лишь тогда, когда увидел впереди бойцов с красными звездами на фуражках. Ползком, короткими перебежками приблизился он к передовой линии. Совсем близко были речные плавни, пахло влагой, перемешанной с пороховыми газами.

– Братцы, штаб дивизии где? – спросил он у ближайшего красноармейца, по пояс стоявшего в одиночном окопчике, локтями облокотившись на земляной бруствер.

Тот на секунду отвлекся от созерцания вражеской цепи сквозь мушку винтовки, внимательно окинув взглядом незнакомца, и тут же, перезарядив ее, спросил:

– А ты кто таков будешь?

– Гонец из штаба армии. У меня пакет для товарища Блюхера от командарма.

Красноармеец нажал на спусковой крючок, выстрелил и посмотрел в сторону выстрела: попал или нет. Затем, не поворачивая головы, ответил:

– В полуверсте отсюда, держись южнее. Во-он та хата, видишь? – махнул он в указанном направлении и снова стал целиться во врага.

Линицкий кивнул и, глянув на хату, все так же ползком, а где можно, и бегом, двинулся к штабу. Пули свистели совсем рядом, пришлось прижиматься к земле. Рядом упал замертво красноармеец. Линицкий оглянулся и увидел почти прямо перед собой нескольких белогвардейцев. Он тут же поднял винтовку убитого бойца и скатился в окопчик. Перезарядил трехлинейку, проверил, есть ли патроны, и начал стрелять. Учеба в унтер-офицерской школе, а также уже в красной разведшколе дала себя знать: пули попадали в цель. Но и противник стрелять умел. Двоих Линицкий успел застрелить, а третий попал в него. Линицкий застонал, но ему на выручку пришли красноармейцы. Они отбили атаку и в короткую передышку стали искать раненых товарищей, чтобы оттащить их подальше и спрятать в плавнях, пока не подойдут основные силы. Двое бойцов оказались и рядом с Линицким.

– Глянь, Мыкола, кажись, не наш? – удивленно осматривал Линицкого один из подошедших, долговязый и худой красноармеец в перепачканной грязью гимнастерке.

– Как же не наш. Глянь-ка, двух беляков завалил, – ответил второй, ростом чуть пониже и с маленькой бородой.

– Братцы, я гонец из штаба армии, – слабым голосом заговорил Линицкий. – У меня вот здесь, – он показал на грудь, – под гимнастеркой, пакет для товарища Блюхера с приказом командарма, товарища Уборевича. Мне в штаб надобно.

– Так ты идти-то сможешь? – спросил Мыкола.

– Не знаю! Помогите встать.

Красноармейцы подхватили Линицкого под руки, помогли ему подняться, но слабость и дрожание ног не позволили Леониду сделать и двух шагов.

– Давай-ка мы тебя перевяжем, браток, и в плавнях спрячем, а там подмога нам придет…

– Не надо в плавни, братцы. У меня же пакет, – Линицкий вытащил из-за пазухи слегка окровавленный конверт, запечатанный сургучной печатью. – Он никак не должен попасть к белякам.

Бородатый Мыкола начал перевязывать рану – были прострелены нога и живот.

– Коли доверишь нам, мы доставим пакет в штаб, – предложил долговязый. – Ты теперь не ходок.

Он взял у Линицкого пакет. Мыкола закончил перевязку, и они потащили Линицкого к плавням.

– Главное, чтоб к белякам не попал, – постанывая, умолял Линицкий. – Лучше уничтожьте его.

– Знамо дело. Мы ж не дурни.

– Беляки! – закричал Мыкола.

Долговязый выпрямился, глядя вдаль: там снова показалась белая конница.

– Бросьте меня! Бегом в штаб с пакетом! – приказал Линицкий.

До плавней оставалось совсем немного, но рисковать и в самом деле не стоило. Оба красноармейца положили Линицкого на землю, тот снова застонал от боли, и уже через пару минут они исчезли в густых зарослях ивняка. Линицкий пополз в том же направлении, но силы его покидали, кровь тонкой струйкой сочилась сквозь гимнастерку.

В том бою силы были неравными: белая конница воспользовалась эффектом неожиданности и прорвала оборону красных. Тем пришлось отступить. И вот уже белые пехотинцы бодро вышагивали по полю боя, высматривая раненых противников, чтобы добить их. Пленных брать не было никакого смысла. Так двое белогвардейцев оказалось рядом с Линицким. Почувствовав их приближение, Леонид застыл, практически не дыша и распластавшись по земле. Белогвардейцы остановились рядом, пытаясь определить, живой человек перед ними или уже труп. Один из них сапогом резким движением перевернул тело и, видимо, задел рану. Линицкий застонал.

– А, красная сволочь, живой, значит! – обрадовался белогвардеец. – Ну, тогда получай!

Он размахнулся и прикладом винтовки раскроил Линицкому череп. И тут же потерял к нему всякий интерес. Оба товарища продолжили путь в поисках очередных жертв.

Казалось бы, никакого спасения уже не было. Леонид лежал без сознания, истекая кровью. Но ему в очередной раз повезло. Появился еще один, теперь уже санитарный белогвардейский разъезд. Увидев окровавленного человека, двое санитаров подошли к нему, склонились. По окровавленной безо всяких знаков различия одежде сложно было определить, кто это – свой или враг. Пошарив по карманам, обыскав его и ничего не найдя, один из них разорвал гимнастерку, прислушавшись, не прикасаясь к израненному телу.

– Кажется, дышит.

– Давай его в госпиталь, там разберутся.

Второй жестом руки подозвал ехавшего следом на телеге товарища. Вдвоем они осторожно подняли и положили Линицкого рядом с еще двумя постанывающими ранеными на телегу. Не прошло и часа, как Линицкий уже оказался в полевом госпитале на операционном столе. Пришлось сделать трепанацию черепа, вынимать пули и зашивать простреленные живот и ногу. Через день он пришел в себя.

– Где я? – слегка повертев головой, спросил Леонид.

– В полевом госпитале армии его превосходительства генерала барона Петра Федоровича Врангеля, батенька, – обрадовался пришедшему в себя незнакомцу полноватый средних лет в очках в золотой оправе доктор. – Как ваша фамилия, голубчик?

– Линицкий!

И тут до Леонида дошло, что он в самом логове врангелевцев. Пошевелив ногами, он слабым голосом спросил:

– Где мои сапоги, доктор?

– Не волнуйтесь! Ваши сапоги ждут вас в палате. Это, кстати, единственные ваши вещи, которые у вас остались. Все остальное настолько пропиталось кровью, что мы их сожгли.

Линицкий кивнул. Его больше всего волновали сапоги. Ведь там, в одном из каблуков были спрятаны его документы, подтверждающие его статус красного лазутчика.

Между тем фамилия Линицкий, которую назвал Леонид, сыграла свою решающую роль. Доктор доложил главврачу.

– Уж не генерала ли Линицкого родственник? – предположил последний. – Вот что, дорогой Сергей Юльевич, отправляйте его с первой же партией в лазарет в Севастополь.

– Слушаюсь, Федор Николаевич.

6.

Севастополь снова, как и шесть десятков лет тому назад, превратился в аорту целой страны, живущей под страхом закупорки тромбом этой жизненно важной артерии. Вся страшная сила противостояния единого еще всего пару-тройку лет назад народа сконцентрировалась в этом относительно небольшом, но героическом городе на берегу Черного моря. 1920-й год – решающий год советской власти, новой России. Выстоит или не выстоит?

Еще в начале октября 1919 года Вооруженные силы Юга России занимали территорию 16–18 губерний и областей с пространством 810 тысяч квадратных верст и населением 42 миллиона человек. Страны Антанты сделали Крым перевалочной базой военных поставок. Франция, требуя компенсации (военное имущество в обмен на пшеницу), превращала помощь в торговлю, военно-политические и экономические отношения с Белым движением из-за этого налаживались с трудом. Однако три обстоятельства объективно подталкивали Францию к более активным действиям в России: угроза большевизма; опасения русско-германского сближения; заинтересованность в уплате долгов российских правительств.

Англичане компенсаций не требовали. Их содействие было всесторонним – материальным, финансовым, политическим, отчасти сугубо военным (инструкторы). Однако неудачи белых, с одной стороны, давление собственных левых и профсоюзов – с другой, наконец, боязнь восстановления «единой и неделимой» России как возможной угрозы британским интересам приводят осенью 1919 года правительство Ллойд Джорджа к уменьшению масштабов помощи и поискам перемирия с большевиками. В конце декабря Антанта, по настоянию Англии, снимает блокаду Советской России.

Помощь Деникину оказывали также США, Италия, Греция и даже бывший противник – Болгария. В начале 1920 года в Севастополе высадились два эшелона болгарских войск. Но, несмотря на столь солидную поддержку извне, Красная армия при неоценимой помощи Повстанческой армии Нестора Махно, наносит во второй половине октября 1919 года ряд серьезных поражений деникинцам, и они начинают стремительно откатываться назад.

21 ноября Южный фронт красных получил приказ об общем наступлении. Ноябрь – декабрь – время отступления Белой армии, численность которой, примерно 50 тысяч человек, равнялась численности войск красного Южного фронта, на всех направлениях. Восток – донцы и кубанцы, а главное – добровольцы генерал-майора В.З. Май-Маевского, западнее – войска Киевского главноначальствующего А.М. Драгомирова и Новороссийского – Н.Н. Шиллинга. Против Махно сражался 3-й армейский корпус Якова Александровича Слащёва.

26 декабря Слащёв получил приказ главнокомандующего – прорываться на юг, организовать оборону Северной Таврии и Крыма. 7 января 1920 года он отдает приказ, согласно которому генералу Шиллингу поручено объединить командование и всю власть в Крыму и Таврии. Силы 3-го корпуса Слащёва составляли: около 2200 штыков, 12 тысяч шашек и 32 орудия. Для обороны Северной Таврии этого было ничтожно мало. Поэтому, нарушив требования Ставки, Слащёв отводит свой корпус за Перекоп. Если главнокомандование смотрело на Крым, как на что-то обреченное, то Слащёв принял решение: оборонять полуостров до последней возможности.

Полуостров, до начала 1920 года, стал глубоким тылом Вооруженных сил Юга России. Теперь Крыму предстояло испытать военную диктатуру деникинских властей. Сразу же были отменены все законы, приказы и распоряжения советской власти, украинского и крымского краевого правительств. Восстановлена Таврическая губерния. Бердянский, Мелитопольский и Днепровский уезды 25 июня включены в ее состав. 23 июля приказом главнокомандующего генерал-лейтенант Николай Николаевич Шиллинг был назначен главноначальствующим Таврической губернии. Позже – и Херсонской, а после успешного десанта в Одессу и захвата ее – главноначальствующим Новороссийской области в составе Одесской, Херсонской и Таврической губерний. Был восстановлен Правительствующий сенат. Деникин распустил городские думы и земства, назначив новые выборы. Возрастной ценз повышался до 25 лет, вводились двухлетний ценз оседлости и двухстепенность выборов.

Впрочем, население отнеслось к выборам почти индифферентно. Так, в Симферополе голосовало 4 тысячи человек – 10 % избирателей, в Ялте – 3 тысячи из 10 тысяч, в Евпатории – 1703 из 12 168, Балаклаве – 384 из 11 340… В городских думах большинство получили правые партии. В Симферополе победу одержали кадеты, в Ялте – домовладельцы, в Севастополе – социалисты. Национальные списки, особенно татарский, потерпели поражение.

Однако при всем своем афишируемом либерализме Деникин оставался убежденным сторонником диктатуры. В Крыму был введен паспортный режим и учет населения. Создаются паспортно-пропускные пункты. 2/3 декабря запрещается свободный въезд в Севастополь.

13 августа свет увидело постановление, которым всякая критика, распространение путем печати или в речах, произносимых в публичных местах, каких-либо сведений, имеющих целью вызвать раздражение или неудовольствие населения ВСЮР, армий Колчака, военных сил союзников, наконец, военных и гражданских властей, запрещалась. Виновные подвергались шестимесячному заключению или штрафу до 20 тысяч рублей. Севастопольским градоначальником предписывалось, под угрозой строгой ответственности, сдать всю литературу большевистского характера в трехдневный срок.

Начались репресии. Расстрелян за службу у большевиков офицер царской армии И.С. Статковский. Приговорены военно-полевым судом бывшие матросы Я. Карнаухов, Л. Каплин и другие. Расстреляно несколько советских работников. На 2 сентября отбывали срок 201 человек политзаключенных, под следствием находились 314; на 1 октября соответственно – 279 и 508. Большевики и сочувствующие им были объектом беспредельной ненависти деникинцев. Но репрессии не миновали и легальные как будто организации меньшевиков и эсеров.

8 августа арестован мировой судья 4-го участка Севастопольского судебно-мирового округа, бывший председатель Центрофлота эсер С.С. Кнорус. При обыске у Кноруса обнаружена корреспонденция, из которой, по словам начальника контрразведки, усматривается, что он вел непосредственные сношения с центральной советской властью. В ночь на 1 сентября по обвинению ни более ни менее как в государственной измене арестован городской голова Севастополя В.А. Могилевский. 2 сентября состоялось экстренное заседание Крымпрофа, исполкома Севастопольского совета профсоюзов и делегатов ряда союзов. Оно было несанкционированным, поэтому председательствующего Н.Л. Канторовича приговорили к шестимесячному заключению. Таким образом, в считаные дни меньшевики лишились почти всех своих вождей. Пострадали и эсеры.

Так Гражданская война, принимавшая всевозможные обличья, делала из человека все более совершенную машину для истребления соотечественников.

Уровень жизни неминуемо катился вниз. Жить стало хуже, чем при большевиках. Закономерно растет смертность, распространяются эпидемии: в 1919 году холера, инфлюэнца, тиф, в 1920-м – то же самое плюс случаи чумы. Все попытки рабочих, крестьян, служащих хоть как-то улучшить свое положение караются беспощадно. В деревнях опять появляется наводящий страх и ужас своими наездами отряд Шнейдера, которого не так давно открыто требовали отдать под суд. В Ак-Мечетской волости крестьяне, не желающие отдавать неподъемную для них арендную плату, оказывают карательному отряду первое в Крыму массовое вооруженное сопротивление. Последовала неизбежная расправа.

Авторитарный жесточайший режим, установленный Деникиным, был обречен. Он не имел никакой полноценной идейной, политической и экономической программы. Он не имел массовой опоры и существовал исключительно приказами, насилием, арестами и казнями. И никакая английская помощь спасти его не могла. 17 марта 1920 года Деникин переносит Ставку в Крым. Остаются считаные дни до его ухода с политической сцены.

13—14 марта агония Вооруженных сил Юга России завершилась новороссийским исходом. Рухнуло государственное образование юга, и осколки его, разбросанные далеко, катились от Каспия до Черного моря, увлекая людские волны. Утром 22 марта барон Петр Николаевич Врангель был в Севастополе. Совет ВСЮР единогласно высказался за Врангеля как преемника главнокомандующего.

Все смешалось в Крыму в разгар весны. На полуостров с Северного Кавказа хлынули остатки деникинских войск. К местному населению, беженцам, тыловым службам прибавилось 25 тысяч добровольцев, 10 тысяч донцов и кубанцев, и число их росло. Состояние войск, прибывших в Крым из Новороссии, было поистине ужасно, это была не армия, а банда. Орудия и обозы были брошены. Ружья и часть пулеметов сохранил еще Добровольческий корпус, в который была сведена Добровольческая армия под командованием Кутепова. Донцы и кубанцы в большинстве и этого не имели.

С утроенной энергией заработали в Крыму контрразведывательные органы обеих противоборствующих сторон, создав сильную агентурную сеть. Красные подпольщики подозревали в связи с контрразведкой Барона-Марсельзе, расстрелянного в партизанском отряде П. Макарова; Мигачева, Хижняченко и Круглова, расстрелянных в 20-е годы по приговору советского суда. Агентом контрразведки был член подпольного обкома РКП(б) А. Ахтырский. О существовании агентурной сети говорят целенаправленные аресты руководства подполья в городах Крыма и немногочисленные отчеты контрразведки и сводки.

Материалы на подпольщиков контрразведка получала во время обысков, некоторые подпольщики не выдерживали пыток и выдавали товарищей. По показаниям арестованной в Симферополе С.Я. Клейман было арестовано 5 человек в Симферополе и 2 человека в Евпатории. Арестованный в августе один из руководителей севастопольского подполья М.Д. Акодис выдал члена обкома РКП(б) Н.А. Глагмана, у которого на квартире были найдены печати областного комитета и партийные документы и т. д. Выявить агентуру было сложно, поскольку контрразведчики строго руководствовались «Инструкцией для ведения агентурного делопроизводства контрразведывательными органами», утвержденной в августе 1919 года, согласно которой сведения агентурно-розыскного характера получал узкий круг сотрудников, телеграммы отправлялись только шифрованные, и содержание их могло быть известно только начальнику пункта и лицу, ответственному за шифрование документа. Пункт 6 Инструкции гласил: «Все секретные сотрудники, работающие по заданиям контрразведывательных органов, могут быть записанными исключительно только в личную записную книжку начальника контрразведывательного органа, которую он должен всегда иметь при себе и при малейшей опасности ее уничтожить. Вся запись должна состоять в помещении трех слов: имени, отчества и фамилии сотрудника, без упоминания каких бы то ни было слов, касающихся агентуры, ее места жительства и занятий. Запись сотрудников должна быть зашифрована лично продуманным шифром начальника контрразведывательного органа». Для текущих дел в каждом пункте заводилась «Алфавитная книжка секретных сотрудников» с указанием только кличек. Эта книжка также подлежала немедленному уничтожению при малейшей опасности.

С другой стороны, не дремало и руководство Южного фронта. В апреле – мае 1920 года регистрационное (разведывательное) отделение 13-й армии Южного фронта Советской республики успешно внедрило резидентуру в органы Морского управления в Севастополе, которая передавала квалифицированные разведывательные данные о составе и передвижении белого флота, артиллерии и запасах топлива на судах, составе команд. Белой контрразведке не удалось раскрыть резидентуру, которая успешно работала до прихода в Севастополь частей Красной армии.

Вконец разложившиеся контрразведчики, осваговцы и тому подобные, предельно избалованные безнаказанностью типы нашли себе кумиров в лице генерала Покровского, а также начальника штаба генерала К.К. Мамонтова генерала Постовского. В конце концов генерал Врангель выдворил всех троих за границу. Работа по наведению порядка предстояла огромная. Врангель взялся за нее с решимостью, энергией, знанием дела. И начал он с самого себя.

Барон работал по 10–12 часов в сутки, требуя того же от подчиненных, с семи утра до полуночи. В восемь открывался прием – начштаба, комфлотом, начальника военного управления, просителей и прочих. С часу до двух – обед, с двух до пяти – опять доклады, вечером – опять приемы, работа за столом, изредка – прогулки, часто посещения воинских частей, лазаретов. Постоянно – выезды на фронт, непосредственное управление войсками.

Врангель совмещает посты главнокомандующего и правителя, то есть военную и гражданскую власти. После соглашения с казачьими атаманами его полный титул звучал так – Главнокомандующий Русской армией и Правитель Юга России. Эвакуированные в Ялту сенаторы и местные правые подали Врангелю записку, суть которой сводилась к тому, что другого устройства власти, кроме военной диктатуры, при настоящих условиях мы не можем принять – иначе это было бы сознательно идти на окончательную гибель того святого дела, во главе которого вы стоите. Само собой подразумевавшаяся диктатура выдвигалась не как временное необходимое зло, а как универсальное средство для спасения Родины. При диктаторе предполагался Совет из пяти начальников управления. Нечто типа деникинского Особого совещания, но не столь громоздкое. Врангель, однако, и без подсказок, сразу открыто провозгласил себя диктатором, то есть вождем, не обремененным законодательством и обладающим неограниченными полномочиями, и никогда не скрывал своей антипатии к демократической форме правления.

Репрессивная машина при Врангеле, как бы приняв эстафету от прежних администраций, работала, не сбавляя оборотов, перемалывая и правых и виноватых. Можно ли было в таких условиях говорить о безопасности населения и защите его прав? Но Врангель все-таки сумел сразу же внести в крымскую жизнь новые ноты, как бы они, приятно или раздражающе, ни звучали. Постепенно, но последовательно, устанавливается дисциплина: замолкают или удаляются из Крыма интриганы, успокаиваются войска, преследуются уголовники.

Фрондировало казачество, не скрывавшее своих чувств к добровольцам после Новороссийска, когда последние захватили корабли, бросив казаков на произвол судьбы. Главнокомандующему, несмотря на жесткие меры по отношению к автономистам, удалось, следуя заявленному курсу на консолидацию всех антибольшевистских сил, подписать 22 июля соглашение с атаманами и правительствами Дона, Кубани, Терека и Астрахани. Суть его сводилась к следующему: казачество получает полную независимость во внутреннем устройстве и управлении, главнокомандующий – полноту власти над всеми вооруженными силами, во внешней политике, в управлении железными дорогами и телеграфом. Исключительное внимание Врангель, как и его предшественники, уделял идеологии. Барон, будучи глубоко верующим человеком, не уставал пропагандировать и насаждать православие как духовную опору будущей возрожденной России. Земельный закон вернул церкви ее владения. Было создано Церковное военное управление во главе с епископом Вениамином, осуществлявшее руководство священниками во всех воинских частях. Врангель, полагаясь отныне на духовенство, ликвидировал армейские политотделы. Крымско-татарский вопрос при Врангеле стушевался, ушел вглубь. Татары неохотно шли в войска, всячески уклонялись от призывов, но никаких враждебных проявлений со стороны населения до сего времени не наблюдалось.

Режим Врангеля мог продержаться только за счет иностранной помощи. Армия целиком зависела от нее. Приходилось брать взаймы товарами под высокие проценты или расплачиваться золотом, валютой, сырьем. Весной армия снабжалась за счет остатков кредита в 14,5 миллиона фунтов, предоставленных англичанами Деникину. Великобритания настаивала на замкнутости Врангеля в Крыму. Врангель обращается к Франции.

Французская республика всецело поддерживала Польшу, ведущую войну с Советской Россией. Завязывался сложный дипломатический узел: Польша, которой Петлюра подарил Галицию и Волынь, желала видеть Украину своим вассалом, но Врангеля это ни в коей степени устроить не могло. Франция настаивала, чтобы Врангель пришел на помощь полякам и ударил в тыл Юго-Западному фронту красных.

Позиция Великобритании была такова: скорейшее прекращение Гражданской войны и установление нормальных торговых отношений с Советами. Поэтому, с одной стороны, британское правительство стало свертывать материальную помощь Врангелю, с другой – связалось с Наркоматом иностранных дел Советской России, имея целью перемирие и в то же время сохранение в Крыму врангелевской армии. 17 апреля министр иностранных дел Великобритании Дж. Керзон обратился к наркоминдел Г.В. Чичерину с телеграммой, в которой угрожал вмешательством британского флота в случае наступления советских войск на юге, и предлагал посредничество в переговорах. 28 апреля Врангель провозгласил создание Русской армии. Армии – не добровольческой, а общенациональной. Врангель не питал иллюзий по поводу своих возможностей за пределами Крыма. Эта психология врангелевской армии, связанная с верой не в свои победы, а лишь в прочность своей организации, которая должна пережить большевиков, психология, создавшаяся еще в Крыму, сохранилась и в изгнании. Всего Русская армия насчитывала до 25 тысяч боевого состава. 25 мая началось общее наступление. Днем ранее, в районе деревни Кирилловка на северном побережье Азовского моря был высажен десант войск Слащёва. Используя внезапность и превосходство в силах, белые развернули наступление. Это было началом затяжных и ожесточенных боев в Северной Таврии с апреля по октябрь.

4 августа подал в отставку Слащёв. Врангель ее принял, а 6 августа удостоил Слащёва приставкой к фамилии – Крымский. 20 августа он был восторженно встречен в Ялте, где городская дума единогласно постановила поднести генералу Слащёву-Крымскому звание почетного гражданина города Ялты.

Италия, Бельгия, США, Япония благожелательно относились к режиму Врангеля, но признавать его не спешили. На это решилась союзница Польши – Франция, выдвинув, однако, ряд условий: признание долговых обязательств предыдущих русских правительств, перехода земли в руки крестьян и создание народного представительства на демократических основах. В начале сентября главнокомандующий принимает делегацию от армии одного из повстанческих украинских генералов Омельяновича-Павленко, приехавшую для информации и выяснения условий возможного соглашения.

Тогда же генерал для поручений по делам Украины при начштаба В.Ф. Кирей, поддерживавший контакты с украинскими повстанцами, набросал контуры отношения правительства Юга России к Украине. Это волеизъявление народа, назначение высшей гражданской администрации только из уроженцев Украины и выборы низшей самим народом, формирование украинских воинских частей. Создается специальная комиссия по украинским делам.

Средоточием украинской политической жизни в Крыму стал в это время Севастополь, где можно было встретить представителей чуть ли не всех направлений, за исключением крайних левых. 2 октября в 7 часов вечера в помещении украинской гимназии им. Т.Г. Шевченко в Севастополе открылся первый и последний съезд блока, получившего название национально-демократического, принявший, по сути, единственную резолюцию об украинской армии.

Немалую роль в крушении врангелевского режима сыграли «зеленые». Массовость этого явления была следствием ненависти к мобилизациям, к войне, желания выжить. Население устало от не имеющей, казалось, конца бойни. Характерной особенностью зеленоармейского движения в Крыму было желание отдохнуть, уйти от какой бы то ни было войны. Именно этот, чисто народный исход проявления стихийного пацифизма подтверждает, что Гражданская война была Крыму навязана, что воинственность и агрессивность чужеродны менталитету его жителей. Бороться с процессом повсеместного уклонения от воинской службы оказалось невозможным. Что только не предпринимали власти – конфискацию имущества, систему заложничества, тюрьмы и расстрелы – все напрасно: количество дезертиров – «зеленых» росло с каждым днем, чему очень благоприятствовал крымский ландшафт – леса и горы. «Зеленые» вызывали всеобщую симпатию, им помогали и многие стражники. С января 1920 года отряды «зеленых» начинают стремительно «краснеть», чему причинами были: усиление репрессий, влекущее жажду мести; бегство в горы большевиков и пленных красноармейцев и коммунистическая пропаганда; наконец, стремление появившихся «красно-зеленых» втянуть в свои ряды как можно больше людей. Так «зеленые», промышлявшие до этого грабежами и набегами, становятся повстанцами.

С августа по ноябрь повстанцы провели до 80 крупных операций. Заметно возросла численность полков. Когда красные войска вступили в Крым, повстанцы, насчитывавшие, по сводным данным, до двух тысяч штыков, оказали им непосредственную помощь, отрезав белым путь на Феодосию и разбив несколько частей.

С сентября у Южного фронта появился новый командир – Михаил Фрунзе. Теперь целью номер один стало освобождение Крыма. В октябре войска Врангеля потерпели поражение в Северной Таврии. Повстанческими частями Нестора Махно был прорван Турецкий вал и было осуществлено продвижение на Крым. Во второй декаде ноября ими были освобождены города Симферополь и Севастополь.

В ноябре отряды Повстанческой армии были влиты в состав армии Красной. 10 ноября в Симферополе власть взял в свои руки ревком во главе с членом ОК В.С. Васильевым. Ревкомы возникают и в других городах Крыма. 11 ноября Михаил Васильевич Фрунзе отправил Врангелю радиограмму с предложением о сдаче белогвардейцев в 24-часовой срок (сдавшимся в плен обеспечивалась жизнь, желающим – свободный выезд за границу; в случае отказа вся вина за пролитую кровь возлагалась на офицеров Белой армии). Врангель на радиограмму не ответил и, со своей стороны, приказал закрыть все радиостанции, за исключением одной, обслуживаемой офицерами. Тем самым главком Русской армии решает защищать Крым до конца.

13 ноября части 2-й конной армии Федора Миронова вошли в Симферополь. 14 ноября войска 4-й армии вступили в Феодосию, 16 ноября 3-й конный корпус – в Керчь. За время боевых действий – 28 октября – 16 ноября – войска Южного фронта взяли в плен 52,1 тысячи солдат и офицеров. Начинался «пир победителей». Фрунзе обещал амнистию, но Троцкий разрешил своим войскам в течение четырнадцати дней расправляться с «врагами народа» и грабить их жилища. Венгерский коммунист Бела Кун зверствовал так, что сам Троцкий сместил его.

Справедливости ради надо заметить, что и врангелевцы не были пушистыми ангелами: главнокомандующий разрешал командиру Добровольческого корпуса своей армии генералу Кутепову «украсить виселицами для противника весь Крым». По словам очевидцев тех событий, только в Симферополе, в центре города, на трамвайных столбах висело обычно 10–15 полуобнаженных трупов с устрашающей надписью на деревянных досках: «Коммунист». Даже известный идеолог Белого движения В.В. Шульгин отмечал, что «Врангель позволил своим подчиненным карать, грабить и убивать людей, не согласных с ним не во имя тяжелого долга, а, собственно, ради садистского, извращенного, грязно-кровавого удовольствия».

В Севастополе тревога росла с каждым часом. Кавалерия не могла долго сдерживать наступление красных. Город нельзя было узнать. К центру Севастополя нескончаемым потоком тянулись автомобили, телеги, повозки. Этот поток начинался где-то далеко за городом. Ехали в основном тыловики и беженцы, многие с семьями. Иногда в потоке оказывалось несколько подвод, в которых вповалку на сене лежали военные, или проезжали несколько тачанок, запряженных четверкой замечательных лошадей, с пулеметами, укрепленными на заднем сиденье. Это были, по-видимому, остатки какой-нибудь разбитой или разбежавшейся военной части. За подводы платили миллионы… В городе начались погромы, пожары. Горел грандиозный склад Американского Красного Креста на мельнице Радоконаки и склад интендантского имущества. Ночью зарево страшного пожара озаряло город… Власть в городе переходила в руки городского самоуправления. Ввиду начавшихся грабежей и погромов, к Врангелю в гостиницу Киста явилась 13 ноября думская делегация, указывая на необходимость образования городской самообороны.

– Я не допущу этого ни в коем случае, – ответил Врангель, – так как этим могут воспользоваться большевики, чтобы помешать эвакуации.

С утра следующего дня стали проходить на погрузку воинские части. Следовали они в образцовом порядке, не останавливаясь и не растягиваясь. Их встречали специально выделенные офицеры и провожали прямиком к пристани на погрузку. Большинство магазинов были закрыты, а двери покинутых домов раскрыты настежь. Город пустел. Много беженцев скопилось на дорогах, ведущих к Севастополю. Группа учеников Морского корпуса, находившихся в отпуске, пришла пешком из Симферополя.

В Севастополе улицы патрулировали чины комендатуры, казаки и юнкера. Случаи мародерства немедленно пресекались. На улицах, примыкавших к порту, было поставлено оцепление, пройти через которое можно было, только имея при себе специальные пропуска.

Чтобы позволить всем погрузиться, еще 1 ноября армия защищала окрестности города по линии фортификаций 1855 года: генерал Скалон – северную часть, от моря до линии железной дороги; генерал Кутепов – от железной дороги до вокзала и дальше к морю. Флоту был отдан приказ погрузить эти последние заставы в 12 и выйти на рейд в 13 часов.

Эвакуация госпиталей являлась особенно тяжелой задачей. Транспорт «Ялта», предназначенный для раненых, был перегружен, но их оставалось еще много.

Генерал Шатилов пришел к Врангелю с рапортом:

– Англичане обещали взять пятьдесят раненых, но это капля в море. Во всяком случае, невозможно увезти всех…

Барон нетерпеливо его прервал:

– Раненые должны быть вывезены все, и они будут вывезены… и пока они не будут вывезены, я не уеду.

Врангелевцы отступали в полном порядке, почти без контакта с противником. Сорвать эвакуацию не удалось. 11 ноября началась погрузка на корабли. Де Мартель выразил согласие принять всех оставляющих Крым под покровительство Франции. Для покрытия расходов французское правительство брало в залог российские корабли. Утром 14 ноября барон Врангель объехал на катере суда. Сошел на берег. В 2 часа 40 минут, видя, что погрузились все, Врангель взошел на катер и направился к крейсеру «Генерал Корнилов». В Евпатории эвакуация прошла нормально. Врангель объехал Ялту, Феодосию, Керчь, чтобы лично проследить за погрузкой. Прощаясь с людьми, барон честно предупреждал:

– Русские люди! Оставшаяся одна в борьбе с насильниками, Русская армия ведет неравный бой, защищая последний клочок русской земли, где существует право и правда. В сознании лежащей на мне ответственности, я обязан заблаговременно предвидеть все случайности. По моему приказанию уже приступлено к эвакуации и посадке на суда в портах Крыма всех, кто разделял с армией ее крестный путь, семей военнослужащих, чинов гражданского ведомства с их семьями и тех отдельных лиц, которым могла бы грозить опасность в случае прихода врага. Армия прикроет посадку, памятуя, что необходимые для ее эвакуации суда также стоят в полной готовности в портах, согласно установленному расписанию. Для выполнения долга перед армией и населением сделано все, что в пределах сил человеческих. Дальнейшие наши пути полны неизвестности. Другой земли, кроме Крыма, у нас нет. Нет и государственной казны. Откровенно, как всегда, предупреждаю всех о том, что их ожидает. Да ниспошлет Господь всем силы и разума одолеть и пережить русское лихолетье!

Все вокруг было в движении. Никогда, вероятно, не видел севастопольский порт такого скопления судов и людей. Перегруженные войсками транспорты, глубоко осев в воду, направлялись к внешнему рейду. Помосты у пристани дрожали под тяжелыми шагами грузившихся полков. Казаки расставались со своими лошадьми.

Погрузка раненых, а также тыловых частей и учреждений во всех портах полуострова началась заблаговременно, по мере готовности судов, и уже тогда стало ясно, что эвакуируемых будет не 72 тысячи человек, как предполагалось, а как минимум в два раза больше. Решили задействовать наряду с транспортными и боевые корабли Черноморского флота, а по согласованию с союзным командованием использовать еще иностранные суда: американский пароход «Фараби», греческие «Сфинос» и «Кенкен», французский «Текла-Болен», итальянский «Глория», польский «Полония», а также семь английских, американских и французских миноносцев и французский крейсер «Вальдек Руссо».

Предвидя возможное нападение красных на иностранные суда, принимающие войска Врангеля и беженцев, французский адмирал Дюмениль направил советским властям и верховному командованию советских войск телеграмму следующего содержания: «По приказу Главнокомандующего все войска Русской армии на юге России и гражданское население, желающие уехать вместе с ним из Крыма, могут уезжать… Я дал указание всем судам, находящимся под моей властью, оказать помощь в эвакуации и предлагаю вам дать немедленный приказ вашим войскам, чтобы они не мешали вооруженной силой проведению погрузки на суда. Я сам не имею никакого намерения разрушать какое бы то ни было русское заведение, однако информирую вас, что если хотя бы один из моих кораблей подвергнется нападению, я оставляю за собой право использовать репрессивные меры и подвергнуть бомбардировке либо Севастополь, либо другой населенный пункт на Черном море». Разумеется, большевики не стали мешать эвакуации.

13 ноября Врангель удостоверился, что все войска погружены, что сейчас грузятся последние заставы. Тогда только появилась на Графской пристани его высокая фигура в серой офицерской шинели и фуражке корниловского полка. Он приказал снять с охраны города юнкеров, построил их на площади у Главного штаба, поблагодарил за службу и сказал:

– Оставленная всем миром, обескровленная армия, боровшаяся не только за наше русское дело, но и за дело всего мира, оставляет родную землю. Мы идем на чужбину, идем не как нищие с протянутой рукой, а с высоко поднятой головой, в сознании выполненного до конца долга.

Почти у самого берега он повернулся к северу, в направлении к Москве, и, сняв фуражку, перекрестился и низко поклонился Родине в последний раз.

В 14 часов 40 минут катер отчалил от пристани и, медленно обогнув с носа крейсер «Корнилов», приблизился к правому борту. У Андреевского флага виднелась высокая фигура в серой шинели. Похудевшее, осунувшееся лицо, образ железного рыцаря средневековой легенды.

Эвакуация Севастополя закончена.

Находясь в постоянной связи с французским адмиралом Дюменилем, Врангель удостоверился, что эвакуация Ялты, Керчи и Феодосии также прошла благополучно. Только тогда отдал он приказ № 4771:

«Эвакуация из Крыма прошла в образцовом порядке. Ушло 120 судов, вывезено около 150 000 человек. Сохранена грозная русская военная сила. От лица службы приношу глубокую благодарность за выдающуюся работу по эвакуации командующему флотом вице-адмиралу Кедрову, генералам Кутепову, Абрамову, Скалону, Стогову, Барбовичу, Драценко и всем чинам доблестного флота и армии, честно выполнявшим работу в тяжелые дни эвакуации».

Эти 120 судов составляли армаду, в которую, кроме военных кораблей Черноморского флота, входили транспорты, пассажирские и торговые корабли, яхты, баржи и даже плавучий маяк на буксире. Спасать население пришли также суда из Варны, Константинополя, Батуми и даже, по счастливой случайности, из Архангельска и Владивостока.

Но Врангель видел и знал не все, что творилось в гавани при посадке на пароходы. Даже имея необходимые удостоверения, где указывалось на «обязательную эвакуацию», многим жаждавшим эмиграции приходилось по шесть часов стоять в толпе и быть свидетелем душу раздирающих сцен у трапа.

Не видел он, как мать артиллериста-марковца подпоручика де Тиллота прибежала на пристань, когда уже отчалил последний пароход «Дооб», и стала умолять сына не уезжать. Тот сначала не соглашался, но потом все же внял мольбам матери и вплавь вернулся на берег. Впрочем, спустя всего пять лет он все же эмигрировал из России при почти детективных обстоятельствах. В мае 1925 года группа заговорщиков, в которую входил и де Тиллот, захватила идущий из Севастополя в Одессу пароход «Утриш» и ушла на нем в Болгарию.

Не видел Врангель и страшных трагедий, разыгрывавшихся прямо на пристани. Во время погрузки, когда у пристани уже не оставалось кораблей, а к ней подходили все новые группы, собралась огромная толпа в тысячи человек. Многие из них не знали, чего ждать? Что будет? Как и всегда в России, надеялись на «авось»: «авось» кто-нибудь возьмет, «авось» что-нибудь подвернется. Но находились и такие, которые не выдерживали «игры нервов»: с проклятиями уходили от пристани. Были и другие, решившие окончательно расстаться со всем – они стрелялись. Был момент, когда отовсюду раздавались выстрелы один за другим. Начался массовый психоз. Только крики более стойких: «Господа! Что вы делаете? Не стреляйтесь! Пароходы еще будут. Все сможем погрузиться и уехать!» – смогли остановить малодушных. Один офицер застрелил сперва своего коня, а затем пустил и себе пулю в лоб. Один безоружный поручик стал просить у капитана дать ему свой револьвер, на что капитан отвечал:

– Обожди еще. Стреляться рано. Подожди прихода красных, тогда я и тебе, и себе пущу пулю в лоб.

Не знал барон и того, что на пароход «Рион» сначала грузили свиней для питания тыловых превосходительств и ящики с увозимым казенным добром, а затем, уже под вечер, вспомнили о «штатских»: журналистах, врачах, сестрах милосердия, профессорах и прокурорах. Генерал Петров распоряжался порядком эвакуации, уцепившись обеими руками в загривки двух своих ординарцев и брыкая ногами в лицо запоздавшим женщинам. Когда какая-нибудь унылая фигура не повиновалась его окрикам, тогда появлялись рослые молодцы с винтовками с примкнутыми штыками, и пожитки несчастного летели в море. Еще на берегу чернела густая толпа народа, когда трапы начали панически убирать (как потом выяснилось, кто-то шепнул генералу Петрову, что большевики готовят нападение на пароход), и доступ на пароход был прекращен. Полурастерзанные, оглушенные тумаками и площадной бранью, счастливчики наконец взбирались на палубу «Риона».

Но это были еще цветочки. На пароходе оказалось еще хуже: вся палуба – как сплошной военный лагерь, напоминающий пир Батыя после битвы при Калке. Публика чертыхается, чавкает, храпит, справляет естественные потребности, толкается отчаянно коленями и локтями, орет и запугивает друг друга чудовищными угрозами. То тут, то там разнимают сцепившихся тыловых полковников и капитанов, готовых друг друга застрелить из-за кружки кипятку или передвинутого чемодана. Ходят друг другу по ногам, обливают борщом и кипятком, ругаются в очередях у уборных площадной бранью, не стесняясь близостью женщин и детей.

А в каютах расположилась привилегированная публика, в погонах и без оных. Вся тыловая накипь, квалифицированные авантюристы, шакалы и гиены Гражданской войны со своими самками, червонные валеты в фантастических формах, исполненные показного апломба, способные на любую низость, вплоть до убийства беззащитного, – всё это пьянствует, поедает консервы, неуклюже перекатываясь немытым телом и скручивая корявыми пальцами бесчисленные «собачьи ножки».

Более того, по пути к Босфору выяснилось, что на «Рионе» недостаточно воды и пищи. Тем не менее до Стамбула-таки пароход добрался. Спасибо подоспевшим американцам, взявшим «Рион» на буксир и немного подкормившим оголодавших пассажиров.

Французский адмирал Дюмениль на судне «Вальдек Руссо» с миноносцами и буксирами сразу же покинул Стамбул, спеша на помощь Крыму. Он получил от Жоржа Лейга, председателя Совета министров и министра иностранных дел Франции, следующую телеграмму: «Я одобряю принятые Вами меры. Французское правительство не может оставить без помощи правительство Юга России, находящееся в критическом положении. Позиция полного нейтралитета, принятая Англией, не позволяет русским рассчитывать ни на кого другого, кроме нас! Франция не может бросить на верную смерть тысячи людей, ничего не предприняв для их спасения».

А Врангель в это время думал о возможности перевести вооруженные русские силы на Западный фронт и писал об этом де Мартелю; писал и о возможности сотрудничества русских сил с Международной комиссией по контролю проливов. Врангель знал, что делал: покидая Крымский полуостров, белогвардейцы вывезли с собой около 7 тысяч тонн различного продовольствия (только зерна – 5 тысяч тонн, сахара – 233 тонны, чая – 283 тонны) и огромное количество предметов вещевого довольствия. Эти запасы были так велики, что он мог бы полгода содержать на них армию, если бы все это не было отнято впоследствии французами. Но 1 ноября Врангель получил ответ представителя Франции: «Де Мартель предполагает пока, как единственно возможное, русским офицерам, преимущественно специалистам, перейти на французскую службу, для чего придется принять и… французское подданство».

Мог ли Врангель сообщить об этом предложении людям, против своей воли покидавшим страну, которую они любили; морякам, чей бело-синий Андреевский стяг покидал навсегда колыбель Черноморского флота под бронзовым взглядом Нахимова, Корнилова и Лазарева?!

Около четырех часов последний транспорт – «Россия» – покинул Керчь. На 126 судах было вывезено 145 693 человека, не считая команд. За исключением погибшего миноносца «Живой», потерянного в Черном море и, несмотря на поиски, так никогда и не найденного, все корабли прибыли в Константинополь.

С началом плавания к унынию и страху перед неизвестностью у тех, кто покинул родину, прибавились и физические страдания: голод, жажда, болезни, нашествие вшей, которые потом донимали их все время и в лагерях. И трудно сказать, что в этом перечне было ужаснее. Разместились все в страшной тесноте, попавшие в трюмы задыхались от духоты, а те, кому досталась палуба, мерзли от холода. Из-за неравномерности загрузки некоторые суда шли с большим креном, грозя перевернуться в любой момент. Так, на «Херсоне» периодически раздавались команды, по которым все должны были перебегать то на правый, то на левый борт, чтобы как-то выровнять судно. В этом переходе особенно тяжело пришлось женщинам, детям и пожилым людям. Несколько стариков и младенцев умерло.

Не хватало продуктов. На том же «Херсоне», например, в день на человека выдавалось по стакану жидкого супа и по нескольку галет. Буханку хлеба там, где он был, делили на 50 человек. Через четыре дня такого питания те, кто не имел с собой никаких съестных припасов, уже не могли подниматься на палубу, чтобы глотнуть свежего воздуха. Выручали мучные лепешки. В трюмах добывали муку, размачивали ее в воде и полученным тестом облепляли трубы, по которым шел пар.

Однако не все находились в одинаковых условиях. Некоторые успели перед погрузкой пограбить склады и неплохо обеспечить себя, а эвакуировавшиеся из Ялты так и вообще запаслись вином, которым пытались заглушить горечь поражения и страх перед будущим. Продовольствие расхищалось и непосредственно из тех небольших запасов, которые были на кораблях. В кают-компаниях, где, как правило, размещались штабники, были и пьянство, и карточные игры, и даже танцы под фортепьяно. В пьяном виде скандалили, заставляли играть оркестры в то время, как сидевшие в трюмах испражнялись под себя. Устраивали на кораблях военно-полевые суды и даже приводили смертные приговоры в исполнение. На транспорте «Саратов» для высших чинов корпуса подавались обеды из трех блюд, готовились бифштексы и торты. На броненосце «Алексеев» видели даму, выгуливавшую собачку. В рядовой беженской массе можно было услышать такие слова: «В конце концов, как ни относиться к большевикам, а нужно прийти к заключению, что они оказали русскому народу огромную услугу: выбросили, выперли за границу весь этот сор, всю эту гниль…»

Пароходы с русскими изгнанниками подходили к Константинополю, начиная с 15 ноября, и к 23 числу их основная масса сосредоточилась на внешнем рейде. На всех кораблях, кроме позывных, подняли сигналы: «Терпим голод» и «Терпим жажду». Это были не просто сигналы, это был крик десятков тысяч людей о помощи.

Переход через Черное море продлился менее недели, хотя многим казалось, что суда месяцами боролись с бурями. И вот, наконец, Константинополь-Стамбул – сказочный, яркий, цветистый! После бурных ночей Черного моря бухта Мода при входе в Мраморное море представилась неожиданной картиной спокойных глубоких вод, залитых солнцем. Это скопище кораблей всех размеров, от броненосцев до моторных катеров, от больших пассажирских кораблей до барж, было настоящим плавучим городом. Оживленный, многонациональный восточный город, блестящие военные мундиры, элегантные туалеты на террасах Перы и Галаты, все посольства, эскадры французская, английская, американская – всесильные в водах Босфора – и рядом столько нищеты!..

Еще до эвакуации, 6 ноября 1920 года, французский морской министр предупреждал адмирала де Бона, командующего французскими морскими силами в Константинополе: «Поскольку вы не располагаете достаточными средствами, договоритесь с адмиралом де Робеком о британском содействии». 12 ноября главный комиссар Франции в Константинополе Дефранс дал знать своему правительству, что Лондон предписал адмиралу де Робеку… полную нейтральность. Он это подтвердил немного позже: «По словам английского главного комиссара, представительство Его Величества не хочет принять никакую ответственность в этом деле. Что касается судьбы беженцев, он заявил, что вся ответственность ложится на Францию, которая признала правительство Врангеля».

Франция не отказалась от своих обязательств. Переговоры с представителями Балканских стран позволили высадить на берег армию и штатских. Вскоре стало известно, что добровольцы будут интернированы в Галлиполи, донские казаки – в Чатальджу около Константинополя, кубанцы – на Лемнос.

Турция, Сербия, Болгария, Румыния и Греция соглашались принять гражданское население. Оставался флот. Адмиралы Дюмениль и де Бон предлагали послать флот в Бизерту (Тунис), но, по мнению министра иностранных дел Жоржа Лейга, «отправка русских в Тунис или же на какую другую часть французской территории сопряжена с непреодолимыми трудностями».

Эмигрант поневоле

1.

На одном из пароходов покидал Россию и еще слабый после ранения Леонид Линицкий. Он стоял на палубе и долго смотрел на удаляющийся берег Родины. Вернется ли он когда-нибудь сюда? Увидит ли когда-нибудь снова мать, сестер, братьев? Мог ли он каким-либо образом отказаться от эвакуации, укрыться где-нибудь, смешаться с толпой? Вряд ли! Ведь раненых эвакуировали под особым контролем и любой неверный шаг мог спровоцировать скандал, вплоть до расстрела по закону военного времени.

Придется начинать жить по новым правилам! Поначалу Линицкого это пугало. Но, едва ступив на турецкий берег, он взял себя в руки: теперь надеяться он мог только на самого себя.

Конечно, каждого из прибывших волновал вопрос: что будет дальше? Поползли слухи. Говорили о том, что все генералы, штаб-офицеры, не получившие должностей непосредственно перед эвакуацией и на кораблях, могут быть причислены к беженцам и освобождены от дальнейшей службы, что из армии будут уволены все, кто не пожелает больше находиться в ее рядах, а остальные вольются во французскую армию отдельным корпусом. Назывались даже суммы будущего солдатского и офицерского денежного содержания.

Неопределенность положения усугубляла задержка с высадкой, а тут еще к кораблям стали наведываться те, кто эвакуировался самостоятельно. Они подплывали на лодках к судам, разыскивали родственников, друзей и сослуживцев, распространяли разные слухи. Как правило, это были люди состоятельные, обеспечившие себе безбедную жизнь за границей. Их появление вызывало глухое раздражение оказавшихся на чужбине безо всяких средств к существованию.

Обстановку разрядил генерал Кутепов, предприняв жесткие меры. Он отдал приказ никого из посторонних к кораблям не подпускать, эвакуируемым к бортам судов не подходить. Допустившего послабления в дисциплине среди подчиненных командира корпуса генерала Писарева тут же снял с должности, а его начальника штаба арестовал. Нарядам на палубах было приказано по нарушителям открывать огонь.

Вскоре с пароходов стали снимать раненых, тяжело больных и гражданских беженцев, а затем и некоторые казачьи части. В это время поступила команда сдать оружие. Все знали, что на чужой земле придется разоружиться, так требовали международные правила. К кораблям подъезжали иностранные военные миссии с требованием сдачи оружия. Казалось – требование законное, но как не хотелось выполнять его. И не выполнили: сняли сотни две испорченных винтовок, с других кораблей тоже понемногу. А 1-я батарея так и вовсе отказалась выдать оружие зуавам, и те вернулись ни с чем.

В этих условиях решение проблемы опять взял на себя генерал Кутепов. 18 ноября 1920 года он подписал приказ № 1:

«§ 1. <…> в каждой дивизии распоряжением командиров корпусов всем чинам за исключением офицеров собрать в определенное место оружие, которое хранить под караулом.

§ 2. В каждой дивизии сформировать вооруженный винтовками батальон в составе 600 штыков с офицерами, которому придать одну пулеметную команду в составе 60 пулеметов».

Впоследствии по соглашению с французами воинским частям официально оставили одну двадцатую часть стрелкового оружия. В итоге французы все же изъяли 45 тысяч винтовок и 350 пулеметов, 12 миллионов ружейных патронов, 330 снарядов и 60 тысяч ручных гранат. Неплохо они поживились и другими запасами – с кораблей сгрузили 300 тысяч пудов чая и более 50 тысяч пудов других продуктов. Кроме того, французы изъяли сотни тысяч единиц обмундирования, 592 тонны кожи, почти миллион метров мануфактуры. Общая цена всего этого составила около 70 миллионов франков. Если к этому прибавить артиллерийские грузы на 35 миллионов франков, уголь на 6,5 миллиона, то станет ясно, что французская помощь войскам Врангеля была далеко не бескорыстной. Всего около 110 миллионов франков составила их выручка за труды по спасению врангелевских войск.

Безусловно, вопрос – что будет с армией дальше – волновал Врангеля в первую очередь. Чтобы спасти остатки войск, барон принял решение – освободиться от беженцев, определить в госпитали раненых и больных, а боеспособную часть офицеров и солдат перегруппировать, придав ей вид управляемых воинских частей, способных к решению боевых задач.

Однако такое решение не устраивало французов, у которых уже был печальный опыт работы с русскими особыми пехотными бригадами, воевавшими против немцев в Первую мировую войну в составе французской армии. В сформированных тогда четырех бригадах насчитывалось сорок тысяч человек. По окончании войны французское правительство решило отправить их на укрепление войск Деникина, но это не совпало с планами русских солдат и некоторых офицеров. Когда один из первых эшелонов был направлен к белым в Новороссийск, среди солдат, уставших от четырехлетней войны, начались волнения, в результате чего 150 человек было арестовано. В первом же бою заколов часть своих офицеров, они попытались перейти к красным, но были перехвачены казаками, и те вместе с офицерской ротой почти всех дезертировавших зарубили. С большим трудом французам все же удалось избавиться от русских бригад. К осени двадцатого года общее число возвратившихся на родину достигло 15 тысяч человек. Две трети из них прибыли в Советскую Россию, треть к Деникину, потом – к Врангелю. Многие же так и не захотели вернуться на родину и стали беженцами.

И вот теперь новая обуза. Поначалу французское руководство планировало за счет войск Врангеля слегка пополнить свой иностранный легион, а остальным как можно быстрее предоставить статус беженцев. Первая часть этого плана была реализована без особых затруднений. Вербовщики из иностранного легиона приступили к записи желающих уже с первых дней по прибытии войск Врангеля. Из русских легионеров, а их набралось около трех тысяч, впоследствии было сформировано несколько частей, и главным образом кавалерийский полк, который потом сражался за интересы Франции в Тунисе, Марокко и других местах. Тысячи русских офицеров, солдат и казаков провели долгие годы военной страды под знаменами пяти полков легиона. На их долю выпала вся тяжесть борьбы с рифанцами, шлеухами, туарегами, друзами. В раскаленных песках Марокко и Сахары, на каменистых кряжах Сирии и Ливана, в душных ущельях Индокитая рассеяны кости безвестных русских легионеров, дравшихся за честь французских знамен. Что же касается перевода остальных войск на положение беженцев, то здесь французы сильно просчитались. Врангель твердо желал сохранить армию и добиться ее признания главными державами.

Но все оказалось гораздо сложнее, чем предполагалось. Совершенно отказали в приеме русских итальянцы и другие католические страны. Они, наоборот, воспользовались случаем и принялись буквально вылавливать детей русских беженцев, устраивая их в приюты и окатоличивая их там. Но не оказали гостеприимства и союзники – румыны, и бывшие враги – немцы, и даже единоверцы – греки.

Как только все корабли сосредоточились у берегов Турции, последовал приказ Врангеля: сняться с якорей и следовать к Галлиполийскому полуострову, завершить там перегруппировку и разместиться в лагерях.

Под проливным осенним дождем высадились в большинстве своем сломленные морально и физически люди, беженская масса, ничего уже не видевшая для себя впереди. Люди, входившие в состав полков, батарей и прочих частей, после высадки невольно жались друг к другу. Они были бесприютны и беспризорны, выброшены на пустые и дикие берега, полуодетые и лишенные средств к существованию. Большинство не имело ничего впереди, не знало ни языков, ни ремесел.

Выбор именно этого места был не случаен. После сокрушительного поражения Турции на Кавказском фронте в 1915 году по Мудросскому соглашению, а затем и по Севрскому договору европейская часть Турции, включая и Стамбул, становилась сферой безраздельного господства Франции и Англии. Пролив Дарданеллы, отделяющий полуостров Галлиполи от азиатской части Турции, перешел под контроль специально созданной особой комиссии. Решающее влияние в ней опять же имели Франция и Англия. На комиссию возлагалась задача по контролю за демилитаризацией черноморских проливов. Босфор и Дарданеллы объявлялись открытыми для мореплавания всех торговых и военных кораблей всех стран. Все это обеспечивало безопасность и правовую основу для выбора мест размещения войск Врангеля.

Было решено устроить основной лагерь на Галлиполийском полуострове в районе одноименного города. Здесь высаживались и после переформирования размещались все пехотные и артиллерийские части, конница, штаб корпуса, военно-учебные заведения и тыловые учреждения. Примерно в 200 километрах, если считать по прямой, вблизи населенного пункта Чаталджа, были отведены места для лагерей, где размещались донские казачьи части. Примерно на таком же расстоянии от Галлиполи, на греческом острове Лемнос уже существовал лагерь для кубанцев, и туда направлялась часть Кубанского казачьего корпуса. Греция в это время еще продолжала вести изнурительную войну против Турции и не возражала против размещения врангелевских войск на своей территории.

1-й армейский корпус генерала Кутепова, расквартированный в Галлиполи, насчитывал к 1 января 1921 года 9540 офицеров, 15 617 солдат, 569 военных чиновников и 142 человека медицинского персонала – всего 25 868 человек. Среди них было 1444 женщины и 244 ребенка. Кроме того, в составе воинских частей числилось около 90 воспитанников – мальчиков 10–12 лет.

Для размещения войск корпуса французским командованием была назначена долина пересыхающей каменистой речки Бююк-Дере в шести километрах западнее Галлиполи – унылое место, по весне кишащее змеями. В 1919 году здесь располагался английский лагерь, обитатели которого из-за обилия змей и зарослей шиповника называли это место «Долиной роз и смерти». Русские же, сменившие здесь англичан, за пустынность и созвучие с Галлиполи назвали его «Голым полем».

В самом городе должны были разместиться штаб корпуса, военные учебные заведения и Технический полк.

Общее руководство всеми соединениями и частями оставалось за Врангелем. Свой штаб он разместил на яхте «Лукулл», бросившей якорь на рейде Константинополя.

2.

Галлиполийский полуостров представлял из себя довольно унылое зрелище: почти от самого порта тянулись унылые постройки казарменного типа, за которыми возвышался старый маяк, а за ним потянулись серые развалины небольшого городка с редкой чахлой зеленью, неказистыми домиками на набережной.

Вообще Галлиполийский полуостров тянется узкой полосой с северо-востока на юго-запад на 85–90 километров вдоль Дарданелльского пролива. Его ширина юго-западнее города Галлиполи составляет всего около 27 километров, а наиболее узкое место по перешейку, соединяющему его с материком у селения Булаир, – чуть более четырех километров. Северо-восточная часть полуострова более низменная, почти равнинная у перешейка, а юго-западная – гористая. Местное население, несмотря на благоприятный климат и плодородные почвы, почти не занималось сельским хозяйством, не было даже садов и огородов. Выращивали лишь бахчевые и бобовые культуры, да плохого качества пшеницу. Турки там жили вперемешку с греками, да еще немного вечных скитальцев – евреев с армянами. На полуострове было довольно много сел и деревушек и только один город – Галлиполи. Излучина берега закрывала его рейд от восточной зыби из Мраморного моря и образовывала удобную якорную стоянку для крупных кораблей, а старинная маленькая гавань обеспечивала безопасность для мелких судов.

Само название города объяснялось по-разному. Греки считали, что на их языке это – «красивый город». Другие связывали его с именем галлов, отряд которых проживал здесь некоторое время в 278 г. до н. э., а потом переправился в Азию. В черте города и за его пределами было немало разрушенных фундаментов больших домов, культовых сооружений, дворцов, фонтанов. Все это говорило о том, что город знавал и другие, более счастливые времена.

Свой след здесь оставили и события более позднего времени. Во время Крымской войны, в 1854 году, французы устроили на полуострове промежуточную базу и возвели для этого сильные укрепления на Булаирском перешейке. Тогда же в Галлиполи пригнали крупную партию русских пленных, часть из которых после смерти погребли на участке, отведенном потом для кладбища 1-го армейского корпуса.

А восемь лет назад, в ночь с 23 на 24 июня 1912 года, на полуострове произошло сильное землетрясение, от которого в Галлиполи пострадали почти все строения, а в округе погибло несколько тысяч жителей. Ситуация усугублялась еще тем, что в то время в этих местах громыхала Балканская война. Тогда на полуострове скопилось до двухсот тысяч мусульман, бежавших от сербов и болгар, угрожавших Константинополю. Эти беженцы грабили местных христиан, уничтожали сады на топливо. В войну 1914–1918 годов часть христиан была выселена с полуострова, их дома тоже грабились и разрушались. От корабельной артиллерии в эту войну город пострадал не сильно, но налеты и бомбардировки авиации уничтожили много крупных зданий. Вот такое место предстояло осваивать русским изгнанникам.

Генерал Александр Павлович Кутепов встретился с командованием французского гарнизона, осмотрел полуразрушенный городок и понял, что даже треть корпуса в нем разместить не удастся. Он высказал эти свои опасения французскому офицеру.

– Неподалеку есть место, где можно разместить остальные соединения и части.

Верхом на лошадях Кутепов и сопровождавший его французский офицер отправились для осмотра лагеря. С возвышенного берега им открылась долина «роз и смерти», названная так потому, что вдоль протекающей в долине речонки было много кустов роз и водились змеи двух пород, из них одна ядовитая, а другая род маленького удава. Земля эта принадлежала какому-то турецкому полковнику.

– Это все? – невольно вырвалось у Кутепова.

– Все, – пожал плечами француз.

Кутепову ничего не оставалось делать, как согласиться. Спустя сутки коренастый чернобородый моложавый генерал Кутепов стоял на небольшом возвышении со всем своим штабом и в бинокль разглядывал располагавшихся то там, то там в разных местах и с разными возможностями и удобствами тысячи и тысячи своих соотечественников – военных и гражданских, и даже женщин и детей. Дожди хоть и прекратились, но унылая, серая, промозглая погода в этом голом поле (как метко передали солдаты на русский лад непонятное название Галлиполи) не способствовала оптимизму и хорошему настроению. Наконец, генерал опустил бинокль и повернулся к штабным.

– Господа! – решительно произнес он. – Только строжайшая дисциплина спасет корпус от разложения и гибели. Посему приказываю!

Адъютанты тут же раскрыли свои планшеты.

– Первое! Встать лагерем по всем правилам Полевого устава. Разбить палатки по ротным линейкам. Второе! Построить знаменные площадки и ружейные парки. Наметить строевой плац и стрельбище. Третье! Воздвигнуть шатер походной церкви и соорудить гимнастический городок. Четвертое. Открыть учебные классы для юнкеров.

Он замолчал, что-то еще обдумывая. Но тут решился вставить слово молодой 27-летний генерал Николай Скоблин, любимец Врангеля и Кутепова.

– Александр Павлович, неплохо было бы еще и театральные подмостки сколотить.

– Николай Владимирович не может не подмазать Плевицкой, – генерал Барбович едва слышно хмыкнул, обращаясь к стоявшему рядом полковнику Ряснянскому.

– Генерал Плевицкий, что вы хотите, – развел тот руками.

– Да, да, – согласился Кутепов. – Развлечения в таком месте – не самое последнее дело. Но, господа, не надо забывать и про лазарет и гауптвахту.

Решено было по левому берегу речки разместить пешие части и артиллерию, а по правому – кавалеристов. У устья реки, ближе к морю, было оставлено место для беженского батальона. Непосредственно в городе планировали разместить штаб корпуса, офицерское собрание, военные училища, сведенные в один полк технические части, артиллерийскую школу, комендатуру, гауптвахту, интендантские и другие учреждения. На самом берегу моря был выделен домик для генерала Кутепова. Неподалеку, в небольшом двухэтажном доме разместились: конвой генерала Кутепова, радиотелеграфное отделение, штаб какой-то артиллерийской бригады и командный состав технического полка.

И работа закипела. Однако далеко не все были согласны с этим.

– Мы кто? Беженцы! Зачем нам здесь работать?! Нас кормят французы, с голоду не подохнем, – заросший недельной щетиной прапорщик сплевывал себе под ноги.

Его сторону сразу приняло несколько человек, побросавших кирки и лопаты.

– Русской армии больше нет! Мы просто – беженская пыль.

Когда Кутепову доложили об этих брожениях и разговорах, он понял, что наступил психологический момент. Он немедленно верхом на лошади прибыл к частям, ему указали на прапорщика. Генерал брезгливо посмотрел на него сверху вниз, спросил:

– Почему не бриты? Не по форме одеты, прапорщик! Как фамилия?

Тот непроизвольно вытянулся в струнку, застегнул китель и шинель на все пуговицы и хорошо поставленным голосом кадрового военного ответил:

– Прапорщик Дерюгин, ваше превосходительство!

– За слова, недостойные звания русского офицера, вы пойдете под полевой суд, прапорщик! Вот тогда и узнаете, жива ли еще русская армия!

Прапорщик тут же сник, опустил глаза, но все еще стоял по стойке «смирно».

– Господа, есть ли еще среди вас те, кто сомневается в жизнеспособности нашей армии, кто не верит, что мы все еще организованная сила, хотя почти не вооруженная, но все же могущая постоять за себя? И наступит тот час, когда мы вернемся на нашу Родину, вернемся в Россию победителями, мы освободим Россию от тех, кто прятался за штыками и спинами красноармейских полков. Господа офицеры! Солдаты! Запомните – мы с вами вооруженная сила, живущая исстари установленными традициями и уставами прежней армии!

Тут же все подтянулись, встрепенулись. Молодежь подняла голову.

– Только жесточайшие требования воинской дисциплины и строевой подтянутости спасут нас в этом гиблом месте.

После этого случая в городе и в лагере была налажена гарнизонная служба, к которой на первых порах привлекались лишь военные училища, как наиболее сохранившие воинский вид. Передвижение по городу разрешалось только с семи утра до семи вечера. Принимались меры по охране города, сначала системой караулов, а потом дозоров от дежурных рот военных училищ. Каждый военнослужащий, прибывающий в город из палаточного лагеря, обязан был иметь увольнительную записку. Караулы и патрули поддерживали порядок не только среди военнослужащих, но, с согласия местных властей, и среди гражданского населения. Были созданы три гауптвахты: дисциплинарная, передаточный пункт задержанных комендатурой, а также для подследственных и отбывающих наказание по приговорам судов.

Вскоре по корпусу был издан приказ о зачете «галлиполийского сидения» во фронтовой стаж и о продолжении производства в очередные воинские звания. Не лишенные юмора галлиполийцы по-своему отреагировали на это. Кто-то нарисовал карикатуру, которая ходила по рукам, пока ее не изъяли. На ней был изображен строй галлиполийцев из одних только генералов. В отдалении единственный оставшийся полковник готовит на всех кашу. Врангель, с большой седой бородой, опираясь на палочку, вместе с престарелыми Витковским и Кутеповым проводит смотр построившимся генералам. Надпись внизу сообщала, что это происходит в 1951 году, и приводила слова обращения Врангеля: «Держитесь, орлы. Пройдет еще два месяца, и нас признают как армию».

Тем не менее противников голодного сидения в Галлиполи не убывало. Уже в первые месяцы от голода и болезней там умерло свыше 400 человек. Но любая попытка побега каралась расстрелом. Несколько офицеров пытались бежать в армию Мустафы Кемаля. Их поймали. Генерал Кутепов лично зверски избил каждого, а затем приказал расстрелять.

45-летний полковник Петр Николаевич Щеглов до революции служил в Собственном Его Величества железнодорожном полку. В Добрармии он неоднократно отличился в боях, был ранен. В Галлиполи полковник Щеглов заболел москитной лихорадкой. Находясь в лазарете эвакопункта, уставший от голода, болезней, не видя никаких радужных перспектив в будущем, он стал излагать молодым офицерам, лечившимся в том же лазарете, о том, что истинно народной русской армией является не та, что находится сейчас в Галлиполи, а та, что в России – советская армия. Впрочем, молодежь не смогла долго слушать сбрендившего на почве голода и болезни заслуженного полковника. Они подали коллективное заявление – протест против речей полковника Щеглова. А поскольку за Щегловым подобная агитация наблюдалась и в его батальоне, это заявление стало последним поводом к преданию его военно-полевому суду. Суд был скорый, больного полковника вытащили из лазарета и расстреляли. Это вызвало протесты даже со стороны кадровых офицеров.

Только в 1-м корпусе генерала Кутепова военно-полевому суду были преданы (по официальным данным) 75 солдат и офицеров, а 178 осуждены корпусным судом. Карательные органы действовали по тем же правилам, которые в свое время применялись в Крыму. Приговаривали к смертной казни, к каторжным работам и арестантским отделениям, около сорока офицеров были разжалованы в рядовые.

Каждый должен был знать, что его ждет за неподчинение. В галлиполийском лагере об этом напоминала выложенная камнями надпись: «Только смерть может избавить тебя от исполнения долга».

В декабре группа из двадцати трех человек одного из полков, в отчаянии от казавшейся им безнадежности своего положения, решила самостоятельно пробиться в славянские страны. С оружием они тайно покинули лагерь и, направившись на север, пришли в местечко Булаир, где натолкнулись на небольшой пограничный пост греческих жандармов. Понимая, что они не в силах противостоять русским, греки успели сообщить в Галлиполи своему префекту. Между тем русские, располагая небольшой суммой денег, обрадовались полученной свободе и загуляли в местных кабачках. Получив это сообщение, префект мог поступить по-разному. Скажем, обратиться к французам или послать свою усиленную военно-полицейскую команду. В обоих случаях дело бы закончилось жестоким кровопролитием, что сильно подорвало бы авторитет русских в Галлиполи. Но префект избрал третий путь: он обратился к командиру русского корпуса генералу Кутепову. Тот немедленно отправил в Булаир патруль, и беглецы вскоре благополучно были возвращены в свою часть, где их собственноручно отхлестал по щекам генерал Кутепов. Впрочем, такой жест греков по достоинству был оценен русским командованием.

И было от чего прийти в отчаяние невольным эмигрантам: мелководье не давало крупным транспортам подойти прямо к пристани, поэтому людей и грузы свозили на берег на лодках, фелюгах и других мелких судах. Небольшое расстояние до города и лагеря обессилевшие люди не могли преодолеть за один раз и делали по две-три остановки для отдыха. К тому же на себе нужно было переносить и различную поклажу. Правда, французское командование в помощь русским выделило 50 повозок и 100 мулов, и они потом стали основой корпусного обоза. Но это не решало полностью проблемы. Был конец ноября, дули резкие холодные ветры, шел дождь. Дорога, особенно к лагерю, превратилась в сплошную грязь, и это сильно затрудняло выгрузку и обустройство войск на новом месте. Поэтому уже с самого начала возникла идея построить узкоколейку, которую стали потом называть «декавильки» – в честь французского инженера Поля Декавиля, первым построившим подобную узкоколейку. А это девять километров железного пути из лагеря в город Галлиполи, на которой было устроено пять станций, а по линии курсировало 62 вагонетки для грузов и пассажиров. Линия была необходима для снабжения большого лагеря продовольствием и жизненно важными материалами. При этом французское командование настаивало на том, чтобы узкоколейку вели прямо от бухты, минуя город. Союзники трижды заставляли русских начинать строительство – и три раза приходилось его прекращать. Французы предложили подвозить грузы с кораблей в лагерь сначала на фелюгах до бухты, которая была на полпути к нему, а далее – по узкоколейной железной дороге, которую нужно было построить. Корпусной инженер был против такого плана, считая его нерациональным. Во-первых, фелюги не могли работать при волнении на море, а во-вторых, приходилось дважды перегружать строительные материалы. Но французы были непреклонны, и уже 28 ноября работы были начаты. В городе разобрали старую пристань, а ее составные части на руках перенесли на новое место. Когда же за две недели новую пристань почти построили, французы решили ее снова перенести – теперь уже в бухту Кисмет. Опять пришлось разбирать пристань и строить заново. Одновременно 17 декабря от этой бухты стали прокладывать железную дорогу. Маршрут ее тоже был составлен французскими инженерами и включал чрезвычайно тяжелые подъемы. Трудности, возникавшие во время строительства узкоколейки, порою казались просто непреодолимыми. Весь укладочный материал (рельсы, шпалы, их крепления и т. п.) французы насобирали в тех местах, где проходили их Дарданелльский и Салоникский фронты, и из того, что бросили немцы. Естественно, все это имущество было разукомплектовано, значительная его часть – вообще непригодна для повторного использования. Долго не могли научиться гнуть рельсы для укладки их на поворотах. Пришлось изобрести самодельный пресс. Своими силами пришлось переделывать вагонетки, не приспособленные для перевозки людей и негабаритных грузов.

На третий раз русским все-таки удалось реализовать собственный проект: офицеры железнодорожного батальона выбрали трассу, которая давала возможность в обе стороны поднимать вагонетки лишь до перевала, откуда они до конца спускались самокатом. Поднимать вагонетки должны были мулы, даваемые корпусным обозом. Впрочем, и ездить по такой декавильке тоже было удовольствие не из самых приятных, особенно вначале: до станции Перевал вагонетки вытягивали мулы, причем вагонетки несколько раз сходили с рельсов, откуда под уклон с незначительными подъемами, берущимися по инерции, все-таки достигали Галлиполи. Скорость подчас развивалась приличная. Крушений, особенно поначалу, было немало, а за «производство» крушения вагоновожатому полагалось 30 суток ареста.

Перед Рождеством французы решили проверить, что происходит в лагере русских беженцев. Но, когда увидели вместо беженского стана – образцовый войсковой лагерь, полки, батальоны, дивизионы, эскадроны, батареи, – французские генералы ахнули. Пред их глазами предстала настоящая армия, сохранившая знамена и полковые печати, пулеметы и трубы духовых оркестров… В довершение инспекции был парад. Перед Кутеповым и его штабом, перед французскими генералами шли, вскинув винтовки «на руку», батальоны в шеренгах по восемь. Шли в белых – скобелевских – гимнастерках и в фуражках: марковцы в черно-красных, алексеевцы в бело-голубых, дроздовцы в красноверхих…

После этого, наконец, удалось выяснить у французов дневной рацион. На 27 декабря 1920 года в нем значилось:

«1. Хлеб обыкновенный или бисквит – 500 г (слово «бисквит» осталось невыясненным).

Муки, каши или однородных продуктов – 150 г.

2. Мясо свежее или мороженое – 300 г или мясо консервированное – 250 г.

3. Сухие овощи или равнозначные продукты, как то: картофель, свежие овощи и тесто (кубики) – 100 г.

4. Соль – 20 г.

5. Жиры – 20 г.

6. Чай – 7 г.

7. Сахар – 20 г».

Впрочем, картофель весь был испорчен, и его пришлось выбрасывать, а консервы так протухли, что без отвращения есть их было невозможно. Да и потом, когда с содержанием пайка определились, продукты выдавались без взвешивания, на глазок или по весу, указанному на мешках и ящиках. Но зачастую фактический вес продуктов был значительно ниже. К примеру, если сушеного картофеля числилось 40 килограммов, то на самом деле в ящике его было 25. Упаковка часто бывала поврежденной и неполной, а между тем французские сержанты, работавшие на складе, требовали, чтобы все принималось согласно тому, что написано на таре, угрожая вообще прекратить выдачу продуктов.

Даже случайные обстоятельства отражались на величине рациона. Так, 13 января 1921 года с французского склада было кем-то похищено 700 килограммов сахара. В связи с этим французы уменьшили его долю в пайке, чтобы компенсировать недостающее.

Несколько улучшенный паек удалось выхлопотать для лазаретов. Вместо консервов больным выдавалось свежее мясо, а чечевицу и фасоль заменили рисом и макаронами, сверх того выдавались в мизерном количестве кофе и консервированное молоко.

В лагерях началась голодная цинга. У детей и женщин босые ноги, часто обмотанные у щиколоток марлевыми бинтами. На бронзовых спинах, на руках, по ногам пролегли сизые широкие полуязвы, точно пятна пролежней. Отчего? Выяснилось, что от селитры. В консервах селитра, и от нее эти селитренные пятна. Некоторые, чтобы не умереть с голоду, пытались заняться охотой на зайцев и куропаток, удить рыбу, но результаты были ничтожны. Не забывали брать свое и дизентерия с туберкулезом. Вскоре и брюшной тиф поднялся от высохлой и глинистой лагерной речки и пошел шагать по палаткам. Москитная лихорадка, яростная галлиполийка, мгновенно бросала людей на койки. Люди горели, у них обсыхали потемневшие губы. В глазах темный дым жара. Люди, захваченные эпидемией, сгорали мгновенно без сил, без борьбы.

Борьба с эпидемиями набирала темпы, вскоре греческий Красный Крест прислал свой госпиталь на 50 коек, с прибытием госпитального судна «Румянцев» наладили распределение больных по заболеваниям. Дали положительный результат и противоэпидемические мероприятия. В городе срочно оборудовали две бани, в одной из которых устроили дезинфекционную камеру. Теперь до 700 человек ежедневно могли мыться теплой водой и бороться с паразитами. Были взяты под санитарный контроль общежития, гауптвахты, наладили своевременную уборку мусора и туалетов в городе.

В лагере с эпидемиями тоже долго не могли справиться. Большая скученность людей в палатках, сон на земле, недоедание изнуряли людей. Борьбу с заболеваниями затрудняла большая нехватка дезинфекционных и лечебных средств. Но и здесь построили бани, дезинфекционные камеры. Теперь в своей бане в течение недели каждый имел возможность вымыться горячей водой, «прожарить» обмундирование и нижнее белье. Специально выделенные от частей команды регулярно убирали мусор, сжигали загаженные кусты. Усилился санитарный контроль за состоянием мест общего пользования, особенно за кухнями и источниками воды. С наступлением тепла количество выздоравливающих резко увеличилось, а к лету поступление заразных больных в госпитали сошло на нет.

В этих тяжелых условиях весной и летом 1921 года была сделана попытка наладить выращивание овощей. Но удалось это только в одном Дроздовском полку. Там сформировали команду в 45 человек и во главе с двумя офицерами-агрономами стали обрабатывать целину; вскоре получился огород. На нем удалось вырастить приличный урожай капусты, помидоров, картофеля, перца, огурцов, кабачков, моркови и различной зелени. Большинство этих овощей ушло в полковой лазарет и тем, кто был особенно ослаблен длительным голоданием. Таковых в корпусе насчитывалось свыше 2,5 тысячи человек. У многих из них стали развиваться туберкулез, малокровие и другие серьезные заболевания. Выручал также Красный Крест, американский и греческий. Женщинам иногда от них выдавалось небольшое количество сгущенного молока, сахара, макарон и шоколада. Чтобы прокормиться, в ротах и на батареях стали организовываться артели, в которых назначались ответственные за получение продуктов, заготовку дров для кухни. Местные власти выдали войскам около ста турецких кухонь, в которых котлы были с двойным дном. И вот тут случилась закавыка: сколько ни бились повара, сколько ни сжигали драгоценных дров, пища не закипала. Потом оказалось, что в пустоты между днищами нужно было заливать глицерин.

Но постепенно галлиполийцы обустраивали свои жилища. В земле на четырех человек вырывались углубления, и чтобы стенки не обрушивались, их оплетали лозой. Пол такой ямы выстилали сухими листьями и травой, место для отдыха и сна представляло собой сооружение, сложенное из камней и заполненное внутри сначала землей, а сверху ветками и листьями. В шутку эти ямы называли «купе».

По центру палатки во всю ее длину прорывалась траншея, дно которой посыпалось мелкими камешками и утрамбовывалось. Передвижение по ним в дождливое время спасало от грязи, а летом – от пыли. Для отопления палаток делали примитивные очаги, топливом служил кустарник, росший вдоль реки и на склонах гор. Освещение почти отсутствовало, поскольку французы не давали керосина. Чтобы хоть немного осветить палатки, делали примитивные «каганцы» из консервных банок, наливая в них кокосовое масло, удержанное из продовольственного пайка.

Семейным палатки ставились отдельно. Каждую из них внутри делили брезентом на ячейки для каждой семьи. Но долго в таких условиях семьи находиться не могли и старались переселяться в сделанные собственными силами землянки. Это были просто ямы, укрытые сверху хворостом и грунтом, с единственным отверстием для входа и света. Потом появились и более благоустроенные землянки с крышами из черепицы, с застекленными окнами и настоящими дверями. Это требовало больших расходов, а подавляющее большинство солдат и офицеров терпели нужду. Как вспоминали потом жители «хуторов Барбовича» – так в шутку называли в обиходе расположение кавалерийской дивизии, которой командовал генерал Барбович, – был один полковник, который вплоть до отъезда в Сербию прожил с семьей в яме, затянутой сверху лишь лоскутом брезента.

После того как закончили оборудование палаток, подготовили места для общих построений, разбили дорожки, посыпав их мелкими камешками и обсадив кустарниками и деревцами.

Поняв, что в полевом лагере придется находиться долгое время, его обитатели постепенно совершенствовали свое жилье. Появились кровати, но их сперва получали неохотно, считалось, что циновки из лозы и подстилка из листьев лучше сохраняют тепло. В матрасы стали набивать высушенные морские водоросли. Некоторые сплели себе койки из лозы, а вместо ножек приспособили большие корни деревьев или крупные камни. Те, кому повезло, добыли ящики и приспособили их как столики.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.