Ургентная медицина лихих дней
Маленькая повесть
Бранко Хмелич

© Бранко Хмелич, 2020

ISBN 978-5-0053-0196-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть первая и последняя

Страдание увечит.

В. Пелевин

Дисклеймер:

Считаю необходимым уточнить, что данные записки охватывают ограниченный отрезок времени, вполне определённый период. С тех пор всё снова изменилось. Описанное же здесь происходит, в основном, с осени 1996 и до конца 1999 года, когда мы пребывали в ожидании Годо. Автор не претендует на роль летописца или хроникёра; отсюда местами возможны неточности либо несоответствия по времени.

Санитар Петечкин

Санитар приёмного отделения Петечкин выделяется среди коллег своих (числом шесть), лишь тем, что его эта работа устраивает совершенно.

Да и то сказать: они, коллеги его, кто? Студентики… Двое – на подработке, в мединститут поступать замахивались; один так и поступил уже, но на первом курсе выше, чем санитаром, работать не дозволяется… да и тот, лопоухий, как его… Щенки. Циничные, полные непонятной, молодой, злобной силы. Сам-то он тихий был, всё по старой привычке побаивался неизвестно чего. Точнее сказать, всего сразу.

Лет ему теперь что-то больше сорока; и он давно уж ни к чему в этой жизни не стремится, а будучи скрытым философом, и смысла-то в существовании своём особого не находит. Работал потихонечку… жить ведь, всё-таки, надо. А работа – что ж…

Где санитар?! Эй, иди-ка сюда… Давай на носилки, живее! Где каталка? Санитар, мать твою! Да не эту, эту и на кресле можно. Сиди, дорогой, сиди – видишь: ходячий он… Папа на ручках донесёт. Мамочка, вам помочь? Ваши кульки? У вас тут что, санитаров нет? Ах, носилочный? Подождите, доктор… Вижу! Вижу, что «скорая», но и вы ж смотрите: все каталки заняты. Ну, так что ж такого – в коридоре? У нас теперь, сами знаете… Вам какого доктора – хорошего или дежурного, хе-хе… Шутка.

Если, конечно, нос кверху драть, как некоторые – приятного мало, кто спорит. А так… В тепле, без непосильных тяжестей… да плюс к тому график: сутки-трое. Отпахал свои двадцать четыре – и три дня дома, голова о службе не болит. К тому же, никакой тебе угрозы увольнения: уж этой-то работы на его век хватит…

(СТАРИК)

Иосиф Моисеевич не имел абажура. Когда-то давно в его комнате висела роскошная люстра, возможно, даже и хрустальная… Но для неё требовалось целых шесть штук лампочек! В нынешнем его положении – роскошь, совершенно непозволительная. Вот и горела, как правило, одна, а остальные зарастали себе потихонечку вместе с люстрой паутиною… По всему поэтому где-то с месяц назад он сей предмет роскоши ликвидировал: продал весьма недорого соседке по лестничной площадке. Она была зубной врач – весёлая, молодая, с деньгами, и при массе вьющихся вокруг приличных молодых людей. Вот один-то из них и приделал ему тогда к торчащему с потолка проводу патрон, вкрутил туда лампочку, которой и одной вполне хватало. Только вид был уж очень неприглядный. Решился Иосиф Моисеевич купить себе какой-никакой абажур: всё-таки будет приличнее. Но сил своих не рассчитал. Сходив в магазин электротоваров и приобретя там аляповатую пластиковую тарелку (единственно оказавшуюся по средствам), Иосиф Моисеевич, ещё когда плёлся с покупкой домой, уж чувствовал: сердце даст себя знать. А после нескольких плачевных попыток приладить абажур – и вовсе слёг на своём диванчике. Положил под язык капсулу нитроглицерина, потом ещё одну…

Тут-то и посетила его забавная мысль: уж коль скоро не удаётся подвесить эту чёртову салатницу – не повеситься ли на том же крючке самому?

Иосифу Моисеевичу не спится. Ночью приходит страх. И не хочется ложиться в постель, хотя нитроглицерин наготове, а телефон стоит под рукой, чтобы в случае чего, набрать «03». Да, ему уже семьдесят три года; и три инфаркта, и живёт он один… «Э-ээ, нет уж, батенька. Сие у вас – положительно ипохондрического свойства явление, таковские-то мысли». Но… страх-то остаётся. Всегда. Иосиф Моисеевич окидывает взглядом свою комнату. Не первой чистоты паркет со стёршимся лаком, старый диван со спинкой – на ней-то и стоит телефон (чтобы дотянуться, не вставая. Стеллажи с книгами, большое, тёмное, старинное трюмо. Стол, рядом кресло. На полу – ковровая неопределённого цвета дорожка…

Иосиф Моисеевич садится, покряхтывая, к столу, на котором разложены стопками газеты и папки с вырезками из них. Хобби. Пристрастился вот, хотя, если вдуматься – дурацкое ведь занятие! Ножницы, клей… Несмотря ни на что, он бодрится: никаких трагедий; так, мелкие неудобства. В своё время терпели куда как похуже – когда была война, например.

(ДОКТОР ИВАНОВ)

Зарплата и всегда была невелика, а уж как цены начали расти… впрочем, думаю, вы наверняка тоже в курсе. Так что вопрос – «сунут» или нет хоть что-то на вызове, всегда был довольно важен, тут уж ничего не поделать. Факт.

Но вот зарплату перестали выдавать. Вообще. Теперь уж вопрос «сунут-нет?» постепенно стал менять своё положение во всеобщей иерархии ценностей (куда, кстати, входят и такие вещи, как качество и добросовестность лечения), пока не вышел в этой самой иерархии практически на первый план.

Тут люди повели себя по-разному, ибо голь, как известно, на выдумки хитра. Одни на последние деньги старались выглядеть получше, побогаче. Мужики, скажем, золотые печатки понадевали: мол, «я и сам крутой»; бабы… Стыдоба, в общем… даже не смешно. А то оно не видно её, всю вашу «крутизну». Но знаете, как ни странно, в каких-то случаях срабатывало. Психология тут, думаю, элементарная: «Вон доктор какой… Не. Западло, в натуре, ему червонец совать… надо полтинник».

А некоторые вели себя в корне иначе: подчёркнуто забитые, обтрёпанные, робкие, какие-то испуганные даже… И ведь тоже получалось! Ну как, скажите, хоть червончика не отжалеть такому вот БОМЖу в белом халате? Тьфу!

Однако были и другие: потерянные, безразличные, уже готовые катиться вниз до самого конца… Такие как раз и составляли большинство.

Затем настал черёд лекарств. Медикаменты, включая даже самые элементарные, куда-то вдруг делись, стали страшным дефицитом, и лечить больных стало нечем.

Это очень важный момент в том процессе, о котором здесь идёт речь. Ибо, если ты приезжаешь к больному, он просит тебя о помощи, а ты ему физически (из-за отсутствия медикаментов) оказать её не можешь – так будешь, как миленький, заниматься той самой профанацией. А профанация – вещь такая, что очень легко становится привычкой.

Но и это всё было лишь началом. Потому что сохранилось основное: осознание себя врачом, который может и должен лечить людей, спасать их, облегчать страдания… Вот это выбить (из большинства, во всяком случае) оказалось не так-то просто; однако справились. Правда, не сразу.

Потребовалось взяться с двух концов. Вернее даже фронтов – потому как война же. Первый удар, как водится, нанесло родное начальство в лице господина Гужнова. Выступая в местной телепрограмме, сей достойный муж объявил на весь город: «Вы, господа, чуть что не так – пишите жалобы на них! А уж я, со своей стороны, гарантирую: все до одной рассмотрим, и меры примем самые строгие». Что характерно – он и словом не обмолвился, что, скажем, «после тщательной проверки». Да и понятно: отродясь у него врач во всём виноват, а любая сволочь права по определению. Знаете ж определение? «БОЛЬНОЙ ВСЕГДА ПРАВ». Плюс к этому руководитель наш не побрезговал и порцией откровенной лжи. Зарплату, оказывается, нам выплачивают регулярно, да, к слову сказать, не такую уж и низкую, как это принято почему-то думать (каков мерзавец?!). Ну, а касательно слухов о так называемом «дефиците медикаментов» – так тут и вовсе речи быть не может: никакого дефицита нет, есть недобросовестные доктора, которые норовят всё припрятать, дабы деньги вытянуть у больного. С целью преступной наживы. Видите, как всё просто?

Однако уж поверьте: вы и отдалённо себе представить не можете, что началось у нас на вызовах после этого явления в эфире. Но я на этом останавливаться не стану, всё одно не смогу описать, а скажу просто, что дальше открыли против нас второй фронт, и открыли его, как вы сами понимаете, больные.

Эх, раньше-то врача встречали с уважением! Ведь помню же, что было так – и всё равно уже как-то не верится…

Теперь уж оставалось им нас лишь чуточку дожать. Чтобы окончательно – в дерьмо. И дожали. Использован был для этого ЦДП, центральный диспетчерский пункт, что на третьем этаже расположен. Они там, не иначе, долго думали… И придумали. Так называемую «среднюю нагрузку». Скажем, наша подстанция в городе самая крупная; здесь десять машин в смену работает. А где-нибудь на Западном – подстанция крохотная, две машины всего. И вот выполнили они где-то к обеду, скажем, по десять вызовов; то есть, всего двадцать. Так третий этаж рассудил: всё должно быть поровну. И, следовательно, нам положено к тому же времени выполнить… сколько? Правильно, 100 вызовов. А где их взять? Как это – не поступило столько?! Извольте вам ехать на Западный, в Центр, да хоть в задницу – а нагрузку давай! Во что это реально выливается, поясню на простом примере. Дают мне как-то вызов (скоропомощной, причём, без дураков: желудочное кровотечение, а ехать – хрен знает куда, аж на край Военгородка. Там, конечно, своя подстанция имеется, пять машин… но у нас в тот день работало двенадцать. Нагрузка. Ехали-ехали, наконец приехали. И что ж вы думаете? Вызов-то оказался аккурат в тот дом, где подстанция местная расположена. Им бы взять, да подняться на третий этаж – всех делов… А мы сорок минут туда добирались!

Хорошо ещё, люди приличные попались: вошли в положение, когда я им всё объяснил, жалобу не написали. А ведь могли – и были б совершенно правы. Ну, посудите сами: вызвали «скорую»… Подстанция – прямо под окном у них. Машины стоят, люди в белых халатах по лавочкам расселись и прохладительными напитками себя потчуют (дело летом было, в жару). И никто ни малейшего импульса не проявляет, чтоб к больному поспешить. Абсурд ведь? Абсурд.

Во-от. Этим-то нас, наконец, и достали. Плюс ко всем прочим прелестям – ощущение абсурдности всего, в стране происходящего. Какая ж психика такое выдержит?

Но что лично мне наиболее противно – так это то, что народ и до сих пор не видит, что виной всему жиды. Казалось бы, ежу понятно, кому всё это выгодно! Основная задача правительства – уничтожить как можно большее количество народа, дабы освободить жизненное пространство для жидов, которые сразу же сюда так и хлынут.

Да!! И нечего мне тут рот затыкать! Вы ж сами тут орёте: демократия, мол, свобода слова! Да-да! Вон, куда прикатились с демократией вашей… Говорю, что думаю – но если ты такой дурак… А вот как раз твоя-то бы корова помолчала бы! Ты ж сам – вон, шнобель какой свесил! И вообще, нечего тут права качать. Да конечно ж… Знаю, знаю – все вас обижают… бедные вы, несчастные… А я вот говорил, говорю, и буду говорить. Да сосите вы все!

(ПОДСТАНЦИЯ. СТОЛОВАЯ, НОЧЬ.)

– Нет, я ощущаю не ненависть, а скорее… злобу. Бессильную. При мысли о том, что до сих пор так и не могу исправиться, соответствовать, хотя время на дворе – такое, что… Чёрт возьми! Если деньги столько раз уже поменялись, так почему, мать его, не могу поменяться я? Это ведь раньше легко рассуждать было: «слева молот, справа серп – это наш советский герб. Хочешь – жни, а хочешь – куй, всё равно получишь рубль». А вот теперь – хоть ты жни, хоть куй – рубля не получишь. Получишь уббль. И если тот внутренне глубоко благонамеренный идиот, каким я всю жизнь являлся, может ещё существовать, получая какую-никакую зарплату в рублях, то, получая ее в убблях, он просто обязан самоликвидироваться… Либо переродиться, если выжить хочет. Но вот не получается же! Хотя, казалось бы, край уже… дальше, вроде, и катиться некуда…

– С бессильной злобой.

– Ага. А что?!

– Да ничего. Брешешь ты много, вот и всё. Впрочем, все мы хороши…

– «Можно сказать, что человек общителен в той мере, в какой он духовно несостоятелен и вообще пошл; ведь в мире только и можно выбирать между одиночеством и пошлостью».

– Это ты Андрей, к чему?

– Ни к чему. И вообще не я это, Шопенгауэр.

– А-а. Ну и что?

– Да так как-то, к слову пришлось…

– Э-ээ… Да. Странный ты всё же тип, Мурзиков… Ладно. Нет, меня вот лично больше другое интересует. Что именно? Да все эти козлиные бараны за кордоном. За границей, то есть. Я к чему говорю: они что там вообще?! Все эти их комиссии дурацкие… Во дурачьё-то, а?

– Ага, ага… Я тоже… Вот: смотрел по телику давеча, там интервью из японца какого-то брали. Так тот как понёс! Всё, говорит, дело, в традициях народа, его культуре… ты понял? Ну, да что с него взять – японец. Как ему, прищуренному, разобраться, что у нас тут…

– Ближайшее время пришло! Уже давно пришло! Так давайте же браться, наконец, за ум, или что у вас там!

– Слушай, да отстань ты, Иванов! Затрахал уже…

– А я вам говорю!

– А я и слушать не хочу!! Антисемит!

                                       * * *

Подстанция. Столовая. Ночь. Дежурство выдалось тяжёлое; почти никто и не ложится даже, ясное дело, что поспать сегодня не удастся. Сидят в столовой, курят, болтают…

А поезд давно уж ушёл, всё осталось далеко позади, безвозвратно кануло, перекинулось, и идёт теперь войной – не философствовать впору, а отстреливаться…

Гхм. Извиняюсь. Сугубо личное мнение.

(ОСЕНЬ. УДАЧНЫЕ СУТКИ.)

Проснулся по будильнику, вовремя, и ощутил при этом давно позабытое чувство глубокого удовлетворения. Не столько от того, что вовремя, сколько от будильника (не поймите превратно. Просто я его вчера только купил, а раньше приходилось радио включать на полную катушку, в чём приятного мало).

Однако ж, умывшись, я это проклятое устройство всё-таки включил. Пытался обмануть себя: прогноз, мол, погоды надо бы послушать – но и сам прекрасно понимал, что не в погоде дело, а в привычке.

Радио:

«…резкую конфронтацию… есть жертвы… предотвращён теракт… жертв нет… митингующие… есть жертвы… эпидемия… жертв нет… президент… ураган… Дума… многочисленные жертвы…» На этой оптимистической ноте краткая сводка новостей закончилась, а включилась наша местная программа с оригинальным названием «Городские вести». И я в очередной раз убедился, что на фоне всеобщей разрухи и хаоса наша область уверенно идёт к процветанию, а местами – так даже и пришла. В заключение диктор сообщил: «Как всегда, наша программа не обойдётся без спорта, который расскажет Серафим Будыгин».

Вот так. Что радио, что телевидение – везде сплошное «велик могучим русский языка». Может, это нарочно? А если нет – так куда ж мы все… э, нет! Стоп. Данный вопрос, периодически себе задаваемый, свидетельствует о резком снижении адаптационного потенциала! Это опасно [7]. Мой взгляд упал на лист бумаги, прикнопленный над радиоприёмником. Надпись на нём гласила:

ПУСТЬ НЕИЗБЕЖНОЕ ЖЕЛАННЫМ БУДЕТ! В. Шекспир

Это была память об одной симпатичной, но глупой сестричке из приёмного отделения. Воспоминание было грустное, и я закурил. А тут как раз и чайник закипел. Могу, кстати, поделиться опытом: если насыпать в стакан четыре чайных ложечки лучшего в мире толчёного кирпича под названием «Cafe Pele», и добавить столько же сахара, то, долив кипятку…

…в общем, сколько я себя помню – всегда на работу опаздывал; даже если времени на сборы, казалось бы, предостаточно. И к тому моменту, когда я был окончательно готов выходить, обнаружилось, что ситуация стандартная: на автобус мне успеть можно только чудом. Несмотря ни на какие будильники.

На стене лестничного пролёта между первым и вторым этажами (сам я живу на третьем) за ночь появилось новое граффити, до того ядовито-жёлтое, что невозможно не заметить. Написано было всего-то:

«Ксеня+Алег=ДРУЖБА»,

но я, пролетая мимо, почему-то прочитал как «архижопа» (спросонья, видимо), и страшно удивился. Рискуя опоздать на автобус, вернулся, перечёл внимательно, и лишь потом продолжил свой галоп. Вообще-то, ничего удивительного: всяческие надписи на стенах у меня вроде хобби, а пишут нынче такое, что не всегда сразу и смекнёшь, что к чему.

Выскочив на улицу, я обнаружил, что сегодня не так уж холодно; правда, дул резкий ветер, и его шквалистые порывы дали-таки пару раз мне прямо в морду, прежде чем я допрыгал до остановки и вколошматился в автобус.

Где, намертво стиснутый со всех сторон, в течение всей дороги (три остановки), был вынужден слушать нескончаемый диалог двух тёток несомненно рыночногоа вида, от которых нестерпимо разило рыбой:

– Ото ж и я: а они – холодные! Мы ж горячего: с холодрыги погреться хочим, сама знаешь: А тут – холодные! Да, а гарнир…

– Ой, и не говори! Та шо ж я, николы нэ бачила?! А вона, кажу тебе, и отроду така: всё своё гнёть! От возьми ж хоть тот гарнир…

– Ну да!! Я ж про то и говорю: лупает своими буркалами, як скрозь мени, ажник куды-то за спину… Наглючая! И, главное дело, своё гнёт: а они – холодные! Мы-то горячего хотели, голодные ж… Сама понимаешь!

– Та понимаю я!! Опять жа, гарниру-то того…

За точность не поручусь, но примерно так. У меня чуть крыша не протекла, пока доехал.

                                       * * *

На работе, поздоровавшись со всеми, кто толпился в коридорчике напротив диспетчерской, я на всякий случай заглянул на доску с графиками: интересовался Сёвушку отловить. Мне давно уж надо было сказать ему пару ласковых. Но этот гад вновь ускользнул: вчера сменился. Ничего, свидимся…

В качестве некоторой компенсации я насладился очередным шедевром нашей табельщицы:

«Если кто патерял свой «футляр» спрасите у учётчицы Но буду спрашивать описать его словами!

Учётчица»

Табельщица наша, Надечка, по неизвестной никому причине упорно именует себя «учётчицей» – и даже знает, как это слово пишется. Затем я поболтал немного с нашим Кирилычем: его опять назначили транспортной бригадой, чем старик был немало огорчён. Транспортная бригада выполняет перевозки – как плановые (из одной больницы в другую, так и прочие: роженицу в роддом отвезти, скажем. Для «транспорта» шанс, что «сунут» что-нибудь, практически, нулевой.

Потом… потом я принял смену, расписался везде, где положено, отдал Егору давно обещанную книгу…

И началась работа.

…Так вот я и говорю: если где-нибудь на улице валяется пьяный бомж – так проще всего позвонить на 03 и сказать: «Ой, знаете! Тут на углу Терешковой и Взлётного мужчине плохо! Срочно выезжайте», мол… А бомжей теперь, как известно – пруд пруди. Я одного понять не могу – да почему ж плохо? Умные какие! Может, ему как раз-таки очень даже хорошо? Лучше, чем мне, скажем… А?! Ты ж хотя бы посмотри на него сначала внимательно, мать твою… А если, как сейчас вот, слякоть? А машина у нас – «Волга»? И следующий вызов будет – роженицу везти, да она на тех же носилках рожать затеется?! Не, я бы доброхотов этих…

Мы с Владом горячо соглашались, что «все – суки», но я всё-таки куда как горячее: сидеть-то сзади, ароматы вдыхать, и (тоже временами случается) от блевотины уворачиваться – это ж моя прерогатива… он-то, как ни крути, впереди сидит, рядом с водителем.

Водитель был сегодня Опанас, и всё он никак не унимался на тему тварей, бомжам смердючим «скорую» вызывающих (дело в том, что по разнарядке водитель в таких случаях обязан помочь бригаде загрузить клиента на носилки и в машину). Даже утомил слегка, пока доехали. А ехали мы, само собою, как могли медленно – ибо человек жив надеждой, а в подобных случаях таковая всегда присутствует: что оно от холода очнётся, и само куда-нибудь тихонечко уползёт, до нашего прибытия.

Так в этот раз и произошло, к всебригадному нашему буйному ликованию. Донельзя счастливый Опанас, пока Влад звонил в диспетчерскую и просил уточнить нам карточку (это порядок такой – вдруг ошибка вкралась, с адресом, к примеру?), рассказал мне, как он сам выразился, «хохму». Якобы однажды поздно ночью, по такой же где-то вот погодке, привозит 18-я в приемник капитально, прямо-таки квадратно-гнездовым методом избитого бомжа; а там же теперь менты дежурят круглосуточно… Чуть только подъедешь – он уж к тебе: «криминал? Не криминал?» Бомжара побитый – не криминал им, разумеется: что с него возьмёшь? Но это я к слову, а Опанас тем временем гнёт далее: мол, бомжа выгружают, тот, натурально, матерится; вонища от него такая, что… Короче, подходит мент к Петренко (это в 18-й водитель), прикуривает у него и между делом так спрашивает: слушай, вот у нас, дескать, есть план. В смысле – суточный там… месячный… А у вас, мол, насчёт этого дела как? Тоже имеется?

Ну, Петренко ему: а как же! Вот, говорит, сам видишь: сегодня как раз недовыполняем… А это ж по зарплате бьёт страшно! «Так от бачишь же – пиймали по ночи в переулочке, як моглы отмудохалы – тай сюды и припэрли!» Га-га-га!!!

Я тоже посмеялся. Тут Влад объявил: всё проверено-перепроверено, адрес верный, других вызовов на данный момент, как ни поразительно, в наличии не имеется – и, следовательно, можно ехать на подстанцию: может, чайку успеем попить.

                                       * * *

В столовой было пусто, что и неудивительно: двор пустой, почти все в разъезде. Влад пошёл за припасом, а я протёр столик, чашки принёс, сел и закурил.

Вошёл доктор Мурзиков, поглядел задумчиво на закипающий чайник… да так и остался стоять со странным выражением на лице. Уже Влад вернулся, и кофе заварили, а он всё в том же виде. Предложили к нам присоединяться – Мурзиков только головой качнул отрицательно. Молча. Я не выдержал такой патетики и спрашиваю его:

– Андрюша, ты что, думаешь о чём-то, что ли?

Тут он перепугался:

– Да ты что, Господь с тобой! И как только в голову тебя угораздило? Такие подозрения… Зуб у меня болит, вот и всё!

После чего ушёл, всё такой же загадочный. И сразу же за окном послышался баюкающий шум начинающегося дождя.

А мы с Владом только успели чаю пригубить, как ввалился Шевелев (он утром сменился, да всё никак уйти не мог). Так что, когда в диспетчерской запиликал телефон, я даже обрадовался вызову: за каких-нибудь пять минут этот балбес успел загрузить нас с Владом по самое некуда. На излюбленную свою тему: о том, что он могучий экстрасенс. А какой с него экстрасенс – дурак он. Как из тюряги вышел, так крыша и съехала (сидел за подпольный аборт, кажется).

Итак, раздался клич из диспетчерской, получили мы вызов на Гагарина, 80/6. А Шевель увязался с нами, ему оказалось по пути.

Страсть, как не люблю кого-то подсаживать! Машина-то у нас – «Волга», а это значит: два места сзади сидячих и одно лежачее, на носилках; всё впритык, теснотища… Ну, когда больного госпитализируем, ещё ладно: куда ж ты денешься… Но «своих» подвозить! Мне ж приходится на второе, заднее сиденье пролазить, корячиться. Потом – выходить, опять же корячиться… Так хоть бы человек нормальный, а то – Шевель!

Он, кстати говоря, пока мы ехали, попытался-таки было мне на уши сесть, но срезан был влёт: я, говорю, Витя, во всю ту экстрасенсорику верую не больше, чем в лучезарное будущее. Тут, вроде, и крыть бы нечем, но он, будучи верен себе, не заткнулся-таки совсем, а только тему сменил:

– Вот я недавно шутку слышал… смешную. По «Русскому радио», ну, знаешь… Ты ж, может, слышал: они там нашему правительству предложили вставляться в мировое сообщество по самый гондурас! Так у этих козлов чуть нидерланды от радости не отвалились. Гы-гы, да?

Вот ещё за что я терпеть его не могу: вечно он анекдоты «с бородой» за откровения выдаёт. Говорю: мол, Витя, ты же знаешь – мне вся эта политика ни в какое место не нужна. Надоело, говорю! Однако ж он, зануда, всё не отстаёт:

– Был намедни у кореша своего, в нейрохирургии… Слушай, кошмар! Завалили их ЗЧМТ (закрытая черепно-мозговая травма) – прямо по уши! А дело в чём – бьют, гады, понимаешь ли, чем ни попадя, по голове! Тех, на ком одёжка получше. Часы снимают, куртки… кошельки метут. Ну, – он растянул в улыбке щербатый рот, – мне-то уж такое не грозит!

Но тут как раз доехали до рынка, и Шевель, не закончив мысли, катапультировался из машины: видно, спешил кого-то биоэнергетически помассировать. Мы же покатили дальше, на вызов.

Опанас лихо развернулся у подъезда, и мы, ёжась под мелким дождичком, вылезли из машины.

…В подъезде, как обычно, воняло мочой нестерпимо, но только почему-то не человеческой, а кошачьей – да ещё как! Словно все кошки района заходили отлить именно в этот подъезд и никуда больше. В ожидании лифта я, по привычке, окинул взглядом стены в поисках граффити – моё маленькое хобби.

За последнее время настенное искусство претерпело значительные изменения: появились новые слова: «лох», suxxxx ну и все такое, а из области музыкальной повсеместно воцарились «Onyx», «Metallica», «Prodigy» и «Rap» (либо «RAP – кал, слушай METAL!» в соседстве с «Виктор Цой, мы тебя не забудем». Правда, в самое последнее время всё больше места отвоёвывают себе всевозможные пентаграммы, «666», «Hell is here», и прочее подобное. Мода, видимо, такая пошла… И, в общем-то, можно понять. Вполне.

…На сей раз ничего интересного стены подъезда мне не поведали. Видимо, народ здесь жил туповатый – если дальше, чем «димка лох объелся блох и на мусорки сдох между собачиных ног», мысль ни у кого не пошла. Тут прибыл лифт, и мы поехали. Влад пожаловался, что у него на этот вызов нехорошее какое-то предчувствие (такое с каждым случается, только сбывается не всегда), но я сказал ему, что ничего такого не ощущаю, и он немного успокоился.

В итоге я оказался прав. Квартирка вполне средняя и чистенькая; больная – тётка средних лет и той же степени сохранности. К нам – с уважением; вызвала, потому как температура подскочила вдруг выше сорока, а у неё дома ничего такого нет, она вообще болеет редко, и в аптеку за лекарством сходить некому…

Влад её спрашивает:

– А что ж, детей нет у вас?

Да… есть дочь. Она на работе сейчас…

– Ну, а внуки?

Нет, внуков нет: «дочери детей нельзя – у неё недостаточность щитовидки, и отсюда не может она детей забеременеть».

Вот так-то.

Ну, набрал я… Уколол. Посидели ещё немного (Влад карточку заполнял).

– Что, легче вам?

– Дак… вроде, оно… того.

– Ну, немножко-то – наверняка же легче? (это психотерапия такая, своеобразная. Простенько, но почти всегда действует).

– Ага, сынок. Немножко легче.

Ну, вот и слава труду. С тем отбыли. Так что насчёт предчувствий всяких – прав я оказался в этот раз на все сто. Но Влад всё равно как-то весь нахохлился, прижух… Это у него нормальная реакция на встречу с опредёленной категорией населения, которую многие у нас (доктор Иванов, скажем) именуют «быдлом». Не знаю уж, насколько заслуженно, да и не в этом дело… Хотя вынужден признать: определённо есть во всех таких вот, как эта тётка, нечто общее – роднящее, скажем так. Узнаваемое, словом.

Но это всё философия, а вот реакции Влада меня прямо-таки беспокоит. Казалось бы: ну с чего ты психуешь? А ему их, видите ли, «жалко». Он, изволите понимать, как потомственный врач, ну не может спокойно реагировать на деградацию населения… Видали такого?

А я, получается, всё могу? А остальные? Да мне, может, тоже их… ну-у, впрочем не знаю, не знаю… в своём роде, конечно… Сложный вопрос. Но тут ход моих мыслей был прерван.

Мы получили вызов, и пришлось сильно-таки психануть: трёхлетний пацан подавился конфетой, круглой такой, на палочке, знаете? Так вот, палочка выскочила, а конфета – в трахею. Так это ж хорошо, что мы практически рядом были, примчались мигом. Ну, я его за ноги – и вверх; а он уже синий. Влад снизу орёт: пылесос! Пылесос!! Повезло пацану: папа с мамой у него сообразительные, поняли, что к чему. В общем, вытянули конфету пылесосом, а заодно и парня с того света. Но перепсиховали, ясное ж дело.

                                       * * *

А вообще, скажу я вам, работа на СП да-алеко не хрен собачий. Она, как бы это выразиться… высасывает… нет. Не могу объяснить. Высасывают, скажем, жизнь из человека урановые рудники – хрестоматийный пример. А тут не то. Прививает патологический цинизм, равнодушие… тра-та-та – за счёт своей специфики? Как, скажем, у ментов: ничего, кроме дерьма вокруг не видя (что обусловлено профессией) они частенько не просто «грубеют душой», как принято застенчиво выражаться, а теряют вообще всю эту душу, или что там есть, к чертям собачьим. Немного ближе… но всё равно не то. Совсем не то. Нет таких слов – или я их не знаю. Вопрос в другом: с какого бы, интересно, конца меня всё это так заботило? В смысле – что слов не могу подобрать? А вот это как раз я вам растолкую с удовольствием… На конкретном собственном примере, что случился со мною аккурат в позапрошлую междусменку.

«Боже! Взмолился я страстно, – «Боже ж ты мой! Ну, пожалуйста, ну прошу тебя…» – но больше так и не смог ничего придумать. Ощущение такое было, словно внутри меня пошёл вдруг

снег

хотя быть такого, конечно же, никак не могло.

Вот тебе и слова, вот тебе и ветер, что сорвался (не сорвался) с губ…

Тут рация захрипела, закашляла, гнусно всхрапывая, и воткнула нам вызов. Да ещё не простой, а скоропомощной. Кстати, данный термин – специфически-профессиональный. «Скоропомощным» называют у нас вызов такой, когда впрямь серьёзное что-то стряслось, и срочность требуется. Ведь процентов восемьдесят наших вызовов… Сами подумайте: все эти хроники – гипертоники-астматики, ну какие ж они скоропомощные? Или там, «25 лет, температура»? Совсем другое дело, скажем, «выпал из окна седьмого этажа», либо «отравление неизвестными таблетками», всякое такое. Сюда же и все ДТП, аварии дорожные относятся. Если скоропомощной – спешить нужно: можно вовсе не успеть, или, скажем до больницы живым не довезти, умрёт по дороге…

У нас же значилось: «сбит машиной пешеход», и на месте уже были гаишники… Ну, тут ничего не попишешь – рванули на повышенной скорости, тем более, что ехать было порядочно, аж к мясокомбинату.

Приезжаем. Тут милиция ошивается, а на обочине дороги валяется здоровенный жлоб, весь в крови. Виновного нет – нарушитель, вестимо, скрылся (это я так подумал сразу, по привычке; на деле же скоро выяснилось, что его, водителя-убивца, то есть, на сей раз в природе не было, как такового). Но это потом, а тут – «мать!..» – думаем, и на рысях к пострадавшему. Влад ему зрачки смотреть, я – пульс… вроде всё в норме. Если не считать того, что перегар от него чуть с ног не валит. Даже странно.

Тогда начали мы уже детально его смотреть. ДТП – штука неприятная, смертельных исходов масса, а тут ещё и кровища. Менты, что нас вызвали, начинают уже потихонечку психовать. «Чего там – гундят – вы, доктора, его щупаете? Видно же, что голова у человека разбита!» А какой там разбита: так, ссадина. Вот разбираюсь я для виду с этой царапиной, Влад тоже суетится, а сами переглядываемся с ним в недоумении. Так бы и увезли, наверное, скорчив страшенный умняк, не полезь мой доктор (под звереющими взглядами ментов) сердце пострадавшему аускультировать. Выслушивать, то есть.

Расстёгивает ему куртку, рубаху… и вынимает вдруг приличный такой – килограмма на полтора, кусок сырого мяса. Лезет опять, поглубже… ещё кусок. Отличная вырезка; говядина, я полагаю. Мы, честно сказать, ошалели слегка. Другое дело – менты, у них же голова совсем не так, как у людей устроена.

– Сука такой! – шипят – Сявка позорная! Да ведь сразу можно б догадаться: вон ведь, аккурат напротив, мясокомбинат! Ах ты, падла!..

Бить его при нас им было не с руки, не то попал бы этот ворюга в реанимацию, уж я вам гарантирую. Влад тоже злой, как чёрт.

– Надо же, – шипит – чтоб так жидко обгадиться. Ну, украл бы, а там уж – пей, хоть залейся! И нам хлопот бы меньше…

Но я-то понял, конечно, что насчёт «жидко» он нас имел в виду, не «больного». Да и то сказать… Но разве ж в нашей весёлой жизни всё сразу можно постичь? Короче говоря, отвезли гада в БСП (больница скорой медицинской помощи) … голова-то разбита, всё же… как бы.

После того, как мы его успешно сбыли с рук, Опанас заявил, что у него какие-то неполадки с электрикой, и нужно заехать в стойло на предмет текущего ремонта. Мы, конечно, только рады: пора бы и перекусить уже слегка. Помчались.

                                       * * *

Ну, пожевали немного, чайку хлебнули… Получаем вызов. И представьте себе, снова ДТП. На Взлётном, возле магазина, попала под машину женщина.

Это недалеко, и приехали мы быстро. Пострадавшая там имелась – в грязи лежала, на обочине, машины же никакой, как обычно, не было. Стандартная ситуация.

Оперативность наша здесь совершенно пропала втуне: никаких существенных повреждений у жертвы не имелось. К тому же пьяна эта жертва была совершенно вусмерть, да ещё и материлась: ого-го, как! Пьяным, как известно, море по колено. Море… Грязь, да холод… орет, в машину лезть не хочет, оскорбляется, зараза… Но госпитализировать в таких вот случаях мы, как тут ни крути, обязаны. Океан, словом, радости.

Пока мы ходили вокруг да около, примеряясь, с какого конца за эту кралю сподручнее взяться (особенно, конечно, Опанас негодовал), к нам подкатил УАЗик: Кирилыч, транспортная. И тут же закричала рация; я влез в машину, отозвался. Узнав, какая ситуация на нашем ДТП, в диспетчерской нехорошо обрадовались. «Ну, раз так, – кричат, – запишите! Взлётный, 42, квартира 15, первый подъезд, пятый этаж, 78 лет, сердечный приступ! Фамилию не дали: связь прервалась… Записали? А за тёткой вашей мы Кирилыча подослали…, он кадр бывалый! Но только вы – давайте в темпе! С этого вызова два раза уже звонили, только связь всё время прерывается…»

«Поехали», – говорю. И мы поехали.

Добрались быстро – это ж в двух шагах. Поднялись на пятый этаж. Дверь квартиры №15 была открыта; вошли. Через тёмный коридор – в пропахшую лекарствами комнатушку. Больная полусидела на диване, опираясь спиной на гору подушек и громко, с постанываниями и похрипываниями дышала. Посмотрел я на неё (глаза – как у побитой собаки), посмотрел на Влада (глаза почти такие же) – и пошёл себе, слова лишнего не сказав, обратно в машину, за кислородным аппаратом. Я его, Влада, знаю. Не первые сутки вместе ишачим.

                                       * * *

…В общем, было у нас до вечера ещё несколько (не менее пяти, во всяком случае), вызовов, но хоть как-то запомнился мне из них только один.

Кстати, пока мы туда добирались (это было на Моторном, довольно далеко, и вообще не наш район – опять эти, с третьего этажа, мудрят!), так вот, пока ехали, я добавил парочку хитов к своей коллекции социальной щитовой рекламы. Итак, номер один:

«Никто не поможет России, кроме нас самих!»

и ниже – помельче:

«Все граждане обязаны регулярно платить налоги».

Так во-от как просто, оказывается, можно всем помочь! Завернуться можно, право слово…

Второй номер, слов нет, послабее был, но мне ужасно аббревиатура понравилась; громадными объёмными буквами написано: ИУИБ – и больше ничего. Только если присмотреться – в уголке расшифровка: «Институт Управления и Бизнеса». ИУИБ. Ладно. На меня вообще иногда производят впечатление вещи довольно-таки странные. Недавно вот по Шаумяна едем, смотрю – с ветки дерева бутылка от «Кока-Колы», наполовину водой налитая, свисает на верёвочке, а чуть повыше – матёрый облезлый кот сидит и жмурится. Так я чуть не обалдел: во, думаю, аллегория!! Реклама всей нашей действительной современности… Только логотипа и не хватает. Скажем, вот… Но тут мы как раз приехали.

И дальше было так.

Ещё только приближались к дому, и Опанас ворчал, что вечно, мол, всё тут раскопано, не проедешь, а уже ясно было, что случилось. Отнюдь в последнее время не редкий случай, скорее типичная картина: у подъезда машина милиции, но никакой толпы и вообще никаких признаков оживления – значит, не убийство и не драка. А в карточке вызова указано: возраст 23 года, пол женский, подозрение на острое отравление. И милиция.

Бригада наша здесь нужна была для выполнения чистой формальности: зафиксировать факт смерти. Самоубийства, в данном конкретном случае.

Когда человек умирает от болезни или старости, врач ему необходим. А здесь нужна только труповозка, да ещё – милиция, но без официально засвидетельствованного факта смерти они не могут приступать к исполнению своих функций. Как будто есть сомнения, что эта девочка умерла.

Мать – в обмороке, отец со странными глазами рядом с ней. Но вот поди ж ты, пока доктор с этим вот, старшим по званию, не заполнят все положенные графы стандартного документа, факт смерти не зафиксирован. А коли так, то и девушка пока жива ещё. Типа того.

Я только мельком взглянул и сразу прошёл на балкон покурить. Крикнул маячившему у подъезда Опанасу, что это ненадолго.

Минут через десять ко мне присоединился Влад, и это означало, что труп (пол женский, возраст двадцать три года, ф.и.о., причина смерти – острое отравление (предположительно барбитуратами), наконец, скончался.

По дороге назад, в стойло, Опанас рассказал неплохой анекдот, я его раньше не слышал. Входит в пивную мужик с большим попугаем на плече и заявляет: того, кто точно назовёт вес этой птицы, расцелую в задницу! Один решил приколоться и говорит: кило двести тридцать грамм. Хозяин попугая тут же расплывается в счастливой улыбке: о, вот и наш победитель!

Кстати, о домашних животных… Следующий вызов наш был: «покусала собака». Правда, когда прибыли на место, довольно быстро выяснилось, что не собака вовсе, а кошка – и, соответственно, не покусала, а поцарапала. Руку, бабулечке лет семидесяти пяти. Дня три назад. Но дело было круто, воспаление серьезное, и нужно было бабушку срочно госпитализировать. Я поначалу проникся даже определённой симпатией (зная, что ей предстоит), но вскоре выяснились некоторые подробности…

Это когда пострадавшая уже сидела, наконец, в машине – а до того, как обычно в этих случаях, минут сорок «пенсионное» своё искала. И никакие наши доводы в смысле того, что бумага сия в данном случае никому не интересна… в общем, стандартная ситуация. А подробности были вот какого рода. Оказывается, поцарапала бабку любимая кошка Мусечка,

(«Ах, Мусечка-Мусечка, единственный мой друг! Я ж ещё всё тормошу её… а она…»)

когда помирала уже, а причиной всему были таблетки, которыми сама же хозяйка её и закормила до смерти. Какие именно – бог ведает: по словам неутешной бабушки – «от влечения к котам таблеточки»; («у неё уже была агония, а я ей всё – Мусечка, Мусечка…»),

но всё это прояснилось постепенно…

(«…вот, она, бедняжка, и царапнула меня… два раза. Я ж её тормошила всё…»)

Так вот и причитала всю дорогу: «Единственный мой друг… Мусечка моя…»… И я, по правде говоря, сам затрудняюсь определить, кого мне больше жалко было – несчастную эту кошку, ни в чём не виноватую, и мученическую смерть принявшую из рук горячо (я в этом убеждён) её любившей хозяйки… Либо саму эту хозяйку, старуху в последнем приступе одиночества, лишившуюся по своей же дурости единственного, быть может, по-настоящему близкого существа…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.