# Железный крест

Камилла Лэкберг

Двое подростков, желая тайком посмотреть коллекцию реликвий Второй мировой войны, проникают в дом чудаковатого историка и находят его убитым. Кому в тихом шведском городке Танумсхеде помешал старик, посвятивший жизнь разоблачению нацистских преступников? Этот вопрос интересует полицию, но еще больше – писательницу Эрику Фальк, ведь именно у покойного историка она пыталась узнать, как среди доставшихся ей в наследство вещей оказалась награда Третьего рейха – Железный крест – и почему мать всю жизнь хранила запачканную кровью детскую рубашку. Бывшая подруга матери, ныне душевнобольная старуха, не может помочь Эрике, лишь бормочет что-то о старых костях, которые должны лежать спокойно… Но в течение двух месяцев внезапная смерть уносит других свидетелей юных лет матери.

> Camilla Lackberg

> Tyskungen

> © Camilla Lackberg, 2007.

> © С. Штерн, перевод на русский язык, 2011

> © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2011

> Посвящается Вилле и Мейе

В комнате стояла полная тишина, если не считать тихого, зловещего, ни на секунду не умолкающего жужжания. Человек в кресле сидел неподвижно. Уже давно. Собственно, его нельзя было назвать человеком.

Сотни, если не тысячи мух роились вокруг застывшей фигуры – иногда садились, потом опять поднимались в воздух, выискивая место, где бы еще присесть. Особенно привлекала их голова с огромной раной. Характерный металлический запах крови сменился другим – запахом тления.

Кровь давно запеклась. Вначале она текла по затылку, по спинке кресла, образовала на полу небольшую лужу. Когда-то она была красной, полной живых кровяных телец, а теперь превратилась в черную, клейкую, смолообразную массу.

Мухи наелись досыта, отложили яйца, делать им здесь больше ничего не оставалось. Но все окна были наглухо закрыты, и мухи раз за разом бились о холодное стекло, пытаясь преодолеть невидимый барьер. Безрезультатно. Голод вновь давал о себе знать, и они в который раз облепляли неподвижное тело. Тело, которое когда-то было человеком.


Эта мысль не покидала Эрику с начала лета. Она тщательно взвешивала все «за» и «против», потом наконец решалась – и каждый раз откладывала. Останавливалась у лестницы. Ну да, конечно, все можно объяснить, отговорок сколько угодно – суета после свадьбы, Анна с детьми, в доме сплошной хаос… но себя не обманешь. Она просто-напросто боялась. Боялась ворошить прошлое… вполне могло выплыть что-то, о чем она предпочла бы не знать.

Эрика чувствовала, как у Патрика на языке вертится вопрос: почему бы тебе не разобраться с этой историей, просмотреть тетради, по крайней мере? Но он так этот вопрос и не задал, а задал бы – ей было бы нечего ответить. Что-то ее пугало… скорее всего, не хотелось разрушать уже сложившиеся привычные представления о своей семье. Воспоминания о матери… Не сказать, чтобы они были чересчур уж теплыми, но она с ними сжилась. Скорее всего, на чердаке найдутся только дополнительные подтверждения: да, так оно все и было. Но Эрика боялась, что привычная картина окружающего ее мира, привычные воспоминания и привычные оценки – все рухнет, и придется осмысливать новую реальность, мириться, сживаться, искать новые объяснения и новые ценности… все новое. Все станет другим. И как она будет жить?

Но сегодня она решилась. Вдохнула, выдохнула – и поставила ногу на первую ступеньку чердачной лестницы. Снизу доносился заливистый смех Майи – должно быть, Патрик, как всегда, подбрасывал ее в воздух. Почему-то детский смех подействовал на Эрику успокаивающе. Она поднялась еще на одну ступеньку и загадала – если ступенька скрипнет, она откажется от всего предприятия. Нет, не скрипнула. Еще пять ступенек – и Эрика на чердаке.

Здесь было тихо. Пыль с открытого люка еще висела в воздухе. Они с Патриком порой подумывали – чердак можно переоборудовать, сделать мансарду. Когда Майя подрастет, у нее будет в доме свой угол. Сейчас-то чердак выглядел таким же, каким оставили его когда-то строители, – плохо обструганные широкие доски пола, торчащие балки, будто шпангоуты старинного корабля, повсюду свалено барахло – елочные украшения в ящиках, старая обувь и чемоданы, ползунки и комбинезончики Майи, из которых она выросла, и прочее, и прочее… Все это наверняка никогда не понадобится, а выкинуть почему-то жалко.

Сундук стоял у торцевой стены – старый, обитый по краям жестью, деревянный сундук. У Эрики осталось смутное детское воспоминание – кажется, такие сундуки назывались «американский коффер». Она присела на корточки, провела рукой по крышке и, почему-то не дыша, открыла замок. На нее пахнуло застоявшимся воздухом. Она сморщила нос – интересно, что это за запах? Чем может пахнуть в закрытом сундуке? Скорее всего, плесень, решила Эрика, и у нее тут же зачесалось в голове.

Она прекрасно помнила, как они с Патриком в первый раз открыли этот сундук. Детские рисунки – ее и Анны, какие-то поделки, принесенные домой с уроков труда. Странно, что мать их сохраняла, – ее, как казалось Эрике, совершенно не волновали их детские достижения. Она вспомнила, как начала доставать из сундука вещь за вещью – медленно, аккуратно раскладывая их на полу. То, что ее заинтересовало, лежало на самом дне, она это помнила.

Осторожно достала детскую рубашечку. Совсем крошечная… Пощупала ткань – что-то вроде батиста. Когда-то рубашка была белой, но пожелтела от старости. И эти пятна… Тогда она решила, что это ржавчина, но быстро сообразила – нет, не ржавчина. Высохшая кровь. Ее опять поразил этот нелепый, леденящий душу контраст – крошечная рубашонка с пятнами крови. Как она здесь оказалась? Чья это рубашка? И что заставило мать сохранить ее, не выкинуть сразу? Мало ли что, ребенок порезался, кровь пошла носом… не такое уж событие, чтобы годами хранить окровавленную рубашку.

Эрика отложила ее в сторону. Тогда, в первый раз, в сундуке лежал еще один памятный предмет, единственное, что она вынула сразу, и теперь его тут не было. В испачканную кровью детскую рубашку раньше была завернута нацистская медаль. Эрика удивилась своей реакции – у нее пересохло во рту, сердце забилось быстрее, перед глазами замелькали кадры бесчисленных документальных фильмов. Что делает нацистская медаль здесь, в Фьельбаке? В ее доме, среди вещей, принадлежащих не кому-то, а ее матери? Она хотела тут же сунуть медаль назад в сундук, но Патрик убедил ее, что находку следует показать экспертам: может быть, удастся что-то понять. Она неохотно согласилась. Внутренний голос нашептывал ей: сунь эту чертову медаль назад и забудь.

Но любопытство взяло верх, и в начале июня она отнесла медаль к специалисту по истории Второй мировой войны. Теперь осталось дождаться экспертизы – может быть, удастся что-то выяснить о происхождении нацистской награды и как она попала в Фьельбаку.

Но больше всего Эрику интересовали четыре синие тетради на самом дне сундука. Она еще в первый раз сразу узнала почерк матери – характерный острый почерк с наклоном вправо, хотя немного покруглее, почти ученический. Но тогда что-то ее остановило, а сейчас Эрика достала все четыре тетради и положила на пол. На обложках было старательно и крупно выведено:ДНЕВНИК. Дневник матери… Она сама не знала, как определить свои ощущения. Любопытство? Возбуждение? Нетерпение? Да, конечно… но и страх, сомнения и неприятное чувство, будто она подглядывает за чужой жизнью. Есть ли у нее такое право? Право влезать в сокровенные мысли и чувства своей матери? Дневник – это дневник, он не предназначен для посторонних глаз. Мать писала не для того, чтобы кто-то, тогда или после, совал нос в ее секреты. И уж во всяком случае, не ее дочь. Но Эльси умерла, и спросить разрешения было не у кого. Она сама должна решить, как поступить с дневниками матери.

– Эрика? – Чересчур громкий голос Патрика прервал ее мысли.

– Да-а?

– Гости уже собираются!

Она посмотрела на часы. Господи, уже три! Сегодня Майе исполняется год, должны прийти самые близкие – родственники и друзья. Патрик, должно быть, решил, что жена заснула здесь, на чердаке.

– Иду! – Эрика отряхнула пыль, подумав, взяла тетради и рубашку под мышку и спустилась вниз.

Из гостиной на первом этаже уже доносился многоголосый веселый шум.

– Прошу, прошу, добро пожаловать! – Патрик отошел в сторону, пропуская гостей.

Юхан и Элизабет, пара, с которой они познакомились через детей – у них был сын в том же возрасте, что и Майя, со звучным именем Вильям. Увидев Майю, тот издал победный клич, потопал к предмету своего обожания и, не медля ни секунды, с ловкостью хоккеиста НХЛ свалил девочку на пол. Она горько заплакала, а родители подхватили сияющего Вильяма на руки.

– Знаешь, парень, так не годится, – с деланой серьезностью сказал Юхан своему любвеобильному отпрыску. – С девушками надо обращаться деликатно.

– А тебе не кажется, что его стиль ухаживания напоминает твой? – засмеялась Элизабет и удостоилась укоризненного взгляда мужа.

– Ладно, не ной, малышка, ничего страшного не случилось. – Патрик поднял плачущую дочь на руки и крепко обнял.

Майя мгновенно перестала плакать, пару раз всхлипнула и улыбнулась. Патрик поставил ее на пол и подтолкнул к обидчику.

– Посмотри-ка, что Вильям тебе принес! Пакет!

Магическое слово тут же возымело действие. Юхан поставил сына на пол, и тот с величайшей серьезностью протянул Майе перевязанный красивой кудрявой ленточкой сверток. Поскольку дети еще не достигли совершенства в искусстве хождения, дарителю оказалось трудно совместить вручение пакета с удержанием равновесия – со всего маху он хлопнулся на попу и собрался было заплакать, но, увидев сияющую мордашку Майи, тут же забыл про боль. Правда, судя по всему, она была не так уж и сильна – памперсы служат неплохими амортизаторами.

– Йи-и-и!.. – воскликнула Майя и начала дергать за ленточку.

Из этого, естественно, ничего не вышло, губы ее задрожали, и Патрик поспешил на помощь. Он развязал сверток, и на свет божий появился серый плюшевый слоник. Девочка прижала его к груди и начала от восторга перебирать ножками, что привело к тому же результату – Майя тоже приземлилась на попу, но ловко и изящно, как будто так и было задумано. Ее поклонник подошел и начал гладить слоника. Именинница издала ревнивый вопль, но Вильям, очевидно, истолковал его как поощрение и продолжил свои попытки. Явно назревал конфликт.

– Время выпить кофе, – сказал Патрик.

Он поднял Майю на руки и пошел в гостиную, Вильям с родителями последовали за ним. Мальчика посадили перед большим ящиком с игрушками, и мир был восстановлен, по крайней мере, на время.

– Всем привет! – Эрика сбежала по лестнице, пообнималась с гостями и погладила Вильяма по голове.

– Кому кофе? – крикнул Патрик из кухни и получил в ответ единогласное «мне!».

– И как ты себя чувствуешь в качестве жены? – Юхан улыбнулся и обнял Элизабет за плечи.

– Спасибо, как всегда. Разве что Патрик упрямо называет меня «женкой». Может быть, посоветуете, как отучить его от этого? – Эрика подмигнула приятельнице.

– Как-как… Не сдаваться, вот как. Постепенно «женка» станет «господином генералом». Так что не беспокойся… Кстати, где Анна?

– Она у Дана, они теперь живут вместе… – Эрика многозначительно подняла брови.

– Легки на подъем. – Элизабет тоже подняла брови: нормальная реакция на нормальную сплетню.

В дверь позвонили. Эрика вскочила.

– Это наверняка они. Или Кристина…

Имя Кристины она произнесла так, словно у нее во рту были кусочки льда. После свадьбы отношения со свекровью постепенно становились все более и более натянутыми. Главной причиной было настойчивое желание Кристины отговорить Патрика брать четырехмесячный отпуск по уходу за ребенком. «Как ты можешь! Ты должен думать о карьере!» Но Патрик уговорам матери не поддался – наоборот, чем больше она нажимала, тем он упорнее настаивал, что всю осень дочкой будет заниматься он и только он.

– Привет! Я не ошиблась? Это здесь, кажется, у кого-то день рождения? – донесся из прихожей голос Анны.

У Эрики стало тепло на душе – как всегда, когда она слышала веселый голос младшей сестры. Много лет этих радостных ноток было не слышно, но теперь Анна влюблена и счастлива.

Поначалу Анна очень переживала, что объектом ее любви оказался именно Дан. Но Эрика только посмеялась: ее собственные отношения с Даном закончились давным-давно, целую вечность назад. Конечно, такая рокировка казалась немного странной, но не более. Куда важнее было другое: к Анне вернулось хорошее настроение.

– А где моя любимица? – пророкотал огромный светловолосый Дан, заглядывая в комнату.

Между ним и Майей был настоящий роман: едва заслышав голос Дана, девочка тут же появилась в прихожей и двинулась к нему, протягивая ручонки.

– Ки-и?

Эрика была готова поклясться, что в Майином восклицании прозвучали отчетливые вопросительные интонации. Девчушка, очевидно, начала что-то понимать насчет дня рождения и связанных с этим событием преимуществ.

– А как же, а как же! – Дан кивнул Анне.

Та протянула Майе большой розовый пакет, перевязанный серебряной ленточкой.

Именинница немедленно высвободилась из объятий Дана и приступила к вскрытию. На этот раз ей помогала Эрика, и вскоре в руках у Майи оказалась большая кукла с закрывающимися глазами.

– Ука! – счастливо выдохнула девочка, изо всех сил обняла куклу и потопала к Вильяму хвастаться.

Новый звонок в дверь – пришла Кристина. Эрика терпеть не могла манеру свекрови – обозначить свое появление коротким символическим звонком и, не дожидаясь ответа, вломиться в прихожую.

Процедура разворачивания пакета повторилась снова, но на этот раз успех был, мягко говоря, скромным. Майя задумчиво посмотрела на стопку тряпок и заглянула в пакет еще раз – нет ли там чего-нибудь более интересного.

– Я в последний раз обратила внимание, что она выросла из своих кофточек, а вчера в «Линдексе» была распродажа, три по цене двух. – Кристина довольно улыбнулась. Реакцию внучки она просто-напросто не заметила.

Эрика с трудом сдержала желание произнести сентенцию на тему, что только законченный идиот дарит тряпки годовалому младенцу. Не только Майя разочарована, но свекровь ухитрилась воткнуть шпильку и ей, Эрике: ясное дело, она настолько плохая мать, что не в состоянии следить за гардеробом своего ребенка.

– Настал час торта! – У Патрика было идеальное чутье, когда следует перевести разговор на другие рельсы.

Эрика сдержалась, и они проследовали в гостиную. Сейчас должна была начаться главная церемония дня – торжественное задувание свечей на торте. «Свечей…» Громко сказано – свечка была всего одна, по числу прожитых именинницей лет. Майя, по-видимому, осознавала серьезность процедуры – прежде чем дунуть, она несколько раз надувала на пробу щеки, но все равно не получилось: она щедро оросила торт брызгами слюны, а свечка продолжала гореть как ни в чем не бывало. При следующей попытке Патрик дунул у нее из-за плеча, и цель была достигнута. А когда все запели традиционную песню в честь новорожденной «жить ей и жить ей, жить ей и жить ей, жить ей и жить ей до старости лет», у Эрики к горлу подкатил комок. Исподтишка посмотрела на Патрика – тот тоже тронут. Их крошке исполнился год. Она уже бегает, хлопает в ладоши, когда слышит заставку «Булибумбы», самостоятельно ест, награждает родителей поцелуями, мокрее которых не сыщешь во всей Северной Европе, и обожает весь мир. Эрика улыбнулась Патрику, и он улыбнулся ей в ответ. Жизнь прекрасна.


Мельберг тяжело вздохнул. В последнее время он часто вздыхал. Весенние неудачи не выходили из головы. Хотя удивляться было нечему, сам и виноват – расслабился, потерял контроль, позволил себе плыть по течению. Такое не проходит безнаказанным. Кто-кто, а он-то должен был это понимать. Ну что ж, хороший урок на будущее. Он не из тех, кто повторяет ошибки.

– Бертиль? – раздался настырный голос Анники из приемной.

Отработанным элегантным жестом он откинул со лба волосы и неохотно поднялся. Не так много было женщин на свете, кто мог бы ему приказывать, но Анника Янссон как раз принадлежала к этой группе. С годами он даже начал испытывать к ней уважение – и тут она, пожалуй, одна составляла всю категорию подобных людей. Весной в отделе все время работали какие-то бабы, и ничего хорошего из этого не вышло. А теперь еще одна… Он опять вздохнул. Неужели так трудно найти нормального парня в полицейской форме? Но нет, начальство упрямо посылало на замену Эрнсту Лундгрену каких-то девиц. Тридцать три несчастья.

Внезапно из приемной послышался собачий лай. Неужели Анника опять привела на работу одного из своих питомцев? Он ведь уже говорил с ней на эту тему.

Но нет, это был вовсе не один из несчетных лабрадоров Анники. В приемной стояла маленькая темнокожая женщина, а на поводке у нее вертелся большой лохматый пес неопределенного цвета и породы.

– Я его нашла прямо у вашего подъезда, – сказала посетительница с заметным стокгольмским акцентом. – Совсем молодой, почти щенок.

– Вот как! И что он здесь делает? – неласково произнес Бертиль и повернулся, чтобы уйти.

– Это Паула Моралес, – поспешила вставить Анника.

Бертиль остановился. Ясное дело, имя звучит на испанский манер. Но какая же она маленькая, пальцем перешибешь. А взгляд – как у чемпиона мира по боксу.

– Рада познакомиться. – Она протянула ему руку. – А песик бегал сам по себе. Ничей, судя по всему. Или такой хозяин, что лучше бы его совсем не было…

Все это она произнесла таким не терпящим возражений тоном, что Бертиль мысленно поинтересовался, куда же она клонит.

– Так оставьте его где-нибудь, – предложил он.

– В этом городе подходящего места нет. Здесь никто не заботится о бездомных собаках. Анника мне уже сказала.

– Разве нет? – на всякий случай спросил Мельберг.

Анника покачала головой: нет. И не было.

– Ну что ж… возьмите его к себе. – Он сделал попытку отстраниться от песика, прижавшегося к его ноге.

Тот, видимо, понял это как приглашение поиграть и улегся на его правый башмак.

– Взяла бы, если бы могла. У нас есть собака, и она терпеть не может конкурентов. – Взгляд Паулы оставался таким же требовательным, если не сказать грозным.

– А ты, Анника? Тебе-то все равно – собакой меньше, собакой больше, – чуть ли не просительно сказал Мельберг.

Черт их всех подрал, почему он вынужден заниматься такой ерундой! Начальник он здесь или кто?

Анника отрицательно покачала головой.

– Мои привыкли только друг к другу. С чужаком ничего не выйдет.

– Вы его и возьмете, – неожиданно решила Паула и протянула Бертилю поводок.

От неожиданности Мельберг его взял. Пес еще тесней прижался к нему и заскулил.

– Вы же видите, вы ему понравились.

– А он мне? Я же не могу… у меня нет этих… – Мельберг никак не мог придумать подходящую реплику.

– У тебя же нет никаких зверей дома! Пусть поживет пару дней, а я поспрошаю, может, найдется кто-то. Наверное, он просто потерялся, откуда же тогда поводок? А нет, так найдем ему хозяина. Не можем же мы просто выбросить его на улицу. Еще под машину попадет.

Мельберга последний аргумент почему-то тронул.

– Ладно, – буркнул он, – возьму этого крокодила… но только на пару дней, не больше. И вымой его, иначе и на порог не пущу! – Он погрозил Аннике пальцем.

– Никаких проблем! – воскликнула Анника с облегчением. – Пошли в душ, зверушка! – Она приняла у начальника поводок и добавила: – Спасибо, Бертиль.

– Чтобы он блестел, когда я его увижу в следующий раз, – проворчал Мельберг. – Иначе, как сказано, от ворот поворот!

Он вышел из приемной и с грохотом захлопнул за собой дверь. Анника и Паула переглянулись и засмеялись. Пес весело тявкнул, подошел к батарее и постучал по ней хвостом – наверное, на улице было слышно.


– Желаю приятного времяпрепровождения! – Эрика помахала Майе, но дочь не заметила – была увлечена мультиком.

– Еще бы! – Патрик чмокнул Эрику в щеку. – Несколько месяцев можешь за нас не беспокоиться.

– Звучит так, словно я отправляюсь за тридевять земель. – Эрика засмеялась. – Не так-то легко от меня избавиться. Для начала увидимся за ланчем.

– А ты сможешь работать дома? Наверняка будешь все время отвлекаться…

– Попробую. А ты просто вообрази, что меня нет.

– Никаких проблем. Как только ты закроешь за собой дверь кабинета – считай, что перестала для меня существовать. – Он подмигнул.

– Посмотрим, посмотрим. – Эрика поставила ногу на ступеньку. – Во всяком случае, попробовать можно. Иначе придется арендовать офис.

В кабинет она поднялась со странным чувством. Целый год она провела дома с Майей. Ей уже начинало казаться, что она не дождется этого дня, когда сможет наконец передать эстафету Патрику и заняться взрослыми делами. Она до смерти устала от площадок, песочниц и детских телевизионных программ. В конце концов, песочный пирожок вряд ли мог сыграть роль удовлетворительного стимула для интеллектуальной деятельности, даже если был близок к совершенству. Как бы она ни любила свою дочь, необходимость в сотый раз петь песенку «Имсе-Вимсе-паучок» приводила ее в бешенство. Пусть теперь Патрик поет.

Эрика устроилась на стуле поудобнее и нажала на кнопку, наслаждаясь знакомым жужжанием вентиляторов. Сдача ее новой книги о громких убийствах последних лет назначена на февраль, и за лето она успела собрать почти все нужные материалы, так что теперь оставалось только засесть за компьютер и писать. Она открыла «Word», нашла документ под названием «Элиас» (имя первой жертвы серийного убийцы) и приготовилась работать. В дверь осторожно постучали.

– Извини, что беспокою. – Патрик был явно смущен. – Не могу найти комбинезон.

– В сушильном шкафу.

Патрик молча кивнул и закрыл дверь.

Эрика пробежала пальцами по клавиатуре – даже после недели простоя навыки быстрой печати слабели. Опять стук в дверь.

– Еще раз извини, скоро оставлю тебя в покое… но как одевать Майю? На улице довольно прохладно, но она так легко потеет… Как бы не простудилась, если переборщить с одеждой. – Патрик глуповато улыбнулся.

– Надень на нее синий свитерок и пару колготок под комбинезон… и тонкую шапочку.

– Спасибо.

Дверь закрылась. Эрика начала было писать, но тут из гостиной донесся дикий рев. Послушав две минуты, она вздохнула и спустилась.

– Я помогу… Одевание – не наша сильная сторона.

– Спасибо, я заметил… – У Патрика на лбу выступили капли пота.

Майя была разъярена, отчего силы ее удесятерились, и бороться с ней было вовсе не легко.

Через пять минут девочка постепенно успокоилась и дала себя одеть, хотя и продолжала дуться.

– Погуляйте подольше, маме надо поработать.

– Извини, конечно… Наверное, понадобится несколько дней, чтобы освоить все эти процедуры. – Патрик выглядел явно смущенным.

– Я понимаю, – успокоила его Эрика и плотно захлопнула за ними дверь. Налила себе большую чашку кофе из термоса и решительно поднялась в кабинет. Наконец-то.


– Ш-ш-ш… Что ты так кричишь?

– Да брось ты… Мамаша сказала, они оба уехали. Все лето почту никто не брал, она еще с июня время от времени освобождает их почтовый ящик. Так что можешь хоть обкричаться.

Маттиас засмеялся, но, похоже, приятель продолжал сомневаться. Этот старый дом почему-то казался Адаму жутковатым, а тем более сами старики. Маттиас может говорить все, что ему хочется, но осторожность надо соблюдать.

– И как ты собираешься туда проникнуть?

В голосе его прозвучала какая-то жалкая нотка, и он тут же себя за это возненавидел. Ему часто хотелось быть похожим на Маттиаса. Смелый, отчаянный, ничего не боится – иногда до безрассудства. Но таким уж он был, и самые лучшие девочки доставались тоже ему.

– Найдем способ. Как правило, он находится.

– Понятно… У тебя, очевидно, большой опыт взломщика. – Адам засмеялся, стараясь не производить при этом шума. Почти беззвучно.

– Я много чего делал такого, что тебе даже и не снилось, – сказал Маттиас слегка надменно.

Ну да, конечно, подумал Адам, но возражать не стал. Если Маттиас хочет казаться круче, чем есть на самом деле, – ради бога. В спор с ним он вступать не собирался.

– Как ты думаешь, что у него там? – с горящими глазами спросил Маттиас.

Они крались вокруг дома – должно же что-то быть, дверь или щель в подвал, ну хоть что-нибудь…

– Откуда мне знать! – Адаму все меньше и меньше нравилось затеянное предприятие.

– Наверняка какие-нибудь крутые нацистские цацки! – Маттиас все сильнее возбуждался с каждой минутой, а может, сам себя подогревал.

С тех пор как они делали эту школьную работу о войсках СС, в него точно бес вселился. Он прочитал кучу книг о Второй мировой, о нацизме… А когда узнал, что их сосед всего-то через дом – известный эксперт по Третьему рейху, соблазн пересилил осторожность.

– А может быть, он ничего такого дома и не держит, – попытался Адам охладить пыл приятеля. Впрочем, он прекрасно знал, что из этого ничего не выйдет. – Папа сказал, старик раньше преподавал историю, так что никаких цацек может и не быть. Книги там, газеты… ну и все такое.

– Скоро узнаем! – Глаза у Маттиаса заблестели. – Смотри! Окно не заперто!

Адам с тоской понял, что Маттиас прав. В самом деле, окно на торцевой стене было закрыто неплотно. А он-то втайне надеялся, что дом окажется неприступным.

– Надо что-то просунуть в щель. – Маттиас огляделся. – А вот и решение.

Он поднял с земли отвалившийся оконный крючок.

– Посмотрим. – Он поднял крючок над головой, просунул в щель и попробовал нажать, действуя как рычагом. Рама не сдвинулась с места. – Черт, должно получиться! – От усердия он даже высунул язык.

Это было трудно – стоя чуть не на цыпочках и подняв руки над головой, жать изо всех сил на крючок. Начинающий взломщик даже задохнулся, но под конец ему удалось чуть-чуть сдвинуть раму. Крючок вошел на пару сантиметров глубже.

– Это будет выглядеть как взлом! – прошипел Адам, но Маттиас словно не слышал.

– Теперь посмотрим на это чертово окно. – Маттиас надавил еще раз. – Йес! – Он победно потряс кулаком и повернулся к Адаму. – Теперь ты должен мне помочь туда залезть.

– Подожди, наверняка в сарае есть лестница или табуретка…

– К черту табуретку! Помоги мне забраться, а я тебя потом втащу.

Адам послушно встал спиной к стене и сцепил руки. Каблук Маттиаса врезался в ладонь. Это было довольно неприятно, но Адам преодолел боль и поднял приятеля на уровень груди.

Маттиас подтянулся, ухватился за что-то, взобрался еще выше и наконец поставил ногу на подоконник. Сморщил нос – чем это так воняет? Маттиас отодвинул гардину, поднял рулонную штору и огляделся. Похоже на библиотеку, но в комнате полумрак, все остальные шторы опущены.

– Здесь вонь в двести лошадиных сил! – Зажимая пальцами нос, он выглянул наружу.

– Ну и наплюй, – с надеждой предложил Адам снизу.

– Ну да, как же! Для того и лезли, чтобы сразу смыться. Веселье только начинается… Давай руку!

– А ты удержишь?

– Неужели нет? Давай, давай! – Адам поднял руку, и Маттиас потянул изо всех сил.

Оказалось, это далеко не так просто, как он себе представлял, но Адаму в конце концов удалось ухватиться за подоконник, и Маттиас спрыгнул на пол, чтобы освободить ему место. Под ногами что-то тихо захрустело – в полутьме не разглядеть что. По звуку – засохшие цветочные лепестки.

– Что за черт! – У Адама тоже захрустело под ногами. – Боже, какая вонь!

– Я же говорил! – весело подтвердил Маттиас. Он уже немного принюхался и меньше замечал тяжелый запах в комнате. – Теперь посмотрим, чем старикан нас порадует.

– А если кто-то увидит?

– Ты что, сбрендил? Кто нас увидит? Подними же шторы наконец!

Адам поднял рулонные шторы – одну за другой. Труд невелик – нажал кнопку, и те с жужжанием улетают вверх. В комнате стало светло.

– Ничего комнатка! – Маттиас с восхищением огляделся.

Помещение и в самом деле показалось им огромным. Все стены заняты книжными шкафами и полками – от пола до потолка. В углу у небольшого журнального столика – два кожаных кресла. В дальнем конце – гигантский письменный стол, а около него – старинный вращающийся стул с высокой спинкой. Адам шагнул вперед, но хруст под ногами заставил его остановиться. На этот раз они поняли, в чем дело.

– Вот это да… – прошептал Адам в изумлении.

Весь пол был усеян дохлыми мухами. Мухи валялись и на подоконниках. Ребята невольно вытерли руки о штанины.

– Фу, какая мерзость! – Физиономию Маттиаса исказила гримаса отвращения.

– Откуда их столько? – Адам уставился на пол.

Он, разумеется, видел американский сериал о судебных медиках, и вывод напрашивался сам собой. Дохлые мухи, запах… Он отбросил эту дикую мысль, но не мог оторвать глаз от стула, развернутого к ним спинкой.

– Маттиас?

– Да? – Его приятель тщетно пытался найти в сугробах дохлых мух место, куда можно было бы поставить ногу.

Адам не ответил. Он медленно двинулся к столу. Что-то внутри его подсказывало – лучше повернуться и исчезнуть из этого дома. Выпрыгнуть из окна и бежать куда глаза глядят. Но любопытство пересилило – ноги сами несли его вперед.

– Чего тебе? – переспросил Маттиас, но тут же осекся, увидев напряженное, покрытое каплями пота лицо Адама.

Тот протянул дрожащую руку к стулу. Кожа обивки была прохладной на ощупь. Он толкнул спинку и отошел на шаг назад. Стул начал поворачиваться… За спиной Адам услышал странные звуки – у Маттиаса началась неудержимая рвота.


Внимательные карие глаза отслеживали каждое его движение. Мельберг пытался сделать вид, что этого не замечает, но успеха не достиг. Пес не отходил ни на шаг и не сводил с него обожающего взгляда. Наконец Мельберг сдался, достал из нижнего ящика письменного стола кокосовое печенье и кинул на пол. Через две секунды печенья как не бывало, и Мельбергу показалось, что пес ему улыбнулся. Конечно, показалось. Ладно, по крайней мере, чистенький. Анника постаралась на славу – часа полтора мыла его с шампунем. И все равно Бертилю не особенно понравилось, когда сегодня утром он обнаружил пса в постели. Прямо у себя под боком. Блох простым шампунем не выведешь. Мысль, что шерсть собаки кишит крошечными злобными насекомыми, которые только и ждут удобного момента, чтобы на него наброситься, выводила Мельберга из себя. Впрочем, Анника поклялась, что никаких нежелательных форм жизни у щенка она не обнаружила. Но спать в одной постели с собакой – уж извините. Больше он этого не допустит.

– И как же мы тебя назовем? – спросил он у пса, подумав при этом, каким идиотом выглядит со стороны: надо же, солидный человек, полицейский, в служебном кабинете всерьез беседует с четвероногой шавкой!

Но имя надо придумать. Он огляделся в надежде найти какую-нибудь подсказку. Но в голову лезли только глупые, банальные имена: Фидо, Лудде… Нет, это все не пойдет. Вдруг он хохотнул – его посетила блестящая мысль. Если говорить по совести, ему не хватало Лундгрена, не то чтобы очень, но так, самую малость. Он, конечно, вынужден был его уволить, но… почему бы не назвать пса Эрнстом? В этом есть определенный юмор… Он снова хохотнул.

– Эрнст… что скажешь, старина? Звучит неплохо, а? – Мельберг достал из ящика еще одно печенье.

Конечно же, став Эрнстом, псина заслужила поощрение. А если разжиреет… ладно, не его, Бертиля Мельберга, забота. Через пару дней Анника наверняка найдет желающих взять пса, и тогда не будет иметь ровно никакого значения, сожрал он одно печенье или два.

От резкого телефонного звонка щенок подпрыгнул, как показалось Бертилю, всеми четырьмя лапами, и даже он сам вздрогнул.

– Бертиль Мельберг.

Он сначала не понял, о чем речь, – голос в трубке был такой взвинченный, на грани истерики, что он смог различить только отдельные слова.

– Извините, но вам придется говорить помедленнее. Повторите еще раз, что вы сказали…

Наконец он понял, и брови сами собой поползли вверх.

– Труп? Где труп?

Мельберг выпрямился на стуле. Пес, которого теперь звали Эрнстом, подражая хозяину, тоже выпрямился и навострил уши. Мельберг быстро записал адрес в блокноте и закончил разговор, крикнув только:

– Оставайтесь на месте. Никуда ни шагу! – Он вскочил со стула.

Эрнст, словно передразнивая его, тоже вскочил и завилял хвостом.

– А ты побудешь дома! – В голосе Мельберга прозвучали несвойственные ему авторитарные нотки.

Пес, к его удивлению, послушался и замер, ожидая дальнейших инструкций.

– Место! – вспомнил Бертиль стандартную команду и показал щенку на принесенную Анникой огромную корзину в углу комнаты.

Новоиспеченный Эрнст неохотно поплелся в угол, улегся в корзину и, положив голову на лапы, грустно уставился на хозяина, чем немало польстил его самолюбию – хоть одна душа беспрекословно выполняет его распоряжения. Вдохновленный этим послушанием, Бертиль пошел по коридору, крича, как кондуктор в поезде, всем и никому:

– Поступило заявление – найден труп! Поступило заявление – найден труп!

Из трех дверей мгновенно высунулись головы – тоже три, по числу дверей: рыжая – Мартина Мулина, седая – Йосты Флюгаре и угольно-черная – Паулы Моралес.

Мартин среагировал быстрее всех.

– Труп? – переспросил он и вышел в коридор.

Из двери в приемную появилась Анника.

– Позвонил какой-то подросток. Они с другом валяли дурака и влезли в дом между Фьельбакой и Гамбургсундом. Думали, хозяин уехал. И наткнулись на труп.

– Владельца? – спросил Йоста.

Мельберг пожал плечами.

– Откуда мне знать? Я велел им оставаться на месте, так что надо выезжать сразу. Мартин! Ты с Паулой в первой машине, мы с Йостой во второй.

– А может быть, Патрику позвонить? – осторожно предложил Йоста.

– Кто это – Патрик? – Паула переводила взгляд с Йосты на Мельберга.

– Патрик Хедстрём, – пояснил Мартин. – Тоже наш, только сейчас он в отпуске по уходу за ребенком.

– Никакому Хедстрёму звонить не надо, – сказал Мельберг и презрительно хмыкнул. – Я же на месте, – важно добавил он и, стараясь выглядеть энергичным, быстрым шагом пошел в гараж.

– Буль-буль, – пробормотал Мартин и поймал на себе удивленный взгляд Паулы. – Ладно, забудь! – И, не удержавшись, добавил: – Придет время – поймешь.

Паула решила больше не спрашивать. И правда, подумала она, в свое время разберусь.


Эрика тяжело вздохнула. Теперь в доме было тихо. Даже слишком тихо. В течение года слух был настроен улавливать малейший писк, малейшее хныканье, а теперь царила полная, оглушительная, тревожная тишина. Курсор так и мигал на первой строчке не начатого, хотя уже озаглавленного и даже сохраненного документа. За полчаса она не напечатала ни одной буквы – в голове царила полная пустота. Эрика просмотрела свои заметки, потом начала перелистывать копии статей, сделанные за лето. После изнурительной переписки ей удалось наконец заказать свидание с главной героиней этого шумного дела, убийцей, но не раньше чем через три месяца. Пока придется исходить из архивных материалов. Беда в том, что у нее не было ни одной мысли, а если и были, то настолько смутные, что оформить их в слова не представлялось никакой возможности. Ею постепенно овладела паника, знакомая, наверное, всем пишущим. Куда подевались слова? Может, она написала уже все, что ей положено, выбрала свою квоту и больше ничего и никогда не сумеет создать? Логика подсказывала ей, что это не так, что похожее чувство она испытывала всякий раз, начиная новую книгу, но паника и логика несовместимы. Каждый раз одна и та же история. Что-то вроде родов, но сегодня дело шло особенно туго.

Она рассеянно сунула в рот ириску «Думле» и покосилась на синие общие тетради на краю стола рядом с компьютером. Записи матери… Эрика никак не могла решиться начать их читать, разрываясь между любопытством и страхом узнать что-то неприятное, что перевернет ее жизнь. Наконец она протянула руку, взяла первую тетрадь и взвесила на ладони. Тонкая и легкая… примерно такие же были у них в начальной школе. Она осторожно провела по тетради рукой. Фиолетовые чернила с годами выцвели, но характерный золотистый блеск сохранился. «Эльси Мустрём». Девичья фамилия матери. Потом она вышла замуж за отца Эрики и стала Фальк.

Эрика медленно открыла тетрадь. Страницы были разлинованы тонкими голубыми линиями. В самом верху стояла дата: «3 сентября 1943 года».

Неужели эта война никогда не кончится?

* * *

> Фьельбака, 1943 год

Неужели эта война никогда не кончится?

Эльси грызла ручку со вставным пером и никак не могла придумать, что писать дальше. Как выразить свои мысли о войне, именно ее мысли, которые приходят в голову только ей и никому больше? Она никогда до этого не вела дневник и даже не могла бы сказать, откуда взялось это желание. В один прекрасный день возникла потребность изложить на словах все, что она думает об их насколько обыденной, настолько и странной жизни.

Она почти уже и не помнила начала войны – сейчас ей было тринадцать, скоро четырнадцать, а тогда только девять. К тому же и помнить было особенно нечего – поначалу война давала о себе знать только в разговорах и поведении взрослых: они прилипали к радиоприемникам, обсуждали новости, настроение было тревожное и приподнятое. Всем страшно, но и интересно. А жизнь, ежедневная, практическая жизнь почти не менялась. Баркасы, как и до войны, уходили в море и возвращались, улов был то хорошим, то плохим. А на берегу женщины занимались теми же делами, что и их матери, и матери их матерей, и матери матерей их матерей. Как и в незапамятные времена, надо было рожать детей, стирать белье, прибираться в доме, готовить еду. Бесконечный кругооборот, бесконечно повторяющийся цикл рождений и смертей, а теперь война грозила его нарушить. Такая угроза придавала жизни остроту и интерес, и девочка это чувствовала еще тогда, в начале войны. А теперь, когда война подошла почти к их порогу, и подавно.

– Эльси! – Голос матери с первого этажа.

Девочка поспешно закрыла тетрадь и сунула в верхний ящик своего крошечного письменного стола у окна. Сколько часов она просидела за этим столом – не сосчитать. Встала, расправила складки на платье и сбежала вниз.

– Эльси, мне нужна твоя помощь. Принеси воды.

Мать выглядела очень уставшей. Все лето они провели в этой маленькой комнатке в полуподвале – дом сдавали в аренду дачникам. В условия аренды входили также уборка, готовка – в общем, они играли роль прислуги при гостях. Как раз в это лето гости попались особо требовательные – адвокат из Гётеборга с женой и с тремя неуправляемыми детьми. Хильма, мама Эльси, металась с утра до ночи. Надо было то стирать их одежду, то готовить коробки с едой для лодочной прогулки, бегать в магазин, варить и жарить – и при этом никто не снимал с нее ответственности за ее собственное хозяйство.

– Посиди немножко, мама, – сказал Эльси ласково и положила руку ей на плечо.

Мать вздрогнула – в их семье было не особенно принято прикасаться друг к другу, но через секунду выражение лица ее смягчилось, она благодарно накрыла руку Эльси своей огрубевшей от работы ладонью и тяжело опустилась на стул.

– Да… слава богу, уехали. Ну и народ! «Не будете ли вы, Хильма, так добры… Не могли бы вы, Хильма, представить себе, что вы могли бы…» Сказали бы лучше, сделай, мол, то-то и то-то. – Хильма передразнила их певучие интонации и прикрыла рот рукой – в их кругу не было принято высмеивать господ. Важно знать свое место.

– Я понимаю, как ты устала. С ними и правда нелегко. – Эльси налила воду в кастрюлю и поставила на плиту.

Когда вода закипела, она насыпала кофейного суррогата, налила в кружку и протянула матери. Плеснула и себе немного.

– Сейчас принесу воду, только давай сначала выпьем по глоточку кофе.

– Ты добрая девочка, Эльси. – Мать отхлебнула глоток отвратительного желудевого напитка.

Вообще она любила пить из блюдца, зажав в зубах кусочек сахара, но сахар надо было экономить, да и варево в кружке мало напоминало настоящий кофе.

– Отец не говорил, когда вернется? – спросила Эльси и прикусила язык.

В эти времена такой вопрос звучал довольно нелепо. Совсем недавно «Экерё» был торпедирован и пошел на дно вместе с экипажем, после чего вопрос о возвращении приобрел совершенно новый смысл. Но работа есть работа. Выбора нет. Грузы надо доставлять, сети надо ставить и выбирать. Война войной, а условия жизни не меняются. Спасибо еще, что баржам вообще разрешено ходить в Норвегию. Считалось, что это даже безопаснее, чем линейная навигация, где маршруты иногда пролегали вне заграждений. Траулеры из Фьельбаки по-прежнему выходили в море, и, хотя улов становился все беднее, баржи в норвежские гавани отправлялись не пустыми. Отец Эльси на своей барже доставлял из Норвегии лед, а если повезет, туда шел тоже не порожняком.

– Молюсь только… Молюсь только, чтобы он был поосторожнее…

– Кто? Папа? – спросила Эльси, хотя прекрасно знала, кого имеет в виду мать.

– Кто же еще… – Хильма снова отхлебнула из кружки и брезгливо сморщилась. – На этот раз он опять взял с собой сынишку доктора… Добром это не кончится, вот что я тебе скажу.

– Аксель смелый парень, он делает все, что может. И папа ему помогает по мере сил.

– А риск какой? – Хильма покачала головой. – Когда с ним этот парень и его дружки… Наверняка втянут отца в какую-нибудь историю.

– Мы же должны хоть чем-то помогать норвежцам, – тихо сказала Эльси. – Если бы это с нами случилось, они бы нам помогали. Аксель с друзьями – молодцы.

– Хватит об этом. Принесешь ты когда-нибудь воду или нет? – Хильма внезапно рассердилась, встала и пошла к мойке вымыть чашку.

Но Эльси не обиделась. Она знала, что мать то и дело срывается из-за постоянного страха за отца.

Она посмотрела на преждевременно ссутулившуюся спину матери, взяла ведро и пошла к колодцу.

* * *

Неожиданно для себя Патрик наслаждался прогулкой. За последний год он пренебрегал тренировками, но если в эти четыре месяца родительского отпуска будет каждый день совершать такие походы, намечающийся животик наверняка исчезнет. Страсть Эрики к конфетам и пирожным заразила и его, и только по этой причине он прибавил не меньше двух килограммов.

Он миновал заправку и быстро покатил коляску по дороге. Заранее запланировал: до мельницы и обратно. Майя сидела в коляске прямо, как суслик, и весело бормотала что-то себе под нос. Она обожала такие прогулки. Чуть не каждый встречный удостаивался широкой улыбки и восклицания «хей!». Она и в самом деле солнечный лучик, но иногда становится совершенно невыносимой. В Эрику пошла, решил Патрик и улыбнулся.

У его были все причины радоваться жизни. Наконец-то дом остался в их, его и Эрики, полном распоряжении. Не то чтобы он недолюбливал Анну и ее детей, но месяц за месяцем тереться друг о друга задами было довольно утомительно. И вся эта история с матерью… Он всегда оказывался на линии огня между Кристиной и Эрикой. Патрик, разумеется, понимал, насколько неприятна Эрике манера матери вламываться в дом с целым ворохом замечаний по ведению хозяйства и воспитанию детей. Но Эрика могла бы последовать его примеру и просто-напросто пропускать все эти комментарии мимо ушей. И потом, могла бы быть поснисходительней: Кристина живет одна, у нее никого нет, кроме сына и его семьи. Его сестра Лотта в Гётеборге – тоже, впрочем, не за тридевять земель, но каждый день не наездишься, а сын и внучка под боком. И к тому же Эрика могла бы признать, что есть и преимущества: пару раз они уходили поужинать в ресторан, и Кристина беспрекословно соглашалась посидеть с малышкой.

– Ля, ля! – воскликнула Майя, что означало «глянь, глянь!».

Своим крошечным пальчиком она показывала на луг, где паслись лошади. Патрик был равнодушен к лошадям, но не мог не признать, что на редкость мирные с виду горные лошадки выглядели и в самом деле очень мило. Отец и дочь задержались посмотреть, и Патрик сделал в памяти закладку: не забыть в следующий раз взять яблоки или морковку.

Насмотревшись на лошадей, Майя приказала катить ее дальше. Они дошли до мельницы, развернулись и отправились назад в Фьельбаку.

По привычке Патрик остановился полюбоваться церковью на вершине холма и как раз в эту минуту увидел знакомую машину. Никаких сирен, никаких голубых мигалок, скорее всего, вполне рядовое задание, но пульс почему-то участился. Сразу за первой на холме появилась вторая машина, и Патрик нахмурился. Обе машины, весь полицейский парк. Значит, не совсем рядовое. Он дождался, пока автомобиль подъедет поближе, и жестом поздоровался. За рулем сидел Мартин. Майя весело махала руками – в ее мире любое мелкое событие было важным.

– Привет, Хедстрём. Прогуливаешься? – Мартин показал Майе «козу», и она заулыбалась во весь рот.

– Да, надо же как-то поддерживать форму. Куда это вы собрались?

Вторая машина тоже остановилась. Патрик помахал Бертилю и Йосте.

– Привет! Я – Паула Моралес.

Только сейчас Патрик заметил, что рядом с Мартином сидит незнакомка в полицейской форме. Он пожал протянутую руку и представился.

– Сигнал – нашли труп. Здесь, поблизости.

– Убийство? – нахмурился Патрик.

Мартин развел руками:

– Ничего не знаем. Какие-то пацаны обнаружили тело и позвонили.

Мельберг резко просигналил. Мартин аж подпрыгнул.

– Слушай, – быстро сказал он, – давай с нами, а? С ним всегда все наперекосяк… Ну, ты сам знаешь с кем.

– И как ты это себе представляешь? Со мной девчушка, и вообще я в отпуске.

– Ну пожалуйста! – Мартин умоляюще склонил голову набок. – Только глянешь, и все… А коляска поместится в багажнике.

– А детское сиденье…

– Да, тут ты прав. Тогда прогуляйся. Это совсем недалеко, за поворотом. Первый переулок направо, второй дом на левой стороне. На ящике фамилия – Франкель.

– Ладно, гляну одним глазком. Только ты побудешь с Майей, пока я в доме. И ни слова Эрике. Она из штанов выпрыгнет, если узнает, что я брал девочку на работу.

– Клятвенно обещаю, – подмигнул Мартин и махнул Бертилю. – Увидимся.

– Ага…

У Патрика вдруг появилось чувство, что он будет раскаиваться в этом решении, но инстинкт самосохранения не устоял перед любопытством. Он развернул коляску и направился к Гамбургсунду.


– Все сосновое к чертям собачьим!

Анна подбоченилась и попыталась выглядеть настолько устрашающе, насколько это было в ее силах.

– И чем тебе не угодила сосна? – Дан растерянно почесал голову.

– Тем, что уродливей сосновой мебели нет ничего на свете! – Анна, как ни старалась, не удержалась от смеха. – У тебя такой испуганный вид, милый! Но я и правда настаиваю. Сосновая мебель безобразна. А эта койка хуже всего. И к тому же у меня нет никакого желания спать в кровати, в которой ты прыгал с Перниллой. Жить в том же доме – ладно, с этим я еще могу примириться, но спать в той же кровати – это уж увольте.

– Этот аргумент мне понятен, но где взять деньги? Придется купить целую кучу новой мебели…

Когда они стали жить вместе, Дан, несмотря ни на что, решил оставить дом за собой, но пока никак не удавалось свести концы с концами.

– У меня еще остались деньги, которые Эрика заплатила за мою долю в родительском доме. Лукас до них так и не добрался. Так что мы можем себе позволить кое-что купить. Если хочешь, выберем вместе, а не хочешь, справлюсь сама.

– Лучше без меня, – сказал Дан. – Можешь покупать все, что душе угодно, только не безумствуй чересчур. Иди лучше сюда, я тебя поцелую.

Он притянул ее к себе. Поцелуй вышел настолько длинный и основательный, что Дан начал расстегивать застежку на лифчике Анны. Однако не успел лифчик свалиться на пол, как хлопнула входная дверь. Из холла в кухню открывался прекрасный вид, так что никаких сомнений в том, чем они занимаются, не оставалось.

– Какая мерзость! Теперь еще и в кухне, а я потом должна здесь есть! – Белинда, красная от злости, вихрем взлетела по лестнице в свою комнату. На верхней ступеньке она остановилась и крикнула вниз: – При первом удобном случае я возвращаюсь к маме! По крайней мере, не надо будет любоваться, как вы суете языки в глотки друг другу! Неужели вам не понятно, насколько это отвратительно?

Бац! Дверь в ее комнату с грохотом захлопнулась, и Дан услышал, как щелкнул замок. Еще через пять секунд с такой силой загрохотала музыка, что на сушилке задрожали тарелки, каким-то образом попадая в ритм.

– Упс! – сказал Дан, глядя на лестницу.

– Лучше не скажешь, – согласилась Анна и выскользнула из его объятий. – Именно «упс». Ей не так-то легко дается вся эта история.

Она собрала «музыкальные» тарелки и положила их в раковину.

– Неужели трудно примириться, что отец встретил кого-то? Что у отца есть своя жизнь?

– Поставь себя на ее место. Сначала вы с Перниллой разводитесь. Потом перед ее глазами проходит… – Анна задумалась, подбирая слово, – проходит галерея разнообразных девиц, одна за другой, не задерживаясь. А потом в ее дом переезжаю я, да еще не одна, а с двумя маленькими детьми. Белинде семнадцать лет, и одно это для нее достаточно неприятно – трое чужаков в доме.

– Наверное, ты права. – Дан вздохнул. – Понятия не имею, как найти общий язык с девушкой-подростком. Оставить в покое? Тогда она, чего доброго, решит, что никому не нужна. А если начну разговоры, подумает, что я лезу в ее личную жизнь. Предложи какой-нибудь сценарий. Где взять инструкцию?

Анна засмеялась.

– Думаю, они просто забыли вручить тебе инструкции еще в родильном доме. Но все же надо попытаться с ней поговорить. Если она хлопнет дверью у тебя перед носом – что ж, за первой попыткой последует вторая. И третья… Она боится тебя потерять, Дан. Боится потерять право быть маленькой девочкой. Боится, что мы заслоним ее в твоих глазах… все это очень просто.

– Интересно, за какие заслуги мне досталась такая мудрая женщина? Прямо жрица какая-то… – Дан снова притянул Анну к себе.

– Понятия не имею. – Анна прижалась лицом к его груди, пряча улыбку. – Думаю, не так уж я и мудра. Наверное, ты просто сравниваешь меня с предыдущими пассиями.

– Знаешь что? – притворно возмутился Дан и сжал ее еще крепче. – Если будешь без конца меня попрекать, сосновая кровать будет стоять вечно.

– Не могу понять – хочешь ты, чтобы я осталась, или нет?

– Ладно. Ты выиграла. Считай, что ее уже нет.

Они засмеялись и начали целоваться, не обращая внимание на грохочущую над головой музыку.


Мартин увидел мальчиков сразу – они стояли, едва не прижавшись друг к другу, и заметно дрожали. Лица у них были изжелта-бледными. Оба обрадовались, увидев полицейскую машину.

– Мартин Мулин, – представился он и протянул руку тому, кто стоял поближе.

– Адам Андерссон, – прошептал тот, но руки не подал. – Меня рвало, руки, наверное, грязные.

Мартин понимающе кивнул. У него при виде трупа всегда возникала точно такая же реакция. Стыдиться тут было нечего.

– Так что же случилось? – Он обратился именно к Адаму: ему показалось, что мальчик более собран, чем его рослый товарищ. Светлые длинные волосы, цветущие угри на щеках – спутники пубертатного возраста.

– Дело вот как было. – Адам посмотрел на приятеля, ища поддержки. Тот пожал плечами, и Адам продолжил: – Мы решили заглянуть в дом, посмотреть, что там есть… старики уехали…

– Старики? Их что, было двое?

– Два брата, – слово взял Маттиас. – Мы не знаем, как их зовут, но мамаша-то наверняка знает. Она их почту забирала. С начала июня. Один-то всегда уезжал на лето, а второй обычно дома сидел. А на этот раз никто почту не брал, ящик чуть не лопался. Вот мы и подумали… – Он внезапно замолчал и уставился на свои башмаки. Увидел дохлую муху и с отвращением потряс ногой. – Это что, это он там… мертвый?

– Мы пока знаем не больше твоего. Продолжай. Значит, вы решили проникнуть в дом… И что дальше?

– Ну, Маттиас говорит – гляди, окно не закрыто. Забрался туда и меня за собой втащил. Мы на пол спрыгнули, а там хрустит… Даже и не поняли сначала что. Там так темно было…

– Темно? Почему? – Мартин слегка повернулся и заметил, что Йоста, Паула и Бертиль стоят у него за спиной и внимательно слушают.

– Да эти… шторы все были опущены, – пояснил Адам. – Ну, мы их подняли, вначале на том окне, куда влезли… Смотрим, а на полу дохлые мухи. Весь пол покрыт. И запах жуткий.

– Еще какой жуткий, – эхом откликнулся Маттиас, подавляя рвотный позыв.

– А дальше что?

– Смотрим, а там стол стоит здоровенный… и стул. Стул к нам спинкой стоял, а спинка высокая, так что мы сначала даже и не видели, что там. Я сразу вспомнил «CSI»… ну, сериал этот американский, про криминалистов. Запах этот, мухи и все такое… тут не надо быть Эйнштейном, чтобы сообразить – кто-то помер, не иначе. Я подошел и… ну, повернул я, в общем, этот стул, а он там сидит!

Маттиас, очевидно, вызвал в воображении всю картину: его немедленно вырвало. Он вытер ладонью рот и пробормотал:

– Извините.

– Это нормально, – сказал Мартин. – Мы все блевали, когда в первый раз труп увидели.

– Я – нет, – небрежно произнес Бертиль.

– Я тоже нет, – лаконично поддержал его Йоста.

Мартин повернулся и наградил их свирепым взглядом.

– Вид такой вообще… – значительно произнес Адам.

Похоже, он, несмотря на шок, находит ситуацию очень интересной. Маттиас за его спиной в три погибели согнулся в яростных рвотных позывах, но рвать уже было нечем.

– Может кто-нибудь отвезти ребят домой?

– Я отвезу, – после паузы сказал Йоста. – Пошли, ребята.

– Да мы живем в двухстах метрах, – еле слышно прошептал Маттиас.

– Тогда не отвезу, а отведу.

Ребята поплелись за ним – Маттиас с облегчением, но Адам явно был разочарован, что не удастся досмотреть представление.

Мартин дождался, пока они скроются за поворотом.

– Ну, посмотрим, что мы имеем.

Бертиль Мельберг откашлялся.

– Да… как сказано, с трупами у меня проблем не было и нет… Навидался, слава богу. Но… надо же посмотреть, что вокруг делается… следы там или что. Думаю, я, как старший и самый опытный, займусь именно этим… окружением, так сказать. – Он снова откашлялся.

Мартин и Паула весело переглянулись, но Мартин тут же состроил серьезную мину.

– Да, Бертиль, пожалуй, ты прав. Надо тщательно осмотреть участок… кто лучше тебя осмотрит? С твоим-то опытом… А мы с Паулой пойдем и взглянем, что делается в доме.

– Вот именно… Думаю, так будет разумнее. – Мельберг покачался на каблуках и направился к воротам.

– Ну что? Пошли?

Паула молча кивнула.

– Только осторожно, – предупредил Мартин, открывая дверь, – важно не погубить следы, если окажется, что это убийство. Только поверхностный осмотр, дальше – дело криминалистов.

– Я пять лет проработала в отделе насильственных преступлений в Стокгольме, – спокойно сказала Паула, – так что мне известно, как вести себя на месте преступления.

– Извини. – Мартин смутился. – Я знаю. Что это я, в самом деле…

В доме стояла полная, жутковатая тишина. Ни звука, кроме эха их шагов по каменному полу холла. Интересно, подумал Мартин, если бы мы не знали, что в доме труп? Ну, тихо и тихо… ничего жуткого.

– Вон там, – почему-то прошептал он, хотя никаких причин таиться не было.

Паула шла за ним следом. Мартин открыл дверь. Вонь, которую они почувствовали, едва вошли в дом, стала заметно сильнее. Ребята были правы – весь пол покрывали дохлые мухи. Запах стоял довольно сильный, но не такой, каким, наверное, был вначале.

– Не вчера это случилось, – заметила Паула. – Мухи попировали на славу.

– Никаких сомнений. – Мартин поморщился.

Во рту появился отвратительный сладковатый привкус. Мартин собрался и двинулся к трупу, сделав Пауле предостерегающий знак – лучше ей остаться на месте.

Она мысленно согласилась. Чем меньше полицейских башмаков будет здесь топтаться, тем лучше.

– Да… – выдохнул Мартин, борясь с подступающей тошнотой, – о естественной смерти говорить тут не приходится.

Несмотря на то что труп был в очень плохом состоянии, не оставалось сомнений в том, что череп покойника был размозжен сильным ударом. Мартин повернулся и вышел из комнаты, Паула за ним. Он жадно вдохнул несколько раз свежий осенний воздух. Тошнота немного отступила.

– Это убийство, – сказал он подошедшему Патрику. – Работа для Турбьёрна с его ребятами. Нам здесь больше делать нечего.

– Понятно. – Патрик задумчиво кивнул. – А не могу ли я…

Он оборвал себя на полуслове и выразительно посмотрел на коляску.

– Давай, – бледно улыбнулся Мартин, все еще борясь с тошнотой. – Я пригляжу за малышкой.

– Ци-ты, – сообщила Майя, показала на цветущую клумбу и разулыбалась.

– А ты тоже заходила?

Паула кивнула.

– Не особенно приятное зрелище. Думаю, он там с весны сидит. Во всяком случае, это моя оценка. Навскид, так сказать.

– Ты, наверное, всего нагляделась в Стокгольме?

– Такой срок – редкость. Пару раз, может быть, видела, не больше.

– Я зайду на секунду, лишняя пара глаз не помешает… у меня, собственно, отпуск по ребенку…

Паула улыбнулась.

– Трудно удержаться? Понятно… Но Мартин, кажется, справляется…

Мартин сидел на корточках рядом с Майей и что-то бормотал, показывая на еще не отцветшую клумбу осенних астр.

– Мартин – скала. Во всех смыслах, – заверил Патрик и направился в дом.

Он появился через несколько минут.

– Согласен с Мартином. Никаких сомнений – здоровенная рана на голове.

– Ничего подозрительного. – Из-за угла появился слегка запыхавшийся Мельберг. – А там что? Ты видел, Хедстрём?

– Конечно же, убийство. Ты позвонил техникам?

– Сейчас позвоню. Я же как-никак шеф в этой психушке, – произнес Мельберг вроде бы шутливо, но одновременно и значительно. – А что ты, собственно, здесь делаешь? У тебе же отпуск по ребенку, а ты выскакиваешь откуда-то, как черт из табакерки.

Он повернулся к Пауле и продолжил:

– Никак не привыкну к этим новомодным штучкам: мужики сидят дома и меняют подгузники, а бабы в мундирах ходят с пистолетами. – Он осуждающе покачал головой и пошел к машине звонить криминалистам.

– Добро пожаловать в полицейское управление Танумсхеде, – сухо прокомментировал Патрик и получил в ответ веселую улыбку.

– Не бери в голову, таких полно. Если бы я обращала внимание на динозавров, давно бы вымерла сама.

– Хорошо, что ты это понимаешь. А Мельберг, по крайней мере, последователен – он ко всем так относится.

– Утешил, – засмеялась Паула.

– Чему смеетесь? Над собой смеетесь? – С Майей на руках подошел Мартин.

– Мельберг, – хором сказали Патрик и Паула.

– Чем он теперь отличился?

– Все то же… – Патрик принял Майю. – Но Паулу, похоже, так просто не возьмешь, значит, ничего страшного. Ну что, старушка, пойдем домой? Помаши дяде с тетей ручкой.

Майя замахала ручонкой и во весь рот улыбнулась Мартину. Мартин просиял.

– Как? Ты забираешь мою девчушку? А мы-то с ней как раз собирались… – Мартин выпятил нижнюю губу, соорудив таким образом плаксивую мину.

– У Майи один кавалер – папа, – сказал Патрик и пощекотал носом шею малышки.

Та зашлась от смеха. Он устроил ее в коляске поудобнее и отдал честь.

– Пока! – попрощался Патрик, пытаясь разобраться, чего ему больше хочется – уйти или остаться.


Она была в отчаянии. Какой сегодня день? Понедельник? Или уже вторник? Бритта нервно мерила шагами гостиную. Это было невыносимо – чем больше она старалась что-то вспомнить, тем быстрее ускользала нить. Когда сознание немного прояснялось, ей начинало казаться, что достаточно небольшого усилия – и она с этим справится, заставит мозг подчиниться воле. Но понимала, что это не так – ее интеллект распадался, она быстро теряла способность запоминать, различать факты, лица, время.

Нет, все-таки понедельник. Сегодня понедельник. Вчера приходили дочки со своими семьями, они ужинали вместе. Значит, вчера было воскресенье. А сегодня – понедельник. Она остановилась и вздохнула с облегчением. Маленькая, но победа. Сегодня понедельник.

И вдруг полились слезы. Он присела на край дивана, обитого тканью с мотивом в стиле Йозефа Франка[1]. Они с Германом вместе выбирали… вернее, она выбирала, а он одобрительно хмыкал, чтобы доставить ей удовольствие. Если бы она предпочла оранжевую обивку с зелеными пятнышками, он бы тоже хмыкал, так же одобрительно. Герман, да… А где он, собственно? Она беспокойно провела пальцем по цветочному орнаменту дивана. Она же знала, где он. Бритта легко вызвала в воображении его шевелящиеся губы – он ясно и определенно сказал, куда идет. Даже повторил несколько раз: я иду… а куда? Та же самая история… все ускользает, факты играют с ней в прятки, словно издеваются.

Она судорожно вцепилась в подлокотник. Я должна вспомнить, надо только сосредоточиться. Внезапно ее охватила паника – где Герман? Он ведь не говорил, что ушел надолго. А вдруг он уехал? А вдруг он вообще ее бросил? Что же он говорил… Боже мой, только бы вспомнить, что он говорил. Эти шевелящиеся губы… Надо проверить, на месте ли его вещи. Бритта резко вскочила с дивана. Ей почему-то не хватало воздуха. Страх, страх… что же он сказал?

Бритта заглянула в гардероб и немного успокоилась – все пиджаки, свитера, сорочки оказались на месте. Но она по-прежнему не знала, где муж. Не могла вспомнить, что он сказал, уходя.

Она легла на кровать, поджала ноги, обхватила их руками и горько заплакала. Ее мозг тает. Секунда за секундой, минута за минутой. Кто-то безжалостно стирает жесткий диск ее памяти – и она ничего не может с этим поделать. Она совершенно беспомощна.


– Вот и вы! Погуляли, как я погляжу, на славу, долго вас не было!

Эрика подхватила дочку, и та чмокнула ее в щеку, правда промахнулась – поцелуй повис в воздухе.

– На славу… а почему ты не работаешь?

Эрика вздохнула.

– Это всегда так… Начать очень трудно. Сижу смотрю на дисплей и жую ириски. Если так будет продолжаться, к последней главе буду весить не меньше центнера. – Она помогла Патрику раздеть Майю. – Знаешь, я не удержалась. Начала читать мамины дневники.

– Интересно? – Патрик был рад, что не последовала просьба описать долгую прогулку в деталях.

– Как тебе сказать… В основном бытовые подробности. Я прочла всего несколько страниц. Почему-то не хочется читать все подряд… Может, чаю выпьем?

– Еще бы! – Патрик повесил одежду на вешалку и последовал за Эрикой в кухню.

Майя сразу потопала к ящику с игрушками. Через несколько минут Эрика поставила на стол дымящиеся кружки с чаем. Они уселись друг напротив друга.

– Ну давай… рассказывай. – Эрика пристально уставилась на Патрика.

Слишком хорошо она его знала – взгляд исподлобья, пальцы, выбивающие дробь на столе… Что-то он явно не хотел или не решался ей поведать.

– Что рассказывать? – спросил Патрик с вполне достойно, как ему показалось, разыгранным недоумением.

– Знаешь, голубой глаз не поможет. Что ты скрываешь? – Она отхлебнула глоток чая. Ей почему-то смешно было смотреть, как он изворачивается.

–Ну…

– Что – ну? – Эрика мысленно устыдилась, что испытывает некое садистское удовольствие, глядя на его смущение.

– Кое-что случилось, пока мы гуляли…

– Что-то я не заметила… Одежда чистая, руки-ноги целы… Что же такое случилось?

Патрик отпил чаю и взял печенье, чтобы выиграть время на подготовку презентации.

– Ну… мы шли к мельнице Лерстена и встретили моих коллег…

Она молча ждала продолжения.

– К ним поступил сигнал… в общем, они ехали по вызову. В доме по дороге к Гамбургсунду нашли труп.

– Но у тебя же отпуск, с какой стороны это тебя должно касаться? – Эрика поднесла чашку ко рту, но не отпила ни глотка, а вместо этого недоверчиво уставилась на Патрика. – Ты же не хочешь сказать, что…

– Именно… – Патрик опустил глаза.

– Ты взял Майю на место преступления? Повел ее смотреть на труп?

– Да… То есть нет… Конечно нет! Она побыла с Мартином, а я заглянул в дом. Труп был в доме, в библиотеке. А Майя разговаривала с астрами. Во дворе.

Он попытался улыбнуться, но встретил ледяной взгляд.

– Ты взял Майю на место преступления? – повторила Эрика. – Ты заглянул в дом, где был труп? У тебя отпуск по уходу за ребенком! Неужели трудно было сказать, что у тебя отпуск? Что ты сейчас не работаешь?

– Заглянул, и все, – беспомощно произнес Патрик.

Эрика права. У него отпуск. По ребенку. Они должны справляться без него. И конечно, не надо было тащить туда Майю. Кто знает, что происходит в голове у годовалой девчушки, что она запоминает, а что оставляет без внимания.

Придя к этому научному выводу, он тут же сообразил, что сказал не всю правду. Он проглотил слюну и добавил:

– Это убийство.

– Убийство! – почти взвизгнула Эрика. – Убийство! Я не нахожу слов!

– Все, на этом закончено. Пальцем не шевельну. До января я в отпуске. Им это прекрасно известно. Только Майя, честное слово!

– Смотри, – тихо проворчала Эрика.

Если бы она сказала это слово чуть погромче, получился бы львиный рык. Она отвернулась, изображая гнев, но любопытство взяло верх. Эрика немного успокоилась.

– И где это? Кто убитый?

– Ни малейшего представления. Большой белый дом – если идти от мельницы, первый поворот направо.

Эрика посмотрела на него внимательно. Выражение лица у Патрика было странное.

– Большой белый дом? Сруб?

Патрик попытался вспомнить, как выглядел дом, и кивнул.

– Сруб. На почтовом ящике фамилия Франкель.

– Я знаю, кто этот человек. Вернее, эти люди. Аксель и Эрик Франкель. Ты же знаешь! Эрик Франкель – это ему мы отнесли эту нацистскую медаль на экспертизу.

Патрик остолбенел. Как он мог забыть? К тому же Франкель – такая редкая фамилия.

Майя весело болтала сама с собой в гостиной на языке, понятном во всем мире только ей одной.


Они вернулись в отдел только к вечеру. Приезжал криминалист Турбьёрн Рюд со своими помощниками. Они основательно зафиксировали все, что можно было зафиксировать, и уехали. Покойника увезли – теперь дело за судебными медиками. Пусть колдуют.

– Ничего себе понедельничек, – вздохнул Мельберг, выходя из машины в подземном гараже.

– Да уж, – согласился Йоста. Он никогда не бросал слов на ветер.

Когда они вошли в помещение, Мельберг едва успел уловить мелькнувшую тень, как через секунду пес уже облизал ему физиономию, опершись лапами на плечи.

– Кончай! – рявкнул Мельберг.

Пес опустил уши и, понуро виляя задом, поплелся в приемную к Аннике. Ладно, хоть одна душа ему искренне рада. Мельберг вытер лицо тыльной стороной ладони и проворчал что-то для порядка. Йоста с трудом сдерживал смех.

У себя в кабинете он, все еще похохатывая, уселся за стол – и вздрогнул от удивления, услышав хорошо знакомый крик.

– Эрнст! Эрнст! Иди сюда!

Йоста удивился. Эрнста уволили уже довольно давно, и он не слышал ни слова, что тот собирается вернуться на работу.

– Эрнст! Кому сказано – иди сюда!

Йоста высунул нос в коридор. Мельберг, красный от злости, показывал на что-то на полу. Рядом, поджав хвост, стоял понурый пес.

– Эрнст! Что это?!

Пес изо всех сил пытался сделать вид, что не понимает, о чем речь. Но кучка на полу говорила сама за себя.

– Анника! – заревел Мельберг.

Секретарша отдела появилась ровно через две секунды.

– Оп-ля, – сказала она весело, – несчастный случай. Дорожное происшествие.

Пес благодарно на нее посмотрел и подошел поближе.

– Дорожное происшествие! Эрнст накакал на пол!

Тут уже Йоста не удержался и прыснул. Попытался прекратить, но засмеялся еще сильней, да так заразительно, что смешливая Анника тоже захохотала.

– Что у вас происходит? – с любопытством спросил подошедший Мартин. За спиной его стояла миниатюрная Паула.

– Эрнст… – Йоста задыхался от хохота. – Эрнст наложил кучу.

Мартин непонимающе уставился на Йосту, но когда тот перевел взгляд с аккуратной кучки на полу на Мельберга, все стало ясно.

– Ты что, назвал щенка Эрнстом? – Ему тоже стало смешно.

Теперь не смеялись только готовый вот-вот взорваться Мельберг и ничего не понимающая Паула.

– Потом объясню, – успокоил ее Мартин и суставом указательного пальца вытер слезу в углу глаза. – Неплохо придумано, Бертиль!

– Что ж, посмеяться тоже не грех. – Мельберг принужденно улыбнулся. – Анника, проследи, чтобы все было убрано… Невозможно работать.

Он проворчал что-то и уселся за письменный стол. Пес несколько раз перевел глаза с Анники на Бертиля, потом решил, должно быть, что гроза миновала, и, помахивая хвостом, подошел к новому хозяину.

Остальные удивленно переглянулись. Что-то этот приблудок нашел в их начальнике, чего они, очевидно, не заметили.


Весь вечер она думала об Эрике Франкеле. Эрика была не особенно хорошо с ним знакома, но одно несомненно: Эрик и его брат Аксель составляли неотъемлемую часть общественной жизни в Фьельбаке. «Докторские сыновья» – их так и называли в городке, хотя прошло уже не меньше пятидесяти лет с тех пор, как их отец работал здесь врачом, и не меньше сорока, как он ушел из жизни.

Сравнительно недавно она была у них. Братья жили в старом родительском доме, оба не женаты, и у обоих одно и то же хобби – пламенный интерес к нацистской Германии, хотя у каждого по-своему.

Эрик преподавал историю в старших классах, а после ухода на пенсию продолжал собирать коллекцию, посвященную нацизму. Аксель, старший брат, был как-то связан с центром Симона Визенталя. Она слышала, что у него во время войны были какие-то крупные неприятности.

Сначала она позвонила Эрику и рассказала о своей находке, подробно описала медаль и спросила, не может ли он помочь выяснить ее происхождение – она нашла ее в вещах покойной матери. Помнится, ее ошарашила его реакция. Он долго молчал. Она несколько раз крикнула «алло!» в трубку: решила, что он куда-то ушел. Потом Эрик странным тоном попросил принести ему медаль, чтобы он мог на нее посмотреть. Ее это почему-то насторожило – долгое молчание, странная искусственная интонация. Но она ни слова не сказала Патрику – решила, что все себе напридумывала. Тем более что, когда она приехала, все прошло довольно буднично. Эрик вежливо ее встретил и пригласил в библиотеку. Она показала ему медаль. Он с умеренным интересом повертел награду в руках, потом долго разглядывал в лупу и попросил разрешения временно оставить у себя – ему, как он сказал, надо собрать кое-какую дополнительную информацию. Конечно, конечно, в этом весь смысл.

Он показал ей свою коллекцию. Со странной смесью страха и интереса Эрика разглядывала предметы, так тесно связанные с жутким недавним прошлым. Наконец решилась спросить: почему человек, очевидно ненавидящий это прошлое и все, что с ним связано, окружил себя вещами, ежеминутно о нем напоминающими?

Эрик ответил не сразу. Он задумчиво водил пальцем по фуражке с эмблемой СС, формулируя ответ.

– Как бы вам сказать… Я не очень верю в человеческую память, – сказал он наконец. – Без напоминаний, без вещей, которые можно потрогать или хотя бы посмотреть на них, мы легко все забываем… особенно то, что хотим забыть. Это собрание напоминаний. И еще кое-что… Мне очень не хотелось бы, чтобы на эти вещи кто-то смотрел другими глазами. С восхищением…

Эрике показалось, что она поняла его мысль. А может быть, и не совсем. Она пожала ему руку, поблагодарила и ушла.

А теперь он мертв. Не просто мертв – убит. Может быть, вскоре после ее посещения. Патрик сказал, что старик там сидел мертвый все лето. Точно неизвестно, но, скорее всего, так.

И теперь она опять вспомнила поразившие ее при первом разговоре интонации Эрика.

– А ты не знаешь, медаль нашли?

Патрик удивленно уставился на нее.

– Я об этом даже не подумал. Понятия не имею. Но на первый взгляд никаких признаков ограбления. А даже если это ограбление, кому нужна старая нацистская медаль? Это же не раритет… Наверняка сохранилось немало таких побрякушек.

– Да… скорее всего, ты прав, – медленно произнесла Эрика, не в силах справиться с неприятным чувством, которое вряд ли смогла бы определить. Жалость? Страх? Настороженность? – Позвони завтра в отдел и спроси насчет медали.

– Не знаю… Не думаю, чтобы они специально искали какую-то медаль. Узнаем потом у его брата. Наверняка лежит где-то.

– Да… у Акселя. А где он, кстати? Что же, его, значит, не было все лето?

Патрик пожал плечами.

– Если ты не забыла, у меня родительский отпуск. Можешь позвонить Мельбергу и спросить.

– Очень остроумно! – фыркнула Эрика, но тревога не отпускала. – И все же странно. Почему Аксель его не нашел?

– Ты же сама сказала, что, когда ты приходила к Эрику, брат был в отъезде.

– Да… Эрик сказал, что брат уехал за границу. Но это было в начале июня.

– А почему тебя это беспокоит? – Патрик покосился на телевизор. Сейчас начнется его любимая программа «Наконец-то дома».

– Да не знаю я!

Эрика и сама не могла объяснить, откуда взялось это странное беспокойство, но все время вспоминала долгое молчание Эрика. Слышала его слегка дрожащий голос, когда он попросил ее зайти и показать медаль. Что-то его либо взволновало, либо испугало. Медаль.

Она села у телевизора и попробовала сосредоточиться на столярных достижениях Мартина Тимелля[2]. С ее точки зрения, дело у него шло не особенно.


– Ты бы только видел, дед! Этот черножопый хотел пролезть без очереди. Я его одним ударом срубил, а потом еще врезал ногой по яйцам. Он потом там с четверть часа валялся!

– И чего ты этим добился, Пер? Помимо того, что тебя могут осудить за нанесение телесных повреждений и отправить в колонию для несовершеннолетних? Ты не только не помог, но и навредил – симпатий никаких твой поступок ни у кого не вызовет, а наши противники только этого и ждут. – Взгляд Франца был суровым и холодным.

Иногда он просто не знал, как обуздать эти подростковые гормональные бури. И потом… он же был совершенным невеждой, этот парень. Армейские штаны, грубые сапоги, бритая голова – а за всем этим прячется пугливый пятнадцатилетний подросток. Чистый лист бумаги… Он и понятия не имеет, как устроен мир. Понятия не имеет, что разрушительные импульсы нужно подавлять, вернее – не подавлять, а копить и направлять, в один прекрасный день они станут копьем, направленным в самое сердце прогнившего общества.

Мальчик смущенно повесил голову. Они сидели на ступеньках крыльца. Франц знал, что паренек своим поступком хотел произвести впечатление главным образом на него, и именно поэтому считал своим долгом раз и навсегда объяснить мальчику, в чем его ошибка. Мир холоден и безжалостен, и победителями могут стать только сильные.

И в то же время Франц очень любил внука. Он положил руку на плечи Пера – худые плечи подростка. Пер унаследовал его конституцию – высокий, худой, с узкими плечами. Никакая силовая гимнастика этого не исправит.

– Всегда надо сначала подумать, – сказал Франц заметно мягче. – Сначала подумать, а уже потом действовать. Слово, а не кулаки – вот наше оружие. Насилие в самую последнюю очередь.

Он обнял его посильнее. Пер на секунду прислонился к нему, как он всегда делал, когда был маленьким, но сразу отодвинулся – он уже мужчина. Никаких телячьих нежностей. И самое важное – чтобы дед им гордился.

– Я знаю, дед. Я просто из себя вышел – а чего он лезет без очереди? Они везде лезут. Думают, весь мир им принадлежит, а уж Швеция – и подавно. Это меня и злит.

– Знаю, знаю. – Франц снял руку с плеча и похлопал внука по колену. – Но думай… всегда сначала думай. Какая от тебя польза, если ты сидишь в камере?

* * *

> Кристиансанд, 1943 год

Все время плавания до Норвегии его мучила морская болезнь. Остальные, как ему казалось, просто не замечают качки. Привычка. Выросли на море. У них, как говорил отец, «морские ноги» – ходят по раскачивающейся палубе, как по лужайке. А он намертво вцепился в релинг, и ему ничего так не хотелось, как вырвать всю эту муть, которая поднималась от желудка к голове. Но Аксель сдерживал рвоту. Ему не хотелось давать повод для насмешек рыбаков – пусть и беззлобных. Он был слишком горд для этого. Как только он сойдет на берег, тошнота тут же исчезнет, он знал это по опыту. Не в первый раз.

– Земля! – крикнул Элуф, шкипер. – Через четверть часа зачалимся.

Элуф внимательно посмотрел на подошедшего Акселя. Загорелое обветренное лицо с глубокими морщинами – с раннего детства в море.

– Пришел в себя? – Элуф огляделся.

В гавани Кристиансанда у пирсов стояли немецкие корабли, как напоминание о положении дел. Немцы оккупировали Норвегию, Швеция пока избежала этой участи, но никто не знал, надолго ли.

– Ты занимаешься своим делом, я – своим.

Ответ прозвучал резче, чем Аксель того хотел, но он постоянно чувствовал уколы совести. Волей-неволей он подвергал людей риску, а этого ему вовсе не хотелось. Но, напомнил он себе, я никого не заставляю. Когда он спросил Элуфа, не разрешит ли он ему иногда… с кое-какими товарами… – тот не раздумывая ответил согласием. И ни разу не спросил, что это за «товары» – ни он, ни кто другой из экипажа «Эльфриды».

Они зачалились у пирса, проверили кранцы. Элуф взял толстую папку с судовыми документами – немцы ничего не оставляли на волю случая. Каждый раз, прежде чем начать разгрузку, им предстояло одолеть долгую и утомительную бумажную волокиту. Как только проверка бесчисленных справок и удостоверений закончилась, они приступили к разгрузке – в накладных стояло «детали машин». Норвежские грузчики таскали по трапу ящики с оборудованием – разумеется, под наблюдением вооруженных немецких часовых. Аксель ждал темноты. Его «товары» можно разгружать только ночью. Собственно, как правило, ничего особенного в них не было, в этих товарах. Продукты. Продукты и информация. И на этот раз тоже.

Экипаж собрался в кубрике. Ужин пошел в тягостном, напряженном молчании. Аксель начинал беспокоиться – назначенное время уже прошло. Осторожный стук заставил всех вздрогнуть. Аксель выскочил на палубу, оторвал пару едва наживленных досок палубного настила и начал один за другим вытаскивать из трюма деревянные ящики. Под аккомпанемент немецкой речи из барака поблизости они выгрузили ящики на пирс. Немцы были пьяны, что заметно облегчало дело. Трезвый немец опасен. Пьяный немец тоже опасен, но не более, чем пьяный другой национальности.

Тихое «спасибо» – и ящики исчезли в темноте. Слава богу, еще один раз все прошло гладко. С опьяняющим чувством облегчения Аксель спустился в кубрик. Никто не сказал ни слова – только Элуф внимательно посмотрел на него, кивнул и начал набивать трубку. Акселя переполняло чувство благодарности к этим людям. Они противостояли штормам и немцам с одинаковым спокойствием и выдержкой. Моряки понимали, что от судьбы не уйдешь – важно делать свое дело как можно лучше и жить как можно честнее. Остальное – в руках провидения.

# Примечания

1

Йозеф Франк – известный австрийско-шведский архитектор и дизайнер, один из пионеров функционального стиля.(Здесь и далее прим. перев.)

2

Мартин Тимелль – ведущий популярной шведской телепрограммы «Наконец-то дома», что-то вроде «Домашнего мастера». По образованию плотник.