# Алиса Коонен: «Моя стихия – большие внутренние волненья». Дневники. 1904–1950

Алиса Коонен

Публикуемые дневники Алисы Коонен (1887–1974), великой актрисы, жены режиссера А.Я. Таирова, охватывают почти полвека и содержат ценные факты истории существования трех театров: Московского Художественного, Свободного и Камерного. Вместе с автором дневников читатель пройдет путь от пылкой гимназистки выпускного класса до прославленной актрисы, лишившейся и своего театра, и мужа-режиссера. Немалая часть дневников пропала – скорее всего, была уничтожена автором. Тем не менее, несмотря на лакуны, сохранившиеся записи ярко повествуют о взаимоотношениях актрисы с выдающимися личностями – В.И. Качаловым, К.С. Станиславским, Вл.И. Немировичем-Данченко, О.Л. Книппер-Чеховой, М.П. Лилиной, Л.Н. Андреевым, Ю.К. Балтрушайтисом, Э.Г. Крэгом, А.Н. Скрябиным и другими. Дневники Алисы Коонен эмоциональны и откровенны, сосредоточены на внутреннем мире актрисы, полны порывов и страстей и совсем не похожи на ее сдержанные мемуары, написанные в конце жизни. Публикация сопровождается подробными комментариями, основанными на архивных материалах.

## Хроника судьбы

За свой первый дневник Алиса Георгиевна Коонен (5 (17) октября 1887[1]– 20 августа 1974) взялась еще в детском возрасте. «Жизнь – юдоль страданий», – услышала она в ту пору от няни. «Мне очень понравилось загадочное слово „юдоль“, и, когда в одиннадцать лет я начала вести дневник, слова няни я взяла эпиграфом к моей первой записи. Начиналась эта запись словами: „Я очень хочу страдать“»[2]. На двенадцатилетие Алисе был подарен письменный стол, прослуживший своей хозяйке многие годы: «…в нем был один ящик, который запирался на ключ. Там хранились все мои дневники и особо важные письма»[3].

В Российском государственном архиве литературы и искусства в фонде А. Г. Коонен (Ф. 2768) хранятся 42 ее дневниковые тетради (крайние даты записей – 23 августа 1904 года и 6 марта 1974 года), еще 5 тетрадей разных лет – в рукописном отделе Центральной научной библиотеки СТД РФ. Упомянутой цитаты в них нет, а значит, самая первая тетрадь дневника, о которой пишет актриса в мемуарах, отсутствует (и скорее всего, не она одна, а таких тетрадей много). До начала XXI века основной массив дневников А. Г. Коонен, сданный наследниками в РГАЛИ, был закрыт для ознакомления и публикации.

Появление данного издания, включающего в себя дневники актрисы на протяжении почти полувека (окончание гимназии, поступление в Школу МХТ, годы в Художественном театре, сезон Свободного театра К. А. Марджанова и, наконец, создание, открытие и вся история существования Камерного театра, вплоть до его уничтожения в 1949 году и смерти А. Я. Таирова в 1950‐м), связано как минимум с двумя обстоятельствами. Во-первых, завершился срок запрета на публикацию, а во-вторых, дневники отличаются принципиально иной интонацией подачи фактов собственной биографии и истории театра в сравнении с той, что звучит в воспоминаниях А. Г. Коонен, вышедших уже после ее смерти, в 1975 году[4] (на протяжении ряда лет, начиная с середины 1960‐х, отдельные части по мере их написания появлялись на страницах журнала «Театр»[5]). Публикация самих дневников (фрагмент печатался в альманахе «Мнемозина: Документы и факты из истории отечественного театра XX века»[6]) выдающейся актрисы, музы и жены А. Я. Таирова, примы Камерного театра на протяжении всех 35 лет его существования, не только вводит в обиход новые факты, бесценные для историков, и позволяет корректировать уже признанные, но и дает чрезвычайно наглядное и красочное представление о том, как создаются мемуары, в частности мемуары актрисы.

В книгу вошли 21 дневниковая тетрадь Алисы Коонен из фонда РГАЛИ (Оп. 1. Ед. хр. 116–124 и 126–132) за период с 23 августа 1904 по 28 сентября 1950 года – с пропусками разной продолжительности – и 3 тетради из рукописного собрания ЦНБ СТД – 1906–1907, 1912 и 1912–1913 годов (последние были изданы в 2013 году отдельной книгой[7]). Уже публиковавшиеся дневниковые тетради из собрания ЦНБ СТД прочитаны заново, некоторые места иначе текстологически осмыслены, записи всех трех тетрадей гораздо шире откомментированы, после чего вставлены в хронологической последовательности между дневниками из собрания РГАЛИ.

Совершенно очевидно, что немалая часть дневников, которые актриса вела с удивительным постоянством, пропала, – вероятно, в силу разных соображений была уничтожена самим автором. Некоторые из дошедших до нас дневников представляют собой отдельные листы, несомненно, из толстых тетрадей, по каким-то причинам не сохранивших обложку. Впрочем, есть и уцелевшие, в том числе с тканевыми обложками, есть и обложки с узорами, некоторые тетради формата блокнота или записной книжки. Содержимое же многих тетрадей подверглось подлинному надругательству, снова, судя по всему, со стороны автора дневников, догадывавшегося, что свидетельства эти, признания, метания и раздумья рано или поздно неминуемо сделаются общественным достоянием. Свою редактуру, а точнее цензуру, Коонен осуществляла радикальными методами: сажала кляксы, вымарывала отдельные слова или целые строки, обрывала по половине листа или ликвидировала по несколько страниц, маникюрными ножницами вырезала куски, выдавливала имена ногтем. В результате от больших смысловых фрагментов текста зачастую оставались лишь обрывки, фразы порой начинаются и не заканчиваются, отдельные слова повисают в воздухе; отсутствие ряда страниц вынуждает читателя мысленно объединять записи разного времени. Все это нередко сильно затрудняет не только понимание событий, но и датировку.

Кроме перечисленного в фонде Коонен в РГАЛИ имеется шестнадцатистраничная тетрадочка с краткими выписками актрисы из собственных дневников за 1913–1918 годы[8], и там есть несколько выписок по числам, отсутствующим в сохранившихся тетрадях названного периода. Более поздние приписки, иногда поверх уже имеющегося текста, дают понять, как выдающаяся актриса Алиса Коонен редактировала свою жизнь и образ, а потом преподносила на страницах мемуаров отретушированный автопортрет.

Судя по тому, что в тетрадях с черновиками мемуаров (хранятся в РГАЛИ[9]) приводятся цитаты только из дошедших до нас дневниковых записей, легко сделать вывод, что жесткое прореживание автором дневников происходило или до, или одновременно с возникновением и воплощением идеи написания воспоминаний. Но, с другой стороны, тогда зачем и в какой момент понадобилось заводить уже упоминавшуюся тетрадочку с краткими выписками?.. Ответить некому. Возможно, эти выписки оказались первым подступом к мемуарам, наведшим автора на мысль о необходимости самоцензуры.

Вместе с героиней за полвека меняется и ее почерк – от гимназически аккуратного до вольнолюбиво-стихийного. О последнем во второй половине 1960‐х годов Н. Я. Берковский напишет А. Г. Коонен в письме: «…выловить из него иной раз иную фразу – это горький и долгий труд»[10]. О почерке, как и о манере править свой текст, в послесловии к книге кооненовских воспоминаний особо скажет и ее редактор Ю. С. Рыбаков: «Править аккуратно она не умела. Своим готическим, как она говорила, почерком, который сама с трудом разбирала, она пачкала рукопись безбожно: вписывала слова прямо поверх слова, ставила слово на полях, а потом долго искала – в какое же место оно предназначено»[11].

Рефлексия, вообще свойственная Алисе Коонен, посещала ее и в связи с ведением дневника. 28 июня 1907 года она записывает: «Иногда мне кажется, что пора прекратить дневник, что все, что я пишу здесь, – совсем не нужно и не важно, а важно что-то другое, что сидит во мне, чего я боюсь и о чем не смею писать». Но проходит неделя – и привычка берет верх, Коонен продолжает с рвением фиксировать в дневнике значительное и проходное.

Как и в своих письмах, в дневниках Коонен нередко прибегает к схематичным рисункам: лиц – анфас и в профиль, фигур, причесок. Осенью 1916 года, размышляя о том, что будет с Камерным театром, если не удастся достать денег, чертит большой жирный крест. Весной 1924 года, за несколько дней до премьеры «Грозы» А. Н. Островского, испещряет целую страницу дневника картинками с подписями: «молния», «гром», «я распростертая», «гроза», «солнце», «Таиров», «тучи», «сцена».

Среди листов, относящихся к определенному периоду, иногда могут затесаться страницы дневника совсем другой эпохи. Так, между дневниковыми записями 1924 года оказался лист, датированный апрелем–маем 1943 года, сам же дневник за этот промежуток времени (эпоха пребывания Камерного театра в эвакуации в Барнауле) не сохранился, но теперь можно быть твердо уверенными: он существовал.

И совсем уж со странными вещами приходилось сталкиваться порой публикатору – так, встреча нового 1922 года описана у А. Г. Коонен дважды: изложены одни и те же события, упоминаются одни и те же люди, но в несколько отличающихся выражениях, как будто один из двух вариантов – черновик мемуаров или подсобный для них материал.

Сопоставление дат окончания одной тетради и начала следующей рождает подозрение, что между некоторыми из них вполне могла существовать даже не одна, а две или несколько тетрадей, после 1925 года такие лакуны становятся просто огромными, величиной в несколько лет.

Еще раз подчеркнем: предположение, что все недостающие тетради были уничтожены самой А. Г. Коонен в процессе «работы над архивом», вполне логично, поскольку внучатый племянник Коонен А. Б. Чижов утверждает, что после смерти актрисы все обнаруженные дневники были переданы его матерью Н. С. Сухоцкой (дочь родной сестры А. Г. Коонен) в РГАЛИ. Однако в частных руках все же оказались три ранние и две поздние дневниковые тетради Коонен, оставшиеся у машинистки в период создания мемуаров, – эти тетради после смерти машинистки, примерно в 1989–1990 годах, были переданы Г. А. Бальской в ЦНБ СТД, лично директору библиотеки В. П. Нечаеву[12]. Теперь уже нельзя исключать, что когда-нибудь могут обнаружиться и другие из недостающих тетрадей.

Отдельно следует сказать, что числа и дни недели в записях А. Г. Коонен довольно редко соответствуют друг другу. Практически невозможно понять, когда автор ошибается в числе, а когда в дне недели (в книге публикуется так, как написано в оригинале).

Прямо среди дневниковых записей или в конце тетрадей неоднократно встречаются, скажем, перечни французских слов с переводом, французские выражения, названия магазинов и кафе Парижа с комментариями, как до них добраться, календари на месяц, расписанные от руки (в иные моменты дневник используется еще и как блокнот, записная книжка), переписанные стихотворения (например, А. А. Блока «О, весна без конца и без краю…» под названием «Принимаю» и К. Д. Бальмонта «В моем саду»), перечень экспонатов Берлинского и Дрезденского музеев, хозяйственные записи и заметки, делавшиеся на репетициях или для репетиций, а в более поздние годы, например, при сборах на отдых или в санаторий. Очевидно, текущая дневниковая тетрадь неизменно находилась у А. Г. Коонен под рукой. Потому-то и кажется, что при такой привычке автора к постоянной фиксации внешней и внутренней жизни вряд ли могли случаться естественные перерывы в ведении дневника протяженностью в годы. И если потерянное иногда находится, то уничтоженного не восстановить.

* * *

Самая первая дневниковая тетрадка Алисы Коонен, открывающая книгу и относящаяся еще к гимназической эпохе (1904), поддается комментированию с огромным трудом. Целый ряд лиц, здесь упоминаемых, и часто только по имени, выявить не удалось. Среди сохранившегося отсутствует тетрадь, где могло бы быть описано поступление юной Коонен в Школу Художественного театра, как и первые впечатления от В. И. Качалова на сцене и в жизни. За гимназическими сразу следуют записи об участии А. Г. Коонен в европейских гастролях МХТ 1906 года. И все же массив дневников, относящихся к эпохе пребывания в стенах МХТ[13], сохранился, по-видимому, наиболее полно, хотя и не избежал прореживания, – тем не менее объем этих записей составляет едва ли не больше половины книги, тогда как охватывают они только восемь лет, с 1906 по 1913 год.

В ранних дневниках Алисы Коонен чрезвычайно отчетлива чеховская интонация, порой слышен ритм чеховских пьес, к тому же встречается множество скрытых или закавыченных цитат из них. Чаще всего приводятся реплики из «Дяди Вани» и «Вишневого сада», про «Три сестры» же иногда кажется, что юная Алиса Коонен в этой пьесе растворена и существует в повседневной жизни, отождествляя себя с героинями, то с Ириной, то с Машей.

Записи мхатовских лет полны предчувствий и предвестий, но Алиса Коонен, еще только подступающаяся к настоящим ролям, признает и требует, как ибсеновский Бранд, или все или ничего, неоднократно акцентируя это: «Или вся жизнь разобьется, или я буду великой» (29 августа 1907 года); «Или я буду чем-то очень большим, или не сделаю ничего и тогда опущусь на самое дно жизни. С серединой я не помирюсь никогда» (26 декабря 1909 года).

Воспитанница МХТ, впитавшая его «художественное беспокойство» (выражение П. А. Маркова), вполне отдающая себе отчет в том, что именно Художественный театр и актерский и мужской идеал в лице В. И. Качалова сформировали ее («Мне противно перечитывать свои дневники за гимназические года. Сколько там пошлостей, Боже мой, Боже мой. Какое вечное огромное спасибо Вас. [В. И. Качалову] и театру! От какой ямы они меня спасли…» – 6 августа 1907 года), Алиса Коонен тем не менее довольно скоро осознает собственную иноприродность Художественному театру.

В очерке, посвященном А. Г. Коонен, Л. П. Гроссман писал: «…эпоха художественного возрождения не могла не отразиться на слагающейся личности молодой артистки. В среде психологического натурализма Коонен пролагала пути своему зреющему театральному стилю, обращаясь к планам сказки, танца или песни. Сквозь наивные или трогательные образы она уже неощутимо стремилась внести в сценическое творчество начала ритма, организующего речь, движение, драматическое действие. Ремесло актера не представлялось ей обособленным от прочих искусств или замкнутым в тесной орбите цеховых традиций. Поэзия, музыка и пляска невидимо сплетались для нее в особый синтез театрального изображения, возвещающего будущие пути Коонен к пантомиме, мелодраме и обновленной трагедии»[14]. Ему вторит и П. А. Марков: «В спектаклях МХТ Коонен привлекали не близость к быту и не подробный психологический анализ, а, напротив, приподнятая праздничность, красота движений, звучность речи – то, что понималось под широким определением „театральность“»[15]. Художественный театр, сформировавший, казалось бы, актрису Коонен, с самого начала – глубинно, сущностно – не был ее театром, как и устремления его режиссуры. Незадолго до ухода из МХТ она ясно прописала это в дневнике: «Я – не актриса для Художественного театра…» (26 декабря 1912 года), а в черновиках к мемуарам интерпретировала свои метания и чувства той поры (осень 1912-го) так: «Хорошо бы пропасть без вести»[16]; «Как только остаюсь одна, мечтаю об одном – уйти из театра»[17]. Недаром, в сезон 1922–1923 годов заполняя анкету театральной секции ГАХН (Государственная академия художественных наук), состоявшую из 68 пунктов, на вопрос «В какой мере помогает или мешает Вам режиссер?» актриса ответит: «До А. Я. Таирова все режиссеры мешали. Казалось, что могу сделать лучше. Режиссер помогает, когда дает индивидуальности развиваться»[18].

Расставание с Художественным театром, попадание в который еще недавно казалось несбыточным счастьем, далось Коонен нелегко – все перипетии, в том числе нежелание быть подопытным кроликом К. С. Станиславского при разработке его системы (Станиславский так и формулировал свое ви́дение места Коонен в театре в записях 1908–1913 годов: «…она нужна мне для опытов»[19]), подробно отражены в дневниках, а лаконичный итог этому поступку подведен в черновиках к мемуарам: «Я убегаю от своего счастья. Я убегаю от своего учителя»[20]– «Система оказалась злой разлучницей»[21].

Темперамент Алисы Коонен требовал немедленного развития событий – движения «опрометью вперед», а не мелочного копания в роли по только-только нарождавшейся системе актерской игры К. С. Станиславского, когда каждую эмоцию персонажа требовалось обозначить определенным значком в тетради с анализом роли. Свои порывы актриса и так обуздывала годами. Мысли об уходе из МХТ начинают появляться на страницах ее дневника задолго до реально осуществившегося перехода в Свободный театр в 1913 году – «Жизнь манит какая-то новая. Там далеко. Что будет со мной. Что будет?» (24 сентября 1909 года). Этим риторическим вопросом «что будет?», «что ждет впереди?» актрисе предстоит неизменно задаваться на протяжении всей жизни. Это такой же рефрен, как вера в «своего Бога» – особенно в молодые годы, «своего Бога», который не подведет, выручит, спасет: «Вся надежда на моего Бога… Он поможет мне! Он не оставит меня» (12 марта 1907 года); «Я верую. Я верую в моего Бога. Он со мной. Он спасет меня» (11 июля 1907 года); «Нет, нет, ничего не надо самой делать, пусть мой Бог распорядится за меня» (5 августа 1912 года); «Что-то даст Бог. На него вся надежда. Ко мне опять возвращается моя религиозность. Это хорошо. Немыслимо жить без веры» (4 мая 1910 года); «Надо отдать себя своему Богу. И пусть будет – чему суждено быть» (26 декабря 1912 года); «Я благодарю Бога за то, что он меня не оставил» (3 ноября 1913 года); «…начинают охватывать сомнения, [ужасные] сомнения, есть ли моему Богу до меня дело?» (24 июня 1915 года); «Жив наш Бог» (12 февраля 1917 года). Таким же лейтмотивом окажутся бесконечные сомнения, что в ней и для нее важнее – актриса или женщина, сценическое или личное счастье (об этой дихотомии сама она позже судила так: «Я никогда не знала границ театра и жизни. Театр входил в жизнь. Жизнь врывалась в театр»[22]).

Личное счастье на протяжении юных лет А. Г. Коонен связывает исключительно с В. И. Качаловым (десятки страниц дневника напоминают любовный роман), именно эти отношения и удерживали ее в Художественном театре столь долго. Случаются и увлечения или снисхождение к чужой страсти в ее адрес – причем неизменно это люди яркие, выдающиеся, особенные, как Леонид Андреев (мечтал на ней жениться), Юргис Балтрушайтис (забрасывал полными тумана и символов посланиями и намекал на самоубийство), Александр Скрябин (надеялся, что она примет участие в воплощении его несбывшегося замысла «Мистерии» – грандиозного произведения, в котором объединятся все виды искусств), меценат МХТ Николай Тарасов или актеры – Иван Берсенев, Николай Церетелли. Гордон Крэг видел ее своей идеальной Офелией, не забывал ее несколько десятилетий и полагал, что великая французская актриса Рашель была «лишь ранним изданием Коонен». Однако завороженность А. Г. Коонен Качаловым на протяжении лет не отступает – даже в первые годы отношений с А. Я. Таировым, несмотря на невероятную благодарность за таировское чувство и изумление тем, что любовь может состоять не только из мук.

Имя Василия Ивановича Качалова впервые появляется на задней стороне обложки первой из имеющихся в нашем распоряжении тетрадей: «Аля. Качалов. Качалов. Качалов». Дальше же дневники довольно долго повествуют о возникновении и укреплении девичьего чувства: «Я люблю не настоящего Качалова, а какого-то своего, которого я выкроила из него…» (26 июня 1906 года); «Ведь это безумие, нелепость мечтать о… (стыдно даже написать) любви Василия Ивановича Качалова. Ведь это уже прямо какое-то нахальство, самомнение, недомыслие, наконец!! Сочетание – я и Василий Иванович… (??!) Боже мой! как я должна смеяться над собой!!» (28 июня 1906 года); «Вас. приехал. Кажется, вчера еще. Утром была в театре – но не видала его, вероятно, вечером придет. Когда Балиев сказал сегодня, что Качалов в Москве, – я думала, с ума сойду [слово вымарано]. Я бегала по театру, пела, прыгала, вела себя как гимназистка…» (13 августа 1907 года); «Третьего дня были с Прониным у Качалова. Сидели с ½ 10‐го до 3‐х. В этот вечер я пережила, вероятно, столько, сколько другие переживают годами» (11 октября 1907 года).

Дальше следуют ее нешуточная страсть, их взаимная страсть («В мою жизнь вошла любовь. А с любовью вошла тайна»[23]), пик которой приходится на весну и лето 1911 года, ее бесконечные возгласы в дневнике: «Вася, Вася!», полные самых разных обертонов и нюансов, но почти всегда с примесью страдания. (Московский Художественный театр и участие в его спектаклях по большей части – только фон любовных метаний, хотя о своих ролях да и о сценических образах Качалова Коонен судит, как правило, неожиданно трезво, точно и жестко.) И очень постепенно – ее охлаждение, затем взаимное отдаление, хотя оглядка на Качалова и определенная душевная от него зависимость будут еще долго преследовать Алису Коонен, даже в периоды других ее увлечений, даже в то время, когда она прочно соединится с А. Я. Таировым (например, в сентябре 1924 года: «…хочется увидеть Васю, но он не звонит, а мне первой не хочется»). Дневниковой записи А. Г. Коонен с реакцией на смерть В. И. Качалова 30 сентября 1948 года не сохранилось, или она не была сделана, впрочем, от этого времени осталось совсем мало письменных свидетельств актрисы – времена и для нее самой, и для театра и А. Я. Таирова были очень тяжелые.

А. Г. Коонен, независимо от возраста, неизменно погружена по преимуществу в свой внутренний и театральный миры, внешним обстоятельствам жизни внимания уделяется мало – разве что тревожат безденежье, жилищные условия и невозможность иметь те наряды, которые хочется (в полный рост та реальность, что за стенами театра, встает перед ней, судя по дневникам, лишь в конце 1920‐х годов). Совершенно никаких откликов не следует в дневниках Коонен на Февральскую революцию – все затмевает закрытие Камерного театра, последний спектакль, сыгранный 12 февраля 1917 года, и выселение труппы из помещения на Тверском бульваре. Дневников же периода Октябрьской революции пока не обнаружено (есть только запись от 19 ноября 1918 года: «Я уже пережила революцию. И творчески, и человечески»). От периода между Февральской и Октябрьской революциями сохранилось лишь одно письмо А. Г. Коонен к А. Я. Таирову, датированное 13 июля 1917 года (она отдыхала в Плёсе, на Волге; он находился в госпитале, «на испытании» в связи с призывом на военную службу). В нем актриса настойчиво предлагает режиссеру приступить к постановке «Марсельезы» и даже описывает некоторые принципы создания спектакля, демонстрируя при этом вполне режиссерское мышление (рассуждения в целом не слишком характерные для молодой Коонен)[24].

Впечатление такое, что уже в 1917 году Алиса Коонен предвосхищала свои будущие мемуары, неизбежность их написания. Продираясь сквозь очередной вихрь собственных ощущений, она вдруг неведомо кому (будущему читателю дневников?) адресует такой пассаж: «Я веду дневник исключительно для себя. Это тот материал, из которого со временем, если буду жива, я сделаю рассказ о своей жизни. Здесь – одни знаки, понятные только мне и вводящие во все круженья моих внутренних движений. Это всё – заглавные буквы тех слов, из которых и будет когда-нибудь, если это суждено, Рассказ об Алисе Коонен, о ее странном существе и существовании на свете» (11 апреля 1917 года). И действительно, при написании книги «Страницы жизни» А. Г. Коонен опиралась на свои дневники весьма основательно. Об этом свидетельствуют более поздние пометы на их страницах – замечания обобщающего характера, обозначения тем и, возможно, названия глав будущей книги (в итоге главы в книге воспоминаний остались просто пронумерованными): «Поездка с Х. Т. за границу»; «После экзаменов»; «Петербург. Английский пансион»; «Занятия с Костей»; «Метанья – разочарованья в людях»; «Счастливая весна»; «Малаховка»; «После Свободного театра – перед Камерным»; «Перед началом войны»; «Москва, Камерный театр»; «Мейерхольд»; «Завадский»; «Дориан Грей»; «Чудесно было в Алупке. Как сон»; «„Фамира“. Премьера „Адриенны“. 5-летие театра»; «Ящик»; «3 мая открытая генеральная „Брамбиллы“ – огромный успех»; «После „Стречково“»; «Смоленск, Мейран, „Стенька Разин“, Встреча Луначарского в Москве, чествование, Показ „Саломеи“ в годовщину театра»; «„Фамира“. Работа»; «„Голубой ковер“, После этого»; «Начало революции, „Стенька“, Перед „Адриенной“»; «Адриенна»; «Пятилетие, Задолго до десятилетнего юбилея, когда „Саломея“ прошла 200 раз»; «Перед Камой, перед „Брамбиллой“»; «Брамбилла»; «Болезнь, „Столбово“»; «Гроза»; «Петроград»; «10-летний юбилей»; «Франкфурт»; «Тарпова»; «Путешествие по Италии»; «А. Я. Смерть и начало конца. 65 лет» и т. п. Довольно редко, но все же обнаруживаются почти дословные совпадения текста мемуарной книги с записями дневников.

То, что А. Г. Коонен называет «знаками», обозначающими оттенки кружений ее души, спустя десятилетия она трактовала несколько иначе, чем это сделал бы историк театра. (Причем и для Коонен, и для исследователя ее записи – только канва личной и театральной истории, они полны назывных нераспространенных предложений, скупых на подробности. К примеру, фрагмент записи от 8 февраля 1924 года, как и множество других, не содержит связного описания событий, только минималистский и эмоциональный конспект, состоящий из коротких фраз в два-три-четыре слова: «Сейчас сидел Эренбург. Он пока с нами. Пока – не предает. Думаю, что он – хороший. У меня – котенок – Тишка. Жизнь мало радует. Нас невыносимо травят все журналы <…> Все предали!» Значительное и незначительное часто соседствуют в дневнике Коонен, ее логика и ассоциативный ряд не всегда очевидны.) Для актрисы эти тетради – подспорье экзальтированной памяти, которую при необходимости можно дополнительно раскрасить и скорректировать, для нас – неподвластный вмешательству документ, вырастающий, несмотря на всю его хаотичность, повторы и утраченные фрагменты, в историю становления чрезвычайно крупной личности. Образ Алисы Коонен, который встает за дневниками, по понятным причинам не совсем тот, что преподносит нам сама Алиса Коонен, основываясь на своих записях. В мемуарах факты те же (впрочем, некоторые сознательно опущены), но оттенки иные. Героиня «Страниц жизни» много сдержаннее и последовательнее, возможно, взрослее, нежели стихийный и страстный автор многочисленных дневниковых свидетельств. В 1966 году в письме Н. Я. Берковскому, еще только подступаясь к созданию воспоминаний, актриса заметит: «Пишу повесть о своей жизни. А отсюда прольется свет и на творчество»[25], не случайно назвав создаваемое повестью.

Публикуемые дневники, несомненно, уделяют истории театра – Художественного ли, Свободного ли, Камерного ли – значительно меньше внимания, чем внутренним переживаниям их автора. В очередной раз погружаясь в мир своих головокружительных увлечений (иногда пугающе трезво оценивая собственно предмет увлечения), Коонен вдруг спохватывается, что исписанные ею страницы могут попасться на глаза А. Я. Таирову, и тогда следует прямое к нему обращение: «Милый, единственный, любимый Александр Яковлевич! – все вздор на свете, кроме моей любви к Вам! Нет другой реальности – великолепной в своей радости и волшебстве, кроме моей любви к Вам» (18 апреля 1920 года).

В творчестве Таирова одна из ведущих тем – страсть. О ней он имел представление отнюдь не теоретическое. Судя по дневникам его спутницы жизни, отличавшейся по молодости крайним эгоцентризмом, она превращала их совместное существование то в сюжет романтической драмы, то античной трагедии, страсти зашкаливали, во всяком случае первое их совместное десятилетие уж точно (что есть «Федра», как не их мучительный треугольник с Николаем Церетелли? – все осложнялось тем, что Коонен и Таиров официально не состояли в браке, поэтому Церетелли воспринимал Таирова исключительно как сожителя Коонен, не прощал ей ее «связь с Александром Яковлевичем»). «Душа живет в 100-градусной атмосфере», – записывает Коонен летом 1916 года. Много позже исследователь-театровед Т. И. Бачелис подытожит: «Под покровом внешне идиллических отношений шла постоянная борьба, страстная, острая, живая, необходимая обоим, одухотворявшая и воспламенявшая искусство Камерного театра»[26].

Юношескую максиму «Я очень хочу страдать» актриса воплотила в жизнь, первой дневниковой записью накликав себе судьбу. Теме судьбы – с ее своеобразным мистицизмом, верой во всевозможные гадания, на ромашках и по руке, в сновидения – Алиса Коонен всегда придавала особое значение. По ее ощущениям, судьба руководит и направляет, спасает от бед, но может уготовить и кару; к судьбе Коонен тщательно прислушивается и ее трепещет: «Меня хлещет судьба», «…опять судьба позаботилась обо мне», «И вот судьба толкнула меня…», «…видно, не судьба», «Дикая судьба…», «Судьба бьет, бьет меня, рвет мою душу», «Судьба должна прийти в помощь», «И значит – судьба», «Все предоставляю жизни – судьбе», «…судьба наказала меня и ударила по лицу…», «Я ясно чувствую, что судьба готовит мне какой-то сюрприз…», «Где судьба?» и даже цитата из Чехова – «Судьба бьет меня не переставая…»[27]. Особое отношение актрисы к понятию «судьба», в жизни и творчестве, по-видимому, угадал Н. Я. Берковский, рассуждавший в письмах, а затем и в статье «Таиров и Камерный театр»[28] о ее сценических созданиях: «…Вы всегда играли <…> не серию поступков, но судьбу человека, с ходом к вершине, с пребыванием на вершине, с падением. Актеры у нас гоняются за характерами, а надо играть судьбу. Вот у Вас и было так: характер сквозь судьбу. Адриенна – это судьба, Федра – это судьба, и m-me Бовари – это судьба. Характер же – только материал судьбы, пособник ее, не всегда самый главный»[29].

Дневники Алисы Коонен – ее комментарий к формированию собственной личности и к биографии – балансируют на стыке интимности и публичности, и это вообще свойственно жанру дневника, в особенности женского. С самого юного возраста ее заботит, кому суждено их прочесть. Первую из публикуемых тетрадей открывает строчка юной Коонен: «Прошу не читать», но уже на внутренней стороне обложки дневниковой тетради 1906–1907 годов она делает надпись о том, кто в случае ее смерти может открыть дневник, и перечисляет родителей, брата, сестру и няню.

Чем больше укрепляется Коонен в представлении о себе как о большой актрисе, в ощущении своей особости, неотделимости от Таирова и Камерного театра, в убеждении, что всем им вместе неизбежно предстоит войти в историю, тем заметнее в ее повседневных записях оглядка на потенциального читателя. Будучи первой и уникальной актрисой театра («Она не только не похожа ни на одну актрису, но не имеет ни подражательниц, ни продолжательниц»[30], – утверждал С. С. Мокульский) и музой режиссера, Коонен не могла не чувствовать ответственности за будущий образ себя самой, Таирова и театра. Н. Я. Берковский полагал, что именно индивидуальность актрисы определила тот путь, по которому А. Я. Таиров повел Камерный театр: «…в первой актрисе театра уже была та завершенность, к которой весь театр в целом только еще шел, не сразу находя ее. Первая актриса опередила свой театр, и он нагонял ее»[31]. Словно подхватывая и развивая эту мысль, Т. И. Бачелис писала: «Коонен занимала центральное, самое видное место в сценическом пространстве Таирова не по старинному праву первой актрисы, а потому, что в эстетически целостной, обдуманно организованной, идеально точно выстроенной структуре спектакля ей надлежало выразить основную мысль, произнести главные слова. Идея таировского спектакля фокусировалась в ней, как в светоносной точке»[32].

Все публикуемые дневники очень эмоциональны, полны снов и примет, сведений о здоровье и взаимоотношениях с семьей (слабые легкие брата Георгия, период неприятия Таирова матерью Коонен), предчувствий и рефлексии, обостренной чувственности. Вот кратко записанный (и впоследствии сильно отредактированный) сон, но в нем – предельная концентрация страсти нескольких предыдущих месяцев, любовный треугольник Таиров–Коонен–Церетелли во всей его прихотливости: «Видела во сне [Николая. Мы целовались. – вымарано], а Александр Яковлевич лежал на сундуке <…>, свернувшись калачиком, бедный, брошенный, трогательный и любимый» (10 сентября 1918 года). Иногда сновидения не описываются, а только констатируются: «Сон», «Скверные сны», но значение им, очевидно, придается немалое. К примеру: «В ночь под понедельник вижу во сне – слона. Первый раз за всю жизнь»; «С воскресенья на понедельник – 8–9 число – видела во сне слона. Второй раз в жизни и опять в понедельник». Коонен не поясняет, чем это чревато, но поскольку первый раз она упоминает про этот сон в разгар ее увлечения Церетелли, в следующий же раз – всего несколько месяцев спустя, а среди многочисленных толкований сонников имеется такое: «риск потерять контроль над своими эмоциями», то, возможно, подобным образом она оба сна и трактовала.

Даже обстоятельства громкого судебного разбирательства – так называемое дело Мариупольского 1915 года – Коонен примеривает на себя. Что будет, если с ней случится нечто криминальное и ее дневники, так же как дневники жертвы Мариупольского, будут оглашаться на суде, сочтет ли общественность ее развратной и извращенной, – вот занимающие ее вопросы. Похоже, что именно в размышлениях над этим актриса проводит целых три дня в зале суда, никак не будучи связанной с участниками процесса лично.

И все-таки дневники отражают не только внутренний мир автора и обстоятельства частной жизни, хотя спустя годы Коонен и напишет: «Моя стихия – большие внутренние волненья»[33]. Этот документ вводит читателя в исторический и бытовой контекст эпохи: добавляет нюансы к истории Художественного театра, описывает возникновение Свободного, а затем Камерного театра, свидетельствует о становлении последнего, очерчивает близкий каждому из театров круг людей, особенно это важно в отношении Камерного как в период его появления, так и в тяжелые времена перед насильственным закрытием.

Из мимоходом проброшенных Коонен имен, прозвищ (не все, увы, удалось раскрыть), названий мест, событий в комментариях вырастают целые страницы истории Камерного театра (в том числе неоднократных эпопей борьбы за то, чтобы театр существовал), о которых до этого времени мало что было известно. Например, это относится к поездке группы актеров под руководством А. Я. Таирова летом 1918 года в Смоленск – так называемый Сезон художественной драмы.

Чрезвычайно интересно размышление Коонен от сентября 1924 года (Камерный театр в этот период на гастролях в Киеве и Харькове) о необходимости живого репертуара, без которого актриса не может дойти до современного зрителя. Свои же роли – Пьеретта, Адриенна, Саломея, Федра – с подачи кого-то из украинских критиков она аттестует как «могилу». Такого рода неожиданные рассуждения чрезвычайно укрупняют многочисленные страницы этого периода, сплошь посвященные потаенным – и не слишком – метаниям из‐за отношений, скажем, с Н. М. Церетелли, ревности А. Я. Таирова или воспоминаниям о романе с В. И. Качаловым и ряде других увлечений. На фоне кипения страстей в собственной жизни и стремительно меняющегося контекста этой жизни участь героинь, обуреваемых чувствами и изводимых чувственностью, кажется актрисе позавчерашним днем. Куда справедливее по прошествии лет оценивает ее создания Т. И. Бачелис: «…Коонен никогда не играла просто любовь, только любовь, только женское чувство, изливающееся в волнующей смене настроений, замкнутое в параметрах несчастливой участи. Эти параметры она раздвигала. Любовь воспринималась как повод, чтобы заговорить о высшей красоте, ниспосланной людям и ими отвергнутой, о поэзии, для них недостижимой. Красота одиноко, воинственно и смело шла навстречу недостойному ее миру. Поэзия вступала в неравный поединок с прозой, безошибочно сознавая свою обреченность, но тем не менее, рассудку вопреки, веруя в свое торжество»[34].

Отдавая себе отчет в собственном предназначении театру, полагая себя актрисой трагедии и сравнивая с выдающимися трагическими артистками, Коонен вместе с тем переполнена жаждой жизни вне сцены и, как правило, не готова к жертвам ради театра: «Окончательно понимаю, что искусство требует отреченья. И окончательно понимаю, что я не способна отворачиваться от жизни с гульбой и „земными“ радостями. И поэтому вечно буду за все платить. И страдать много. Я – не Ермолова, не Рашель. Я, пожалуй, – современная Адриенна Лекуврёр. Я слишком женщина для жизни. Искусство этого не терпит» (4 января 1924 года). Самохарактеристика чрезвычайно точная: тут обозначены и тяготение к размаху земных страстей, и склонность к преувеличенному трагизму в повседневности. Подступаясь к написанию книги мемуаров и оглядываясь назад, Коонен признается: «…образы, которые жили во мне на сцене, [окрыляли] часто мои личные чувства…»[35].

Отсутствие некоторых периодов в дневниках или дневников с описанием определенных страниц жизни страны и Камерного театра можно, вероятно, трактовать как значимое. Самая впечатляющая лакуна – между 6 июня 1930 года и 3 марта 1944‐го (если учитывать уже упоминавшийся обнаруженный лист, второй датой следует считать 12 апреля 1943 года), выпавшие записи почти за полтора десятилетия. Среди канувшего в небытие много важных для истории Камерного театра сюжетов разных лет: тут и зарубежные гастроли (1923, 1925, 1930 – в третий раз, когда поездка затянулась на полгода, к Европе добавилась Латинская Америка), и беспрецедентные по продолжительности десятимесячные то ли гастроли на Дальнем Востоке, то ли ссылка (1939–1940), и там же премьера «Мадам Бовари» по Г. Флоберу (1940), и снятие булгаковского «Багрового острова» (1928), и успех «Оптимистической трагедии» Вс. Вишневского (1933), и идеологический скандал вокруг «Богатырей» А. П. Бородина на либретто Демьяна Бедного (1936), а затем слияние Камерного театра с Реалистическим театром Н. П. Охлопкова, парализовавшее работу обоих коллективов, и многое другое.

В 1935 году в статье к двадцатилетнему юбилею Камерного театра А. Я. Таиров напишет: «У колыбели Камерного театра не ворожили добрые феи. Наоборот, все театральные ворожеи пророчили нам быструю гибель и смерть»[36]. Театральные ворожеи явно промахнулись на три с половиной десятилетия, но в конце 1940‐х годов добрые феи уже точно не снисходили до детища Таирова и Коонен. Записи А. Г. Коонен в сохранившихся дневниковых тетрадях этих лет выдают ее изнурение и опустошенность. Самый тяжелый и страшный период, впрочем, в дневниках отсутствует. 27 мая 1949 года вышло постановление Комитета по делам искусств об отстранении от работы в Камерном театре А. Я. Таирова, 29 мая был сыгран последний спектакль – «Адриенна Лекуврёр»[37], Таиров и Коонен приказом были переведены в Театр имени Евг. Вахтангова, порога которого они не переступили. Камерный театр перестал существовать. 25 сентября 1950 года так и не сумевший прийти в себя Таиров умер.

Книгу дневников завершают лаконичные и душераздирающие слова об умирающем Таирове, больницах, врачах, смерти, похоронах, последним идет, возможно, самое трагическое замечание Коонен, фраза-выкрик, вписанная, скорее всего, позже: «Никто из врачей ничего не понял!!!» Она сразу обо всем: о тех пустоте и отчаянии, в которых Таировым были прожиты год с небольшим после уничтожения Камерного театра, приведшие к болезни и смерти; о начале болезни, первыми признаками которой стали походы по Москве в поисках афиш МКТ на театральных тумбах; и о медицинской причине смерти, которую показало только вскрытие, – скоротечный рак мозга (эти факты известны со слов Н. С. Сухоцкой[38]).

Алиса Коонен пережила Александра Таирова на четверть века, но уже ни в одном театре не служила: выступала в концертах, принимала участие в литературно-музыкальных композициях, проводила творческие вечера, предлагая зрителю в основном трагический репертуар. Но все это было несопоставимо с созданиями актрисы в таировских спектаклях. Главным завоеванием поздних лет Коонен стала книга ее мемуаров – «Страницы жизни», но ее выхода из печати она не дождалась.

Свои дневники А. Г. Коонен продолжала дисциплинированно вести и после закрытия Камерного театра и смерти А. Я. Таирова, так и живя в квартире, примыкавшей теперь не к своему, а к чужому театру, с 1950 года ставшему Театром имени А. С. Пушкина. Дневники 1951–1974 годов, вероятно, могут со временем составить второй том этого издания или два тома – их объем в два раза превышает объем сохранившихся дневников за предыдущие полвека.

Подготовка дневников А. Г. Коонен к печати строилась на следующих текстологических принципах: материалы даются в хронологической последовательности с сохранением датировок и подчеркиваний автора; все заголовки в тексте, кроме нумерации тетрадей, авторские; орфография и пунктуация оригинала приближены к современным нормам; в квадратные скобки [ ] заключаются слова, в верности прочтения которых у публикатора есть сомнения, а также вычеркнутое или вымаранное автором, если его удалось расшифровать (соответствующие пометы курсивом даются здесь же), так же, в квадратных скобках курсивом, делаются и необходимые уточнения (например: «4 мая [1906 г.]. Четверг»). Не вызывающие сомнений сокращения раскрываются в публикуемом тексте без специальных оговорок. Если в записях попадаются имена без фамилий или инициалы, то при первом упоминании в пределах одной даты они сопровождаются фамилией в квадратных скобках курсивом («…Нина Николаевна [Литовцева] велела…»). Исключение составляют: В., Вас., Вася, Василий Иванович – Качалов и А. Я. (Александр Яковлевич) – Таиров. Перекрестные ссылки состоят из двух цифр, например: 1-33, где первая цифра обозначает номер тетради, вторая – номер комментария к этой тетради.

Публикатор благодарит за неоценимую помощь в работе коллег по сектору театра Государственного института искусствознания В. В. Иванова, М. В. Львову, Н. Э. Звенигородскую, сотрудников РГАЛИ, сотрудников читального зала и библиографического кабинета ЦНБ СТД РФ и лично В. П. Нечаева, рукописный отдел ГЦТМ имени А. А. Бахрушина и лично М. В. Чернову, Музей МХАТ, Московский драматический театр имени А. С. Пушкина и лично В. И. Лебедеву, а также А. Б. Чижова, Е. М. Криштоф, М. Ю. Зерчанинову, И. Видугирите.

> Мария Хализева

## Дневники Алисы Коонен

### Тетрадь 1. 23 августа – 18 декабря 1904 года[39]

Осень 1904 года

> 23 августа [1904 г.]. Понедельник

9 часов вечера.

Ну, вот и в Москве! Широкая, разгульная, «белокаменная»! Опять я у тебя в гостях! Тяжело было расставаться с зеленью леса, простором лугов, с бесконечным синим горизонтом! – ну да ничего. Поживу, обтерпится! Уже и теперь так завертелась эти дни, что забыла и парк, и аллею в лесу, которые я особенно любила!

Ну-с, приехали мы с поезда днем; кутерьма, грязь в квартире страшная. Я перво-наперво пошла к Груше[40], потом к Оле[41], погромила московские мостовые, а затем вернулась домой разбираться. Вчера была в Народном доме с теткой [Милеиной] и дядей Васей[42], смотрели «Руслана и Людмилу»[43]; хохотали страшно.

Сегодня была на молебне.

Не без волнения вступила я на «гимназический порог»; 3 месяца – шутка ли – не бродила взад и вперед по коридорам! Встреча, «самая [нрзб.]» была шумная, приветливая! А хорошо в гимназии[44]! Ах, хорошо! Кажется, если бы не учить каждый день уроки, так хоть еще 5 лет сидеть за партой! Хохотали, дурили, целовались до одуренья. Но впечатлений мало! Прошлые года как-то больше выносилось впечатлений. Да, все, все раньше было лучше. С молебна зашла к Жанне[45]: у нее разборка, грязь! В 12 часов она зашла за мной: мы поехали на Кузнецкий, потом в Охотный, закупили кое-что и вернулись домой. Часа в 4 пришел Володька Фюрган[46] ([Хмелевский]). Он просидел до 6. Я занимала его тем, что сватала ему своих приятельниц, но он сказал, что я несравненно лучше их всех! Мне польстило, что он по-прошлогоднему продолжает «отваливать» (гимназическое выражение) мне комплименты. Выпроводив его, пошла к Зелинским[47], но никого не застала. Потом пошли с Жоржиком[48] гулять; у самого дома встретили Костю[49]– он направился к нам. Вместе пошли на Тверскую; там встретили много знакомых, гимназисток, вообще оживление царит везде! – не приведи Бог! А хорошо! Какой-то подъем духа чувствуешь, когда перед глазами толпа, шумная, веселая, движущаяся толпа! Люблю толпу! Ничто не дает «настроения», кроме толпы! Под «настроением» я подразумеваю такое душевное состояние, когда человек не знает, что ему с собой делать! Душа как бы вырывается из тела, как бы ищет чего-то, сердце больно, больно сжимается, как в тисках, хочется чего-то такого… сам черт не разберет чего… [Слово вымарано.] [и кажется, что. – вымарано] и плакать хочется, и хохотать, и танцевать, и молиться… Все это сливается в один безумный порыв, с неудержимой силой охватывающий все существо… человек теряется… думать, рассуждать не в силах!! И подобные аффекты страшно утомительны. Когда я, например, возвращаюсь с вербы[50] или из театра, где возбуждению, кроме игры, способствует в значительной степени и толпа, то чувствую себя совершенно разбитой – до того это отражается на физической природе человека. И я вполне уверена, что испытываю это не только я одна, но и вообще всякий человек – нервный и впечатлительный.

Ну-с, возвращусь к рассказу. Погуляв, я отправилась к Груше, а Жорж с Костей – в «Эрмитаж»[51]. У Груши оказалось мне письмо от Грея[52], которое я несколько дней уже ожидала. Ответ, как я и рассчитывала, самый благоприятный; уже по одному обращению – «дорогая, горячо любимая Аля» я догадалась, что дело в шляпе. Сначала бранит меня за распущенность, за то, что я не применяю к делу свою энергию и пр. …ну а потом… следуют уверения в любви – вечной, неизменной. Наших не было, и потому я так расписалась, но… звонок. Кончаю.

> 24 августа [1904 г.]. Вторник

8 ½ часов вечера.

Скучно, утомительно в гимназии!

Сегодня еле-еле дождалась конца уроков! Да! Тоска, тоска непроходимая! Из учителей был только Хаханов[53]. Он все такой же, ничуть не изменился! Опять буду бегать за ним и бесить его. Да надоела в общем гимназия страшно! Правда, будут и веселые часы, еще успею «нахохотаться», но все не то, все не то… Теперь мне нужно чего-то другого… (Это значит, просто-напросто, старше стала.)

Боже! Как бы я хотела быть теперь уже окончившей!!! Безумно хотела бы!

А погода сейчас дивная!

Небо голубое-голубое…

Тихо… хорошо…

Вот на даче теперь бы…

Господи! – Благодать какая…

Тишина… Солнце зашло…

Тени ложатся на поле, холмы и лес…

Из деревни доносится лай собак, [звуки голосов… это. — вымарано], голоса крестьян – они только-только возвратились с работы – хлеб жали, потрудились, попекло их солнце за день – зато как приятно прийти домой, расправить уставшие члены, завалиться на лавки… а завтра чуть свет опять работа, трудная, но здоровая, хорошая… Да! бедные честные труженики. Я люблю идти деревней именно к вечерку: как-то бодрее становится, видя этих неунывающих бедняков, загорелых, здоровых – гурьбой возвращающихся с работы. Разбрелись все по домам, и скоро замелькали в окнах приветливые огоньки; заглянешь в избу – [несколько слов вымарано] на столе чашка деревянная большая с похлебкой. Густой пар поднимается кверху. Ребятишки нетерпеливо толпятся около стола, ожидая, когда «хозяин с хозяйкой» усядутся на свои места. Но вот все сели… веселые лица, довольные, счастливые… вот и бедняки, а счастливы… да еще как?!! А другие утверждают, что среди бедняков нет довольных и счастливых!!!![54]

Сейчас только пришла из бани. Все наши у Жанны [Коонен] сидят. Там Людмила[55]. Она страшно раздобрела.

Ну, пока прощай, дневник!

Теперь пока уроков нет – пишу, а там редко буду приниматься за тебя.

Адью! – Завертелось гимназическое колесо!!!!

> 28 августа [1904 г.]. Суббота

4 часа.

Нет, хорошо все-таки в гимназии, хорошо! Необузданно весело! Дома совсем не то: здесь – одна жизнь, там – другая. Дома я – злая, капризная, раздраженная, со своей вечной тоской, в гимназии – бес, каких мало; там я – ребенок, отчаянный, веселый, беззаботный. Да![56]

Вчера прочитала «Засоренные дороги» Шеллера-Михайлова[57] и увлеклась уже иной жизнью… Вчера долго не могла заснуть, рисуя в своем воображении эту новую жизнь, чудную, светлую и такую простую, понятную. Я увлеклась великой идеей! Да, поистине великой! Я мечтаю уже теперь, по окончании гимназии, составить кружок, тесный, дружный кружок, цель которого была бы облегчать, насколько возможно, положение народа и бедняков.

Все для других, ничего для себя! Работать, работать в поте лица, вот к чему я стремлюсь теперь… Мне надоело учение! – но это совсем другое дело! Там работа живая, чудная, хорошая… Работать, зная, что полученным заработком ты облегчишь положение десятка бедных семей!.. Разве это не приятно?..

Потом, потом поднимать степень умственного народного развития… это тоже важная задача кружка. Все силы направить на то, чтобы поднять мужика… Но пока все это еще очень смутно бродит в моей голове; кончу гимназию, тогда шире и яснее разработаю эту идею и все проч.

Ну а пока – в голове сумбур.

Меня увлекает здесь главным образом борьба!

Действительно, если все это осуществится, то борьба будет тяжелая, жестокая, почти непосильная. И вот именно это-то и подзадоривает меня. Глупа я, в общем!

> 30 августа [1904 г.]. Понедельник

9 часов вечера.

Вчера сидели весь вечер Данилов[58] и Груша. Время провели хорошо, хохотали до упаду: я сватала Данилову Олю, рисовала перед ним жизнь с нею и проч. Хохот был невозможный! Часов в 8 ½ пришел Стива[59]: он повертелся минут 30–40 и, сказав, что ему надо на поезд, удрал. Он всю зиму остается в Люберцах и будет приезжать в Москву только на практические занятия и зачеты. Приход его наших всех удивил, так как они уже совершенно отчаялись видеть его в нашем доме. Войдя в комнату, где мы все играли в карты, он с любопытством вглядывался в меня, ожидая найти «особенной», но, увидав, что я весела и довольна, как всегда, он как бы разочаровался. Думаю с ним окончательно покончить. Сколько раз хотела сказать ему «последнее прости», но не хватало духу. Нужно быть храбрее. Смелее, Алиса Георгиевна! Не побойся остаться старой девой! Нет! – теперь уже не то, что было. Теперь меня не страшит участь «злой» старой девы! Разве не чудно быть свободной, независимой, вести здоровую трудовую жизнь с ее борьбой, лишениями, радостями и горем. Ох! Жутко, а хорошо! Безумно хорошо!

Меня разбирает такое нетерпение скорее окончить гимназию, что я прямо не знаю, как буду учиться эту зиму!

Данилов со своей невестой разошелся…

Последнее время на даче и здесь он ухажирует за мной, конечно, не серьезно; и я этому значения не придаю никакого.

Как странно! Последнее время все женихи и невесты расходятся…

Мы со Стивой – разошлись…

Данилов с невестой —

Акулов с Эмм. Степ.[60]—

Парсенс[61] с женихом —

– просто поветрие!!!!!

Даже забавно, право!

Сегодня праздник, а я даже не гуляла. Болит глаз.

Ужасная досада! Тем более что завтра Хаханов.

> 10 сентября [1904 г.]. Четверг

½ девятого.

Ужасно жалко, что так мало времени! Сколько бы нужно записать за это время! Скажу вкратце – что ж делать: состояние ужасное, гнетущая тоска заедает! Отвратительное настроение; везде неприятности: и в гимназии, и дома; занимаюсь много, а не везет. Вчера, например, около 4‐х часов учила педагогику, и сегодня ничего не знала, молола чушь и получила [II]. Досадно! 7‐го справляли Жоржино совершеннолетие, и я, несмотря на то что была очень интересна, имела мало успеха! Стивка – дружески обращается со мной и только! Меня это бесит еще более! Голова идет кругом. Какое-то лихорадочное нетерпение во всем! В общем, сумбур, черт знает что! Все же мелкие неприятности, взятые вместе, раздражают безумно!

Хаханов приударяет за мной… я его злю… и только за его уроками чувствую себя как-то удовлетворенной и забываюсь на время… У меня нет к нему теперь и ненависти; наоборот, [я рада, что он. – зачеркнуто] я благодарна ему за то, что он отвлекает меня от гнетущей тяжести, которая давит и давит и задавливает меня. Последнее время мне буквально надоела жизнь, то есть в такой форме, как я веду: ни цели, ничего высокого… Мне надоели наши «сборы», танцы, «молодые люди», словом, вся эта пустота, ничего, буквально ничего не дающая для души…

Свое рожденье решила не справлять и пойти лучше в театр.

Да! Глупость эти сборы. 7‐го я скучала. Все наши молодые люди ухажировали за моими подругами, конечно, тоже очень интересными (как, например, Цветкова[62], Сапегина[63], Оля), а я… я сваха… скучала; сама сосватала, а потом и скучно стало!

Данилов, кажется, окончательно тю-тю в Цветкову…

По крайней мере, Жорж намекал так…

Ну а мне скучно! Безумно!

Был новенький гимназист Шестов[64], мордой не вышел, но очень, очень развитой. Вот хорошо бы такого друга залучить, а то я все более и более убеждаюсь, что я мало развита. Пришла мама[65].

Кончаю!

> 12 сентября [1904 г.]. Воскресенье

9 часов.

Был Стивка! Меня прямо бесит его утонченное, вежливое и несколько насмешливое отношение ко мне! Вчера у Груши была Оля и объявила ей, что когда она этим летом гостила у нас на даче, то Стивка сказал ей, что ненавидит меня и бывает у нас только исключительно из‐за Алисы Львовны [Коонен]. А?!! Черт знает что! Я ненавижу его! Говорить это моим же болтушкам-девчонкам!?! Нет, нужно со всем этим покончить, все выяснить… а то такая путаница, неясность, неопределенность отношений…

Сейчас написала ему письмо: завтра по дороге в гимназию опущу. Назначаю свиданье на вторник или, если нельзя, на субботу.

Нужно все узнать, его чувства ко мне и пр. Выяснить все раз навсегда.

> 20 сентября [1904 г.]. Понедельник

Вчера была на свидании (в субботу было нельзя). Первым моим вопросом было: «Ты меня любишь?» Это спрашивать лишнее – послышался ответ. Потом я стала бранить его, что он «болтун», и упрекать, что все о наших делах всё знают. Он клялся, что от него никаких сведений относительно этого вопроса не исходило.

Оля, оказалось, наврала относительно его разговора с ней летом: он божился, что ничего подобного никогда не говорил, и даже просил ее свести с ним с глазу на глаз для объяснения. Но я, конечно, не хочу. Если бы она сказала это мне, тогда другое дело, а то Грушу жалко впутывать в эту ерунду.

Потом я хотела выругать его за Женьку[66], за его вранье и прочее, но он стал смеяться надо мной и вообще шутить. Я разозлилась и ушла. Тем дело и кончилось. Для чего я звала его? Чтобы сказать, что «одного его люблю», тогда как на деле равнодушна к нему вполне?!!?? Пошло это! Гадко! Я эгоистка, безумная! Я боюсь, что, если скажу ему «finita», а потом вдруг увижу, что только его и люблю одного?!!? Со мной это бывает… Да, эгоизм скверная штука!

Ну, теперь о гимназии. Последнее время весело. 17‐го на Софьины именины были все учителя. Хаханов не ухаживал за мной, скорее даже я взяла на себя его роль и усиленно угощала его. Верка объяснилась ему в любви, и он, смеясь, сказал ей, что отвечает взаимностью. Вообще, дурили. [Котарев? Козырев?] – душка, и я начинаю бегать за ним. Право, у него пресимпатичное лицо. Настроение у меня последнее время – антик! – пою… пою… и пою…

> 6 октября [1904 г.]. Среда

9 ¼ вечера.

Тяжело жить. Вчера возвратилась из театра[67], и такое тяжелое, гнетущее чувство тоски, ужаса, жалости… к маме (она все хворает последнее время) [отводить] душу, что я не выдержала и разревелась. Кроткий лик Богоматери успокоил меня, но все-таки тяжело! Я вижу, как мама день ото дня все слабеет, слабеет, а косвенной причиной ее болезни являюсь я… ужасно тяжело! Бедная мама! Вчера, когда я улеглась в постель, – в голове мелькнула ужасная мысль – вдруг мама умрет!?!!!? Что со мной будет! Сердце билось, клокотало… еле справилась с ним.

Да, тяжко! 4‐го был у Жанны [Коонен] вечер. Было весело! Одержала победу над «блаженными»: морским кадетом и, кажется, Шестовым, он весь почти вечер ухаживал за мной. Говорила по душе с Бориской Сусловым[68]. Он сказал, что ничуть не изменился по своим чувствам ко мне, что после меня ему уже ни одна барышня понравиться не может и пр. Это льстит мне, и только кажется – хотя чем черт не шутит! – он стал очень и очень ничего! Нет, «все кончено»! Вчера видела в театре одного студента – и без ума снился всю ночь! Вероятно, еврей – черный, темно-карие дивной красоты глаза, такие блестящие, что когда он смотрит, то как будто жжет тебя, как-то неприятно даже; несколько острый прямой нос – во всем лице и фигуре выражение мощи, силы. Вчера, когда возвращались из театра, он обогнал нас. Где бы видеть его? Я думаю пойти на студенческий бал – там познакомлюсь. Ах, какой красавец. Костя вчера, да и третьего дня, намекал на свою любовь ко мне – блаженный! Не знаю просто, когда я только окончу гимназию! – эти уроки, уроки так надоели! Не приведи Бог! Зубрю каждый день почти до 9 часов. Ничего не поспеваю больше делать. Ужасно!

Сегодня был Стива! Он опять что-то повадился. Вот уже 3 дня подряд ходит, бесит меня, да и только. Нет, не люблю я его, а в сюртуке прямо видеть не могу! – ужасно противный. В тужурке – «сладкий» мальчик, ничего не говорю!

Пишу ужасную ерунду.

Пора спать. Адью!

> 14 октября [1904 г.]. Среда

В гимназии восторг! За Хахановым бегаю вовсю! – И он… благоволит ко мне… Стивку иногда люблю, а иногда ненавижу… Он опять давно не был. Данилов навещает часто, был вчера – говорит, что отныне ненавидит Цветкову. Вероятно, врет. На душе у меня как-то празднично… радостно, покойно, хорошо, какое-то странное чувство умиротворения, довольства… Не знаю, с чего это… Студент, который произвел на меня в театре такое странное впечатление, беспокоит теперь мало… Иногда только снится во сне… Маме, слава богу, лучше. Была у доктора. Все ее болезни – на нервной почве. Ну да ничего. Все, все хорошо, я довольна безумно. Сейчас сидит Костя… он очень и очень поглядывает на меня. Обещал билет или на субботу, или на воскресенье в Художественный или к Коршу[69].

> 24 октября [1904 г.]. Воскресенье

Гадко, гадко до чертиков!

Стивка, кажется, окончательно разлюбил меня! Меня это бесит: мне вновь хочется его поклонения. Гадко это! В воскресенье назначу ему свидание и буду твердить уверения в любви. Тьфу! Какая мерзость.

Вчера был вечер у [Зотовых][70]. Довольно-таки поскучали. Сейчас надо идти к Жанне [Коонен], у нее будут Грей и Данилов: последний ухаживает за мной, но мне – плюнуть и растереть.

> 27 октября [1904 г.]. Среда

Вечер.

Ужасная вещь! Я изволновалась сегодня до черта! В гимназии узнала – горькую истину! Вчера были мы – я, Жорж и Стивка у Корша на «Красной мантии»[71]. Возвращаясь оттуда, Стивка сказал мне, что ему необходимо переговорить, и просил назначить день: «Я измучился, исстрадался, прости меня», – были его последние слова. Сегодня в гимназии на вопрос Верки[72], как я и что со Стивкой, я чистосердечно передала ей это. «Чудак он», – рассмеялась она и покраснела. «А что такое?» – спрашиваю я. – «Не могу сказать, я дала клятву ему не говорить». – «Говори, или мы с тобой заклятые враги». – «Пусть [Птица] скажет, я не могу». Оказывается, что он сказал Верке, что ненавидит меня, клялся, что любит ее, и просил подать ему хоть маленькую надежду. Я страшно взволновалась, но скрыла это смехом и сказала, что все это ерунда. Попросила Верку вызвать его по телефону к 4 часам к Грушиному дому. Сердце так и колотилось, когда я шла на это, «последнее», как мне казалось, свидание, потому что я была уже вполне уверена, что его желание переговорить со мной сводится к тому, чтобы все порвать. Мысленно я уже представляла себе, как кротко и ясно посмотрю я на него, когда он скажет горькую правду – «я не люблю тебя больше», как тихо, чуть слышно я скажу одно – «прости» и уйду… сначала пойду медленно, шаг за шагом, а потом все скорее, скорее, чтобы ветер, снег обвеяли мое лицо, освежили горячую голову, а потом домой… Зубрить педагогику. Но мои приготовления пропали даром. Так как он очень спешил в Охотничий клуб на репетицию[73], то мы [засели в] извозчик[а], накрылись пологом и поехали. «Аля, прежде всего, прости меня», – начал он и стал говорить о своей любви ко мне, о безумной ревности… «Когда ты только мило улыбнешься моему товарищу – я бешусь, я себя не помню; моя страсть, моя любовь к тебе обратились в болезнь… именно я болезненно, но безумно, безумно люблю тебя… прости, я жалкий человек, я не только с Гладковой[74], я и с Лосевой[75] вел себя так же. Прости…» – и он целовал, целовал мои руки. «Произноси свой приговор…»

«Ну что ж», – только и отвечаю я, а заветного слова «прощаю» так и не сказала. Оттуда опять приехала на извозчике… слава богу, все благополучно, никого не встретила. Ну вот, теперь я спокойна… а то гордость и самолюбие не дали бы мне покоя.

> 13 ноября [1904 г.]. Суббота

Вечер.

«Ангел улетел»! – Прощай, моя крошка, киска моя! Светлым ангелом стал ты… Молись о нас.

Как тяжело, тяжело… дух смерти вьется в каждом уголке… так жутко, страшно… Чернушка моя[76]…

> 17 ноября [1904 г.]. Среда

Десятый час.

Настроение скверное; слава богу еще, что погода стала лучше, а то удручающая темень, туман подавляюще действуют. [Над словом «подавляюще» стоит цифра II.]

Жду не дождусь 28-го – «Грузинский вечер»[77]; там будет Солюс[78]; в понедельник в театре мы все последнее действие сидели вместе, и я увлеклась им не на шутку… Хаханов не то заболел, не то уехал куда-то, неизвестно, в гимназию не ходит, и благодаря этому там бывает иной раз скучновато… ну а вообще, без гимназии я пропащий человек.

В субботу, кажется, иду к Онофриевым[79], будет, наверное, интересно…

С мамой все ругаюсь… просто немыслимые, ненормальные отношения создаются между нами вследствие полнейшего непонимания друг друга.

> 27 ноября [1904 г.]. Суббота

Я была у него… я была у Хаханова!?! Глупо, пошло, нехорошо? – Нет. Неприлично? – да, с точки зрения иных, но я смотрю на это трезво и не нахожу ничего… неприличного. Он долго был болен… целую неделю; многие из наших ходили его навещать; я, чуть ли не единственная, – побоялась идти к нему… а душой скорбела за него, вероятно, больше всех остальных. Наконец он пришел в класс… худой, бледный, глаза его несколько раз обращались ко мне… с намеком, как мне показалось…

Я не выдержала… решила после урока идти к нему… явилась страстная, непреодолимая потребность видеть его, говорить с ним… Одной идти было страшно (проклятая трусость!) и неловко. Я позвала Гольдину[80] и Онофриеву; отправились втроем… когда мы поднялись на лестницу и остановились у его двери, сердце у меня колотилось, прыгало… в висках стучало… страшно, страшно вдруг сделалось. Наконец вошли в гостиную… начали кашлять, думая, что он лежит, и уже решив заранее говорить через дверь… И вдруг, о ужас! – он сам перед нами… тихий, кроткий, с тихим голосом, томным, мягким выражением глаз… какой-то… «присмиревший». Он пригласил нас сесть… угощал конфетами… разговор был общий о гимназии, ученицах, сочинениях и прочем. Я сидела как в тумане, дико озираясь по сторонам, смутно понимая, самой себе не веря, что я… у него…

Сидели около часа. Когда стали прощаться, я просила его не говорить никому из нашего класса о моем посещении: «Отчего? Трусите?» – в глазах его была насмешка; я вспыхнула: «Это я-то трушу? – хорошо же вы меня знаете», ко мне уже вернулось обычное самообладание и нахальство[81]. «Не трушу, а только не желаю, чтобы об этом кто-либо знал…»

«Почему вы не хотите сказать? Вы должны сказать!» – «Должна? Вот еще новости! Это касается только меня». – «Нет, это касается нас обоих, – и он многозначительно, в упор посмотрел на меня; – если не хотите сказать сейчас, то скажете на „Грузинском вечере“». – «Ничего подобного».

Во время этого разговора он держал мою руку в своей… мне было неловко и в то же время безумно хорошо…

Я пришла домой как очумелая[82]… Завтра «Грузинский вечер».

> 2 декабря [1904 г.]

Ужасно! – мама, Жорж [Коонен] и Грей знают все… Откуда? – Шпионство?

___

Умер дядя[83]! Одно несчастье за другим, прямо такая тоска, хоть давись, топись, только прерви проклятую нить страданий.

___

О «Грузинском [вечере]» скажу несколько слов: было весело; концерт чрезвычайно удался, танцы еще более. Мы сидели в «артистической» – Хаханов подошел здороваться и дал афишу, на этот раз зеленую. Стивка почти не подходил ко мне и не разговаривал со мной. Весь вечер была с Солюсом.

> 7 декабря [1904 г.]

Finita! Кончено! Прости, любовь… сегодня кончилось все… все то прекрасное, поэтичное, что было до сих пор в моей жизни. Он сказал: «Лучше нам кончить все… теперь…» и плакал… он еще любит… а я? – мне тяжело, но скоро, думаю, забудется: я любила болезненно, ненормально, и порой это чувство граничило с безумством… простите, жаркие поцелуи, прогулки вдвоем, светлые мечты, надежды. «У меня есть просьба к тебе, – сказал он, – если ты теперь полюбишь – полюби честного, хорошего человека»…

Да, конечно, после тебя, мой милый, я если и полюблю, то только хорошего, благородного человека. Да полюблю [ли] еще я – способна ли я любить?

Тяжело…

Что же будет?!

Что мне осталось?

Страдание ужасное, непосильное…

Стива, без тебя мне не жить!

Не могу! Ах, Господи, дай силы перенести все это.

> 18 декабря [1904 г.]

Я люблю его, Стиву! Люблю безумно! – Говорила об этом ему; он все шутит; говорит, что любит, а когда я спросила его об его отношениях к Лене Зотовой[84], то сказал, что увлекается ею… как я… Хахановым. На мой вопрос, кого из нас он предпочтет – меня или ее, ответил, что подумает! Ну да я почти не сомневаюсь в том, что победа будет на моей стороне… в противном случае это будет [черт] знает что… Маме он сказал, что мы разошлись; она плачет, не осушая глаз, и это причиняет мне еще большие мучения.

Кругом недовольство… и все из‐за меня – ужасно!

___

Я стала мечтательницей.

Еще так недавно, да, впрочем, и теперь, я смеюсь над нелепыми мечтами и грезами, а сама… сегодня, например [в постели. – вымарано], лежа на постели, сжимала в объятиях подушку и даже, кажется, целовала ее, воображая, что это он… Глупо? – нет, по-моему. – Жизнь кажется мне слишком скверной, и потому необходимо, хотя немного, идеализировать ее… делать из нее подслащенную пилюлю… Ведь верно? – по-моему, так.

В гимназии второй день не учимся ввиду страшного мороза. Отчасти это хорошо, отчасти и скверно, потому что за отличное поведение Хаханов поставил мне I, и нужно было бы попросить зачеркнуть ее.

Дома скука порядочная!

Главное, изводят слезы – мамы…

[Задняя сторона обложки тетради]: Аля. Качалов. Качалов. Качалов[85]. [Нрзб.][86]

### Тетрадь 2. 19 февраля – 13 июля 1906 года

С 4 марта по 13 июля 1906 г

Поездка с Художественным театром за границу[87]

> 4 марта [19 февраля 1906 г.]. Воскресенье

> Берлин

Не взяла с собой дневника… Боялась здесь [читать. – зачеркнуто] писать, чтобы не прочли как-нибудь…

И вот сегодня – скучно смертельно…

Хочется вылить из души все, что накопилось за это [2 недели. – зачеркнуто] время… И не с кем поговорить откровенно, некому [рассказать. – зачеркнуто] передать все то, что волнуется внутри и как-то мешает быть спокойной. И опять берусь за тетрадку…

Странно я чувствую себя последнее время: когда поразмыслю хорошенько, так прямо жуть берет: что-то разбудоражилось внутри, раздвоилось, какая-то дикая нелепая путаница. Мне страшно!

Неужели?! Нет, этого быть не может… Даже страшно выговорить: «Я люблю его не так сильно, как раньше…»[88]

Может быть – просто новые впечатления отодвинули это на задний план?

Нет, что-то внутри меня протестует против этого. Не то, не то…

Так отчего же это? Что это значит?

Свадебное шествие… Ярко освещенная пестрая вереница придворных карет. Музыка… Развевающиеся знамена, флаги… Зелень, цветы…

Мощная красивая фигура Эйтеля[89]… Смелое, вдохновенное лицо… Поднятая в руке сабля…

Нет, не то…

Это была просто изумительная по красоте и яркости картина. И он, этот красавец-принц, только дополнение в этой картине.

Не то, не то…

Так отчего же, отчего???…

Роюсь, копаюсь внутри и ничего не могу сообразить…

Или это, быть может, просто утомление, чувство как-то притупилось, перестало быть таким острым и нервным?!..

Это, пожалуй, вернее…

Я устала мучиться, устала страдать от каждого лишнего слова, лишнего взгляда, обращенного к кому-нибудь, кроме меня… Да, да, вероятно, так… Это не может быть охлаждением.

Вспоминаю первое представление «Федора»: «Архангельский собор»[90]… Звон колоколов, тихое похоронное пение… Толпимся за кулисами перед выходом. Откуда-то какой-то фантастический красный свет… На душе как-то торжественно и празднично… Вдруг чувствую на своем плече чье-то тихое прикосновение. Скорее почувствовала, чем поняла… Даже не обернулась… Это он поправил мне локон – нежно, заботливо, как любящая мать… Потом то же тихое, тихое прикосновение сзади…

Ведь ничего в этом необыкновенного, но то, что почувствовала я тогда, – невозможно передать… Всколыхнулась какая-то волна внутри, подступило что-то к самому горлу, и вдруг опять – спокойствие… тихо, невозмутимо на душе, и такое полное довольство, такая удовлетворенность…

Значит, что-то есть, значит, не все [пропало]…

Да, очевидно, это переутомление…

И потом, когда успокоюсь, все пойдет по-старому…

Я часто думаю о будущем годе. И почему-то мне представляется, что «это будет». Обязательно.

И вот сейчас так ясно, так определенно представилось это…

Боже мой! Как долго я жду… [этого. – вымарано] бесконечно!

Надо бы писать много, много, да сидит Лидия Михайловна[91] за столом, поет и мешает.

Кончаю поневоле.

> 19/6 [марта 1906 г.]

Опять… Я какая-то «звезда». «Звезда» в жизни человека, и человека серьезного, умного, интересного. «Я не могу говорить об этом человеческими словами, потому что самое большее, что я могу сказать, – это „я вас люблю“. – А этого мало…» Так что же, что же это? Боже мой! И жаль его, мучительно жаль!!

> 27/14 марта [1906 г.]. Четверг Дрезден (I день – понедельник)

Уже в Дрездене… Живем с Кореневой. Все почти время проводим вдвоем… Весело, беспечно, радостно… На душе хорошо, покойно… Ничто не волнует… Я не записала в дневник очень важной вещи. Это было еще в Берлине: Нина Николаевна[92] велела Маруське[93] передать мне, что меня очень портят мои башмаки: от них у меня и ноги безобразные, и фигура, и походка – нелепые, и еще что-то… И затем со злым смехом прибавила: «Василий Иванович первое время очень увлекался ею, но как только увидел ее башмаки – все как рукой сняло…»

На меня это сообщение подействовало как-то странно: двое суток я хохотала как сумасшедшая… «А счастье было так возможно, так близко…»

Да, вот что бывает на свете: слишком большие башмаки – не по ноге – сломили жизнь, рушили счастье, разбили надежды…

А мне смешно…

И нет боли, нет тоски и страданий…

Последние дни – как-то особенно хорошо: такое довольство, такая полная удовлетворенность…

Иногда кажется, что чаша может переполниться, и от радости, от счастья – грудь разорвется…

Что-то будет дальше?

Боже, Боже, не оставляй меня!

Иногда, когда я оглянусь, когда вдумаюсь – насколько я оторвана от своих, от дома, от тепла и ласки, – меня охватывает какой-то безотчетный страх… Жуть берет…

А потом – впечатления громоздятся одно на другое… одна радость сменяется другой… и все забывается, и дом, и семья, и он… да, да – чувство заметно ослабело, отодвинулось куда-то. Безусловно, это на время… А что будет будущей зимой?

И когда я думаю о том, что будет, – у меня перед глазами какой-то туман, что-то расплывчатое, нелепое, несуразное…

И даже не думается как-то.

Живу вполне настоящим…

Вот теперь, например…

Приехали в Дрезден…

Милый, уютный, красивый городок. Как-то тепло, хорошо почувствовала себя здесь сразу… Точно что-то родное, близкое душе…

Вошли в комнатку – и всколыхнулось все внутри…

Какая-то волна радости, тихого теплого восторга разлилась по всему существу… Окна раскрыты… Последние, догорающие лучи солнца скользят красивыми, яркими полосами… Воздух теплый, весенний, ароматный врывается смело и дерзко, колышет нежные кисейные занавески, приподнимает скатерть на столе… Тишина, уют, покой… Зеленые, едва распускающиеся веточки тянутся в окна… Чирикают пичужки… Где-то раздался веселый детский смех… два-три тоненьких голоска перекликнулись… и опять все – тихо… опять тот же келейный покой… Только звона колокольного не хватает…

А на душе… Боже мой…

И не разобраться! И радость, и восторг; и волненье, и полная тихая удовлетворенность – все это слилось вместе, во что-то огромное, широкое, и заколыхнуло совсем… Вспомнился Берлин. Первый день в Берлине… Какая противоположность! Замерзшие, дрожащие от холода, свернувшиеся в клубки фигуры на постелях[94]… На душе тот же холод, тот же озноб… Тоска… Бесконечные думы о Москве, о своих. А в голове все время гвоздем сидит: зачем, зачем я поехала?! Зачем?!

И теперь, здесь, первый день…

[И все время вертится фраза. – зачеркнуто]: «Вся душа ее раскрылась навстречу солнцу…» Откуда у меня эта фраза – не знаю…

Но она очень верно определяет мое настроение: действительно, что-то внутри меня раздвинулось, что-то, запрятанное раньше в глубокие, глубокие недра, теперь поднялось и тянется вон, вон – «навстречу солнцу», свету, счастью…

И я люблю его, я его не разлюбила… нет… Но это чувство уже не мучает меня… Слишком мне хорошо… Я ничего больше не хочу… Довольно и того, что переживаю, а то действительно чаша может переполниться…

Люблю, нелюбима – и счастлива, счастлива! Да! Могу сказать это ясно и определенно…

Мне хорошо… легко… ясно…

На душе тишина, покой, радость и волнение…

«Вся душа ее раскрылась навстречу солнцу».

> 30/17 марта [1906 г.]

> [Дрезден]

Сейчас из театра… Овации… Венки… речи… буря восторга[95]… Но не обалдеваешь от этого, как в Берлине… Привыкла, видно. Жалко уезжать из Дрездена. Жалко и галереи, и того, что много здесь интересного – недосмотренного, но, кажется, больше всего жаль новых знакомств. Сейчас в театре прощалась с «мальчиками» Ольги Леонардовны[96]. Может быть, именно в силу того, что это ее друзья – они мне страшно симпатичны; хотелось бы пожить здесь, проводить время вместе…

«Коля[97]» (так его зовет Ольга Леонардовна) попрощался уже на целый год. «Через год встретимся в Москве…»

Где там…

Разве после нескольких разговоров через год узнаешь друг друга?

Да и Бог весть – встретимся ли?!

Как жаль этого всего…

Эти случайные, мимолетные, интересные встречи…

И потом забудешь о них, не останется ничего… ничего!..

А так – студент… спортсмен…

Долго я не забуду этого вечера…

Тихая теплая комната…

Ласково, уютно…

Несколько человек…

Все больше студенты…

Славные, милые.

И он сам – интересный, серьезный, умный…

Бетховен, Григ, Шуберт…

А на столе сопит нескладный, нелепый самовар.

Тишина на улице…

Самая окраина города…

Там дальше – пустырь и горы виднеются – туманные, неясные, высокие…

Жаль всего этого…

Жаль бесконечно.

> 31/18 [марта] или 1 [апреля] / 19 [марта 1906 г.]. Суббота[98]

> [Дрезден]

Завтра адью, Дрезден…

Дальше… «Все дальше, все дальше».

Что-то ждет там… Опять новые и новые впечатления… Опять [новая. – зачеркнуто] другая жизнь…

В Лейпциге должна увидеть Спиридонова[99]. Очень хочется… Задумчивые глаза… Милое лицо…

> 1 [апреля] / 19 [марта 1906 г.]. Воскресенье

> Лейпциг

10‐й час вечера.

Лежу на каком-то бархатном диванчике. Во всю комнату ковер…

Электрическая лампочка горит… Светло, уютно, хорошо…

Комнатка похожа на келью: маленькая, со сводами, с крошечным окошком…

Отдыхаю.

Утомилась страшно…

Приехали в 4 часа, а сейчас только попали домой: все ходили по городу. Городок славный: ясный, простой, приветливый… Но зато – народец…

Боже мой, какой ужас.

Столько времени ходили по городу, и ни одного интеллигентного лица. Какие-то противные, пестрые мещанские фигуры…

Физики[100] до того тупые и пошлые, что буквально противно смотреть! Слава богу, что сегодня день изумительный: впечатление как-то сгладилось. Действительно, погода на редкость: воздух совсем весенний, теплый, мягкий… Солнышко… весело, весело смотреть [хорошо под его лучами, успокоительно, приятно. – вымарано].

Были с Кореневой на самой окраине города в каком-то большом саду – тихо там… хорошо… Птички поют.

Оттуда возвращались – звонили в церкви, вероятно, русской.

Звон особенный – жалобный, дребезжащий… [Словом. – вымарано] настроения масса…

Всякие скверные впечатления сгладились…

Ехали сегодня очень хорошо: сидели в вагоне с Иваном Михайловичем[101] и сотрудника[ми]. Пели почти всю дорогу.

Ивану Михайловичу, кажется, понравился мой голос: слышала мельком, он что-то говорил Кореневой. Василия Ивановича [Качалова] еще нет. Вероятно, приедет завтра.

Милый мой, любовь моя! Бесконечно… беззаветно – любимый!! Если бы только знал – до чего… до какой степени ты дорог мне!!!

> 3 [апреля / 21 марта 1906 г.]

> [Лейпциг]

Василий Иванович приедет только завтра на спектакль – и уедет опять[102]. Нина Николаевна [Литовцева] опасно больна: будет операция[103]. Ужасно! На меня это так подействовало, что и ожидать было невозможно. Всю перебудоражило. Что-то теперь там – в Дрездене??

> 4 [апреля / 22 марта 1906 г.]

> [Лейпциг]

Сейчас только встретились. Василий Иванович прямо с поезда. Поднимались с ним вместе по [подвесной машине], опять все разбудоражилось внутри, да как! Не знаю, что с собой делать.

> 7 [апреля / 25 марта 1906 г.]

> Прага

Третий день уже в Праге…

Милые чехи встретили нас необыкновенно тепло и радушно. Устроили чай – парадный, так что почти прямо с поезда – отправились все туда. Было оживленно, мило, просто и сердечно; никто не ожидал такого приема[104]. Вчера «в честь русских гостей» был спектакль – и здесь опять то же внимание, то же радушие. Больше уже нигде, вероятно, не будет такой встречи. Но зато сам город не произвел хорошего впечатления – разбросанный, грязный, нелепый – он так неприятен после Берлина или Дрездена, что вдруг страшно потянуло туда! – свет, блеск, шум, чистота… Хорошо! Нет, видно избаловались мы сильно!.. Только вчера ночью было хорошо: мы с Георгием Сергеевичем[105] отправились после спектакля – гулять – в старую часть города. Это действительно было что-то изумительное: старинные, местами полуразвалившиеся постройки… какие-то крепкие зубчатые стены, башни с остроконечными шпицами <так!>, горы вдали – темные, таинственные, загадочные… А ночь! Господи, какая ночь! Небо синее, синее… Звезды – крупные, сплетаются в чудную серебряную сеть… Нежный, мягкий голубой [свет. – зачеркнуто] колорит кругом… Длинные, причудливые черные тени… А внизу где-то глубоко шумит вода… Плещется тихо, красиво, точно плачет о чем-то…

А кругом – все точно застыло… Гордые неприступные башни, высокие зубчатые стены спят мертвым, непробудным сном… Мрачные, величавые, красивые – они подавляют своей спокойной мертвенностью… Там где-то, бесконечно далеко, копошатся люди, жизнь идет, [бьется] быстрым темпом [около двух строк вымарано] – а тут стоишь среди этой гордой величавой тишины, окруженная царственным покоем, и чувствуешь себя оторванной от мира, от жизни, сама как бы превращаешься в какую-то мертвую статую…

> 8 [апреля] / 26 [марта 1906 г.]

Вербное воскресенье (26‐е).

Чиликают <так!> птички за окном…

Воздух нежный, мягкий, теплый – врывается широкой, дерзкой волной… Солнечно, ярко…

А на душе скверно: подтачивает что-то медленно, исподтишка… Не по себе… Тоскливо… Хочется ласки, привета!

Сегодня случайно услышала орган – и вдруг страшно потянуло в церковь. Так захотелось отойти, отдохнуть, успокоиться… Истомилась…

Иногда вдруг, ни с того ни с сего – такая слабость – руки не могу поднять… Шевельнуться трудно… И нервы истрепались… Ох, как тяжело! Вот уже несколько дней что-то нелепое со мной творится… И домой тянет… А что там, что – дальше? И когда я тихонько стараюсь заглянуть туда, в это туманное, неясное будущее, – жуть берет… Выйдет ли что? Быть может, останутся одни все те же мечты, надежды, грезы…

Иногда хочется, чтобы скорее летело время, только бы прояснилось что-нибудь…

А моя любовь?? Так и останется чахлой, больной, тяжелой?! Без ответного отклика…

Ах, Боже мой! Как хочется ласки, как хочется, хоть немного, – счастья! Именно теперь, когда кругом все ликует, когда в самом воздухе – какая-то нега, истома, тепло [слово вымарано], теперь, когда каждый листочек, каждая былинка тянутся к солнцу – хочется раскрыть и свою душу, развернуть ее во всю ширь, навстречу весне, ласке, любви…

Испытать хоть немного, ну, самую чуточку – счастья – настоящего, огромного, опьяняющего… Так тяжело быть одинокой!

Скорее бы домой… Скорее бы! Сегодня верба… Весело, шумно, оживленно… Толпы народа по улицам… Суета… Жизнь кипит ключом… В самом воздухе чувствуется что-то необыкновенное – небывалое, торжественное…

А здесь?!..

Мертво, тихо, грязно, буднично…

Люди чужие, не умные.

Нет, не то, не то я пишу…

Просто мне тяжело…

Больно и тоскливо от одиночества!

Сегодня должен приехать Василий Иванович. Меня это не радует, ничуть: даже не совсем приятно… Родной мой! Любимый!

Господи, как мне нехорошо…

Голова болит, кружится… Холодно… Боже мой, только бы не расхвораться! Страшно это: лежать одной в сером, холодном номере… Кругом облезлые, [заплесневелые] стены… Тихо, жутко…

А там, за окном, – шум, жизнь…

Страшно!

> 10 [апреля / 28 марта 1906 г.]. Вторник

> Вена

(II день.)

Ничего! Все это так и нужно…

Ведь ничего зря не делается…

Очевидно, и эти страданья – для чего-то и кого-то необходимы.

Может быть – на лучшее будущее…

Сейчас нервы начинают успокаиваться…

Но вчера… Боже мой, что это было…

Лишнее какое-нибудь слово, фраза – могли переполнить чашу и заставить постыдно разреветься – да еще как – на улице!

Ужасно! Такое отношение!

Приехали на вокзал – все разбежались, оставили нас одних.

Спасибо [Цирису] – пошел с нами.

Комнату искать было поздно; решили оставаться на бульваре… Уселись… Глаза слипаются, что-то нависает на веки, делает их тяжелыми… Глава клонится набок…

Того и гляди заснешь… Мысли путаются… Обида, досада, злоба на людей – безжалостных, равнодушных – начали притупляться, запрятались куда-то вглубь тяжелым, больным комком. Спать, спать!! Но спать нельзя… Не позволено… Да и холодно… Спина застыла совсем. Руками трудно шевельнуть. Собрали последние силы – встали – пошли – ходили долго… Ноги двигаются по инерции… но заплетаются. Шаги неровные, несуразные.

«Berghof» – зашли туда. Направо – маленькая освещенная комнатка – «Wartesaal»[106]. Тихо прокрались – сели на диванчик… Чу! Чьи-то шаги. Испугались, вскочили – и вон, на улицу… Опять шагаем… Где-то калитка… Входим – парк. Хорошо… Какие-то памятники, цветы. Сели на скамейку. Нет, очень холодно, из-под низу – несет сыростью. Того и гляди – подхватишь что-нибудь очень несуразное. Встали и снова в путь.

Мочи нет больше. Ноги не идут… Озноб по всему телу, глаза слипаются… Пойти в Hotel. Зашагали… В один, другой – «besetzt»[107].

Наконец нашли.

Дорого, да уж разве можно разбираться. Идти еще немыслимо. Легли, едва раздевшись, и в один момент – как убитые.

Встали сегодня с тяжелой головой, свинцовыми веками. А на душе злоба, обида на этих людей, которые заставляют столько переживать!

Хорошо, что нашли уютную, дешевую комнатку.

Это подействовало благотворно.

Теперь разобрались уже…

Чистенько… Солнышко светит прямо в окно. В соседней комнате – канарейка поет.

В ожидании кофе (вместо обеда) уселась на диванчик пописáть. Сейчас пойду на почту, вероятно, есть письм[а].

Быть может, Жанна [Коонен] здесь…

И хочется очень ее повидать, и страшно показаться. По общему голосу – выгляжу я ужасно, да и сама вижу – не та песня, что раньше!

Э! Все равно!

Хотя еще целая жизнь впереди. Надо бы и поберечься… Ну да Бог даст – как-нибудь обойдемся.

Если бы для Василия Ивановича было [бы. – зачеркнуто] нужно это – тогда дело другое… Лелеяла бы себя и холила вовсю. А может быть… Может быть, еще есть надежда.

Вчера, когда мы уезжали утром, я два раза говорила с ним на лестнице – так просто, несколько ничего не значащих фраз, но было как-то хорошо, и потом… Всю дорогу я ехала под этим впечатлением, храня там, далеко, глубоко внутри какую-то большую радость. Перед тем как идти на вокзал, мы с Кореневой зашли вниз, в ресторан, – пить кофе… Там сидели и Василий Иванович с Ниной Николаевной [Литовцевой]. Они кончили раньше нас. Нина Николаевна куда-то ушла, а Василий Иванович стал медленно одеваться и, потихоньку натягивая перчатки, подошел к нашему столику. Остановился. Я сидела боком и нарочно смотрела в окно. Потом вдруг инстинктивно, бессознательно обернула голову и посмотрела ему прямо в глаза: долго, пристально. Он выдержал этот взгляд и чуть-чуть улыбнулся. Мне стало вдруг так хорошо… На душе так прояснилось…

Губы невольно раздвинулись, и глаза снова обратились на него.

Не знаю, что было в этих переглядываниях, улыбках, и было ли что-нибудь, но мне стало весело, так весело, так радостно, как никогда… И теперь, когда я вспоминаю об этом, мне хорошо. Все обиды, всё забывается!

Как он мне дорог!

Как бесконечно дорог!

> 12 [апреля / 30 марта 1906 г.]. Четверг

> [Вена]

> Страстная неделя

?[108] [После большого знака вопроса – жирные крест и галка.]

Тогда да – уйти из жизни! Больше ничего! Ничего нет! Ничего не осталось.

Вечность… Тьма… Замогильный холод…

Боже! Боже! Есть ли исход?? Есть ли? Помоги мне!

А может быть, надежда… Может быть, не все еще потеряно?!

Когда же, когда же конец этим мукам??!

Когда??

> 13 [апреля / 31 марта 1906 г.]

> [Вена]

Была в нескольких церквах…

Сколько настроения… Тихо… грустно… хорошо…

Орган играет… пенье… Теплятся [лампадка. – зачеркнуто] свечи… Много молящихся… Цветы, зелень. В воздухе что-то торжественное, праздничное… Отдохнула как-то… Нервы поуспокоились… Яснее стало на душе…

А потом опять тоска… Защемило что-то внутри, – и такая тупая, ноющая боль, так бесконечно, безвыходно тяжело, что не знаешь, куда деваться. Шагала по улицам совершенно бесцельно, нелепо, и хотелось плакать или застонать так, чтобы весь мир услышал этот вопль и отозвался на него!!!

Завтра заутреня…

Что-то будет? Жутко… Вдруг так же ужасно, так же тоскливо.

Тяжело! Отчаяние!

> 19/[6 апреля 1906 г.]

> [Вена]

Да! Тяжелая была заутреня…

Больно вспоминать о ней…

Тяжко было на сердце…

Боже мой! Пришла из церкви – в свою комнатушку, и так вдруг почувствовала одиночество, пустоту!.. Так захотелось к себе, домой, прижаться к родной груди и выплакать всю тоску… всю боль…

Но на другой день Господь вознаградил меня. Шло «Дно»[109]. Сидела на какой-то лавке. Подошел Василий Иванович, поздоровался второй раз, поздравил с праздником и присел около. Я хотела чуть-чуть сдвинуться, что[бы] освободить ему больше места. «Ради бога, ради бога, не уходите», – и тихо, осторожно удержал меня за талию. А потом сидели и говорили все на старую тему: почему мы ночевали на улице, почему не уцепились за кого-нибудь… Говорил хорошо, мягко, чутко… «Ей-богу, я бы всегда предлагал вам свои услуги, ездил бы с вами, устраивал вас, но ведь, сами знаете, у меня ребенок, жена… А то я бы, Ей-богу, с большим удовольствием». Не знаю, может быть, это глупо, но после этой фразы – мне стало легче, на душе прояснилось и сдел[алось] покойнее. И теперь, в тяжелые минуты, [я вспоминаю. – зачеркнуто] стоит мне вспомнить наш разговор, и разом забывается горе. Иногда мне становится жутко: Боже мой, да неужели же я до такой степени люблю его?!?

> [25/12 апреля 1906 г.]

> [Франкфурт-на-Майне]

Не знаю, какое сегодня число. Уже III день во Франкфурте.

Какой изумительный городок. Красота! Весь в зелени, чистый, приветливый! Сразу, как въехали, повеяло теплом, радушием. И на душе просветлело…

Несмотря на то, что настроение значительно упало за последние дни, чувствую себя очень сносно. Как все-таки отражается на мне всякая мелочь! После «счастливого „Дна“»[110] захотелось еще раз попытать счастья, и с согласия маленькой Маруськи [М. А. Андреевой (Ольчевой)] следующий спектакль выходила опять: и конечно – заряд даром, не удалось сказать с ним ни слова; мне кажется, потому, что играла Нина Николаевна [Литовцева][111]. И не это, собственно, огорчило меня, а одна мысль, ни с того ни с сего пришедшая в голову: он ее боится…

Да, да, да!

Вот и теперь я опять ясно сознаю это…

Мучительно…

> 29/16 [апреля 1906 г.]. Воскресенье

Стучит поезд… Однообразной полосой тянутся и уходят в бесконечную даль – поля… Облака опрокинулись низко, низко и висят отдельными тяжелыми свинцовыми массами… [Что-то тоскливое до боли чувствуется во всем этом… – зачеркнуто.] В [отуплении] сижу вдвоем со старикашкой Артемом[112]… Из соседнего купе доносятся отдельные голоса, фразы… Не прислушиваешься к ним, проходят мимо…

Поезд стучит, стучит бесконечно, однообразно…

Мысли толпятся… беспорядочной, шумной волной нахлынули в голову, лезут, громоздятся одна на другую.

Скоро в Москву…

Через какие-нибудь 2 недели.

В перспективе – лето, жаркое, удушливое… раскаленные тротуары, пыль, вымерший город… и… воспоминания, вторичные переживания пережитого…

Но не надо об этом…

Лучше о настоящем…

Говорят, я очень изменилась.

Семен Иванович[113] говорит, что если бы встретил меня на улице, то не узнал бы… И сама вижу – не та песня… Щеки ввалились, лицо осунулось, постарело… Не то, не то, не то… И душа изболела… Нет этих ужасных страданий, как бывало зимой, но зато теперь нервлюсь постоянно, постоянно какой-то страшный подъем, сердце бьется, стучит, как попавшая в западню пичужка, силы уходят [несколько слов вымарано].

Неужели он не догадывается, насколько это сильно, неужели он не замечает этих разительных перемен… этих огромных ввалившихся глаз, иногда как-то широко открытых и остановившихся на одном каком-то выражении: [несколько слов вымарано].

Да, мне бесконечно [дорога. – зачеркнуто], без границ дорога эта тоска о любви, об ответном отклике… Она отнимает у меня силы, она сжигает последнюю энергию, но я берегу и лелею ее, потому что люблю…

И мне хорошо.

Сейчас у меня только моя «несчастная» любовь, а впереди надежда и вера в возможность «счастливой» [любви. – вымарано] (как обыкновенно принято разграничивать).

Сегодня уже спектакль в Дюссельдорфе[114]. Мне кажется, что-то должно быть…

Когда я думаю о вечере – на душе становится ясно, хорошо…

О Висбадене

> [25/12 апреля 1906 г.]

Ехали – Вахтанг[115]: разговор о серде[чном].

Приехали – прогулка с Вахтангом – дождь, разговор о моей смерти.

Ужасное состояние, озноб, жар.

Василий Иванович – разговор.

Вечером Василий Иванович сидел с Бурджаловым и вдруг подошел ко мне с каким-то пустяком.

Отъезд. Я в жару.

Владимир Иванович [Немирович-Данченко] на вокзале [провожал].

Общее впечатление – интересно, как нигде, но жутко и страшно нервно.

Воспоминания самые яркие.

> 3 [мая / 20 апреля 1906 г.]

> Ганновер

Уже 3 дня – здесь.

Сегодня вечером приехали все наши… Наконец-то! А то так скучно было, так тоскливо и одиноко, что не дай бог!

Еще Варшава – и… finita la commedia… Москва…

Опять… Старая «песня»…

Тихо, покойно, тикают часы… Из окон – доносится шум экипажей, гул голосов…

> 5 [мая / 22 апреля 1906 г.]. Пятница

> [Ганновер]

Отчего мне тяжело?!

Такая боль внутри, такая тоска!

Отчего это? Не то что, как бывает: какое-то волнение, подъем, нет – просто тупая, тяжелая боль… Только что прошел дождь, воздух свежий врывается в окна, с улицы доносится шум, грохот – жизнь бьется быстро, лихорадочно, а я сижу в грязном неуютном номере – одна, со своей безысходной тоской…

Не могу понять, что со мной…

Как скоро – Москва… На носу…

Боже мой, Боже мой, а что дальше?

Что там?!!!

Скорее лети, время, скорее, скорее…

Дорогой мой, бесконечно, без границ дорогой!

Как хочется иногда прижаться к твоей груди и выплакать всю свою тоску, всю боль, накопившуюся годами…

Как бы мне стало легко…

Надеялась на заграницу – думала, здесь должно что-нибудь произойти, – а теперь жди осени, а может быть, и целый год…

Мучительно…

Невыносимо…

Иногда кажется, что голова разорвется под тяжестью мыслей… Не под силу… Бывают минуты, когда хочется выкинуть что-то страшно нелепое, такой вздор, чтобы все руками развели и рты поразинули… Выйти за кого-нибудь замуж или уехать куда-то далеко – неизвестно зачем…

Или еще чего-нибудь…

И могу…

Уж очень замучилась…

Может быть, и хорошо, что в Москву едем, – отдохну. Хотя какое там! – Лето в Москве – это тоже…

Вся надежда на Господа…

Что он даст, то и будет…

> 26 [апреля / 9 мая 1906 г.][116]. Вторник

> Варшава

Голова тяжелая, свинцовая… Ноги ноют… Слабость… Карандаш едва держится в руке. Прямо на меня в большое окно смотрит луна… Красивая, холодная, бесстрастная. Какие-то 2 большие купола – горделиво высятся на бледном голубом фоне. Окно раскрыто настежь, но свежести не чувствуется… Воздух душный, тяжелый, давящий… С улицы доносится беспрерывный грохот, режет по уху и раздражает… А через неделю это же ужасное бесконечное громыхание будет преследовать в «белокаменной матушке Москве»…

Все еще не верится…

Неужели уже опять Москва?!..

Опять завертится старое колесо?!..

Боже мой, Боже мой, какое тоскливое предстоит лето…

Василий Иванович будет ходить по Швейцарии.

К ним присоединяется Надежда Ивановна Секевич[117]… Помню, когда я услышала об этом, у меня точно что-то рухнуло внутри и замерло.

Чего бы я ни дала, чтоб быть на ее месте!..

Сцена из «Иванова».

«Уйдем, бросим все…» – «А как же Нина [Литовцева]?!..» Растерялся, и опять в цепях…

Дорогой мой, любимый!

Почему на свете все делается шиворот-навыворот?!

Люди, тебя любящие, – противны, человек, в котором твое счастье, безразличен к тебе или «хорошо относится».

Ох уж это мне хорошее отношение!

Ах, Боже мой… Хочется ведь этого полного одурманивающего счастья, от которого с ума сходят люди!

Мне хорошо, мне приятно жить, но я не [могу] всю жизнь довольствоваться этим!! Я хочу настоящего, огромного счастья!!!

Будет ли оно?..

Глаза слипаются… Мысли путаются.

Что там??????

> 26 [апреля / 9 мая 1906 г.]

> [Варшава]

Чувствую некоторую усталость. Тоскую… Скоро, скоро дома.

Целых три месяца не видеться с ним.

Как страшно.

> 29 [апреля / 11 мая 1906 г.]. Суббота

> [Варшава]

Целые дни валяюсь в постели… Такая слабость, такая лень, что не дай бог. Никуда не хочется… Тоскливо… На улице жара, пыль[118], ужасные мещанские фигуры, отвратительные и жалкие в то же время лица евреев, придавленных, ободранных, с [тупыми. – вымарано], ужасными, как бы застывшими, пришибленными выражениями…

В номере все же лучше…

Вчера в сумерки сидела и слушала… Где-то играла разбитая рояль и пел жалобный красивый тенор… Пел что-то унылое, однообразное, тягучее… [Заползал в самую душу, расшевеливал и бередил старую боль… – зачеркнуто.]

Было и приятно, и тоскливо…

Боже мой, Боже мой!

Что-то будет?..

Теперь мысль о будущем не покидает ни на минуту.

На днях Владимир Иванович [Немирович-Данченко] будет говорить с нами «о нашей дальнейшей судьбе»… «Пусть каждый из вас расскажет мне свои мечты и планы…»

Что ж говорить?!!

Что я хочу работать, хочу быть на сцене, хочу учиться в театре?! Что я люблю театр до сумасшествия, что уйти из него – равносильно почти смерти (я говорю, конечно, о нравственном омертвении).

И что он может мне посоветовать? Что??

Боже мой, Боже мой, когда думаешь об этом – голова кружится…

Что-то ждет там, далеко впереди – за этими бесконечными туманами?

Будет ли там какое-то огромное счастье, которого я так лихорадочно жду; или по-прежнему останутся одни миражи, огонек будет манить, а по мере приближения к нему – тухнуть?!

Жизнь летит кувырком…

Ломка непосильная, ужасная, хоть бы что-нибудь объяснилось, [одно или два слова вымарано]. Скорее бы вылилась жизнь в свою определенную форму, – а то ждать этого мучительно…

Перепутье.

А что там, дальше??!!

Главное, хватило бы сил только…

Борьба предстоит трудная, тяжелая… Надо вложить в нее все, все последнее, всю [силы. – зачеркнуто] энергию, которая еще осталась.

Где-то заиграл оркестр военный. Может быть, опять похороны. Как часто здесь встречаются покойники… Отчего это?

> 30 [апреля / 12 мая 1906 г.]

Германова[119] ревновала меня к Владимиру Ивановичу [Немировичу-Данченко] – и очень была против того, чтобы я ехала за границу.

Мне все не верилось.

Думала – вздор.

Оказалось, не без основанья.

Недавно Загаров[120] рассказывал что-то о Владимире Ивановиче и гов[орит] между прочим – «вкус у него не дурен». Я поняла это как намек на Марию Николаевну [Германову] и протянула «да…».

Оказалось, не то.

Владимир Иванович и как[ая]-то целая компания сидели и вели деловой разговор: вдруг Владимир Иванович ни с того ни с сего спрашивает: «А скажите, кто в театре влюблен в Коонен?» Никто не мог ответить.

«Вероятно, кто-нибудь в нее сильно влюблен: она же ведь такая хорошенькая…»

По всей вероятности, что-либо подобное сказал когда-нибудь и Германовой.

Бедная, мне ее очень жаль. Не потому, конечно, чтобы я действительно поверила, что Владимир Иванович неравнодушен ко мне, а потому, что жизнь-то у ней разломилась – прошлое оторвано безвозвратно, а настоящее зыбко, едва-едва держится…

Бедная – сколько ей приходится страдать!.. Каждую минуту дрожи – цепляйся за счастье, а то оно скользкое – того и гляди из-под самых пальцев улетучится.

Боже мой, Боже мой, скорее бы говорить с Владимиром Ивановичем – скорее.

> 1/14 мая [1906 г.]

Приедем в Москву – будут отрывки: «и хочется, и кусается». С одной стороны, страшно приятно, а с другой – жутко… Ведь еще пройти по сцене не умею как следует.

Вся надежда на Господа – он не оставит.

Самарова[121] говорит, что эти отрывки будут иметь для нас огромное значение.

Боже мой, Боже мой! – Что-то будет?

Вчера говорила с Василием Ивановичем – тепло, мягко, как всегда. [(Берлин, кашне.) – более поздняя приписка.]

После таких разговоров с ним – на душе [всегда. – зачеркнуто] как-то так хорошо бывает – так покойно и ясно, что не хочется ни о чем и ни с кем говорить больше, никуда идти… И вот вчера – я все время боялась, чтобы как-нибудь не разорвалось это настроение и не рухнуло бы очарование, и сидела в продолжение всего «Федора» у открытого окна в отдаленном уголке уборной: ветер – вечерний, свежий – обвевал лицо, руки, шею, навевал чудные, мимолетные виденья, набрасывал одна на другую ряд чарующих мыслей… Так было хорошо сидеть под обаяньем этих дивных, сказочных грез, далеко от мира, от жизни, от людей. Чувствовать себя оторванной от действительности – одной-одинешенькой в своем собственном мирке…

Как я люблю его! Как люблю!!!

> 2/15 мая [1906 г.]. Вторник

Последний день.

Все еще не верится.

Неужели опять моя комнатка, мои открытки, альбомы…

Опять все по-старому…

Боже мой, боже мой! Как летит время! С какой ужасающей быстротой мчится жизнь!

Жутко… и хорошо в то же время…

Вчера на «Дне» опять удалось немного поговорить с Василием Ивановичем (телеграмма). И на душе так хорошо сегодня… Такая полнота, такая радость!

Вечером приедет Жоржик [Г. Г. Коонен]. Думаю – Георгий Сергеевич [Бурджалов] отпустит меня.

Кажется мне, что что-то будет сегодня: хотя и не верю самой себе – уж очень часто обманывали предчувствия.

> 4 мая [1906 г.]. Четверг

> Москва

Промчалось все, как сон…

Как чудная сказка…

Опять голубые обои с цветочками. Мебель с драконами… [[Нрзб.] Mancetich. – зачеркнуто].

Все, все по-старому…

«Как будто бы я и не уезжала…»

Боже мой, боже мой, только отчего это так больно щемит сердце, отчего какая-то страшная тоска незаметно прокрадывается в самую душу и точит, точит ее…

Что это значит?!!

Господи! Что это?!!

Уже в вагоне все время мучило меня, что я не радуюсь близкой встрече со своими, что мне не хочется даже скорее их увидеть. Потом… увидала их – обрадовалась, – а вышла в дверь, и так вдруг… точно оборвалось что-то…

Не почувствовала, что все это близко, родное мне…

И все время, каждую минуту чувствую, как [внутри. – зачеркнуто] сжимается сердце – от какой-то странной, непонятной боли, как что-то, открывшееся широко, свободно, сжимается опять, прячется внутрь…

Странное чувство…

Нет, нет! Надо бороться!

Работать нужно! – читать! заниматься…

А там – что Бог даст!

Не поддаваться настроению, не опускать крыльев!

Сейчас лежу, и невольно в голове все время… Да неужели же я всех их так люблю?!

Так трудно оторваться от них!?! Боже мой, а что же дальше?! – Если придется совсем уйти из театра?!

Господь милосерд!

А мысли все время концентрируются около него…

И теперь, и в дороге…

До мелочей вспоминается последний вечер, мысленно повторяется по тысяче раз каждая его фразка. Хорошо было тогда! Какие хорошие, дивные минуты!

[Опять. – зачеркнуто.] Проводила Жоржика [Г. Г. Коонена] на поезд – и приехала в театр. Как раз к «Архангельскому»[122]. Гримироваться уже поздно… Пошла на сцену. Василий Иванович сидел в коридорчике с Лаврентьевым[123]. Увидел меня, пошел на сцену в другую дверь – рассчитывая, что я пошла в тот конец, ближе к рампе… А я остановилась у самой двери… Через минуту смотрю – идет… и ищет кого-то глазами… Почувствовала, что меня. [Действительно], увидал – улыбнулся, подошел, пожал руку и стал около. «До свидания, Алиса Георгиевна. Вы едете завтра утром?» – «Да».

Заговорили… Проговорили весь «Архангельский». Хорошо было. Никто не мешал – все на сцене… Стояли за декорациями, вдвоем – друг против друга. Тихое [похоронное. – зачеркнуто] пение доносилось со сцены, жалобное, грустное, берущее за душу.

А мы говорили.

О сцене, о жизни, обо мне…

[Фраза вымарана.]

Кончилась картина…

Стал расходиться народ…

Пора и нам уходить.

Пожали крепко, крепко руки друг другу – и разошлись… Потом я бродила по коридору, дожидаясь наших, несколько раз сталкивалась с ним, но держала голову низко опущенной, инстинктивно боясь показать ему лицо [и свою душу. – зачеркнуто].

Господи: ведь в нем моя жизнь, мое счастье. Все в нем! Три месяца! Три месяца!

> 6 [мая 1906 г.]

Боже мой, Боже мой – как тоскливо… Какая-то щемящая, тупая, безнадежная боль…

А что будет дальше?!!

Все хожу по улицам и мечтаю хоть кого-нибудь встретить.

Сегодня встретилась с Георгием Сергеевичем [Бурджаловым], походили с ним вместе, поговорили, и опять как-то легче стало.

Почему-то ужасно хочу повидать Владимира Ивановича [Немировича-Данченко]. Что это еще за новости – не знаю.

Из разговора с Георгием Сергеевичем запала глубоко одна его фраза касательно Василия Ивановича – «он очень апатичный человек и странно относится к людям, он эгоист; как-то мне пришлось услышать от него такую вещь: мне все равно, что делается вокруг меня; я ко всему отношусь спокойно; от людей я беру то, что мне приятно в них, и больше мне ничего не нужно».

Ужасные слова, не верю в них, вернее, не хочу верить!

А все-таки нет-нет а мысль невольно остановится и задумаешься: а что если это правда?

Господи, еще новые сомненья.

Три месяца! Три месяца не видать его! Не слышать ни одного слова от него!

Как он далеко теперь! За тысячи верст!

Вспомнит ли он меня? – хоть один раз за все лето?

И как? В какую минуту?

Когда я вспоминаю наше прощанье – мне становится легко, хорошо… Ведь он только со мной так распрощался… специально…

Родной мой, любимый!

Сегодня ходила по улицам, и меня поражала и прибивала к земле какая-то страшная уличная пошлость; раньше я или не замечала этого, или, быть может, меньше ее было; а сегодня – Господи, как меня резало на каждом шагу. У меня, вероятно, был вид сумасшедшей; я летела, как на парусах, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не видеть этих ужасных, отвратительных, тупых лиц, то пошлых, животных, а то заморенных, пришибленных. Ужасно и то и другое…

А в голове все вертелось: отчего это так, отчего??!!

Мне кажется, вся моя жизнь будет сплошным ?[124]

> 9 [мая 1906 г.]

Николин день.

Боже мой, Боже мой, как тоскливо! Кончится ли это когда-нибудь?

Позднее.

Сейчас перечитывала свой дневник за прошлую зиму[125], сколько воспоминаний всплыло в памяти, как живо вновь переживалось пережитое…

Боже мой, Боже мой! – в сущности, как я должна бы была быть счастлива!

У меня есть фраза в одной из тетрадок: «За одно пожатье его руки, ласковое слово, чего бы я ни дала!»[126]

А теперь я пользуюсь хорошим отношением, виделась с ним чуть не каждый день, – а все недовольна, все ропщу.

Верно, правда, человек – ненасытное животное, все ему мало.

Господи. Самая заветная мечта сбылась: я ученица Художественного театра – чего же еще; разве можно теперь падать духом, тосковать! Только бы вышло что. Пусть даже любви не будет, – только [бы] на сцене все шло хорошо!

Работать, работать!!

> 10 [мая 1906 г.]

Сегодня первое заседание в театре; собираюсь пойти повидаться со всеми. Уж очень тоскливо… Шутка ли сказать, столько времени не виделись! И в то же время что-то удерживает. Какая-то неловкость!

Если бы он был здесь, в Москве! Сейчас мечтала бы о том, что через час – я увижу его, быть может, буду говорить с ним…

А теперь… он далеко, далеко… За тысячи верст!

Только и могу с легким, вольным ветерком – послать ему мой привет и благословения…

И он, быть может, гуляя где-нибудь в горах, [несколько слов вымарано] почувствует мое приветствие, вспомнит обо мне… Конечно, мимолетно… Сейчас же мысль пойдет опять в сторону…

Надежда Ивановна [Комаровская (Секевич)], вероятно, тоже приедет туда. У ней, очевидно, чахотка.

> 11 [мая 1906 г.]

Вчера видела только Книппер из труппы; больше никого. Впрочем – мельком Георгия Сергеевича [Бурджалова]. Ничего еще не выяснено. Завтра второе заседание.

А все-таки обжилась немного. Легче стало. Принялась усердно за книги.

Сегодня читала «Голод»[127].

Попро[бо]вала Миру[128]– отбросила полутона и жарила прямо, вовсю… Почувствовала, что что-то есть. И голос звучал хорошо, красиво. Это придало бодрости. Попробую работать над этой ролькой. А потом думаю для контраста взять Д’Аннунцио[129]. Василий Иванович сказал, что главное – работать самой.

Ну что ж, и постараюсь сама кое-что сделать – быть может, и удастся.

> [13 мая 1906 г.]. Суббота

Сейчас – воротилась с Давыдова[130] («Кармен»). На душе как-то очень хорошо – весело, радостно! Вероятно, перед бедой – не иначе.

Немного слипаются глаза…

Хочется спать… Уютно… Лампадка горит ярко…

> 16 [мая 1906 г.]. Вторник

Слушала Тартакова. Захватил сильно… «Здесь я люблю»… «Там будешь ты моею»[131]… [Фраза в скобках вымарана.]

Хорошо! поразительно! хорошо! Сколько благородства, интеллигентности, простоты, а главное – эта необыкновенная нежность, доходящая до женственности… эта поразительная красота, мягкость! А лицо! Какая сила, мощь, но не грубая, не резкая – а приятная, ласкающая, манящая…

Был момент, когда это страшное обаяние окутало меня и затуманило.

> 17 [мая 1906 г.]. Среда

Хорошо мне! Ведь уже сколько дней – такая бодрость в душе, такая сила!

Хочется работать!

Работать! работать!

Завтра – предстоит разговор с Владимиром Ивановичем [Немировичем-Данченко].

> 18 [мая 1906 г.]. Четверг

Была у Владимира Ивановича [Немировича-Данченко]. Все хорошо как будто бы. Школа остается[132]. Но у меня какая-то тяжесть в душе. Что это – не знаю. – Но очень тоскливо!

> 19 [мая 1906 г.]. Пятница

Боже мой, Боже мой! – что это – зависть?

Да, да, оттого и на душе так скверно, точно червяк какой сосет…

С ней будет заниматься Константин Сергеевич [Станиславский].

Она на хорошем счету, Владимир Иванович [Немирович-Данченко] сказал, что может случиться – ей дадут попробовать роль, и она разом составит себе карьеру[133].

А я?! Господи, какая мука! Опять это полнейшее отсутствие веры в себя, в свои силы?!

Я – ничто! Как страшно звучит это слово. И как возможно, что я в самом деле – ничтожество! – бездарность!

> 22 [мая 1906 г.]

Духов день.

Настроение опять хорошее…

Опять и бодрость, и энергия.

Сегодня первый раз пела с Лосевым[134]. Сказал, что будет хороший голос.

Работать, работать! Боже мой, только бы опять крылья не опускались! – так это нелепо, так тормозит… Недавно как-то занималась одна – читала Шурочку, Чайку, Миру[135], еще что-то – и чувствовала, что есть…

А иногда вот попробуешь, и вдруг такое отчаяние обуяет, такая безнадежная тоска [западет]… Часто, часто думаю о Василии Ивановиче. При нас Владимир Иванович [Немирович-Данченко] получил от него письмо и читал вслух выдержки: «Я так остро полюбил море, что трудно будет расстаться с ним», – пишет он между прочим… И теперь я иногда представляю его себе сидящим у красивого безбрежного моря: беспредельная даль перед глазами, широкая, бесконечная… вольный, порывистый ветер, нежные, сказочные, серые чайки, печальные, красивые, синяя глубь неба…

Сидит задумавшись… Один… Думает… Нет, даже не думает… – Мысли [уходят. – зачеркнуто] разбрасываются, убегают в [далекую. – зачеркнуто] беспредельную чудную даль, расплываются в ее глубине… И он сидит… так, [ведь? вот?], просто сидит… Лицо грустное… Почему? – не знаю… но непременно грустное… Может быть, хочется унестись куда-то самому далеко, далеко, с легким вольным ветром…

Сидит так долго, долго…

И один…

Родной мой! любимый…

«Кто на земле лучше тебя?!»

> 24 [мая 1906 г.]. Среда

Все хорошо как будто: голос Лосев хвалит – говорит, буду настоящей певицей[136]… Неужели это возможно? Господи! Какие песенки буду я тогда петь тебе – счастье мое… Конечно, в мыслях… Все в мыслях, все в грезах, а в действительности – ничего…

Ну да, не все же так: Бог даст, и мне засияет моя красивая звездочка…

Все-таки как хороша, как бесконечно прекрасна жизнь! Только зачем люди сами грязнят ее, засоряют какими-то нелепыми, никому не нужными мелочами? Почему? – Так хорошо, так вольно на свете белом. Мир, простор – а не умеет человек пользоваться тем, что дано, ищет еще чего, выдумывает сам какие-то преграды, и в результате – тесно, душно… И скучно человеку без простора, а воздуха-то уж и негде взять…

Да…

19 мая… Как памятен этот день в прошлом году: первый разговор с Васей, первое пожатие руки… Сейчас прочла о 19 мая этого года – и усмехнулась поразительной противоположности настроений.

> 26 [мая 1906 г.]. Пятница

Вчера были с Кореневой в «Аквариуме». Встретили Армяшу[137]: он много ходил с нами, рассказывал разные театральные новости. Между прочим, говорил он со Станиславским насчет школы, и тот сказал, что будет заниматься только с одной ученицей – и Армяша выразительно посмотрел на Кореневу. Опять что-то нехорошее поднялось у меня в душе, опять какая-то отвратительная зависть…

И почему, на каком основании?

Ведь когда Коренева была 1[-й] год[138], [он. – зачеркнуто] Станиславский не занимался же с ней? – Почему же вдруг я должна быть каким-то исключением?

Господи, Господи! – освободи меня от этого чувства. Самой противно за себя.

> 27 [мая 1906 г.]. Суббота

Благовестят к вечерне…

Колокола перезванивают… так красиво, так хорошо… И хочется плакать… тихими-тихими слезами…

Отчего это так бывает… Вдруг ни с того ни с сего охватит какая-то тоска, какая-то тихая – странная грусть… Сердце сжимается до боли… Рыданья подступают к горлу… Хочется чего-то… страстно, до отчаяния хочется… И не объяснишь себе… – отчего это?..

Звонят колокола…

Звон чарующий, красивый…

Будоражит душу, пробуждает невыразимо – чудные желанья…

> 2 [июня 1906 г.]

Решено… Еду…

Что-то будет?!

[Почти две страницы оставлены пустыми.]

> 12 [июня 1906 г.]. Вторник

Вот уже больше недели как сижу в деревне. Первое время чувствовала себя хорошо: свежий воздух, зелень, тишина, покой – как-то успокаивающе подействовали на нервы, потом мало-помалу какая-то грусть овладела всем существом и потянуло куда-то еще… Куда – не знаю… В другую среду, к другим людям… Неспокойная я… Не уживаюсь долго на одном месте… Вчера вечером шел дождь… На дворе было серо, неприютно. Сидели все в доме: мама наигрывала какие-то вальсы[139]– звуки жалобные, дребезжащие, [разбитые] больно били по нервам и разбудоражили до того, что хотелось плакать или громко-громко разрыдаться. Еле совладала с собой.

Сегодня опять томительный, угрюмый день… Низкие, серые обрывки туч. Заплаканные стекла на окнах. Тоскливо… Мучительно ноет душа.

> 17 [июня 1906 г.]

Боже мой, какое нескладное это лето. Уже третий день торчу в Москве, и на днях перебираемся на дачу, вероятно, в Серебряный Бор. Страшно хотелось бы именно туда. Вчера были там с Жанной [Коонен], и так показалось хорошо, так неудержимо потянуло, что хоть бросай все и оставайся: отчасти, быть может, и потому, что, когда ехали, на обратном пути встретили Москвина, и мне кажется, он там где-то живет…

От Адели [Девилье-Дивовой] уехали[140] потому, что захворал Волчонок[141]. На днях приезжают и мама с Ниной[142].

Что-то еще будет там?

> 18 [июня 1906 г.]. Воскресенье

Звонят к обедне… Томительно… Душно… Какая-то странная, непонятная жуть охватывает… На душе как-то нелепо, беспокойно, точно червяк сосет.

> 21 [июня 1906 г.]. Среда

> Серебряный Бор

Вчера перебрались сюда.

Устали страшно: [у меня. – зачеркнуто] ноги едва [двигаются. – зачеркнуто] ходят… Слабость отчаянная – не в состоянии с места двинуться. Комнатка у меня славная, уютная. Окно большое, и прямо около рамы высится голый розовый ствол сосны с бедными тонкими обломками сучьев и кудрявой зеленой верхушкой. [Две строки вымарано.]

Там дальше – опять все такие же стволы и та же темная бархатистая красивая зелень. Извилистая, чуть заметная тропочка вьется желтоватой ленточкой и теряется где-то вдали… Между кудрявыми верхушками – просветы неба – теперь угрюмого, темно-серого… Неприветливо повисли отдельные густые свинцовые облачка… Того и гляди грянет дождь…

Днем сегодня, хотя и было очень душно, ходила немного погулять. Местечко, похоже, очень красивое, будет куда пойти – отвести душу. Настроение у меня последнее время резко меняется – то ровно и покойно на душе, то вдруг – под влиянием воспоминаний или мыслей о будущем – целая буря поднимается [внутри. – зачеркнуто], и [ни с чем] не угомонишь ее… Эти мысли о будущем… Иногда под влиянием их мне кажется, что я схожу с ума. Что будет, что будет? Осени жду с лихорадочным нетерпением.


[Далее три листа – вне хронологии, перечень экспонатов берлинского Музея кайзера Фридриха с комментариями]:

Фридрих-музей (У [нрзб.])

1. Арабские материи 12–13 столетий…

Персидские ковры – допотопные…

Монеты – старинные – всяких стран.

Древняя скульптура – больше все итальянская.

Живопись.

Рафаэль – несколько мадонн…

Необыкновенная чистота, ясность – тонкость отделки.

Корреджио. Фигурка девушки в объятии человека (в тумане). Головка.

Леда. (Красота и нежность тонов, чистота фигур.)

Мурильо. Святой Антоний с Luc. [нрзб.].

Старик и мальчик (красиво, нежно, мягко, тонко).

Ван-Дик. Снятие с креста.

Несколько портретов.

Мадонна.

Рубенс. Нептун и нимфа.

Венера.

Несколько других картин.

Сила, мощь, экспрессия…

Яркость красок.

Отсутствие чистоты.

Женские тела неудачны.

Непропорциональны.

Грязно, животно.

Давид Тенирс. Под Рубенса.

Нептун – копия с [Рубенса].

Мало индивидуальности.

Боттичелли. Венера (с распущенными косичками).

Головка.

Портреты.

Хонтхорст. Портреты.

(Тюль на голове старухи.)

Бронзини. Портреты (Мальчик, старуха и др.)

[Гвидо]. Портреты.

[Ферельс]. Портрет старухи.

Лица живые.

Сальватор Роза. Море.

Дель Сарте. Святое семейство.

Кривелли. Изумительные краски.

Поразительно тонкая, тщательная отделка. Особенно одежд.

Национальная галерея.

Фейербах. Его жена – во всех видах и позах.

Необычайной красоты. Работа изумительная. Совсем живая.

Медея – она же – [нрзб.].

Böcklin. Резкий поворот в германской школе.

Что-то новое, яркое.

Чувствует сильный размах… Краски яркие, но не пестро.

Масса силы, мощи, экспрессии. Поразительно отделаны лица (Снятие с креста), и ужасные фигуры, особенно женщин.

Какое-то чудовище и нимфа.

Поразительные картины: [луна, свет – выезжает фигура на воле – лес]…

Ярко-синий фон… Дерево, две фигуры [именно другие].

Менцель. Особенно хороши «латы».

Курцбауэр. Одна только [нарезка] – изумительная.

[Нрзб.]

[Нрзб.] Наивно, по-немецки смешно…

[Нрзб.] Неск. – хорошеньких, но мало содержательно.

[Нрзб.] Сплошь декадентская мазня – отвращение.

[Нрзб.] Скульптуры – очень хороши.

[Нрзб.] Еврейка – поразительные глаза.

[Нрзб.] Портрет.

Карольсфельд. Головка с протянутой рукой (мадонна).

(Несколько гобеленов.)

> 22 [июня 1906 г.]. Четверг

Его карточка стоит у меня на столике. Усталая придешь в комнату, бросишься на стул, и глаза прямо останавливаются на нем. И тысячи дум, мыслей, тонких, едва уловимых ощущений поднимаются роем и носятся быстро, лихорадочно, одна сменяя другую…

Какие-то прекрасные мечты, робкие, [безрадостные. – зачеркнуто] смутные надежды бродят бессознательно, скопляясь во что-то одно, огромное, тревожное и радостное… Всматриваюсь в эти бесконечно дорогие черты, и родной образ оживает и смотрит на меня так хорошо, так приветливо, с чуть заметной [слово вымарано] доброй усмешкой [первоначально: насмешкой] на [слово вымарано] губах…

И я улыбаюсь ему, и волна большой-большой беспричинной какой-то радости заколыхнула меня совсем и не выпускает из своих широких объятий… И так долго-долго сидишь под обаяньем этих смутных, неясных грез, этой тихой радости – такой ясной, чистой…

> 23 [июня 1906 г.]. Пятница

Сегодня долго [слово вымарано] бродила по лесу… Вышла утром – народу ни души… Тихо так, хорошо… Откуда-то широкими волнами неслись один за другим глухие, дребезжащие удары колокола… Вероятно, из ближнего села. Свежести утренней хотя и не чувствовалось, но капельки росы все еще блестели, как звездочки, на листьях и [на пестрых головках. – зачеркнуто] цветах.

Нервы как-то так поуспокоились, душа просветлела…

[Пять строк оставлены пустыми.]

Скорее бы август… Я думаю о нем с такой любовью… жду его с таким горячечным нетерпением… Скорее, скорее!

Когда я уношусь мечтами в театр, представляю себе всех наших, наши репетиции… – сердце бьется быстрее и голова начинает кружиться… Мне кажется, я уже… вот… чувствую… вдыхаю этот наш особенный, специфический воздух в театре, слышу хлопанье наших дверей, ясно вижу – толпящиеся в коридоре кучками знакомые фигуры, вижу [ясно. – зачеркнуто] их лица, слышу их голоса…

Вот выходит Леонидов[143] развалистой ленивой походкой, сморкается и, добродушно улыбаясь, подходит к небольшой компанийке, толкущейся у дверей; все лица уже обращены в его сторону; глаза всех весело подсмеиваются, на губах приветливые улыбки…

Леонида Мироновича [Леонидова] всегда встречают так – с легким добродушным подсмеиваньем, хотя любят его очень… Ужасно он смешной! Такой увалень сонный…

[Вот. – зачеркнуто] Слышатся твердые, бодрые, легкие шаги… Это – Ольга Леонардовна [Книппер-Чехова]… Действительно, через несколько секунд ее тонкая [показывается. – зачеркнуто] изящная фигурка, чуть заметно подпрыгивающая, приближается к нам…

[Лицо. – зачеркнуто] Живое, умное, зарумянившееся на улице лицо дышит здоровьем, крепостью, искренним весельем… «Воплощение радости жизни» – как говорят о ней в театре. «Жить, любить и работать» – вот ее девиз…

Изумительное обаяние в лице, в фигуре, в каждом движении… Поразительная женщина!

Чуть заметно показалось в дверях знакомое дорогое лицо, но затем раздался из коридора чей-то голос: «Василий Иванович, – на минутку», и мелькнувшая голова скрылась. Чувствую (даже и сейчас), как яркая краска заливает все лицо, и быстро улепетываю подальше от компании: ноги плохо слушаются, сердце стучит. Наконец вижу.

[Четыре строки оставлены пустыми.]

Откуда она – эта тихая, сладкая, томительная грусть…

С каким бы восторгом пожила я теперь с месяц где-нибудь в далекой деревенской обители, чуждая шуму, жизни, забот и волнений!

[Как-то. – зачеркнуто.] Просит душа отдыха – именно того келейного покоя, ничем не нарушаемого, с массой какого-то особенного молитвенного тихого настроения, которое только и можно найти в далеком-далеком монастыре – за сотни верст от города…

Сегодня – ночь под Ивана Купала. Буду гадать на ромашке.

> 25 [июня 1906 г.]

Сегодня воскресенье. Ужасно не люблю праздников: как-то не знаешь, куда себя девать…

И не гуляется, и не сидится, не читается…

Отвратительно!

[Две строки пропущены, две вымараны.]

Какие-то поразительные голубые туманные тона… Мягкие, темные тени… и нежно-бирюзовый свод с [какими-то. – зачеркнуто] изумительно-блестящими звездами… Тишина сказочная…

Все как бы замерло в [слово вымарано] в дымке чудных видений и грез…

Тонкие красивые сосны раскинули свои мохнатые пушистые лапы и стоят как зачарованные в своем горделивом величии и как бы прислушиваются к какой-то дивной сказке, льющей по всему миру [свои] широкие волны чудно-таинственных видений.

Сад и спит, и не спит…

[Он в какой-то сладкой дремоте. – зачеркнуто.]

Он стоит, дремлющий, в какой-то сладкой истоме, окутанный обаянием [строка вымарана] чудно-красивой мечты…

Вот они – «голубые часы» – теперь я их понимаю…

Сейчас прохожу мимо одной из дач. На террасе – целое общество.

Вдруг чувствую, как вся кровь отливает от головы – сидит Василий Иванович… Ноги подкосились… Сердце замерло и совсем как бы перестало биться… Пройдя немного, я сообразила, что это вздор. Он ведь так далеко теперь.

И действительно – ошиблась…

> 26 [июня 1906 г.]

Я люблю его до сумасшествия!

11‐й час ночи.

Сейчас сидела смотрела на его карточку, и вдруг как молния – страшно и ярко блеснула мысль: «Я люблю не его, а кого-то другого…» Он – это не он – тот, кого я люблю, не есть Василий Иванович Качалов. Даже и внешняя его оболочка – не та… Я люблю не настоящего Качалова, а какого-то своего, которого я выкроила из него…

Вздор какой-то.

Расстроенное воображение…

[Снова вклиниваются вне хронологии фрагменты про Берлин]:

Берлин. Фридрих-штрассе, 42. ([Нрзб.])

Театр на [Шарлоттен]-штрассе.

[Нрзб.] – где обедали.

[Нрзб.] (садится на Potsdamerplatz).

[Нрзб.] ([Мюгельское] озеро – [нрзб.]) [Нрзб.] с одной стороны – Бранденбургские ворота, с другой – все музеи и цирк Буш.

Дорога.

1 день 11-го – неприютно, холодно… Пришли и лежали по постелям. Хотелось плакать. Тоска по дому.

12-го. Утром – отвратительное настроение. В театр идти не хочется. Чувствуешь себя одинокой и чужой.

13-го. Собрались все в театр. Подошел Василий Иванович. Страшно обрадова[л]. Спросил, как устроились.

Позже начались репетиции. Стала налаживаться жизнь. Стала привыкать к Берлину. Только когда думала о [Васе], становилось жутко и холодно, очень он с каждым днем начал удаляться от меня.

Потом это уже мало начало мучить. Мало совсем и думать стала о нем: новые впечатления. Только иногда вспомню, и станет больно.

«Федор» – настроение. Потом в Café-opéra…

Парад – свадьба Эйтеля.

«Дядя Ваня» – настроение.

«Три сестры».

«Дно» – спокойно.

«Штокман» – спокойно.

Поездка в [Нрзб.]wald. – Тиши[на]. Лес русск[ий].

Мюгельское озеро.

Между нами раскол.

Война с Маруськой [М. А. Гурской].

Отдаленность от Андрюши [М. А. Андреевой (Ольчевой)].

(Братушка [С. С. Киров].)

Сплетни театральные.

Иногда утомление.

Отъезд из Берлина: жалко и хочется…

Дорога…

> 27 [июня 1906 г.]. Вторник

Так хорошо на душе, так тихо – радостно… безмятежно…

> 28 [июня 1906 г.]

На дворе дождь… Уныло смотрят чахлые вымокшие сосенки… Небо глядит тоскливым и скучным…

Нудно… томительно…

Вчера я все ходила и думала – правда ли, что я так люблю его?

Не самовнушение ли это?

Не есть ли это только позыв к любви… и за неимением.

Нет, сейчас вижу, что нет, даже рука не повинуется писать дальше…

Я много раз гадала на ромашке, и каждый раз выходит «нет».

Почему-то твердо верю в это гадание…

Прошлое лето я часто задумывала, примут ли меня, и все выходило «да». Я всякий раз только горько усмехалась на это… Ну и теперь уже верю.

Нет – да и мне кажется, что это не будет – никогда…

Стоит только поставить мысленно себя рядом с ним… Ведь это безумие, нелепость мечтать о… (стыдно даже написать) любви Василия Ивановича Качалова. Ведь это уже прямо какое-то нахальство, самомнение, недомыслие, наконец!!

Сочетание – я и Василий Иванович… (??!)

Боже мой! как я должна смеяться над собой!!

> [29 июня 1906 г.]

Петров день.

Через месяц – Москва!

Боже мой, как летит время!!

Нет, что-то все-таки тяготеет надо мною!!!

Меня зло берет на себя! Какое-то глупое отчаяние охватывает! Хочется что-то разломать, что-то выкинуть!

Или я не умею жить, не умею приспособляться, или…

Не знаю, не могу разобраться.

> 30 [июня 1906 г.]. Пятница

Ездила сегодня в Москву. Вид папы произвел какое-то особенно удручающее впечатление: весь ослабевший, опустившийся, с осунувшимся лицом. Что-то ужасное… Руки не двигаются… Боже мой, что дальше, как жить?! И мама хворает все время… А тут это учение… Господи, какое счастье, что я буду хоть немного иметь своих денег!

Теперь… – задумали справлять серебряную свадьбу… А в кармане ни грошика, и дел никаких: и от этого еще горше, еще тяжелее[144]… Бедные, хорошие мои старички!.. Как я люблю вас и как жалею! С каким бы восторгом я отдала вам последнее все, чтобы устроить этот день торжественнее, – и нет ничего…

Как мне обидно за вас, мои честные, хорошие труженики!

Вечные, истинные труженики!

> 1 [июля 1906 г.]. Суббота

Ужасно хочется повидать Ивана Михайловича [Москвина].

Сегодня опять прошла нарочно мимо их дачи… Сердце стучит, шаги неровные!.. – и все напрасно: не видала ни души…

Домик стоит такой хорошенький, приветливый, ласковый… Сад изумительный – с огромной массой цветов…

И так все чистенько, такой уют, тепло, такие мягкие, ласкающие тона. Живо представляется здесь добродушная фигура Ивана Михайловича, с его ясным, светлым лицом – [строка вымарана]. И Любовь Васильевна – милая, любящая, а теперь, наверное, вечно копошащаяся с сынишкой[145]…

Да, и вот уютная, тихая семейная атмосфера…

А счастлив ли Иван Михайлович???

> 2 [июля 1906 г.]

Сегодня был спектакль на кругу и танцы. Играли – невозможно… вне критики и разговоров… В антракте зажаривал оркестр балалаечников; после спектакля устроили танцы – под рояль.

На самый круг я не ходила: стояли с Жанной [Коонен] за решеткой. А там, перед самым нашим носом, сновали взад и вперед, бегали, плясали…

Страшно хочется спать – глаза слипаются, – оставляю продолжение на завтра.

> 4 [июля 1906 г.]

Вчера были у нас тетя [Милеина] и дядя Вася. Мы с дядей Васей отправились гулять. Вечером, когда пошли к речке, встретили Ивана Михайловича [Москвина]. Он шел, по-видимому, с купанья, под руку с Любовью Васильевной [Гельцер]. Я не сразу узнала его. Было темно… и только когда он прошел, я догадалась, что это [Иван Михайлович. – зачеркнуто] Москвин. Он тоже узнал меня, очевидно, потому что живо обернулся и долго смотрел мне вслед. Меня и обрадовала эта встреча и взбудоражила.

> 5 [июля 1906 г.]. Среда

Ездила в Москву.

Приехали поздно – страшно устала и тянет в постель, но хочу воздержаться. Посидеть подольше. Теперь без 10 минут 12. Досижу хоть до часу, а там и залягу. И писать села только затем, чтобы время убить, потому что, в сущности, нового ничего – ни внутри, ни вне меня… Впрочем, что-то вкралось – довольно часто лезут в голову воспоминания о былом, и главным образом о Грее… Отчего это – не знаю… Прошлое…

Как странно, у меня уже есть свое – прошлое… Сложное, запутанное, интересное, пожалуй, – с точки зрения психологической, но в общем, нудное, скушное, тоскливое…

(Сейчас написала «скушное» – Василий Иванович изумительно отчетливо произносит эту букву – ш – скушное…)

«Как посмотреть да посравнить…»[146]

Любовь… Теперь, когда я вспоминаю об этой… любви?!?, меня охватывает какой-то ужас, и вместе с тем радостно и весело делается, что выбралась я, и уже, конечно, навсегда, из этого круга пошлости, лжи, обмана. Ведь это было первое серьезное чувство[147]… Чувство, которое должно было бы быть нежным, хрупким, чистым, как хрусталь… Боже мой, а у нас! С каким отвращением я вспоминаю наши разговоры! Чего бы я ни дала, чтобы забыть их. Какая пошлость, грубость, вульгарность! – Ужасно! А наши отношения!? – чудовищно-безобразные, нелепые и опять-таки пошлые, пошлые до бесконечности…

И так на всем, на всем!

И внутри, и вокруг [ничего. – зачеркнуто] полнейшее отсутствие чистоты, благородства, нравственной красоты…

Какая жизнь!! Какая темень!

Зато теперь… Как ясно, как светло на душе! Какие дивные, чистые мечты! Какие чувства!!!

Какая яркая, хорошая, полная жизнь впереди!!!!

И радость!! Какая большая радость на душе от сознания – что вырвалась я из какого-то страшного, грязного водоворота и никогда больше не потянет он меня к себе, не увлечет в свои тяжелые волны… Так сильно выросло и окрепло стремление к правде, чистоте, [желание. – зачеркнуто] жажда настоящих, красивых чувств, «чувств, похожих на нежные, изящные цветы»…

Да, началась для меня новая жизнь… И как, когда это случилось, что было толчком к этому перевороту – трудно даже сказать…

Очевидно – все он же… – Дивный мой! мечта моя! Это он вытащил меня из страшной ямы и показал мне яркий огонек впереди!

Родной мой! Благослови тебя Создатель!

Я так сильно люблю его, что иногда душа вся раздирается.

> 9 [июля 1906 г.]. Воскресенье

Третьего дня справляли [мамину и папину. – зачеркнуто] серебряную свадьбу. Народу было мало, все больше родня… Молодежи почти никого… Скучно было и томительно до крайности[148]…

Сегодня приятный день: теплый и пасмурный…

Нездоровится – болит живот – по сему случаю сижу дома и чувствую себя хотя и нелепо, но хорошо…

Надела красную пикейную кофточку и живо вспомнила – первый вечер в театре – на репетиции «Детей солнца»[149]… Как я пришла… вся трепещущая, взволнованная… Уселась в зале и чувствовала себя смущенной до крайности. Из новеньких была я одна, и поэтому все взоры были устремлены на меня. Я видела, как перешептывались и говорили что-то обо мне, очевидно… Василий Иванович, когда я вошла в зал, был на сцене, а потом спустился вниз, стоял с Иваном Михайловичем [Москвиным] у суфлерской будки, и оба переговаривались и смотрели на меня… И я сидела ни жива ни мертва, ничего не чувствуя, не понимая…

На мне была эта самая красная кофточка, белый воротник и галстук[150]…

Боже мой! Как все это живо припоминается сейчас, как будто бы было всего несколько дней назад!!

> 10 [июля 1906 г.]

Распустили Думу – опять надо ждать резни[151] … Как это тяжело!

Что-то будет?!!

На дворе темно, жутко…

Воздух сырой, холодный…

Небо осеннее, свинцовое – тяжелое…

Стучит сторож…

Медленно и протяжно бьют часы…

Что-то страшное и вместе с тем тоскливое и грустное…

Точно тихая, исполненная глубокой, красивой меланхолии мелодия льет свои тихие, грустные волны, охватывая болью и тоской…

> 11 [июля 1906 г.]

Все хожу и думаю[152]…

> 12 [июля 1906 г.]

Часто последнее время вспоминаю заграницу… Иногда часами брожу по полю, и все настойчивее и настойчивее лезут воспоминания о поездке, со всеми малейшими, пустяшными подробностями… И как живо, как ярко опять все переживается! Точно это было всего несколько дней назад… Так отчетливо чувствуются самые тонкие, едва уловимые ощущения… Иной раз иду, например, и так и кажется – подними я сейчас глаза, обернись по сторонам, и увижу знакомые магазины на «[нрзб.]». И в ушах уже мягкий, густой, специфически-заграничный шум…

Как любила я это вечное, несмолкаемое клокотание жизни, эту постоянную приподнятость нервов…

Вечный свет, блеск, никогда не замирающий шум, как все это бодрит, освежает, как приятно щекочет нервы…

Чуть немного впадешь в привычную «русскую» сонливость, – сутолока увлекает тебя снова в свой водоворот, и опять начинаешь двигаться, копошиться, торопливо что-то делать, куда-то идти…

Жизнь кругом бьется сильно, горячечно, и невольно подлаживаешься под этот темп и двигаешься иначе, чем раньше.

Поразительная жизнь! Умная, здоровая, бодрая, приятная!

Я с восторгом вспоминаю теперь эту поездку…

Сколько [связано с ней. – зачеркнуто] важного, интересного, сколько пережитого!

Боже мой! И главное – до чего ярко и отчетливо переживается теперь все вновь… Иногда [часами. – зачеркнуто] я так ухожу в эти воспоминания, что… вот… чувствую воздух нашей комнатки, слышу за дверью голоса хозяек… Там рядом – Братушка[153] что-то напевает, и представляю себе его вечные пластичные помахиванья в такт – руками…

В комнате холодновато[154]…

Но это ничего… Все-таки есть уют…

Я только что вернулась домой. Была репетиция, потом обедали у Aschinger’a[155]; Коренева с Гурской куда-то пошли, а я направилась домой… Хожу взад и вперед по комнате, стараясь согреться… На дворе серо, неприютно… Капает мелкий дождик…

Хожу взад и вперед…

Не знаю, за что приняться…

Читать не хочется, да и не стоит… Стирать или писать письма – тоже неохота…

Разгуливаю из одного угла в другой и думаю…

Никаких определенных мыслей нет в голове…

[Все там. – зачеркнуто.] Такой хаос там, что и не разберешься… Одна мысль только успеет мелькнуть, только хочешь остановиться на ней, – а за нею следом – другая, третья… Тру себе лоб, и все никаких результатов, ничего не могу обособить, скомбинировать, ни одной цельной мысли…

А сердце бьется сильно, сильно – неугомонно…

Опять тру лоб, хватаюсь за грудь…

Это вечное волнение, постоянная приподнятость нервов!

Подошла к окошку – то есть, вернее, к балконной двери. Приложилась лбом к холодному стеклу и оглядываюсь на улицу…

[Уже. – зачеркнуто.] Смерклось…

Скоро зажгут фонари…

Улица заблестит массой огней, сутолока сделается еще оживленнее…

Дождик стучит уныло, однообразно…

Стекло запотело от дыханья – стало плохо видно…

Отхожу от окна…

Скоро надо идти в театр…

С минуты на минуту должны прийти Коренева и Гурская – им к I картине…

Мне – хорошо, к «Архангельскому» – времени еще много…

В комнате стало совсем темно… Но огня разжигать не хочется… Подожду наших.

Думаю… Оглядываюсь на сегодняшний день… Была репетиция… Василий Иванович ни разу не обратил на меня внимания, ни минутки не поговорил со мной…

Что-то внутри меня с болью и отчаяньем сжалось и замерло…

Встряхнула головой, с силой и отчаянием… Стиснула зубы… Громко сказала: «Ничего, Господь не оставит…»

Пронеслась фраза в голове: «Придет время, и все узнают, к чему все это, для чего эти страдания, никаких не будет тайн…»[156]

Как будто легче стало…

Точно задавила всю боль какой-то страшной тяжестью…

Звонок…

Коренева и Маруська [Гурская]…

Веселые, торопливые…

Ходили по магазинам…

Покупки показывать некогда – надо торопиться в театр…

Маруська болтает без умолку, рассказывает эпизоды с немцами, хохочет и быстро переодевает башмаки… Ноги мокрые, но это ничего…

Пора, пора! Коренева уже в своей тирольке, [линялой кофточке. – зачеркнуто] натягивает кофточку… Еще минуту звенит в ушах Маруськин голос, наконец захлопывается дверь и наступает полная тишина…

Я издаю облегченный вздох!

Ложусь на диван и смотрю прямо перед собой в темный угол…

И опять тот же хаос в голове, те же неясные обрывки мыслей…

Пойти к маленькой Маруське [М. А. Андреевой (Ольчевой)], что ли?

Да нет, не стоит…

Редко выдаются минуты, когда остаешься в комнате одна, – надо воспользоваться ими – отдохнуть…

Закрываю глаза… Кутаюсь в большой платок, сжимаюсь калачиком… Приятная теплота разливается по телу… Хорошо… уютно так… Неясные образы, туманные грезы, какие-то виденья перед глазами…

Звонок…

Живо прихожу в себя…

Вскакиваю, смотрю на часы… Пора идти…

Натягиваю кофточку, кое-как закалываю шляпку и, чтобы согреться, – кубарем слетаю с лестницы… На дворе сыро и холодно… По телу бегут мурашки. Зубы стучат друг о дружку…

Закупаю по дороге молока и чуть не бегом несусь в театр…

Затем выход…

Толпимся все перед выходом на сцену… Тут же и Василий Иванович в облачении митрополита[157]… Какое поразительно интересное лицо!.. Какая красивая, благородная фигура… Белая суконная до пят рубаха внизу, сверху что-то вроде плаща из лилового канауса…

На голове белый клёп[158]…

Изумительно идет к нему этот костюм!..

Родной мой! В тебе, в одном тебе мое счастье!

Руки заплетаются.

Глаза слиплись совсем…

> 13 [июля 1906 г.][159]

Другое настроение…

В комнате гам и шум невообразимый…

За столом целое общество – Черемисия[160], Братушка [С. С. Киров], Грибунин[161], Александров[162] и наше «приятное трио»[163]…

Все разместились: столик маленький, нескладный…

У каждого перед носом [стоит. – зачеркнуто] какая-либо посудина с чаем – у кого стакан, у кого кружка, чашка… Ложка – одна на всю братию… Из-за сего неудобства [масса. – зачеркнуто] много смеха, спора, недоразумений. На середке стола – горка «[нрзб.]», на бумаге – колбаса и масло, тут же коробка с конфектами. Это подарок – гостей…

Лампу сдвинули совсем на бок, и того и гляди она свалится…

Разговор очень оживленный и веселый.

«Развлекающие элементы» – Грибунин и Александров стараются вовсю[164]…

Шутки, остроты сыпятся градом…

Александровские мимика и жесты доводят всех до исступленного хохота.

Поминутно то одна, то другая выскакивает из‐за стола, не будучи в состоянии проглотить [глоток. – зачеркнуто], [взять] в рот глоток чая, и, отмахиваясь руками, бежит в угол, откуда возвращается [оттуда. – зачеркнуто] через несколько [минут. – зачеркнуто] секунд успокоенной, хотя все еще со слезами на глазах…

Черемисия сравнительно степеннее других, зато Братушка выходит из себя…

Улучив момент, он отчаянно встряхивает космами и заводит, покрывая весь гам, такую высокую ноту, что барабанная перепонка едва выдерживает…

В комнате значительно нагрелось…

Яркий веселый огонек в камине придает уют и тепло…

Радостно, хорошо и беспечно…

Чувствуется, что всем весело, у всех на душе ясно, просто и беззаботно! Там где-то, далеко-далеко в маленьких уютных комнатках – тишина, покой… Мама сидит за работой и от времени до времени перебрасывается [отдельными] фразами с Цибиком[165], который тут же работает, важный и степенный…

В столовой папа за одиноко горящей лампадкой раскладывает вечный пасьянс. Никогда не сходящая глубокая дума на лице… Глаза смотрят грустно-грустно…

О чем он постоянно и так напряженно думает?[166]

### Тетрадь 3. 26 августа 1906 года – 19 марта 1907 года

[Более поздняя запись]:

«Бранд».

Дневник от 26 августа [1906 г.] до 30 марта [1907 г.]

Эту тетрадочку – разрешаю прочесть маме, папе, Цибику, Жоржику и Жанне, но не раньше, чем я умру

> 22 августа 1907 г.

Все-таки эта зима была счастливая, ясная и радостная.

Дай Бог, чтобы теперь было бы так же хорошо.

> 26 августа [1906 г.]. Суббота

Что-то ужасное творится внутри. Такая кутерьма, что разобраться трудно… Когда это все кончится? Господи, дай силы.

И хоть бы одно ласковое слово от него, один теплый взгляд?! – Нет – как будто бы я и не существую в театре. Тяжело! Томительно!

Я так люблю его! И отказаться от этого чувства – сил нет! А тревога… Эта странная, непонятная тревога не унимается. И в театре как-то «неблагополучно». Точно повисло что-то… тяжелое… давящее…

И вдруг правда то, что рассказывала Маруська [М. А. Гурская или М. А. Андреева (Ольчева)] про Владимира Ивановича [Немировича-Данченко]…

И театр…

Боже, какой это ужас.

Нет, нет, быть не может!

> 27 августа [1906 г.]. Воскресенье

11‐й час вечера.

Сейчас мама играла, а я плакала тихими, горькими слезами…

Но на душе не легче…

Что-то томительное, тяжелое, беспросветное тяготеет надо мной!

Сил нет, сил нет!!!

Что делать?!

Научи, Господи!

Чем кончится все это?

Хоть бы минутку, одну минуточку поговорить с ним, быть может, отлегло бы…

> 28 августа [1906 г.]

Нет, чем-нибудь это должно окончиться – или я пущу себе пулю в лоб, или уйду из театра… Не знаю…

Хочется поговорить с Владимиром Ивановичем [Немировичем-Данченко]. Он как будто хорошо относится ко мне…

Скажу ему – все, откровенно, и уйду. А что потом будет – не знаю… Может быть, смерть.

Что делать!?!

> 29 августа [1906 г.]

Сегодня пошла вечером на репетицию. Вошла в театр, и вдруг так томительно стало, так тяжело… Точно комок какой-то подступил к горлу. Оставаться было немыслимо. Наскоро оделась и бросилась вон. В дверях столкнулась с Василием Ивановичем: «Вы уходите? Вам нездоровится?»… «Да, нездоровится», – и, как бешеная, вылетела на улицу… Воздух сухой, свежий отрезвил немного, успокоил нервы. Шла тихо-тихо… и все думала. Боже мой, будет ли когда конец этим думам? А потом лежала на диване и слушала баркаролу. Сердце сжималось до боли, а мысль уносилась далеко-далеко, в какое-то светлое, лазурное царство, царство [мечты, покоя и любви. – зачеркнуто]… Как хочется отдохнуть… В монастырь бы уехать…

Сцена… и монастырь… Странно звучит, а между тем есть в этом какая-то связь… Да, так вот. Уехать. Далеко куда-нибудь. Старая обитель в лесу. Деревья, опушенные снегом. Там где-то гладью раскинулась широкая белая равнина… Тишь… безлюдье…

Только колокола перезванивают, стройно и красиво, и поют о счастье, любви и всепрощении…

> 31 [августа 1906 г.]. Четверг

1 час ночи.

Сейчас с репетиции.

Сегодня Василий Иванович все время как-то особенно смотрел на меня… Может быть, оттого, что я была как-то интереснее обыкновенного. Не знаю.

Но несколько раз я ловила на себе этот его «особенный взгляд»…

А потом шла и дорогой все думала о том, как я его люблю…

Господи, как люблю…

Настроение чуть-чуть лучше…

Завтра Самарова собирает нас всех для каких-то переговоров.

Итак, работа начинается!

Помоги Бог!

> 1 [сентября 1906 г.]

Страшно мне за этот год!

Что будет?

> 4 [сентября 1906 г.]

Тяжело!

Опять что-то нависло – угрюмое, удушливое.

А впереди – работа!

Много работы!!

> 5 [сентября 1906 г.]

Сегодня много занималась.

Как следует, хорошо…

Хочется работать!

Играю Леля[167].

И страшно, и интересно безумно! Только бы вышло!

Приехала Н. И. Секевич.

Была в театре.

Показалась мне совсем неинтересной…

Вспомнила ее прошлогодний приезд…

Ясно припомнилось, как я шла из театра убитая, подавленная…

Вертелись дома перед глазами, вывески… В ушах что-то томительно и неотвязно звенело… В голове было пусто, страшно… И вот сегодня я посмотрела на нее, и ни одна струнка в душе не шевельнулась… Ни отзвука страданья или горя… ничего…

Пришла домой и не скоро даже вспомнила о ней…

А все же я люблю его!

До отчаянья люблю!

> 6 [сентября 1906 г.]

Чувствую, как слабеют силы… Но это ничего. Только бы уходило все не на пустяки, а на серьезное и глубокое… Вахтанг [Мчеделов] говорит, что увлекается мной, что я как материал обещаю многое в будущем, и это бодрит меня…

Давно не говорила с Василием Ивановичем как следует, по-настоящему… А так бы хотелось!

Не удается!

> 10 [сентября 1906 г.]. Воскресенье

«Не образумлюсь… Виноват… И слушаю, не понимаю…»[168].

Не выходит из головы…

Господи! Да что же это?! – Вот оно настоящее.

Талант!

Яркий, огромный!

Господи!

Какой кажешься себе маленькой и незначительной…

> 12 [сентября 1906 г.]

Уроки с Вахтангом [Мчеделовым] принимают нежелательный оборот.

Он, по-видимому, увлекается мною и поэтому нервничает, выходит из себя. Сегодня было настолько томительно, что я чуть не разревелась.

Он намеками дает мне понять, что мой талант (?) [169]– его жизнь, обработать мое дарование – цель и смысл его жизни, и поэтому требует от меня, чтобы я всю душу выложила ему, все, что есть во мне, – отдала бы в его распоряжение. А у меня преградка еще не совсем рушилась, и хотя многое выползло уже наружу, все же кое-что задержалось там далеко-далеко внутри. А Вахтанг еле удерживается от рыданий, так ему это кажется больно и обидно: «Я чувствую, как вы ускользаете от меня… Что мне делать?!» Господи, а у меня у самой нервы ходуном ходят.

> 13 [сентября 1906 г.]

Погода стоит холодная, сухая.

Воздух такой морозный, крепкий. Это хорошо действует на нервы.

Последние дни вообще чувствую себя хорошо (кроме вчерашнего урока с Вахтангом [Мчеделовым]). Много бодрости, энергии, желания работать.

Лель понемногу налаживается. Дай Бог, [только. – зачеркнуто] чтоб вышел хорошо!

Сегодня читала Ивану Михайловичу [Москвину], он сказал, что тон – верный. Работать, работать!

С Василием Ивановичем вижусь хотя и часто, но говорю не очень много.

Впрочем, недавно был и длинный разговор, относительно уроков Самаровой и ее самое… Малоинтересный…

Знаменательного было только то, что, когда мы проходили вместе через сцену, я задела головой за какую-то декорацию, и Василий Иванович очень нежно погладил мои волосы, а когда спускались с лестницы перед уборными, – положил мне руку на плечо тоже так мягко, нежно…

Такой простой, умный, талантливый. Господи! Найдется ли второй такой человек на всем земном шаре?!

> 14 [сентября 1906 г.]

Чувствую, как с каждым днем чувство растет и крепнет; делается таким глубоким, серьезным… Неужели это конец? Иногда меня ужас берет, когда я подумаю о будущем. Так и жить всю жизнь одинокой, без ласки, тепла?

Целую жизнь – одной!

Да, это ясно…

Он – последняя страница моей жизни[170]…

> 18 сентября [1906 г.]

Василий Иванович болен – инфлюэнца.

Немного тоскливо.

Работаю хорошо. Лель – налаживается! [Дай-то Бог! – зачеркнуто.]

Целыми днями в театре – то занимаюсь, то так просто толкусь.

Все бы ничего, только одно сосет немножко: когда была генеральная 3‐го акта[171], Василий Иванович не подошел ко мне, не поздоровался и за кулисами быстро прошел мимо, как будто не заметил.

Что это значит?

> 19 [сентября 1906 г.]. Вторник

Сегодня опять как-то нескладно…

Утром была в театре.

Тоскливо там, скучно…

Станиславский о чем-то говорил со Стаховой[172], и она сияла…

Это тоже как-то скверно отозвалось на настроении…

Быть может, ее оставят при театре. Она – уже почти готовая актриса… Хотя чего мне-то, собственно, печалиться? Кажется, не рассчитываю играть в Художественном театре…

Куда уж нам…

А все-таки, против воли, обидно как-то…

Точит что-то…

Василий Иванович все болен…

Завтра полная генеральная[173]. Будет ли он?!

Радость моя, мое солнышко…

> 22 [сентября 1906 г.]

Братушка [С. С. Киров] арестован[174].

Бедняга…

> 24 [сентября 1906 г.]. Воскресенье

Сегодня была последняя генеральная. Театр был битком.

[Страшно было ужасно. – зачеркнуто.]

Волновались все до сумасшествия.

Кажется, хорошо сошло[175].

Послезавтра открытие[176]. – Что-то будет?

Сегодня какой-то неспокойный день – ноет что-то внутри.

А вчера было хорошо.

Днем Юшкевич читал свою пьесу[177]. Так хорошо, уютно. Сидели все в чайном фойе тесным, дружным кружком. В перерыв Василий Иванович подошел ко мне, поговорили о пьесе, и опять таким каким-то теплом повеяло, так хорошо стало. Родной мой!

> 26 [сентября 1906 г.]. Вторник

[Слово вымарано]. Из театра.

Пусто в душе.

Не то, не то, не то!

> 27 [сентября 1906 г.]

Пошла сегодня в театр, днем. Думала позаняться с Вахтангом [Мчеделовым]. Но вместо занятий – проревела все время. Неладно с нервами. Вахтанг, ах да, я не писала об этом: я сказала ему о Василии Ивановиче. Тогда он мне сказал: «Это самое прекрасное, что вы могли полюбить», а сам чуть не дрожал и вскоре ушел. А сегодня вдруг говорит, что надо это бросить, вырвать с корнем, что иначе из меня ничего не выйдет… «Вы мне даете какие-то объедки своей души, нет, вы дайте мне всю душу, целиком… Иначе я не буду с вами заниматься, а для меня это драма». Потом начал говорить, что у него есть что-то в душе, сокровище какое-то, о котором никто не подозревает и которое он держит под крепкими замками, и если я всю душу отдам ему – это его сокровище будет и моим достояньем. Мне кажется, он увлекается. Когда он иногда говорит мне о моем «огромном таланте», меня и радость охватывает, и верить этому хочется, и страшно делается, с другой стороны[178].

> [Конец сентября – начало октября 1906 г.]

Не знаю, какое число сегодня. Впрочем – не все ли равно.

Мне тяжко… Так безвыходно тяжко, что повеситься хочется…

Боже мой, что делать? «Судьба бьет меня не переставая…»[179] Вот уж верно… Что же, что ж делать?

Со всех концов – удары сыплются: Лель не идет [Станиславский начал заниматься с Кореневой и Стаховой. – вымарано], значит, мои мечты разлетелись в прах… Я осталась в стороне…

С Василием Ивановичем вот уже давно, давно не говорила… Силы слабеют… Вид ужасный, и… впереди – нет огонька…

Ничего нет. Пустота какая-то…

> 4 октября [1906 г.]. Среда

Счастливый день сегодня…

Давно уже не чувствовала себя так хорошо…

Был Владимир Иванович [Немирович-Данченко], смотрел «Снегурку». Сказал, что тон – отличный и пою хорошо… Чего же еще? На днях будет генеральная…

> 6 [октября 1906 г.]

Вчера были гости[180]: томительно и тяжко было до сумасшествия. Ну а в общем – настроение хорошее.

Играю водевиль[181]. Не знаю, пойдет ли, но во всяком случае интересно…

Василия Ивановича вижу все время мельком и не говорю совсем.

> 8 [октября 1906 г.]

Сегодня мне хорошо. Василий Иванович смотрел на меня так тепло, мягко… и говорил, как давно уже не говорил. [Было так приятно! – вымарано.]

А потом вечером Вахтанг [Мчеделов] сказал, что разговаривал обо мне с Ниной Николаевной [Литовцевой], и она отзывалась обо мне со страшным восторгом, сказала, что чувствует во мне чистую глубокую душу. Это меня очень порадовало.

> 10 [октября 1906 г.]

Сегодня Вахтанг [Мчеделов] говорил с Владимиром Ивановичем [Немировичем-Данченко] о школе и своих уроках. Владимир Иванович очень заинтересован и сказал, что придет посмотреть. Потом спросил Вахтанга, кто, по его мнению, самый интересный в театре. Вахтанг указал на меня. Владимир Иванович согласился с ним, но прибавил, что я еще очень молода.

Во всяком случае, это очень приятно.

Последнее время мне иногда ясно представляется, что Василий Иванович полюбит меня. Почему? – не знаю.

Недавно подошел ко мне и сказал, что слышал хорошие отзывы обо мне, будто бы я хорошо играю Леля. Говорит, что ему об этом многие говорили.

Скоро наш спектакль. Что-то будет?

> 12 октября [1906 г.]

Пока – хорошая полоса идет: в смысле занятий делаю большие успехи, играю водевиль – и, кажется, прилично. Будем показывать его Станиславскому.

Но в общем – особенно не радуюсь, научена опытом: за все это дорого заплатить придется в конце концов.

Ну да что Бог даст!

Знаю только, что этот год будет иметь решающее значение в моей судьбе.

> 13 октября [1906 г.]

А все-таки, если мне скажут: сцена или он? – я отвечу – сцена.

> 14 октября [1906 г.]. Суббота

Нет, нет, нет! – Нужно выкинуть это из головы. Глупости… Увлечение… К чему…

Не надо, не надо! Он, он один… Зачем еще это?!

А все-таки чувствую, что он мне не безразличен… Нет… Что-то влечет к нему, тянет… Что это?! Что же это?!! А, с одной стороны, что-то в моей душе радуется этому. Вася!.. (Я сейчас первый раз мысленно назвала его так.) Вася! Помоги мне! Если бы ты взял меня сейчас – я была бы в безопасности от этого. Ведь я все-таки верю, что придет время, когда ты – подойдешь ко мне первый… Так лучше сейчас, скорее…

Пока душа полна только тобой, одним, одним… Да, да, да…

Пока еще не поздно.

Есть время…

1 час ночи.

Сейчас вернулась из театра. Катались с Андреевой [М. А. Андреевой (Ольчевой)] и Кореневой на лихаче.

Хорошо, лихо…

Но еще острее почувствовались одиночество и потребность ласки и тепла. Захотелось мчаться так не с Андрюшей [М. А. Андреевой (Ольчевой)] и Лидией Михайловной [Кореневой], а с ним… далеко-далеко…

А Владимир Иванович [Немирович-Данченко] – нет, вздор…

Не буду даже и думать об этом.

Поразила меня Мария Николаевна [Германова. – Более поздняя приписка]. Позвала к себе в уборную маленькую Маруську и вдруг спрашивает – что у Владимира Ивановича и Коонен – роман?

Какая нелепость и какая гадость…

Я допускаю, что Владимир Иванович интересуется мной, но увлекаться… Он смотрит на меня как на ребенка… Нет, нет… Да и мне померещилось. Увидала на спектакле Василия Ивановича, и слетело все мигом.

> 15 октября [1906 г.]

Сегодня утром, только пришла в театр, набросились на меня несколько человек с поздравлениями: «Владимир Иванович [Немирович-Данченко] без ума от вас!», «Так вас расхваливал вчера» и прочее, и прочее.

Николай Григорьевич [Александров] взял меня под руку, отвел таинственно в уголок и тоже начал говорить о том, что Владимир Иванович страшно заинтересован мной, «в безумном восторге» [от меня. – вымарано], и от «Снегурки», и от водевиля…

С одной стороны, это, безусловно, радует меня, придает силы и энергии, ну а с другой – так пугает очень…

Хорошо, если Владимир Иванович увлекается мной как интересным материалом и ничего больше, а вдруг… Господи! Страшно подумать…

Что тогда делать?

Уйти из театра?

Ой, как жутко…

Да, этот год скажет что-то важное и решающее…

> 18 октября [1906 г.]

Слава моя растет…

Многие в театре заговорили обо мне… Жутко.

Мария Николаевна [Германова] позвала меня вчера к себе в уборную, распиналась передо мной и, наконец, опять предложила заниматься с нею сначала репликами в «Бранде»[182], а потом отрывком.

Говорит, что, увидав, как я играю в «Бранде», почувствовала во мне много интересного, и очень захотелось заняться со мной, «конечно, если это вам не неприятно и если вы верите в меня»…

И улыбалась при этом – так ласково, так приветливо.

Сначала я поддалась на хорошие глаза и добрую улыбку и поверила, что все это искренно. Но потом сомнение взяло, когда вспомнила, что говорила Маруська [М. А. Андреева (Ольчева)]. Очевидно, это все неспроста. Есть здесь подоплека. Мне кажется – прямая цель заставить меня полюбить себя, а раз я ее люблю – все пути к Владимиру Ивановичу отрезаны[183].

А может быть, и другое что. Бог знает. Трудно читать в чужой душе.

Мне хорошо последнее время. Но я боюсь… Боюсь, что это кончится, и что будет тогда?

Я стала смелее как-то. Развязнее… Держусь бойко и [смело. – зачеркнуто]…

Не знаю, для чего, при Василии Ивановиче стараюсь быть ближе к Егорову[184]. Замечает он это или нет? Господи, и все-таки есть надежда в душе.

Да, да, это должно быть. Неминуемо!

Он полюбит меня.

Но когда это будет?

Боюсь, что у меня тогда не будет того, что теперь есть.

Я люблю, люблю, люблю [его. – зачеркнуто], и всё в душе моей радуется, поет и ликует.

> 20 [октября 1906 г.]

Опять тоскливо. Что-то мучительное подступает к сердцу.

Плакать хочется…

Когда я буду покойно, безмятежно счастлива? Когда?

Сегодня в театре так томительно сделалось, так тяжко!

По-прошлогоднему…

Ушла на улицу. День ясный, солнечный, морозный. Пошла бродить по улицам. Долго ходила, пока не встретила Василия Ивановича, но он только раскланялся и даже руки не подал. И такой болью сжалась душа. Так невыносимо тяжело стало. Все же я люблю, люблю его… бесконечно…

Я часто мечтаю о самых невозможных вещах… То воображаю, как мы мчимся вихрем куда[-то] далеко-далеко… ветер дерзко дует в лицо, чуть не срывая с нас шляпы, а [три слова вымарано] он крепко держит меня в своих объятиях, и я ему рассказываю про свою любовь.

То представляю себе, как я где-то за кулисами перед выходом – вдруг бросаюсь к нему, плачу горькими слезами и говорю всё, [всё. – зачеркнуто]…

А он ласково прижимает меня к себе, гладит рукой мои волосы и говорит: «Девочка моя хорошая…»

И каких-каких картин не рисуется еще в воображении, и легче на душе становится.

> 21 октября [1906 г.]

Дни стоят ясные, солнечные, а ночи совсем голубые… серебристые, прозрачные… как в сказке…

И неспокойно становится… тесно… [душно. – вымарано] душа рвется куда-то…

Лететь хочется…

Бурной ласки хочется…

А Василий Иванович все ночи напролет проводит с компанией в Гурзуфе или где-то еще…

Что же это?

А жизнь летит, летит без остановок…

> 25 [октября 1906 г.]

Много времени в театре провожу с Василием Васильевичем[185].

И когда долго не вижу его – становится скучно…

Новое увлечение.

Опять душа становится подвижной, склонной меняться на маленькие чувства.

Тоскливо на душе…

Теснит грудь…

> 26 [октября 1906 г.]

Так, как будто хорошо все…

В работе чувствуются успехи… Но на душе [все еще. – зачеркнуто] нескладно. Какая-то неудовлетворенность. Тоска по чем-то…

Сегодня Василий Иванович все советовал лечиться, гов[орит], что я очень изменилась, на себя не стала похожа…

Если бы он знал…

[И т. д.]

Мой старый друг! Наш милый доктор здесь?!

Зайдите!

> 27 [октября 1906 г.]

Я люблю его… Я мечтаю о нем… Когда я встречаю его или вижу издали, как он идет, – мне хочется протянуть к нему руки и сказать: Солнышко мое… весна моя[186]…

> 28 [октября 1906 г.]

Сегодня утром ездили на санях. Я шла в театр и, по обыкновению, «воображала»…

Вечером на «Горе от ума»[187] он подходит ко мне и говорит: «Сегодня снег выпал – поедем по первопутку далеко-далеко…»

И мы едем…

Несемся каким-то диким вихрем. Небо – голубое, в звездах…

Снежок скрипит…

Мороз щиплет лицо…

Ветер поднимает целые вихри снежинок, кружит их, бросает на нас с какой-то смеющейся дерзостью. А мы летим… летим…

> 29 [октября 1906 г.]. Воскресенье

Вчера был момент, когда мне опять показалось что-то особенное, необычное во взгляде Василия Ивановича.

Господи, Господи, но ведь это все – моменты!..

Я все боюсь, что ничего не будет…

И чувство мало-помалу заглохнет, зачахнет… и пустота останется…

> 30 [октября 1906 г.]. Понедельник

Опять на душе неспокойно…

«Щекочет» что-то…

> 31 [октября 1906 г.]

Боже мой! Как тоскливо! Как скучно! В работе – перерыв благодаря усиленным репетициям[188]… В душе – пусто… физическое утомление – отчаянное…

Кругом – мелкие неприятности, дрязги вьют свою отвратительную паутину, которая затягивается все плотнее и плотнее.

Боюсь, что стянет по самое горло: дойдет дело до петли…

> 1 ноября [1906 г.]

Потянулась несчастливая полоса… Каждое утро идешь в театр и все думаешь: авось сегодня случится что-то радостное, хорошее, мечтаешь о чем-то, ждешь, надеешься, и в конце концов – ничего, кроме отчаянной тоски, ничего светлого, приятного, за что можно было бы уцепиться…

Возвращаешься домой еще более пришибленная, как бы придавленная страшной тяжестью…

И ждешь вечера…

Мечтаешь о звездной голубой ночи…

> 2 ноября [1906 г.]

Сегодня Самарова похвалила за Рози[189]. Это немножко приподняло настроение. Если и Рози понравится Владимиру Ивановичу [Немировичу-Данченко], тогда, значит, все хорошо…

Нужно жить радостно и бодро…

Опять… шевелится что-то хорошее в душе, какие-то надежды на лучшее…

Только вот Василий Иванович…

> 4 ноября [1906 г.]

Василий Иванович все жалуется на свою «старость»[190]… Милый, хороший! Сколько в нем обаяния – это поразительно!

Дела идут вяло… Работать немного приходится… Грибунин вчера говорил, что Владимир Иванович [Немирович-Данченко] опять расхваливал меня. Все это хорошо… только на самом деле есть ли что? – Хотя, слава богу, веры в себя немного прибавилось…

Сейчас потушу лампу и до театра полежу немного…

Лампадка горит, уютно…

У нас – гости сегодня, это не совсем приятно…

Лягу и буду думать… мечтать…

> 5 ноября [1906 г.]. Воскресенье

2 часа ночи.

Сейчас с Собиновского концерта[191]…

Едва досидела до конца.

Не то, не то, не то…

Отвыкла я от людей, что ли, или сами люди настолько неинтересны, что хочется бежать от них, – не знаю… но только скучно сделалось, тоскливо до отупенья…

Вышла на улицу – и с восторгом подумала, что завтра с утра уйду в театр, увижу «своих», буду заниматься…

С ними я уже так свыклась, [так привыкла видеть. — вымарано], так [всех. – вымарано] [два слова вымарано] полюбила их, точно часть души моей они отняли у меня…

А туда, «к людям» – не пойду больше… Чужие они мне все… Не хочу и боюсь их.

> 8 [ноября 1906 г.]

Сейчас Вахтанг [Мчеделов] сказал мне: «Не будь вы, выражаясь мягко, так наивны – вы были бы счастливы; то, что я подозревал раньше, оказалось истиной, сегодня я в этом убедился…»

Что-то дразнит и поддакивает – Да, он прав…

Боже мой! Неужели это возможно!

Хочется быть умной, все знать, чтобы чувствовать себя свободнее и развязнее… Буду много читать…

Работа двигается… Вчера читала на уроке Розу Бернд, дала безумный темперамент. М. А. [Самарова] остолбенела.

> 9 [ноября 1906 г.]

Сегодня опять показалось что-то особенное в Василии Ивановиче.

Ах, а может быть, все вздор!

А мечта все растет, все крепнет с каждым днем!

> 10 [ноября 1906 г.]

Сегодня шло «Дно».

Говорила с Василием Ивановичем и Василием Васильевичем [Лужским]. С Василием Ивановичем – так, о вздоре… А с Василием Васильевичем, как всегда, тепло и мягко. Он рассказывал о том, что Владимир Иванович очень хвалит меня и еще той весной на каком-то репертуарном заседании предложил выпустить меня – Герд[192]. Но в конце концов сам решил, что это статья неподходящая, что это – рискованно…

Во всяком случае – меня это порадовало очень…

Милый Василий Васильевич. Какой он приятный, теплый… Хорошо с ним… Если бы вот…

> 11 [ноября 1906 г.]. Суббота

Утро.

Сегодня не иду в театр: нездоровится. Буду сидеть дома – читать, заниматься.

> 12 [ноября 1906 г.]

Сегодня утром пошла на репетицию. Пришла в театр и вдруг почувствовала себя скверно… Походила немного, поговорила с Братушкой [С. С. Кировым], еще кое с кем и ушла домой.

Теперь совсем осипла. Завтра, вероятно, тоже придется сидеть… Тоскливо…

Нехорошо хворать…

Это отвратительное чувство беспомощности, бессилия…

Ужасно!

Работать не могу…

Иногда мне даже не хочется, чтобы Василий Иванович полюбил меня теперь…

Лучше после, когда я буду «большой актрисой»… Когда я [не буду. – зачеркнуто] перестану стесняться с ним, чувствовать себя такой девочкой. – А то ведь бывают минуты, когда я представляюсь себе такой маленькой, такой несчастненькой перед ним, и невольно съеживаюсь, опускаю глаза и отвечаю невпопад. Это ужасное чувство… Я презираю и ненавижу себя в эти минуты! Вдруг является какая-то угловатость, неловкость, все, что я ни говорю, – кажется глупым, смешным, все, что ни делаю, – нелепым и некрасивым до крайности…

Ужасно[е] состояние! Хочется сквозь землю провалиться!

И вот минутами мне кажется, что если бы он и полюбил меня, то не исчезло бы у меня это чувство своего «ничтожества» перед ним. [Всегда я чувствовала его превосходство над собой. – зачеркнуто], сознание, что мне далеко до него, что я стою лишь у подножья той большой горы, на вершине которой находится он – гордый в своем величии. И возможно, что у нас создались бы какие-то уродливые отношения, которые отравляли бы и мне мою любовь, и ему были тягостны. Да, так вот…

Лучше пусть это будет годика через 1 ½. К тому времени и я поотшлифуюсь и подвырасту, кто знает, быть может, [буду. – зачеркнуто] перестану быть «одним недоразумением»… И тогда пусть лучше это свершится… А до той поры – работать, работать… Работать с тем, чтобы приблизиться к нему, подняться до него!

> 13 ноября [1906 г.]

Сегодня опять просидела весь день. Завтра, кажется, обречена на то же…

Невыносимо скучно.

До отупенья…

Уже надоели и книги, и отдых, и комната, и все, чем так дорожишь, когда приходится брать урывочками.

Мыслями и душой все время там, в театре, со всеми своими… Господи, иногда я с ужасом думаю, что будет, когда придется уходить из театра? Навсегда оставлять то, к чему так крепко, неразрывно приросла душа…

Жутко становится…

А может быть…

Ведь многие в театре уверяют меня в этом…

Может быть, не придется уходить… Не верю в возможность этого, но хочется верить… И часто мечтаю и обманываю себя…

Ну что ж, и пускай…

Пусть мечты останутся мечтами. Зато когда думаю об этом – так хорошо! А там будь что будет… Провинция так провинция! Хоть зоологический сад…

Жизнь все-таки останется такой же, как и теперь, – «трудной, тяжелой и в то же время невыразимо счастливой»[193]!.. Да, [такой же красивой и счастливой. – вымарано]. Да, и пройдет много-много лет, выльется жизнь в другую, новую форму, но по существу, по смыслу – никогда не изменится и будет все та же – «тяжелая и счастливая»…

> 14 [ноября 1906 г.]

Сегодня опять какой-то необыкновенный день…

С утра почувствовала себя лучше и пошла на репетицию.

И все так хорошо отнеслись, так заботливо расспрашивали о здоровье, обо всем, что невольно растрогалась как-то… А потом Василий Иванович подошел, пообещал принести вечером пилюльки, и опять такой нежный был, такой необычный.

А тут Вахтанг [Мчеделов] все подзадоривает, говорит, что знает одну вещь, которая может меня сделать безмерно счастливой… Потом – Коновалов[194] божился и клялся, что Василий Иванович «здорово заинтересован мной»… И много, много еще всяких приятных мелочей. Владимир Иванович [Немирович-Данченко] спрашивал о здоровье и тоже так хорошо смотрел…

Кончилась репетиция; стали расходиться, а я решила остаться до вечера – смотреть «Три сестры»[195].

Константин Сергеевич [Станиславский] остановился, поговорил со мной, сказал, что хочет меня посмотреть в чем-нибудь, и тоже был какой-то необыкновенный: простой и не страшный.

Потом очень много говорили с Сулержицким[196]. Он сидел со мной до ½ 7-го.

Говорили об искусстве, о школе, обо мне.

«Я почему-то очень верю в вас, и еще с прошлого года, когда вы только что поступили, я сразу обратил на вас внимание, полюбил вас и вот присматриваюсь к вам. Мне кажется, вы быстро пойдете в гору. Только в одном я боюсь за вас как за актрису: что вы полюбите свет, славу, блеск, захотите быть впереди… А этого не должно быть… Старайтесь всегда оставаться в тени, не теряйте своей чистоты… И тогда вы – настоящий художник. – Василий Иванович, например, именно и обаятелен так – благодаря своей скромности и этой вот чистоте… Старайтесь быть такой, как он…»

Да – такой, как он!

> 15 ноября [1906 г.]

Сегодня что-то тяжко…

Хрипота не проходит, заниматься не могу, и это мучает ужасно! Сегодня читала с Марией Александровной [Самаровой] – Рози, и – ничего… пустое место…

И опять, опять – это неприязненное чувство к Кореневой.

Противно…

(Сейчас откинула глаза, и взгляд упал прямо на коробочку с пилюльками, которую притащил сегодня Василий Иванович; и сейчас же все злое, отвратительное, нечистое – отошло куда-то далеко, далеко, и одно хорошее, светлое чувство разлилось ясной волной, и так чисто, так безмятежно стало на душе…

Господи, если бы это свершилось теперь… Скорее, скорее… Потом будет уже не то…)

Сегодня «Горе от ума».

Все жду… жду…

Скоро Рождество…

Новый Год!

> 16 ноября [1906 г.]

Вчера на «Горе от ума» Василий Иванович опять очень заботливо расспрашивал о здоровье и вообще был как-то нежен.

Хороший мой!

Когда я смотрю на него, – в душе моей поднимается гордость.

Какой он большой!

Никогда не дорасти до него!

> 17 ноября [1906 г.]

Сегодня Василий Васильевич [Лужский] сказал мне, чтобы я присматривалась к Герд, следила за мизансценами и прочее – «пусть на всякий случай роль будет готова»…

Это и обрадовало, и перепугало вместе с тем. Страшно! Такая трудная и ответственная роль. Не осилю ее.

А сегодня вечером Званцев[197] говорил, что Станиславский хочет, чтобы я «присматривалась» к Ане в «Вишневом саду».

Я даже не обрадовалась, напротив того, на душе стало тягостно и скверно. Ведь если я сразу возьмусь за какую-нибудь настоящую роль, я «сяду», и все будет кончено! Господи, как страшно! А так, может быть, я бы постепенно, постепенно двигалась вперед и в конце концов чего-нибудь достигла.

И с другой стороны, я буду чувствовать себя неловко по отношению к Кореневой. У нее Аня – хорошо [выходит. – зачеркнуто] идет, и сама она так подходит к [ней. – зачеркнуто] роли. И если Коренева узнает это – ей будет страшно неприятно. Она – завистливая.

Да, еще неприятно покоробило сегодня: Вендерович[198] вдруг спрашивает: «Что у Качалова с Аваловой[199]– любовь?» Меня передернуло…

Действительно, они часто бывают вместе, говорят, она влюблена в него, – это я давно знаю, но неужели и Василию Ивановичу может она нравиться. Ведь она – такая мещанка, что-то такое «простенькое»… отвратительно-пошлое[200]…

Не может [она. – зачеркнуто] быть у него такой вкус! Если [бы. – зачеркнуто] это действительно так (чему я пока ни минутки не верю), – то я отказываюсь от него.

Вырываю все… Как будто бы ничего и не было, и начинаю новую жизнь. Не стану из гордости, из уважения к себе и своему чувству – любить человека с таким вкусом. Господи! А [сердце. – зачеркнуто] внутри сейчас как-то замерло что-то…

Страшно! Страшно мне за себя.

Да, этот год скажет что-то очень большое в моей жизни!

Но что? Что?

> 18 ноября [1906 г.]. Суббота

Туманят мне голову…

Ничего не соображаю!..

Говорят, будто бы и Лизу в «Горе от ума» дадут мне пробовать…

Господи! Что же это? Неужели возможно! Я буду играть! Играть в Художественном театре! Нет, не верится…

Сейчас читала «Вишневый сад»…

[Звонили к всенощной… Чувствовалось какое-то особенное настроение. – вымарано.] Утренний рассвет… Птички поют… Морозец… Белые деревья… Что-то тихое, безоблачно-ясное, радостное…

Дошла до выхода Пети[201], и вдруг такая волна поднялась внутри, что-то такое высокое, прекрасное охватило душу! Захотелось плакать, молиться, делать что-то необыкновенное…

«Солнышко мое, весна моя!» И встал перед глазами любимый образ, весь какой-то лучезарный, сияющий, и все кругом осветилось дивным светом, и такая радость поднялась внутри, что я буквально не знала, что сделать, как себя сдержать, чем затушить ее.

Господи! И, с другой стороны, – тревожно очень! Так тревожно, так беспокойно, как никогда еще не было!

> 19 ноября [1906 г.]

Сегодня день прошел серо и скучно. Ничего интересного.

Только Братушка [С. С. Киров] рассказывал о разговоре с Василием Васильевичем [Лужским] – обо мне. Василий Васильевич опять говорил, что я самая интересная и самая талантливая из учениц; потом говорил, что они все (начальство) многого ждут от меня и считают очень способной!

Опять жуть как-то напала: не чувствую в себе настолько силы, чтобы оправдать их ожидания…

Боюсь, что «сяду» в конце концов и все будет кончено!

Василий Иванович смотрел сегодня «букой» – был сухой и скучный.

Я не люблю его, когда он такой…

Определенно – «не люблю»…

> 20 ноября [1906 г.]. Понедельник

Сегодня утром – только пришла в театр – разбудоражилась ужасно: маленькая Маруська [М. А. Андреева (Ольчева)] таинственно отзывает меня в сторону и говорит, что против меня составляется целая коалиция: несколько человек из труппы убеждены, что у меня роман с Владимиром Ивановичем [Немировичем-Данченко], и из ревности, или уж Бог их знает из‐за чего, но только готовят мне погибель. Кто – она не назвала. Противно это… ужасно!

Не стоит об этом думать.

Сейчас катались с Братушкой [С. С. Кировым] и Кореневой до Петровского парка.

Ночь изумительная: ясная, морозная, небо [голубое] в звездах, луна…

Хорошо! Что-то прямо сказочное. Сильный ветер… лес шумит… и шум – таинственный, глухой [нагоняет много мыслей, воспоминаний. – вымарано], поднимает тихую, сладкую боль в груди, тоску по чем-то… прекрасном… Хочется подняться от земли, улететь куда-то ввысь… к звездам.

> 21 [ноября 1906 г.]

Была на Грузинском вечере.

Опять что-то тяжелое насело, как на Собиновском…

Не люблю я этого шума, блеска, света, этой массы пестрого народа…

Чувствую себя всегда чужой и одинокой. Теряюсь как-то и кажусь себе такой «маленькой, несчастненькой»[202], неинтересной…

Да и действительно, почему-то на таких вечерах я бываю удивительно неинтересна…

А в общем – вздор все это!

Не в этом дело!

Да, конечно.

Надо жить.

Жить и работать.

> 22 [ноября 1906 г.]

Днем.

Мне хочется иметь чистую-чистую душу, прозрачную как кристалл. И с такой душой – работать.

Освободиться от всяких скверных мыслей, нечистых желаний. Быть ясной, простой и хорошей [светящейся какой-то. – вымарано]. Кто-то в театре недавно сказал, что у меня лицо светится, как у Веры в «Обрыве»[203], когда она узнала, что любима, и многие думают, что у меня есть какое-то счастье, и следят за мной, и строят всякие предположения.

А я… на самом деле, я счастлива? По-моему – да.

В работе – успехи, желаемое как будто близко…

А главное, впереди – еще борьба, борьба с большой надеждой на хороший исход… [В деле достигается – чего хотелось, в любви нет. – вымарано.]

После спектакля.

Сегодня говорила с Марией Николаевной [Германовой].

Странная, странная она. Говорит, что если сыграет Агнес скверно, то застрелится или отравится, а потом вдруг такую вещь: «Зато если хорошо выйдет, – тогда берегитесь – без борьбы не уступлю…»

Я растерялась и только и сказала: да Бог с вами, Мария Николаевна, что вы? А в общем, это оставило какое-то странное впечатление – не скажу, чтобы неприятное, но какое-то все-таки давящее…

И опять-таки – жаль ее, жаль безумно!

Сейчас во время «Горя от ума» Василий Иванович опять был хороший, ласковый… Что-то опять светилось в глазах… И снова – на душе ясно, на мир Божий хочется глядеть открытыми глазами…

> 23 ноября [1906 г.]

Днем.

Опять тоскливо… Ноет душа… Так тяжело! Так тяжело! Отчего? – Определенно даже ответить не могу. Сегодня Коренева подчитывала Аню, и очень хорошо, и опять как-то не по себе сделалось: [что. – зачеркнуто] если мне дадут Аню – я буду чувствовать себя в преглупом положении, как-то неловко будет перед Кореневой[204]… Не должно этого быть, иначе трудно будет мне на сцене…

После спектакля («3 сестры»).

Взбудораженная я очень…

На душе странно – трепетно…

Не думаю, чтоб это было хорошо…

Очевидно, подстерегает что-то [из‐за угла. – вымарано] скверное.

Господи! Как хочется стряхнуть с себя все нечистое, как хотелось бы иметь душу ясную, светящуюся…

> 24 [ноября 1906 г.]

Сейчас с «Вишневого сада»…

Кажется – сколько ни смотри, и всегда будешь приходить домой чуть не обалделой.

> 25 ноября [1906 г.]

Через месяц – Рождество…

Хороший праздник…

А скоро год, как мы отправлялись за границу…

Господи! Как время-то летит!

Ужас!

> 26 [ноября 1906 г.]

Сегодня днем была репетиция «Бранда» III картины. Первый раз нынче сказала свои реплики хорошо. Это очень как-то подняло настроение… Приятно… Василий Иванович сегодня поздоровался со мной и, к чему – не знаю, сказал кому-то – «наша будущая гордость»…

Очевидно, и он что-то слышал про меня… Но почему никогда ничего не говорил? – вероятно, думает, что я могу возгордиться. Хороший мой! Чудный мой! Любимый…

Кто на земле лучше тебя?!

Василий Васильевич [Лужский] сегодня угадывал – кем я увлекаюсь в театре: сначала сказал – В. И.К., а потом – В. И.Н. Д. …

Я ничуть не смутилась, засмеялась и сказала, что он попал пальцем в небо.

Кажется, он поверил, что ошибся. Славный Василий Васильевич – очень!

Хорошая душа! Мне кажется, я могла бы быть его [добрым. – вымарано] хорошим другом… [желала бы. – вымарано] быть с ним очень откровенной!

Последнее время не отходит от меня Братушка [С. С. Киров]…

Мне он после тюрьмы стал как-то симпатичнее, я много говорю с ним и как-то хорошо себя чувствую в его обществе. Теплый он, душевный[205].

> 27 [ноября 1906 г.]. Понедельник

Сегодня утром пришла в театр – скучища страшная. На уроке прямо томительно. Удрала с малой сцены вниз. Скоро пришли Василий Иванович и Званцев; Василий Иванович из лечебницы Майкопа, после душа – свежий, бодрый, хороший. Пошли все в фойе: они пили чай, а я сидела так. Василий Иванович заботливо прикрыл окно шторой, чтоб мне не дуло… Сидели долго… говорили, так просто, хорошо… Несколько раз ловила на себе этот его «особенный» взгляд…

И каждый раз он улыбался, а я переводила глаза куда-нибудь в угол. Говорили о провинции. Василий Иванович говорил, что я и понятия о провинции не имею, если смотрю так светло на свое будущее…

Он говорил, что это такой ужас, такая яма, что не дай бог[206]… Но меня не ужаснул ни одним словом: мне так хорошо было сидеть тут, с ним, так просто, [как с [нрзб.] знакомым. – вымарано] болтать, смеяться, чувствовать себя оживленной и интересной!

Он говорил о тех разочарованиях, которые неминуемо должны постигнуть меня, а я слушала его голос, чувствовала, что он так близко, и душа волновалась трепетной радостью, лицо улыбалось, и никакие ужасы будущего не смущали душу.

> 28 [ноября 1906 г.]

Мне хорошо… Сейчас с репетиции 7‐й картины[207]. Не знаю, случайно или умышленно Василий Иванович во время монолога обнял мою голову и прижал к себе… Обыкновенно ему попадалась Полуэктова[208], но сегодня, несмотря на то что она стояла передо мной, первая к нему, он положил руку на мою голову и затем тихо, незаметно привлек к себе…

Я вся трепетала…

Господи! Что будет?! Чем все это кончится?!

> 29 [ноября 1906 г.]. Среда

В [четверг. – зачеркнуто] понедельник будет смотреть меня Константин Сергеевич [Станиславский].

Волнуюсь…

Не могу заниматься последнее время… Опять личное чувство, [забросила все. – вымарано] заполнило всю душу, и посему – на сцене – пень пнем. Скверно!

9 часов.

Тишина сейчас страшная…

Никого нет в доме… Я одна… Только часы – мерно отбивают «тик-так, тик-так»… И больше ни звука…

Иногда такая тишина приятна… Хорошо думается как-то…

Воспоминания ползут, мечты охватывают душу…

Большие, сильные, красивые.

> 30 [ноября 1906 г.]. Четверг

Сегодня на душе скверно: тускло, уныло… И день – такой сырой, слякотный, туманный. Обыкновенно хоть воздух помогает: как охватит морозной крепостью, обвеет свежим сильным ветром, – вся тоска разом пропадает, и легко на душе становится, и жить хочется – страстно!

А сегодня воздух – тяжелый, душный, висит как-то без движенья… Неприятно… Скучно!

> 1 декабря [1906 г.]. Пятница

Сегодня репетировали «Снегурку», и было ужасно! А у меня, кажется, хуже всех…

Печально…

Главное – то, что я ничуть не волнуюсь, и вообще за последнее время стала какая-то равнодушная…

Нужно иначе жить! Больше впечатлений, что ли! А то я кисну, кисну невыносимо!

Вахтанг [Мчеделов] недавно мне сказал, что для того, чтобы достигнуть полного счастья, полного удовлетворения, мне необходимо вырасти, перестать быть девочкой…

Последнее время я вот думаю, и мне кажется – он прав. Когда Василий Иванович увидит, что я уже не ребенок, увидит во мне женщину – он полюбит меня… Я убеждена в этом… Может быть, глупо утешать себя [этим. – вымарано] подобными надеждами, но я в это верю почему-то страшно! Он полюбит меня! Непременно. Я знаю это! Я знаю это!

> 2 декабря [1906 г.]. Суббота

С Кореневой мы последнее время в каких-то натянутых отношениях, не знаю, отчего это. Она все время с Андрюшей [М. А. Андреевой (Ольчевой)], а я – то одна, то с кем-нибудь из мальчиков.

Сегодня на «Горе от ума» Василий Иванович два раза назвал меня Аличкой. У него это как-то необыкновенно хорошо звучит: так тепло, мягко, просто…

Боже мой, Боже мой, за что, почему я его так люблю? Я как безумная… Когда он подходит ко мне – вся душа моя трепещет радостью, счастьем, все волнуется во мне, рвется навстречу ему…

Сейчас вспомнила Авалову, и стало как-то неприятно…

> 3 декабря [1906 г.]. Воскресенье

Волнуюсь перед завтрашним днем… Мне кажется, что мнение Станиславского будет иметь для меня какое-то решающее значение…

Если он останется доволен, тогда, быть может… Господи, даже дух захватило, – будет заниматься со мной…

Как хорошо! Какие мечты!

Но, по всей вероятности, – только мечты… Это невозможно! Это уже слишком…

И вдруг, после того как ему столько наговорили про меня, он будет ждать страшно многого и, увидав, что особенного ничего нет, – махнет рукой и скажет: «Вздор…»

Ой, это страшнее всего…

> 4 декабря [1906 г.]. Понедельник

«Снегурку» отложили на неопределенный срок.

Досадно ужасно!

Василий Иванович на репетиции сказал мне, что у меня – «томные» глаза, и смеялся. Хороший!

Когда он пришел, мы с Братушкой [С. С. Кировым] ходили по коридору и пели. «А вы хорошо поете!.. Это „Садко“[209]? – я знаю», и пожал руку так крепко… Все-таки, как ни работай, как ни забывайся, а мысли всегда около одного… Люблю, люблю, люблю!

> 5 декабря [1906 г.]. Вторник

Сегодня во время 7‐й картины Василий Иванович опять взял мою голову к себе. Я придвинулась к нему совсем близко, вплотную, спрятала свою голову в складках его балахона, и так хорошо мне стало, так легко и ясно на душе, так крепко почувствовала себя под какой-то его защитой…

Поздно очень. Скоро 3 часа. Надо спать.

> 6 [декабря 1906 г.]

Сегодня во время «Горя от ума» Василий Иванович опять был ласковый, приветливый и простой такой.

Мария Николаевна [Германова] назвала меня почему-то хитрой… Я обиделась. Тогда она повела меня к себе в уборную и все упрашивала не сердиться, говоря, что она не разумела под этим нехорошей хитрости, а просто ум и умение владеть собой. Все-таки не знаю, но минутами что-то тянет меня к ней… и тогда она представляется мне такой хорошей, такой чистой, и хочется тогда открыть ей всю душу…

Вот сейчас поймала себя… Пишу, а думаю все о нем.

Он, он, и больше ничего…

Я с ума сойду!

> 7 [декабря 1906 г.]

Сегодня Василий Васильевич [Лужский] сказал мне, что говорил обо мне с Василием Ивановичем, и Василий Иванович очень хвалит меня и возлагает на меня как на актрису большие надежды в будущем… Откуда это, как так? А Братушка [С. С. Киров] сегодня сказал мне, что Качалов ко мне неравнодушен, и маленькая Маруська [М. А. Андреева (Ольчева)] все уверяет, что он любит меня…

Неужели это правда? Неужели это возможно.

Я так люблю его!

Это погубит меня! Я не могу работать, не могу ни на чем сосредоточиться! Все время я думаю о нем… Только о нем.

И лицо мое улыбается, и на душе становится ясно, хорошо и радостно. Точно солнце светит мне и посылает свои теплые, ласкающие лучи мне навстречу!

Так хорошо – думать о нем!

Так хорошо любить его!

Сколько гордости ношу я в себе от сознания, что тот, кого я люблю, стоит на такой большой, недосягаемой высоте!

«Чудный! – нет равного тебе в целом мире»!

> 8 [декабря 1906 г.]

Опять сейчас что-то тоскливое сжало сердце. Стало тягостно и нехорошо.

Хочется бежать куда-то без оглядки!

> 9 [декабря 1906 г.]. Суббота

Около 6 часов.

Мучительно на душе…

Так нехорошо, так нехорошо, что не дай бог!

Господи! Какой это ужас!

Такое чувство, точно в самую глубь раны пропустили что-то острое, колючее и безжалостно бередят ее и растравляют.

Доходит почти до физической боли.

После «Горя от ума».

Тяжко! Василий Иванович не поздоровался и перед 3 актом не подошел и ни слова не сказал…

После III акта у меня кружилась голова, раздиралось [душа. – вымарано.] все внутри… Думала, что сойду с ума. В ужасном настроении пошла на IV акт. Уселась с Лаврентьевым. Я не выдержала и сказала ему, что тоска гложет… [два слова вымарано] настроение ужасное – хоть вешаться впору. Сидели, говорили…

Подошел Василий Иванович и вдруг так неожиданно – «Аличка» (передразнил Братушку [С. С. Кирова]) и улыбнулся так приветливо, ласково… Точно теплый луч упал в душу… Спала какая-то тяжесть, стало легче…

Он говорил о чем-то с Андреем Николаевичем [Лаврентьевым], а я потихоньку, исподлобья смотрела на него, думала о том, как он бесконечно дорог мне, и тоска жала грудь… И делалось так больно, так жалко… чего-то.

> 10 декабря [1906 г.]. Воскресенье

Днем.

Сегодня во время репетиции «фьорда»[210] вдруг перед самой моей репликой Мария Николаевна [Германова] мне говорит: посмотрите налево в бельэтаж. Я повернула голову – вижу, в ложе сидит Владимир Иванович [Немирович-Данченко]… Мне стало как-то неприятно и досадно [смотреть. — вымарано] на Марию Николаевну. Этим дело не кончилось: в антракте она подошла ко мне, пристально-пристально так посмотрела на меня и вдруг спрашивает: «Ну а что ж будет дальше, Алиса Георгиевна?»

Я посмотрела ей прямо в глаза – ясно и смело и говорю: «Не знаю, Мария Николаевна, ничего не знаю».

Повергла ее в большое недоумение.

Бедная, мне и жаль ее, и злоба на нее разбирает.

Боже мой, Боже мой! Если бы они знали, как все они мне не нужны, как не нужно мне их внимание, их любовь!

Впрочем, нет, лгу сама себе. Мне дорого отношение Владимира Ивановича. Очень дорого…

Я лгу, когда говорю, что он для меня – ничто… Лгу, лгу…

Я не равнодушна к нему, нет! Более того, бывают минуты, когда я увлекаюсь им серьезно и глубоко. Что это – я не знаю…

Но бояться меня? Милая Мария Николаевна… Зачем, Господи!.. Да разве я стану на ее дороге… Без малейшего намека с ее стороны – я отойду в сторону…

Мне это не нужно…

А я по себе знаю, как ужасно, когда внимание дорогого человека обращено не на тебя, а на другого…

А для меня Владимир Иванович…

Нет, нет, не надо.

После спектакля «Дно».

Василий Иванович опять был ласковый…

Что это, дразнит он меня, что ли?

Не пойму его… То вдруг такой приветливый, милый [провожает глазами. — вымарано], смотрит вслед, когда я прохожу, оказывает всевозможное внимание, то – холоден, равнодушен, забывает здороваться, почти не смотрит…

> 11 [декабря 1906 г.]. Понедельник

Сегодня хороший день… Приятный [слово вымарано].

Во-первых, я была очень интересна, – а когда я чувствую себя хорошенькой, то становлюсь оживленной, веселой, настроение как-то поднимается…

Затем – удачно репетировала в «Драме жизни»[211]… Оставила, кажется, хорошее впечатление, по крайней мере Сулер [Л. А. Сулержицкий] несколько раз определенно похвалил. Утром много говорила с Адашевым[212]– нагородил он мне много всякой всячины, между прочим не утерпел, конечно, чтоб не упомянуть о своей чистой, «платонической» любви… В это время шел «Бранд» на сцене. Попросили нас попеть за кулисами. В одном месте мне пришлось петь одной. Пела в полутонах очень скверно, часто срываясь, потому что болит горло.

Вдруг Василий Иванович после репетиции подходит ко мне – я стояла с Ольгой Леонардовной [Книппер-Чеховой], – здоровается и говорит: «А как Аличка поет – знаменито! Я давно не слышал такого голоса, такой свежий, приятный голос – удивительно поет… и „неги столько“!» Я не знала, радоваться мне или счесть это за насмешку и обидеться. Но Василий Иванович, когда я ему сказала – «как [вам. – вымарано] не стыдно смеяться [надо мной. – вымарано]», начал божиться и клясться, что говорит искренно: «Вы даете настроение всему „Бранду“… Клянусь вам, что вы доставили мне огромное наслаждение»… и дальше в этом же роде… Ольга Леонардовна подтвердила, что у меня «чудесный» голос, и высказала желание послушать меня. Зовет к себе в четверг перед «Горем от ума» – с романсами[213].

Думаю пойти. Уж очень занятно, что она скажет. Боюсь только, что очень разочаруется.

Вечером сегодня слышала, как Василий Иванович опять восхвалял мой голос – Муратовой[214].

Если бы он знал, что он сделал для меня!

Сегодня сказал между прочим Бутовой[215], которая стояла и разговаривала со мной и с Братушкой [С. С. Кировым]: «Единственная пара, которой я завидую». Надежда Сергеевна [Бутова] стала ему говорить что-то: до меня донеслось – «светит, да не греет», «тебе завидно» и еще несколько фразок…

Родной, счастье мое!

Мария Николаевна [Германова] была сегодня такая грустная.

Поцеловалась со мной…

> 12 [декабря 1906 г.]

Уже скоро 3 часа – спать бы пора, да не хочется как-то…

Была генеральная «Бранда».

Кончилась поздно.

Что-то будет, как-то сойдет спектакль?!

Василий Иванович местами очень захватывает меня, но это не Бранд: это мягкий, нежный, лучезарный образ, весь какой-то светящийся – а не суровый человек с требованьем «иль всё иль ничего»[216].

Не то, не то, родной мой… Совсем не то! Ну да не беда, это не уменьшает его таланта.

Боже мой, как люблю его… Как люблю!

Сегодня он сказал мне: «Здравствуйте, любимица публики». И эти простые на вид слова влили мне столько радости в душу, столько надежды на что-то хорошее!

Счастье мое в [тебе. — вымарано] нем, в нем! О, если бы он любил меня! Если бы любил! Мне кажется, я бы разом выросла, углубилась еще больше, душа развернулась бы во всю ширь, как листочки цветка под лучом солнца, я поднялась бы на какую-то прекрасную высоту, стала бы гордой, сильной и смелой! Если бы он любил!?!!!

> 13 [декабря 1906 г.]

Сегодня днем во время репетиции «Драмы жизни» Василий Иванович пришел наверх, подсел ко мне (мы сидели рядом с Андрюшей [М. А. Андреевой (Ольчевой)]) и долго сидел и говорил, [так. — вымарано] сидели рядом близко-близко, почти вплотную, так просто и тесно… [конец фразы вымаран]. В это время я чувствовала его таким близким себе, таким родным! Мне было так ясно, так хорошо с ним… Как будто мы давно уже любим друг друга, и все светло и ясно нам впереди… Мне было странно, что он не обнял меня ни разу, ни разу не взял моей руки, не привлек к себе, так далеко я унеслась от действительности, так охватила меня моя мечта.

> 14 [декабря 1906 г.]

Последнее время тревожат меня 2 вещи: 1) перемена отношения Василия Васильевича [Лужского] и 2) то, что я отбилась от работы.

И то и другое мучает страшно.

Василий Васильевич очень заметно охладел ко мне… Не подсаживается, как бывало, не говорит, иначе здоровается. Все не то… Не то… Это отравляет мне все мои маленькие радости.

А их за последнее время порядочно: все хорошо говорят обо мне, все любят, все смотрят с большими надеждами. Василий Иванович – такой теплый, приветливый, ласковый, так хорошо, внимательно относится.

«Душа моя полна неизъяснимых предчувствий»[217]… радостных светлых надежд. И вот, если бы не это, если бы не Василий Васильевич – все было бы так хорошо – я была бы счастлива!..

Была сегодня у Ольги Леонардовны [Книппер-Чеховой].

Изумительно провела вечер.

Был у нее Сулержицкий, Ваня [И. М. Москвин?] и еще какой-то господин. Два последних скоро ушли. Ольга Леонардовна и Сулержицкий много пели, а я лежала в [гостин. – зачеркнуто] [на] уютном мягком диване и под звуки музыки и пение [любила. – вымарано.] тосковала о любви и радовалась ей, и сладкой болью грудь сжималась, и так было хорошо, так необыкновенно хорошо!

Засиделись, и кончилось дело тем, что я опоздала к выходу…

По этому поводу было много смеха и всяких острот…

Василий Иванович очень заинтересовался причиной моего позднего приезда на бал и тоже с таким интересом расспрашивал, так хорошо подсмеивался…

Боже мой! Нет, чувствует мое сердце, что я вытворю что-то ужасно [несусветно. — вымарано] – нелепое… Непременно! Не могу я ждать!! Сил нет!

> 15 [декабря 1906 г.]

Василий Иванович опять сегодня, когда поздоровался, сказал – «любимица публики»… Мне это приятно страшно! Даже почему – не знаю…

Но как-то хорошо, что он знает о хорошем отношении ко мне труппы. Родной мой!

Солнышко мое… весна моя!..

Во сне видала сегодня – будто я целую его руки, а они такие грубые, мускулистые, волосатые, синевато-красного цвета и все в морщинах…

Я каждую ночь вижу его во сне, вижу близким, любящим и засыпаю с улыбкой, и уже в дремоте – выплывает родной образ, и душа раскрывается навстречу… и что-то теплое, мягкое разливается по всему существу.

Люблю, люблю, люблю.

> 16 [декабря 1906 г.]

Василий Иванович сегодня поздоровался и рассмеялся. «Чего Вы?» – спрашиваю. – «От удовольствия». Пустяки все это, вздор, а между тем – как важна для меня эта мелочь, сколько дает мне одно его ласковое слово, теплый взгляд, улыбка… Догадывается ли он, как это сильно?..

Мария Николаевна [Германова] душила меня в коридоре, называла змеей подколодной и грозила убить… Хотя говорила она это в шутку, но за ней чувствовалось что-то другое, злое и неприятное.

> 17 декабря [1906 г.]. Воскресенье

Сегодня долго пришлось сидеть в театре. Была репетиция всей пьесы за столом в фойе[218].

Сидели до 6‐го часа.

Не выходит из головы разговор с Василием Васильевичем [Лужским]. Остановил он меня на лестнице у коридора. «Давайте поговорим, Алиса Георгиевна. [Или ведь. – зачеркнуто.] Впрочем, вы не любите со мной говорить…» Какое там, у меня вся душа затрепетала от радости…

Стояли, говорили. О том о сем, сначала об отрывках, потом о наших занятиях, потом вдруг Василий Васильевич спрашивает: «Что, Братушка [С. С. Киров] влюблен в Вас? Он не отходит от Вас, так жадно ловит каждое ваше движение, взгляд, это ваше особенное дыхание…»

Бог знает, может быть, я ошибаюсь, но показалось мне, что [Василий Васильевич. – вымарано] не просто говорил он об этом [и не просто. – вымарано], а не то как-то смущенно, не то еще что-то было [четыре слова вымарано]. Не могла уловить…

Потом тихо взял карандаш, который постоянно висит у меня на кофточке, подержал его в руке и осторожно опустил. И смотрел так хорошо и вместе с тем так как-то необычно…

Странно…

Мария Николаевна [Германова] сегодня утром поцеловала меня в обе щеки и спросила – не сержусь ли я на вчерашнее…

Милая, славная, бедная!

Василий Иванович поздоровался [сегодня. – зачеркнуто] очень хорошо: «Здравствуйте, дорогая», – и руку взял двумя руками, мне страшно нравится, когда он так здоровается.

Но потом, в антрактах, не говорили.

Завтра полная генеральная, днем его, вероятно, не будет в театре.

> 18 [декабря 1906 г.]

Вчера Василий Иванович сказал про меня и Братушку [С. С. Кирова] – вот настоящие Агнес и Эйнар – из 1‐й картины.

Хороший мой! А все-таки он удивляет меня иногда…

После генеральной. Ровно 3 часа.

Очень устала. Сейчас лягу. Да, в сущности, и писать-то особенно нечего. С Василием Ивановичем поговорить не пришлось, но поздоровались хорошо: крепко так; и во время 7‐й картины опять я стояла у него в ногах, как прошлый раз. Опять он придвинул мою голову к себе, а я свободной рукой обняла его, и так хотелось хоть край одежды его поцеловать, и на душе было так безгранично радостно.

С Василием Васильевичем [Лужским] была немая сценка, на одних глазах, не знаю, что она выражала – у меня смущение и любопытство, а у него что – не разберешь.

Занятно все это во всяком случае.

> 19 [декабря 1906 г.]

С января у нас появится новая личность в театре – сын Горева[219]– будет в труппе. Говорят, очень красивый.

Меня это известие обрадовало, заинтересовало и разволновало ужасно!

> 20 [декабря 1906 г.]. Среда

1‐е представление «Бранда».

Сейчас из театра. По-видимому, успех полный… Что скажут газеты – а публика принимала хорошо [два слова вымарано]. Все время думаю о Василии Ивановиче – какой он огромный актер, какой изумительный актер!

Путаются мысли… Рука едва движется… Спать пора… Скоро 3 часа.

Люблю.

> 21 [декабря 1906 г.]

Ну что же, все хорошо!

Газеты хвалят. Василий Иванович одержал огромную победу[220]. Радуюсь за него очень.

Но, с другой стороны, что-то щемит грудь, какая-то непонятная боль. Чувствую себя «такой маленькой, такой несчастненькой».

> 22 [декабря 1906 г.]

Вот она опять, эта страшная – тоска… Ползет медленно-медленно, тяжело, откуда-то с глубокого дна души, растет все больше, больше [три слова вымарано] и так страшно терзает душу, точно там ворочают чем-то острым и ядовитым…

Господи, тяжесть какая!

Что делать? Жить как??

В такие минуты я становлюсь апатичной, равнодушной ко [всему. – вымарано] окружающему и только с какой-то странной тупостью прислушиваюсь к внутренним ощущениям.

И дальше этого ничего нет. Энергия пропадает, силы рухаются <так!>, я опускаюсь как-то вся и не знаю, что сотворить с собой, куда деваться.

Боже мой, Боже мой!

Тяжело!

> 23 декабря [1906 г.]

Ура! Новый Год будем встречать в театре! Рада этому – страшно! Хотя, с другой стороны, жутко чего-то. Ведь я на всяких таких собраниях бываю обыкновенно очень неинтересна, и внешне, да и держать себя не знаю как, что делать с собой, не знаю. И вот теперь, когда я поразмыслила, это вовсе не представляется мне заманчивым. Напротив того, мне кажется, я измучусь страшно! Во-первых, я буду неинтересная и скучная, во-вторых, Василий Иванович будет ухаживать за кем-нибудь – и моя душа будет раздираться от боли, в-третьих, хотя это и неважно, мне одеться не во что будет как следует… Так вот…

И я уже представляю себе, как мне будет тяжело, с какой страшной тоской я приду домой, как брошусь в постель и буду плакать горько-горько… И мне уже заранее делается тоскливо и жалко себя… Ну да довольно об этом! Будь что будет!

Сегодня Василий Иванович был на репетиции «Драмы жизни»… Я так волновалась по сему случаю, что со мной чуть не сделался разрыв сердца. Когда мне нужно было сказать свою фразу – горло сжалось, как тисками, и я едва выговорила слова – шепотом.

Василий Иванович потом подошел ко мне, поздоровался, был такой милый, внимательный. Да, знаменательный разговор: «Вы стали грациозно бегать, – раньше этого не было». «Да что Вы, Василий Иванович…» – «Правда. Вероятно, вы другие башмаки носите. В прошлом году вы ходили вот так (представил очень похоже) и в ногах чувствовалась какая-то скованность, а теперь бегаете свободно и грациозно»[221].

Потом попрощались. Пожелали друг другу хороших праздников и разошлись.

Сегодня год ровно с того дня, когда я чувствовала себя [такой. — вымарано] бесконечно счастливой! Я хорошо помню этот день. Как я встретила его, как он проводил меня до угла, говорил со мной, и как душа моя трепетала счастьем. Я так хорошо помню это, как будто бы это произошло всего несколько дней назад.

Да, год! Много изменилось за это время [несколько слов вымарано] – и окружающее все, да и я сама. Теперь бы я уже не чувствовала себя на небе [от того. – зачеркнуто], если бы Василий Иванович благосклонно поговорил со мной и прошел несколько домов. Нет! Теперь не то! Не то, не то…

Сочельник. Тоскливо очень и тревожно на душе. Хочется чего-то… Ни за что не могу приняться, ничего не в состоянии делать… Волнение какое-то, и такое грустное, неприятное…

И воспоминания… Детство припоминается, и сердце сжимается болью и сожалением о том, что то время прошло безвозвратно, не вернешь его…

Сегодня много ходила по улицам. Я страшно люблю предпраздничную сутолоку, она хорошо действует на нервы, так приятно возбуждает… Думала, встречу Василия Ивановича. Но не встретила никого из наших. Может быть, поэтому еще и тоскливо так. Поеду в церковь… Отойду немного.

> 27 [декабря 1906 г.]

III день праздника.

Сегодня Братушкины [С. С. Кирова] именины. Очень зовет к себе, но я не пойду – хотел прийти Василий Иванович… И вот, с одной стороны, – тянет туда, верю и чувствую, что если он действительно придет тоже, то этот вечер вместе – не пройдет для нас бесследно, что-то случится. Ну а с другой стороны – подзадоривает что-то не идти – назло Василию Ивановичу…

Вот, не хочу и не хочу…

Не пойду – да и всё…

> 28 [декабря 1906 г.]

Днем.

Тяжело очень… Дома всякие неприятности, погода тоскливая, серая… Скучно… Очень неспокойно за Новый Год. Боюсь… Чувствую, что это будет ужасно… Такое страдание, что душа вся вымотается. И одеться не во что… Тяжело будет. А придется делать вид, что весело, хорошо… Господи, как страшно! Ужасно!

После спектакля «Бранд»… [Перед [нрзб.] поздоровалась с Вас. – вымарано.] Василий Иванович при здоровании <так!> очень долго держал мою руку в своей и потом спрашивал: «Ничего, что я вас зову Аличкой, вы не сердитесь?» Такой был хороший! Такой милый. [А в 7 картине [нрзб.] мою голову [нрзб.] — вымарано.] Маруськина [М. А. Андреевой (Ольчевой)] воспитательница после прошлого «Бранда» говорила Маруське: Василий Иванович так любовно держит все время Алину голову, видимо, она так вдохновляет его – что я все поняла… Каково? Значит, это заметно даже из публики.

Господи! Как я люблю его!

> 29 [декабря 1906 г.]

Завтра едем ряжеными к Ивановым[222]. Послезавтра – страшный день. Господи! Как жутко! Что-то будет. Я жду чего-то большого, значительного: или страданья огромного, или радости. Вернее, конечно, – первое. Мне вспоминаются прошлогодние вечера в Студии – когда я торчала всегда одна, в сторонке, не знала, куда приткнуться, вот как ребенок в обществе взрослых… И Василий Иванович был такой далекий-далекий… И теперь то же будет. Тем более, будет Нина Николаевна [Литовцева]… Господи! И все-таки в душе шевелится какая-то надежда… Ну а вдруг, вдруг что-то «неожиданно» случится… Интересное… важное…

Сегодня Вахтанг [Мчеделов] предложил опять начать заниматься… Долго говорили с ним… Опять захотелось работать, опять явились бодрость, подъем… Надолго ли только; в том-то и беда вся, что я, как порох, – то вспыхну ярко, то сразу потухну… [Половина листа оторвана.]

> 31 [декабря 1906 г.]

Из театра.

Взбудоражена очень… Завтра напишу обо всем подробно… Теперь только одно – хорошо было… очень хорошо… Мне кажется, этот вечер останется каким-то ярким, светлым пятнышком во всей [моей. – вымарано] жизни.

[Половина листа оторвана.]

> 1 января [1907 г.]

Новый Год.

Буду писать о вчерашнем.

Пришла я на «Горе от ума» в ужасном настроении: дома [уже. – зачеркнуто] успела пореветь… Тяжесть на душе – нестерпимая.

[Фраза вымарана.] Словом, ужасное состояние. Не знала, что с собой сделать, куда себя девать. Перед III актом вышла, как всегда, пораньше, чтобы увидаться с Василием Ивановичем перед выходом. Но он, хотя и видал меня [по всей вероятности. – зачеркнуто] издали, – не подошел, не поздоровался. Стало еще тоскливее… Наконец, во время акта подошел ко мне, спросил, здесь ли, «вместе» ли, – буду встречать Новый Год. Это немного порадовало. Отлегло… Перед IV актом стояла говорила с дядей Сашей[223]– рассказывала ему, как мне нехорошо, и спрашивала совета – что сделать. Заговорились… Вдруг кто-то тихо дотрагивается до моей руки. Обертываю голову – Василий Иванович – «Аличка, ваш выход…». Посмотрела на его лицо – лицо хорошее, ясное, светлое…

Стало почти совсем легко.

Оставался только страх – за вечер. [Три слова вымарано.]

Но вот наконец и чоканья, и поздравленья.

Сидела за ужином между Братушкой [С. С. Кировым] и Вахтангом [Мчеделовым]. Василий Иванович сидел далеко, по этой же линии, так что его я видала только мельком.

Не могу, однако, сказать, чтобы это сильно печалило. Я была очень интересная, кругом все говорили об этом, восторгались мной, и это нравилось мне, веселило, а на душе было радостно, легко и беззаботно.

Кончился ужин. Начались «комические номера»… Один занятней другого… Давно я так искренно и весело не хохотала!.. Чувствовала себя легкой, бодрой, молодой! Василий Иванович сидел впереди, часто оборачивался на наш столик, и я радовалась [тому. – зачеркнуто], что он [сегодня. – зачеркнуто] видит меня такой интересной, такой хорошенькой! [и что он смотрит на меня. — вымарано.]

В антракте встретились с ним мельком, и то очень неловко – между уборными, он спросил, не скучно ли мне, – и разошлись.

Потом устроили танцы – я стояла в дверях и смотрела, как одна какая-то пара нелепо кружилась по всему фойе. Подошел Василий Иванович. Тихонечко дотронулся до руки и вдруг спрашивает: «Ну что, как себя чувствуете? Ничем не шокированы? Ничего?» Потом вспоминали «номера», заговорили о предыдущих вечеринках. В это время подошла Федорова[224]: спрашивает, не видели ли ее супруга. Василий Иванович сейчас же предложил свои услуги для поисков и ушел. Я потанцевала немного, потом уселась на соседний столик. Пришел Василий Иванович, подсел к Федоровой. О чем они говорили – не знаю. Слышала мельком, что распинались друг перед другом… И это как-то коробило и было неприятно… Потом я ушла с Кореневой – просить Оленина[225] петь… Пел Оленин, пробовали мы составить хор, а он все сидел с ней за столиком и говорил о чем-то…

Ушли в зрительный зал смотреть, как при свете красного софита пьяный Тарасов[226] плясал «русскую» с одним из техников.

Я остановилась в дверях. Вдруг входят Василий Иванович под руку с Федоровой. Меня передернуло. Остановились впереди меня. Подошел Оленин. Василий Иванович [вскоре. – зачеркнуто] повернулся, увидал меня. Постояли они еще немного, все втроем, посмеялись. Василий Иванович стал прощаться с ними. Потом подошел ко мне: «Всего хорошего, Аличка». Взял мои обе руки, потряс сильно, потом вдруг нагнулся и прижался [губами. – зачеркнуто] к руке – долгим беззвучным поцелуем… Я затрепетала вся… Голова закружилась… Еще бы момент, и я не совладала с собой. Но он уже поднял голову, еще раз крепко-крепко стиснул обе руки – и быстро вышел. А я стояла, слабая, бессильная, счастливая, едва удерживаясь на ногах.

Потом увидала на себе любопытные взгляды Полуэктовой и тети Вали[227]. Это отрезвило… Живо пришла в себя. В это время опять появился в дверях Василий Иванович и Сулер. Сулер спросил: «Не хотите еще спать? Глаза-то уже, наверное, не смотрят?..» Василий Иванович тихонько взял за руку, повернул к свету: «Ну-ка, покажите-ка глаза… Нет, хорошие, чистые…»

Потом он ушел, и больше я его не видала.

Скоро и все разошлись. Мы уходили из театра – последними. Возвращались домой с Кореневой, с Семеновым[228]. Зашли с Кореневой в церковь, постояли немного. Спать совсем не хотелось. Вспоминался вечер, носился образ дорогой перед глазами, а душа трепетала вся от какого-то непонятного светлого чувства!!

> 2 января [1907 г.]

Днем сегодня в театре не была – на носу какое-то красное пятно, и физиономия по сему случаю [далеко не привлекательная. – зачеркнуто] ужасная – не хотелось показываться в таком виде.

Пошла прямо на «Бранда».

Шла с большим удовольствием – очень соскучилась по театру – шутка ли, 2 дня не заглядывала; да и Василия Ивановича хотелось страшно повидать.

Я очень люблю 7 картину. Теперь уже Василий Иванович определенно идет ко мне, тянется рукой к моей голове и потом во все время монолога не выпускает ее; а я так тесно-тесно прижимаюсь к нему, обнимаю его руками, и вся душа моя трепещет от какого-то светлого, радостного, [хорошего. – зачеркнуто] чувства…

Василий Иванович последнее время очень часто называет меня Аличкой, а потом поправляется на Алису Георгиевну. Мне кажется, он это делает умышленно. Так у него выходит, по крайней мере.

Братушка [С. С. Киров] провожал меня сегодня домой. Имела глупость сказать ему про Василия Ивановича – теперь раскаиваюсь страшно!

А впрочем – все равно!

Все равно!

> 3 января [1907 г.]

Сегодня целый день сидела дома. Завтра думаю пойти в театр. А то – скучно.

> 4 января [1907 г.]. Четверг

Заболела Халютина[229], и Маруська [М. А. Андреева (Ольчева)] играет Герд. Ко мне многие приставали сегодня: «Что, прозевали рольку?..»

Но я ничуть не жалею. Играть без одной репетиции – это погубить себя…

Ну а настроение все-таки неважное. Что-то сегодня вечером будет…

Может быть, разгладится.

После «Бранда».

Ну состояньице! – впору вешаться! Маруська сыграла очень хорошо – все хвалят ее, [говорят «молодчина». — вымарано] поздравляют с успехом. Василий Иванович сказал ей: «Молодчина», – словом – все обстоит как нельзя лучше.

Ну и вот, с одной стороны, зависть разбирает, с другой, и злоба на себя – что завидую; и опять сомненья, проклятья, сомненья относительно своих способностей! [Два слова вымарано.] Потом еще сказал кто-то Вендерович, что я представляюсь влюбленной во Владимира Ивановича [Немировича-Данченко] и Василия Васильевича [Лужского] – ради карьеры. Покоробило это страшно… На душе сделалось скверно, криво, опять зашевелилась мысль о том, чтобы уехать… Пусть успокоятся – докажу, что не нужно мне ничего, ни места в Художественном театре, никого из актеров… Противно все это! Надоело. Очевидно, говорят недоброжелатели и завистники. Так вот… Не нужно мне ничего… Уеду! Авось как-нибудь устроюсь… Пусть я вымотаю все силы, умру – все равно!

Такая тупая боль внутри, что ничего не страшно…

Только одно, одно мне необходимо! – его любовь. А с сознаньем, что я любима, – хоть на край света. Только это знать!

Его любовь должна согреть и осветить всю жизнь.

Только вот это!

> 5 января [1907 г.]. Пятница

Нет, не могу я так! Не умею я так жить! Кавардак такой, что я с ума сойду. Вот, хочу писать – и не знаю даже как… Не передашь этого всего словами. Ужас какой-то! Кошмар…

Сегодня сидели с маленькой Маруськой [М. А. Андреевой (Ольчевой)] – она мне гадала. Только что кончила, подошел Василий Иванович. Подсел к нам.

Говорили о гадании, о том о сем, – наконец, не помню, как подошли к этому, Василий Иванович говорит: «Относительно вас есть предположение». «Да, есть, – подтвердила Маруська, – ты же ведь знаешь». – «Конечно, знаете, зачем нам комедию разыгрывать друг перед другом», – рассмеялся Василий Иванович. Я, конечно, догадалась, что речь идет о Владимире Ивановиче [Немировиче-Данченко] и о том, что я «не в далеком будущем займу место Марии Николаевны [Германовой]». В это время Стахова отозвала Маруську, и мы остались вдвоем. Я пристала к Василию Ивановичу, чтоб он сказал мне все. – «Видите ли, мне даже неудобно говорить вам об этом, вы еще слишком молоды… Ну хорошо… Я чувствую, да и не я один, что вы – действуете на Владимира Ивановича. И вот поэтому многие в силу различных невыгод для себя – точат на вас зубы, другие, которые относятся к вам хорошо и бескорыстно, – вот я, Николай Григорьевич [Александров] – [жалеем. – зачеркнуто] опасаемся за вас. Потому что Владимир Иванович, если увлечется вами, то не [так. – зачеркнуто] как актрисой, а прежде всего как женщиной. А если в вас он пробудит женщину, вы погибли.

Вот другое дело, если бы вами увлекся Константин Сергеевич – у того актриса, талант – на I плане, и тогда хорошо было бы, если б и вы пошли к нему навстречу. Тут – другое дело».

«Но, Василий Иванович, что же может быть, если у меня ничего нет…»

«Он сумеет разбудить в вас чувство».

«Никогда, никогда, Василий Иванович! Боже мой, Владимир Иванович, никогда!»

«Вот увидите! Да, вам предстоят большие испытания!»

«Боже мой, что делать, Василий Иванович! Я уйду… Уеду в Изюм[230], и все прикончится». – «Уезжать Вам незачем. Не обращайте ни на что вниманья. Живите как жили. Единственное средство оградить себя – влюбитесь в кого-нибудь, увлекитесь… А то, если там пусто будет, – беда. Несдобровать…»

«О, там-то слишком полно… Только опять все зря… Не нужно это…» Посмотрела на него – улыбается. Пауза.

«Вы в III акте „Драмы жизни“ тоже заняты?»

Не могла не улыбнуться. «Нет». Еще говорили на эту тему. Наконец он собрался уходить – я тоже пошла.

Всего разговора я привести, конечно, не могла – говорили очень долго… Но приблизительно вот в таком духе.

Разволновалась я страшно и поняла только одно – «он меня не любит».

И вот, потом, все думала. Много думала… И так все ясно стало, точно пелена спала с глаз. Так все светло впереди…

Любить меня как человека, любить мою душу – вообще всю меня целиком – он не может, и не интересна я для него, да и не знает он меня совсем. Так, как женщина, что ли (не знаю, как это выразить), я ему, очевидно, очень нравлюсь. Но он слишком честен и благороден, чтобы выдать это за любовь ко мне – цельное, [чистое. — зачеркнуто], нетронутое чувство. И он воздерживает себя, очевидно… Ну что же! Хвала ему и слава!

Действительно, что может он мне дать взамен моей любви – могучей, сильной, в которую вылились все мои силы, всё, что есть во мне хорошего и великого! [Маленький теплый чуть тлеющий уголек. – вымарано.]

Как поразительно ясно мне все стало… Как ясно!

Как смешны и нелепы кажутся мне теперь мои мечты, надежды…

И жизнь дальше рисуется так ясно, определенно. С осени – уеду – решено.

В Изюм. Забудусь, начну работать. А там что Бог даст!

Буду страдать, ужасно, сверхчеловечно… Но это ничего. Иногда страдания доставляют какую-то странную радость…

Да, так вот – впереди – страданье тупое, тяжелое – много лет.

Мелькнула мысль о самоубийстве, но нет, это всегда успеется.

А в общем – жутко! Не кончу я добром!

> 6 [января 1907 г.]. Суббота

Сегодня днем шло «Горе от ума».

Перед 4 актом сидела до выхода на приставочке около лестницы – как всегда. Василий Иванович сидел сначала в будке, потом вышел, прислонился к косяку двери – и долго, глаз не спуская, смотрел на меня. Потом подошел ко мне – остановился: «Ну что, как настроение?» – «Ничего, Василий Иванович, – прояснело как-то… Теперь я знаю, „как надо жить“[231]…» – «Почему именно теперь?» Рассмеялась. Он улыбнулся: «Знаю, что мне делать с моим револьвером?»[232]– «Вот, вот…»

«Пожалуйте, ваш выход». Осторожно, как всегда, притронулся к руке и направил к лестнице.

«У меня даже план есть, Василий Иванович». – «План? Скажете мне? Когда-нибудь?» – «Скажу». – «Спасибо…»

Все это говорилось тихо, пока поднимались по лестнице. Опять затрепетало что-то в душе – неясное, смутное предчувствие чего-то хорошего…

Боже мой! Страшно подумать… Должно что-то скоро произойти.

[Что-то определенное. — вымарано.]

Или я буду счастливейшей из смертных, или навсегда захлопнутся божественные двери.

> 7 [января 1907 г.]

Маленькая Маруська [М. А. Андреева (Ольчева)] сегодня вдруг говорит: «Я никогда не видала у Василия Ивановича такого лица, как теперь. С Надеждой Ивановной [Секевич (Комаровской)] – это было не то, совсем другое. Алька, если ты захочешь, ты все с ним сделаешь…»

Потом говорит: «Нина Николаевна [Литовцева] ревнует ужасно. Вчера, когда вы сидели в фойе и она прошла и увидела вас вдвоем, – лицо ее исказилось… если бы ты видела…»

Вот в это, в ревность Нины Николаевны, – не верю. Мне кажется, это уж Андрюшина [М. А. Андреевой (Ольчевой)] фантазия.

Позднее.

Сегодня целый день живу воспоминаньем о вчерашнем разговоре с Василием Ивановичем. Теперь, когда я все больше и больше углубляюсь в его слова, мне ясно представляется, что он меня любит…

Да, да… и сам не верит этому, сам не может разобраться…

[Вот я сейчас слышу. – вымарано.] Разве просто он сказал вчера: «Скажете мне? Когда-нибудь?» Что-то бесконечно нежное звучало в голосе… Что-то такое, чего нельзя передать словами…

А потом – «спасибо», как дрогнул его голос, сколько чего-то прекрасного, недоговоренного звучало за этим простым маленьким словечком.

Боже мой, Боже мой, как я его люблю.

Маленькая Маруська говорила мне сегодня: «Страшно мне за тебя, Аля…» Мне самой жутко становится, когда я подумаю о своей любви и о возможности того, что она не будет отстранена. А все-таки чудно: вчера еще утром на душе было тупо и тяжело и впереди стояла какая-то угрюмая, темная стена, а сегодня опять легко дышится и перед глазами – широкое, голубое небо…

Вот так, вероятно, и все в жизни…

Да…

> 8 января [1907 г.]. Понедельник

[Вчера и сегодня. – зачеркнуто] 2 дня не видела Василия Ивановича, и скучно смертельно. Сегодня – «Бранд» – слава богу, хотя здесь обыкновенно мало приходится видеться. Только перед I картиной.

Сегодня говорила с Николаем Григорьевичем [Александровым] относительно осени, чтобы он устроил меня. Николай Григорьевич говорит, что он с удовольствием будет хлопотать, но что мне ни в коем случае нельзя начинать с будущего года, потому что, кроме того, что как актриса я не готова, [как. – зачеркнуто] человек я еще очень недозрелый в смысле знакомства с практической стороной жизни. И в провинции – я погибну.

Потом начал расспрашивать о том, что побуждает меня ехать. Я рассказала ему про Марию Николаевну [Германову]. Николай Григорьевич говорил, что это глупая сплетня и не стоит даже обращать на нее внимания. Много смеялся надо мною и говорил, что я еще очень большой ребенок… Потом говорит: именно теперь-то вам и не надо уходить, когда о вас уже заговорили и Станиславский, и Немирович, когда вы только что начинаете развертываться.

После «Бранда».

Сегодня вечер прошел скверно. Василия Ивановича видела только мельком, поговорить не пришлось. На душе сейчас гадко-гадко. По дороге в театр опять все думала о нем и опять показалась себе глупой до крайности: я и Василий Иванович – разве такое сочетание возможно!?

Я сумасшедшая…

> 9 января [1907 г.]. Вторник

Тоскливо что-то. Днем сегодня Василия Ивановича хотя и видела, но очень мимоходом. Поговорить не пришлось. Был в театре новый актер Горев. Интересный мальчик, но вовсе уж не такой красивый, как говорили. А все-таки что-то подмывает влюбить его в себя или, по крайней мере, заставить ухаживать за собой…

А в общем, если вдуматься, – печально все это очень. Где же работа? Где же успехи? Мария Николаевна [Германова] занимается с Маруськой [М. А. Андреевой (Ольчевой)] – Герд. О наших с ней занятиях разговор замолк… Чудно! Боже мой, как чудно все!.. А жизнь идет, идет… и никогда не вернется[233]…

Хоть бы скорее поговорить с Василием Ивановичем. Вот что-то он скажет, а то и в самом деле – уехать скорее, без оглядки, начать новую жизнь!..

Захолустный городок… кривые улицы… деревянный театр с керосиновыми лампочками… Хочется почему-то начать с самого крошечного, затерянного городка…

> 10 января [1907 г.]. Среда

Тяжело, тяжело, тяжело.

Говорила с Василием Ивановичем. Подробно буду писать после «Бранда».

После «Бранда».

Да, так вот: говорила с Василием Ивановичем.

Сказала ему, что уеду. «Это безумие, и мне кажется, что я в конце концов разубежу вас», потом расспрашивал, как я провожу время, что делаю последние дни. Я жаловалась ему на то, что совсем отбилась от работы, не занимаюсь, запуталась со всякими своими делами и ничего нейдет на ум. – «Ничего, ваше время еще не ушло, успеете наработаться». Потом вдруг говорит: «Мне кажется, вы очень осложняете положение вещей, вовсе все уже не так страшно, как вам кажется». И немного спустя – вдруг: «Комик вы…» Меня это кольнуло больно, больно. Комик, ingénue comique…

Я – комик! Нельзя сострить ядовитее[234]… Потом так вообще говорили… Довольно долго. Да, еще одна важная фраза: «Меня очень интересует ваша психология, хочется пробраться в вашу душу, посмотреть, что там делается…»[235]

Когда прощались, он задержал мою руку в своей и, пристально смотря в глаза, вдруг спрашивает: «Когда-нибудь вы мне скажете, что у вас на душе?»

У меня потемнело перед глазами, точно пелена какая-то спустилась: «Скажу, когда-нибудь…» А сама чуть не теряю сознание… Его волосы совсем близко к моему лицу, глаза смотрят так пристально…

Потом он ушел. А я сидела – думала. И опять, как и после того разговора, сказала себе – «все кончено». Он меня не любит и, конечно, не полюбит никогда. И опять горько рассмеялась над собой…

Эх, жизнь, жизнь! – сложная машина!

Сейчас узнала от Кореневой неприятную вещь: будто Василий Васильевич [Лужский] при Андрюше [М. А. Андреевой (Ольчевой)] сказал про меня – «Коонен с хитрецой: умеет делать глазки директорам». Это такой ужас, такой ужас!

Не хочется верить…

> 11 [января 1907 г.]

С завтрашнего дня возобновляются после долгого перерыва уроки Самаровой. Что буду делать, чем заниматься с ней – не знаю… Думаю взять Дорину из «Тартюфа». Посмотрю, что выйдет…

Сегодня день прошел серо, безразлично. Днем кружилась в палатке на «Драме жизни», вечером просидела 2 акта на «Вишневом саду», а потом до ½ 12 гуляли с Кореневой. Погода мягкая, небо ясное, голубое, все в звездах, снег – мягкий, пушистый, серебряный… Изумительная ночь… В такие ночи неспокойно на душе становится, желания какие-то пробуждаются, хочется сделать что-то, уйти куда-то…

> 12 [января 1907 г.]

После «Бранда».

Тоскливо… мучает то, что время идет, а работа не двигается…

Нет, нет, нельзя так жить! Довольно! «Надо дело делать!»[236] Отбросить все прочь, все личные ощущения и переживания, и начать новую жизнь, трудовую, цельную, хорошую!

Господи, помоги мне…

> 13 [января 1907 г.]. Суббота

Сегодня хорошо читала Розу Бернд. Это подняло настроение. Захотелось работать адски…

Только вот одно мучает: Василий Иванович занимается у Адашева, ставит «Одинокие», последнюю сцену Анны и Иоганна, и «Дети солнца»[237]…

Вот когда вспомню об этом – делается больно и обидно.

Сегодня «Дно». Чего-то жду.

После «Дна».

Ничего не было; вечер прошел скучно. С Василием Ивановичем даже не поздоровались за руку.

> 14 [января 1907 г.]. Воскресенье

Говорили сегодня с Владимиром Ивановичем относительно школы. Поставят с каждым из нас по 2 отрывка. Заниматься будут Иван Михайлович [Москвин], Василий Васильевич [Лужский] и Мария Николаевна [Германова]. У меня – один отрывок будет с Марией Николаевной, а другой – не знаю с кем, с Москвиным или Лужским. Очень мечтаю заниматься с самим Владимиром Ивановичем [Немировичем-Данченко]. Мне кажется, тут должно что-то выйти.

Сегодня шло «Горе от ума». Василий Иванович опять казался равнодушным-равнодушным…

Только приподнял за руку на лестницу – в IV акте, а то даже и не подходил все время.

Кто знает, а может быть, это и к лучшему. Теперь пойдет горячее время – в смысле работы, быть может, это безразличное отношение отклонит и мое чувство в сторону и оно не так будет мешать делу.

Теперь только работа! Ни о чем больше не надо думать.

> 15 [января 1907 г.]. Понедельник

В воскресенье будем показывать Владимиру Ивановичу [Немировичу-Данченко] все отрывки. Боюсь… Особенно жутко за «Рози». Что-то будет. Очень хочется подготовить Кет[238].

Все смотрю на Владимира Ивановича. Вспоминаю разговор с Василием Ивановичем – и самой делается жутко – за себя… А вдруг и в самом деле? [Неужели. – зачеркнуто] не устою… В нем столько обаяния…

Но нет, этого не должно быть и не будет!!

А внутри точно бесенок сидит и подзадоривает выкинуть что-нибудь, вот назло Василию Ивановичу. Пусть – не любишь, смеешься, быть может, надо мной в душе – смейся, не достанусь тебе, пусть берет другой!..

Написала, и самой стало гадко и противно! Нет, нет, никогда этого не будет! Даже если Владимир Иванович и сумеет подойти, и разбередит что-то внутри – не поддамся этому, задушу в себе все! Он, он – один… он единственный. В нем – вся жизнь, все счастье. Он и моя работа – это должно слиться в одно прекрасное неразрывное целое. Ничего больше не надо… Ничего не хочу…

> 16 января [1907 г.]. Вторник

Уже несколько дней не виделась с Василием Ивановичем как следует и не говорила.

А может быть, это и к лучшему. Софья Ивановна[239] недавно сказала Маруське [М. А. Андреевой (Ольчевой)]: «Как должна мучиться бедная Нинка. Василий Иванович – увлечен Алисой…»

> 17 [января 1907 г.]

Теперь будут репетировать «Стены». Василий Иванович не занят[240]. Опять будем видеться редко…

Маруська [М. А. Андреева (Ольчева)] как-то говорила про Волохову[241], что та целовала следы его ног… Я понимаю ее… Но у меня больше гордости. Я бы этого не сделала.

Последние дни опять скверно на душе. Василий Иванович выбрал Людмилку[242] для «Вишневого сада». И опять эта проклятая ревность!.. Как она мне мешает! Боже, как она меня мучает!

Теперь вот говорят, что будет у нас в театре – Федорова[243]. Я вспоминаю Новый Год, и мне делается неприятно и жутко. Сегодня она была на репетиции, и я уже смотрела на нее со злобой и неприязненностью. Маленькая Маруська говорила мне, что в театре почти все догадываются о «слабости» ко мне Василия Ивановича: «Он очень выдает себя, всегда отыскивает тебя глазами, так смотрит на тебя, так здоровается с тобой, что сразу все становится ясным».

> 18 [января 1907 г.]

После «Бранда».

Сегодня день довольно удачный. Утром было чтение «Стен» – кстати сказать, пьеса очень не понравилась. Влад[имир Иванович] [Немирович-Данченко] несколько раз взглянул на меня не так, как следует. Два акта прочитали, а Василия Ивановича нет и нет. На душе сделалось гадко-гадко… Вдруг входит. Такой какой-то некрасивый, прилизанный… Моментально похолодела вся… Подошел здороваться… «Как здоровье?» – пристально смотрит в лицо… – «Ничего…» – «Глаза у вас что-то [бледные]». – «Не знаю…» Или еще что-то пробормотала, опустила голову низко-низко… Потом кончили чтение. Ходила по коридору с Братушкой [С. С. Кировым] и Кореневой. Василий Иванович несколько раз проходил мимо, но я каждый раз упорно смотрела [куда-то. – зачеркнуто] в одну точку и старалась не [смотреть. – зачеркнуто] видеть его. Вдруг как-то случайно подняла голову – смотрю, идет навстречу быстрым шагом и в упор смотрит на меня и улыбается так хорошо, так просто… Как будто хочет сказать: зачем нам притворяться друг перед другом – бросим всякие комедии. Скоро он ушел.

Я уселась в зрительный зал в ожидании своего выхода. Подсел Вишневский. Вдруг понес всякую околесину. Что он страшно в меня верит, что меня ждет великая будущность, будто бы он настаивал на том, чтобы поставили одну пьесу (какую, он не хотел сказать) – специально для меня, что, по его мнению, единственно, что осталось теперь в Художественном театре, – это Коонен.

Только не уходите в провинцию, хотя вас и не отпустят никогда, и т. д. и т. д. … в таком же роде…

Этот разговор очень порадовал. Может, я и в самом деле что-нибудь да значу. После «фьорда» сегодня Василий Иванович вдруг: «Здравствуйте!» Протянул обе руки, взял мою крепко-крепко.

Не могу писать, слипаются глаза.

> 19 [января 1907 г.]

После «Горя от ума».

Опять будораженно очень… Не дай бог…

Днем сегодня был первый раз на репетиции Жоржик [Г. Г. Коонен]. Он будет петь в хоре (неприятно мне это страшно).

Василий Иванович заходил ненадолго. Я была в костюме, и он сначала не узнал меня, – а потом узнал, поздоровался так хорошо, крепко.

Вечером перед III актом подошел здороваться, все как следует. Перед IV, в антракте, говорил с Федоровой, она была такая интересная, хоть и неприятная, вульгарная немного… Я вспомнила Новый год, вспомнила, что она будет у нас в театре, и стало гадко на душе; перед самым выходом Василий Иванович подошел, опять взял за руку, помог подняться и, когда подымались, вдруг спрашивает: «Ну, как самочувствие?» – «Ничего». – «План еще не перерешили?» – «О нет, Василий Иванович, я держусь стойко…» Что-то еще начал говорить, но в это время были уже наверху.

И вот опять какая-то недоговоренность, неудовлетворенность… Все боюсь, что терпенья не хватит, силы не хватит.

> 20 [января 1907 г.]

Я с ума сойду… Боюсь за себя… ужасно… Мне кажется, я сама, первая, скажу ему все… [Ей-богу. – зачеркнуто]. Что тогда будет – все равно, по крайней мере выяснится все раз навсегда. И не будет этих мучений. Ведь сил нет больше!

Не могу! Если бы он относился ко мне безразлично, тогда не было бы хоть этих волнений, этого трепета, было бы легче. А вот это его внимание, эта теплота – будоражит еще больше, дразнит, волнует. Не могу, не хочу так жить!?!

Как только останемся вдвоем, скажу ему все – просто так, и отчего мне уехать хочется, скажу…

Все…

И знаю – будет легче…

После «Бранда».

Сегодня поднесли Василию Ивановичу венок[244]. Хористки и сотрудницы повыдрали из него веток, я попросила у одной из них дать мне [одну. – зачеркнуто] веточку и шла домой с таким чувством, как будто бы я несла что-то очень дорогое. И действительно, [ветка. – зачеркнуто] зелень какая-то особенная – очень темная, очень блестящая и пахнет как-то необыкновенно.

Сегодня не пришлось даже поздороваться с Василием Ивановичем.

Слава богу, в «Стенах» его заняли, а [то] просто хоть вешайся.

> 21 января [1907 г.]. Воскресенье

Опять что-то безнадежно-тоскливое нависло…

Беспроглядный мрак…

Сегодня Василий Иванович заходил ненадолго в театр, и хотя все время проговорил со мной, но был такой холодный, равнодушный… Это ужаснее всего…

Что мне сделать? Как себя вести?

Иногда мне кажется, лучше притвориться равнодушной, начать избегать его, как можно реже видеться, реже говорить, – а то вдруг хочется броситься к нему и все сказать ему, и тогда уже решить, что делать.

Не знаю, не знаю… Прямо голова идет кругом…

Ей-богу, я могу рехнуться…

А вот сейчас думала и пришла к заключению, что дальше так тянуть нельзя… Сил больше нет…

Кончено… Во вторник вечером генеральная «Драмы жизни»… Выберу момент и все скажу ему.

Решила твердо. Так все прямо и смело… Все… все… Непременно… Будь что будет. По крайней мере раз навсегда.

> 22 января [1907 г.]. Понедельник

Станиславский болен. «Драма жизни» откладывается[245]. Все замыслы разлетелись. Ах, Господи! – как неприятно…

Жоржик [Коонен] [прослышал. – зачеркнуто] в театре [о том. – зачеркнуто], что на меня возлагается много надежд, и рассказал об этом дома. Мама теперь все отговаривает меня разговаривать с Владимиром Ивановичем [Немировичем-Данченко] относительно провинции и намекает на то, что меня оставят при театре.

Чудные они все…

На будущий год или – если вправду оставят в театре – на следующий поступлю в народный университет.

«Буду работать, буду работать!..»[246]

> 23 января [1907 г.]. Вторник

Сегодня снимали «Бранда»[247]. Когда готовили группу на 7 [картину], Василий Иванович еще заранее крепко взял мою руку в свою и прижал к себе, а потом, когда в ожидании снимания <так!> просили всех опустить руки, чтобы не уставать, Василий Иванович забрал и другую мою руку, и получилась странная группа в середине, отдельная от всех, – я, коленопреклоненная, и Василий Иванович на возвышении, держа меня крепко за руки. Когда я случайно обернулась, то увидала по лицам, что многие что-то поняли, чему-то удивились… Но мне было так хорошо, так [четыре слова зачеркнуты], что все равно не было никакого дела до остальных. И вот теперь мне все еще хорошо… Хорошо! Я так страшно люблю его! Боже мой, Боже мой, когда я вдумываюсь, углубляюсь в свое чувство, то представляюсь себе какой-то сумасшедшей!

Действительно, нормальна ли такая любовь?!

> 24 [января 1907 г.]

После «Бранда».

Как томится душа! Боже, как томится!! Лучше бы уже не видеть его совсем – легче бы было…

> 25 января [1907 г.]

Какие отвратительные людишки! Какие противные!

Сегодня маленькая Маруська [М. А. Андреева (Ольчева)] вдруг говорит: «Мне Софья Ивановна [Лаврентьева] рассказывала, как вы снимались с Василием Ивановичем. Она говорит, что все ахнули!» А потом, когда собирались уходить, начала было рассказывать подробности – как я «ринулась сама к Василию Ивановичу» и что-то еще, но мне стало так противно, что я перестала слушать. Ах, какой это ужас! Как хотелось бы уйти, бежать от всего этого! Как это пачкает и [омельчает чувства. – вымарано]! Господи, как противно!!!…

Сегодня стою у входа в фойе, облокотясь рукой о притолоку, смотрю репетицию «Вишневого сада» (для Лужского). Вдруг кто-то берет мою руку и отнимает от стены, обертываю голову – Василий Иванович: «Здравствуйте, [как здоровье. – зачеркнуто] вы чему улыбаетесь? Смотрите на что-то и улыбаетесь…» А сам не выпускает моей руки и смотрит так хорошо-хорошо… – «Гляжу репетицию „Вишневого сада“…» – «А». (Пауза.) Потом вдруг опять берет мою руку в свою, другой как-то обнимает за плечо, нагибается – и спрашивает, как здоровье… – «Спасибо, ничего…» А у самой внутри что-то смеется радостным, хорошим смехом… Так весело, хорошо…

> 26 января [1907 г.]. Пятница

Болит душа… Тяжело… Мучительно…

Мама играет что-то жалобное, грустное, красивое…

Плакать хочется… А в окно смотрит ласковый солнечный день. Вон – кусок чистого, чистого неба и ослепительно-белый снег на крыше… Что-то весеннее чувствуется, радостное, свежее и бодрое… Какой страшный диссонанс с тем, что творится внутри.

Какая там страшная боль!

Зачем, зачем все это? Кому нужны эти страданья?

После «Бранда».

Немного отлегло. Очень мучил меня последнее время разлад с Василием Васильевичем [Лужским]… Мы почти не разговаривали, едва кланялись. А сейчас вот встретились во дворе, он поздоровался так ласково, я угостила его вафлями, и опять что-то скрепилось, какая-то ниточка… Вдруг неожиданно говорит: «А я знаю ваши отрывки. Мы вчера говорили о вас с Владимиром Ивановичем [Немировичем-Данченко]. Разговор был очень приятный для вас… Потом насчет „Орлеанской девы“[248]. Это может выйти интересно… Главное – голос очень подходит…» Так ласково, так хорошо говорил… И на душе – мигом просветлело… А то сегодня утром Румянцев[249] вдруг рассказал, что говорил обо мне с Владимиром Ивановичем. И Владимир Иванович, и он сам – единодушно не одобряют меня (не касаясь драматических способностей). Поставил в пример Тарину[250]– «по таланту не ниже Книппер, а что из нее вышло?», то есть, другими словами, – что и из меня может ничего не выйти… И ужаснее всего то, что я сама чувствую это…

Страшно…

> 27 января [1907 г.]

Сегодня утром в театре подходят ко мне Василий Васильевич [Лужский] и Ольга Леонардовна [Книппер-Чехова]; Василий Васильевич вдруг спрашивает: «С кем больше хотите заниматься – со мной или с Ольгой Леонардовной?» Я рассмеялась: «И с вами, и с Ольгой Леонардовной». Ольга Леонардовна говорит, что ей кажется почему-то, что она меня понимает и могла бы со мной заниматься. Меня это, во всяком случае, очень порадовало… И самой представляется очень интересным работать с ней. Все-таки в нас есть что-то однородное, как в актрисах, конечно… Хочется скорее начать отрывки!

Василия Ивановича вчера на «Бранде» видала только мельком, а сегодня его не было совсем в театре. Увижу завтра вечером на «Горе от ума».

> 28 [января 1907 г.]

Сегодня вечером шли «Дети солнца» вместо «Горя от ума». Был урок Ивана Михайловича [Москвина]. Читала «Розу Бернд» – гораздо хуже, чем всегда. Это испортило настроение. А тут еще ссора с Кореневой – мы не разговариваем вот уже несколько дней, и потом – она удивительно хорошо читала Эрику[251]. Мне страшно понравилось. И опять [нехорошее завистливое чувство. – вымарано, явно позже] зашевелилось в душе… Ах, как я ненавижу себя, как я проклинаю себя! Опять была минута, когда смерть показалась единственным исходом, единственной развязкой…

Кому, куда, для чего я нужна – такая противная, гадкая, бездарная?..

> 29 [января 1907 г.]

После «Бранда».

Тяжело… Устала страдать. Если бы можно было уехать?!!

> 30 января [1907 г.]

После пробной генеральной «Драмы жизни».

Сегодня именины Василия Ивановича. К третьему акту он пришел в театр. Видела его мельком, но успела заметить, что он навеселе, вид довольный, благодушный и размякший. Не люблю его таким…

Единственно, что было сегодня приятно, – это примирение с Кореневой. А то мрачно кругом, беспроглядно…

> 31 [января 1907 г.]. Среда

После «Бранда».

Сегодня утром было как-то особенно на душе – ясно и легко, может быть, потому, что день хороший – солнечный и морозный… Пришла в театр бодрая, веселая… Стояли в коридоре кучкой – спорили – отчего нескладица в театре; кипятилась маленькая Маруська [М. А. Андреева (Ольчева)]: указывала на разделение по партиям, на раздоры. Подошел Василий Иванович, остановился около меня, взял меня как-то под руку и так стоял все время, слушал… Потом ушел на репетицию «Стен», а у нас вскоре началась «Драма жизни». Заходил ненадолго Василий Иванович, подсел ко мне, спросил про настроение, поболтали еще немного о пустяках, потом ушел. А сейчас, в 7‐й картине, опять так любовно, так нежно обнимал мою голову, что… [два слова вымарано]… радостно забилась душа.

> 1 февраля [1907 г.]. Четверг

Да… так что такое сегодня было… Ага, вот значит: пришла утром в театр на «Драму жизни»… Чувствовала себя весело, легко… Хожу по коридору с Вахтангом [Мчеделовым], вдруг идет Василий Иванович [под руку с Кореневой. – вымарано], – оба болтают и смеются… [Коренева. – вымарано] чего-то покраснела, видно было, что ей это очень приятно… Подошли – поздоровались… Душа сжалась болью… Мрак разлился вокруг… И сейчас – тяжело, тяжело так…

> 2 [февраля 1907 г.]. Пятница

После «Бранда».

Сегодня хорошо… Утром Василий Иванович сказал: [Здравствуйте. – вымарано] «моя любовь», – правда, хотя при Сулере, но так тепло и искренно. Сулер опять говорил, что очень любит меня и верит в меня, потом Халютина вдруг говорит, что очень «понимает» меня, и «мне (не Андрюше [М. А. Андреевой (Ольчевой)]) передала бы с удовольствием все свои роли», что из всего театра единственно кем бы она хотела быть – это мною. Все это хорошо подействовало на настроение. А тут еще как раз и день – совсем весенний – яркий, солнечный, теплый… На душе стало весело, легко, беззаботно…

Потом пришел Василий Иванович в зрительный зал (когда уже начали репетировать), подсел по обыкновению ко мне; спросил, куда я уезжаю летом, – я сказала, что в Сочи или в Швейцарию, – осведомился с кем – удивился, что одна: «Скучно будет…»

Болтали довольно долго, потом Николай Григорьевич [Александров] отозвал его зачем-то в контору.

На «Бранде» был милый-милый… Мы что-то заспорили с Братушкой [С. С. Кировым] – останавлив[ал] нас: «Не ссорьтесь, дети…» Так добродушно как-то… В перерыв ездили с Сойфером[252]– в Петровский парк… Проехались очень удачно, только замерзли что-то, я до сих пор не могу отойти.

> 3 [февраля 1907 г.]. Суббота

Опять страшная тяжесть на душе.

Плохо играли сегодня в «Драме жизни», Василий Иванович был совсем равнодушный. В театре всё кругом – мрачно, невесело. На душе – мучительно тоскливо. Весь вечер почти проревела…

Боже мой, Боже мой, ведь бывают же такие незадачные люди, именно вот – незадачные.

Ведь вот, с внешней стороны все как будто хорошо – меня считают исключительно талантливой, любят, хорошо относятся, дома – ради меня, моих удобств терпят всякие неприятности, нескладицу, все заботы только и направлены к тому, чтобы мне было хорошо и уютно, дальше – Василий Иванович относится ко мне исключительно, сам Владимир Иванович [Немирович-Данченко] обратил на меня свое внимание, так хорошо относятся все окружающие, так тепло должно было бы быть все вокруг меня, а в моей душе – мрак, тяжелый, беспросветный.

Вася, Вася!

> 4 [февраля 1907 г.]

Нехорошо… нехорошо…

> 5 [февраля 1907 г.]

После «Бранда».

Сегодня утром видала Василия Ивановича мельком издали. На «Бранде» он был такой равнодушный, что опять заныла душа и опять представилась невозможность его любви.

Слипаются глаза. Не могу.

> 6 [февраля 1907 г.]. Вторник

После «Дна».

Сегодня была генеральная «Драмы жизни». Сошла сравнительно хорошо, я ожидала гораздо хуже[253], на свежих людей – не театральных – произвела сильное впечатление, так что можно надеяться на благополучный исход. Очень рада, что больше не будет этих томительных репетиций, прямо как гора с плеч свалилась. Наш выход – многие очень хвалят[254], между прочим, Василий Васильевич [Лужский].

С Василием Ивановичем говорить почти не пришлось, так только мельком…

Завтра, вероятно, увидимся… Как я тоскую по нему… Боже мой, Боже мой!!

> 7 [февраля 1907 г.]

После «Бранда».

Ужасный день сегодня! С 1 часу до 6 ½ были «замечанья». Василия Ивановича не было, скучно было невыносимо. Едва успела забежать домой – пообедать – опять в театр. Усталая шла ужасно. После «фьорда», только начала раздеваться, приходит Василий Васильевич [Лужский]. «Алиса Георгиевна!» Выхожу. «Что, Василий Васильевич?» – «У вас что, с горлом что-нибудь?» – тон злой и раздраженный… – «Нет, Василий Васильевич…» – «Я ни одной реплики вашей не слышал. Конечно, вы бережете горло, завтра первый спектакль…»[255]

«Бог с Вами, Василий Васильевич, ни разу не поберегла своего голоса…»

«Да, вот там, где из вас все жилы вытягивают, там вы рады стараться, а тут…» И ушел…

Сердце вдруг сжалось больно-больно… Что-то подкатило к горлу; сначала только слезы потекли, а потом вдруг, точно электрический ток прошел по всему телу, затрепетал каждый отдельный нервик, все существо как-то разом содрогнулось и задрожало. Около часу я билась и кричала, кричала до сипоты.

Перед 7‐й картиной Василий Васильевич все [шутил. – зачеркнуто], дурачился, все старался обратить в шутку, но я отвертывалась и, кажется, ясно дала ему понять, что надо смотреть на это серьезно.

Василия Ивановича видала мельком, он опять был холодный, равнодушный… Сейчас вот по дороге шла и думала – «Нет, он не любит меня и никогда не может полюбить…»

Никогда!

Ну что же… Эх… все равно…

Надо жить!

> 8 [февраля 1907 г.]

Утро…

Разве уж так необходимо жить?

Зачем?

Впрочем, все равно…

Уехать очень хочется…

В монастырь.

Боже мой, как душа истомилась…

Сил нет, сил нет…

Сегодня у меня такой ужасный вид, что не хочется идти в театр. Глаза красные, лицо помятое…

Да, значит, с любовью надо порешить… Бросить все….

Я не могу разлюбить его, не могу, не могу!

Вчера купила очень хорошую его карточку. Она стоит на столе. Глаза смотрят на меня так пытливо…

Мысли путаются… Болит голова. Сегодня вечером «Драма жизни»…

После «Драмы жизни».

До спектакля чувствовала себя ужасно: места найти не могла – ходила по улицам до одуренья. Пришла в театр совсем больная – тупая и разбитая… Но там заразилась каким-то общим возбуждением, и через несколько минут исчезла уже и вялость, и тяжесть спала, все отодвинулось на задний план, и душу охватило одно общее со всеми большое волнение, волнение за спектакль.

Даже свой личный страх пропал, и перед выходом сердце билось [даже. – зачеркнуто] не так сильно, как на репетициях.

Перед II актом пришел на сцену Василий Иванович. Поздоровался так хорошо, долго [держал. – зачеркнуто] не выпускал руки: спрашивал, волнуюсь ли я, рассказал кое-что о публике. Потом мельком видала его в следующих антрактах. Он был такой возбужденный, интересный…

Ну, теперь о спектакле: принимали сравнительно очень хорошо – я, по правде сказать, не ожидала, правда, были и свистки после III акта[256], но это – вздор, конечно. Вот что скажут газеты[257], а публика хотя и недоумевает, но заинтересована – это очевидно.

Возвращались домой с Кореневой и Андрюшей [М. А. Андреевой (Ольчевой)]. Чувствовали себя страшно одинокими. Действительно, вот так живешь жизнью театра, радуешься его радостям и плачешь над его несчастьями, и вот, когда праздник в театре, все уходят куда-то в «Метрополь», а мы, вместе работавшие, вместе со всеми страшно волновавшиеся, – остаемся за штатом.

Обидно, горько!!

> 9 [февраля 1907 г.]. Пятница

После «Бранда».

Боже мой, Боже мой, какой это ужас… Она – жизнерадостная, бодрая, полная силы, энергии, она – этот «вихрь огненных сил»[258], и вдруг – мерть[259]… Нет, этого быть не может.

Знает Василий Иванович или нет?

Вид благодушный, добрый, вряд ли… Мне кажется, если бы он знал – он был бы другой… Вероятно, пожалели его и скажут ему после спектакля. На душе кавардак такой, что сил нет: с одной стороны, бесконечно жаль ее, так жаль, что все сердце сжимается, с другой – страшно за Василия Ивановича, что он должен переживать теперь… И наконец – ревность, страшная ревность к ней…

> 10 [февраля 1907 г.]

Утро.

Не иду сегодня в театр. Страшный насморк. Вечером «Драма жизни»; увижу Василия Ивановича завтра на «Горе от ума». Боже мой, как мучительно…

После «Драмы жизни».

Мельком видала Василия Ивановича, когда уходила. Поздоровались крепко, как-то значительно. Вид у него – хороший, довольный… Понять не могу[260]: одно только оправдывает его – говорят, у нее там есть кто-то… близкий… Иначе – это было бы ужасно… И ее я не понимаю – ну как можно, как можно любить кого-то после Василия Ивановича… Как может быть другой такой, как он… Нет, у природы не бывает повторений…

Он – единственный…

> 11 [февраля 1907 г.]

После «Горя от ума».

Сегодня поговорили с Василием Ивановичем только после III акта, и то о деле, хотя он почему-то все время держал меня за руку, ни к селу ни к городу.

В это время как раз расходился народ со сцены, и все это видели. Неприятно… хотя, впрочем, все равно.

Перед 4 актом он говорил со Стаховой, а перед выходом подошел к лестнице и спрашив[ает]: «Алиса еще не ушла Георгиевна?» Потом взял меня крепко, крепко за руку и помог подняться… Вид у него веселый и беззаботный.

Боже мой, Боже мой, все-таки – странно.

> 12 [февраля 1907 г.]

После «Бранда».

Сегодня было заседание относительно школы. Окончательно ничего еще не выяснено. Но намечено так: мне – Лель, водевиль, Раутенделейн[261]. Я довольна. Только вот не знаю, с кем придется заниматься. Господи, как хотелось бы с Владимиром Ивановичем [Немировичем-Данченко] – ужасно!

Но, кажется, он сам не будет…

Много еще всяких перипетий и скандалов предстоит с этими отрывками. Коренева уже начала выставлять всякие претензии, вообще неладно что-то очень…

Василия Ивановича видела мельком только вечером. Днем его не было. Репетировали I акт, а он занят во II. Увижу только послезавтра.

> 13 [февраля 1907 г.]

После «Драмы жизни».

Скверно на душе… Настроение проклятое: сегодня Лаврентьевский спектакль[262]– будут читать Нина Николаевна [Литовцева], Мария Николаевна [Германова], Василий Иванович, Москвин – и не пришлось попасть… Ужасно досадно. Главным образом, конечно, из‐за Василия Ивановича. Завтра не придется опять увидать его. Скучно.

Завтра будет урок с Марией Николаевной, у нее на дому. «Мертвый город»[263].

Выйдет ли что, а интересно страшно…

> 17 [февраля 1907 г.]. Суббота

После «Драмы жизни».

Долго не писала – некогда… Работы много – занимаюсь водевилем и «Мертвым городом». С понедельника начну Раутенделейн. Дела много… очень…

Страшно волнуюсь за отрывки. Пойдут на IV неделе поста. Господи! Какое огромное значение они будут иметь для меня! Страшно подумать…

Василия Ивановича вижу теперь страшно редко и очень мельком. Не могу понять почему – но он так отдалился от меня последнее время, опять такой стал чужой, такой недосягаемый…

Боже мой, Боже мой, я до отчаянья люблю его!

Вахтанг [Мчеделов] недавно все убеждал меня, что Василий Иванович меня любит – глубоко и серьезно. Но я теперь не верю… Почему он такой равнодушный последнее время?

Мучительно.

Завтра концерт Маныкина[264]– пойду… развлекусь…

> 20 [февраля 1907 г.]. Вторник

Скверная штука. Сижу с жабой[265]. Раньше воскресенья нельзя выйти. Тоскую страшно. Если бы еще я могла работать – а то хожу взад и вперед по комнате, думаю бесконечные думы о Василии Ивановиче, мысленно веду с ним нескончаемые разговоры, сочиняю письма и прочее, и прочее, а делом не занимаюсь, работать не хочется, упадок сил – страшный. Томительно…

Дни стоят совсем весенние – теплые, солнечные… Кончик луча проскальзывает в комнату и дразнит, манит куда-то… Хочется в поле, в лес, дымчатый голый лес, одетый таинственным серым весенним туманом…

Рвется душа… На волю хочется… Ах, какая я нескладная, незадачная… Все ждала – когда-то начнут репетировать II акт «Стен». И вот как раз со вчерашнего дня начались репетиции… Теперь Васечка каждый день в театре, а я – сиди дома, больная, разбитая, скучная…

И за отрывки страшно, успею ли доделать до конца.

Вас. вчера был хороший, добрый. После VI картины я стояла гов[орила] с Николаем Григорьевичем [Александровым] относительно того, что не могу сегодня играть в «Драме жизни». Подошел Василий Иванович. «Вы что, плачете?» – «Нет, она больна», – ответ Николая Григорьевича. «У меня – жаба», – говорю. «А, а вам играть завтра?» И держит мои обе руки в своих… Я бессознательно (только потом опомнилась) шевелю рукой, как бы ища, где взять его руку покрепче и не выпускать…

«Вы смотрите, дайте ему знать завтра, что опасности нет, а то он будет беспокоиться. Все же он влюблен в вас», – пошутил Николай Григорьевич. Василий Иванович пробормотал что-то, улыбнулся и сейчас же ушел. Мне показалось, конечно, может быть, это одно воображение, – что он был как-то смущен немного…

Боже мой, Боже мой, он должен полюбить меня – рано или поздно. Это будет… Что, что теперь мешает… Вахтанг [Мчеделов] говорит, моя молодость. Да, может быть и это…

Не знаю, не понимаю ничего. Знаю только одно… Я с ума сойду, если дальше будет так продолжаться.

[Два листа вырваны.]

> 24 [февраля 1907 г.]. Суббота

Днем.

«Бранд» сегодня…

Как бы хотелось пойти в театр… Хоть на часок… подышать родным воздухом…

Такая сейчас боль внутри… такая тоскливая, ноющая…

Если бы я могла плакать [сейчас. – зачеркнуто]… Нет, слез нет…

Одна тупая, мучительная тоска…

День сегодня – хмурый, нерадостный…

Небо сплошное – серое…

В комнате – хорошо, уютно. Цветов много. Над Василием Ивановичем листья папоротника и красные гвоздики… На столе – нарциссы и гиацинт. Запах хороший…

Плакать хочется – слез нет…

Тупо и пусто внутри…

Пролетели вороны – черные, печальные. Голые кривые ветки торчат из‐за крыши и качаются ветром.

Вот еще какие-то птицы пролетели быстро… Торопятся… Куда?

Хочется почитать какую-нибудь хорошую сказку. Про птиц, улетающих в далекие теплые края, где много цветов, где вечное солнце и море – лазурное… Я смутно помню какую-то такую сказку – о птицах и солнце?

Вечером.

Придется высидеть еще завтра… Ужасно! Терпение может лопнуть! Сегодня были – Коренева и Вендерович. Сидели долго. Много рассказывали: между прочим, что школы на будущий год не будет совсем, а те, которых оставят, – будут числиться оставленными при театре. Попаду ли я в их число? И что будут делать эти «молодые члены труппы»? – Да… что-то не разберешь ничего…

Ах, как грустно! Как грустно!

> 26 [февраля 1907 г.]. Понедельник

Вечером.

Вчера все-таки не выдержала и ушла днем в театр. Встретили все радушно, кроме Кореневой, она как-то оставалась в стороне. Василий Иванович издали увидал меня в зрительном зале – кричит: «Здрасьте, Алиса Георгиевна, как здоровье?» – и несмотря на то, что Николай Григорьевич [Александров] спешно тащил его куда-то, – остановился, крепко пожал руку и еще раз спросил, совсем ли выздоровела. Хорошо поздоровался Владимир Иванович [Немирович-Данченко]: «Ну, как здоровье?» – «Ничего, Владимир Иванович, понемногу». – «Поправились?» – «Да…» – «Совсем или почти?» – «Почти…»

Все-таки в этих расспросах проскальзывала какая-то заботливость. Было приятно.

Приставали и другие с расспросами. Кто из вежливости, кто из искреннего хорошего чувства.

В общем, никто не забыл, все отнеслись с сочувствием.

Было приятно.

Вечером пошла на «Горе от ума». Перед III актом Василий Иванович подошел и крепко-крепко пожал руку; не сказал ничего. Во время акта подошел к нашему столу, где мы пьем чай, поболтал, посмеялся, рассказал, что у Кореневой произошел инцидент с Грибуниным, и когда я спросила: «Что?» – говорит: «Я вам потом расскажу…» Так просто, просто…

Перед IV актом я во время перестановки декорации перебегала через сцену, вдруг выходит Василий Иванович, ему тоже кого-то нужно было на сцене, встречается со мной, обнимает меня обеими руками и сердитым голосом говорит: «Уходите вы, дорогая, отсюда, здесь сквозняки везде…» Больше мы не говорили, и только когда я поднималась на лестницу к выходу, он крепко-крепко стиснул мою руку, когда помогал подняться…

Братушка [С. С. Киров] говорит, что он все время расспрашивал его о моей болезни и посылал мне поклоны.

> 27 [февраля 1907 г.]. Вторник

Днем.

Занималась с Марией Александровной [Самаровой] Раутенделейн… Она говорит, что «это будет моя коронная роль». Конечно, не верю ей[266]…

Страшно очень… Трудность прямо непосильная…

Василия Ивановича не видела – ни вчера, ни сегодня. Вечером – «Бранд» – утешение…

Хотя, может быть, к лучшему, что я редко вижу его – не мешает работать.

Позднее.

Боже мой! Как страшно за отрывки… Теперь все полно ими.

Особенно за Раутенделейн – жутко…

Господи! И вдруг после всех этих разговоров – провал, с треском… Мне кажется, я не переживу… Или застрелюсь, или брошу сцену, уйду совсем из театра… Если бы не эти разговоры, что я – невесть какой талант и прочее…

А вот именно после всех этих восхвалений – страшно, страшно, страшно… Безумно!

Вся надежда на Господа! Он не оставит…

Только бы не растеряться, не упасть духом.

Ой, как жутко. И время-то еще много – пять недель! Пять недель – мучения, сплошного мучения и лихорадки!

Ужасно… ужасно!

> 28 [февраля 1907 г.]. Среда

Вечером.

Тяжело, тяжело мучительно!

Горев сказал Вендерович, что очень не любит меня, и охарактеризовал меня, как-то смешно повертев перед носом рукой – жест, выражающий что-то очень неопределенное…

За что можно меня не любить?

И вот я пристально взглянула на себя со стороны… И… ужаснулась! Какая я неинтересная! Боже!

[Большая часть листа оторвана] движений, жестов, лишних слов. И все это жалко, смешно, а главное – неинтересно.

Ой как неинтересно!

Теперь я только понимаю, что я – никакая. Нельзя про меня сказать – какая я… Ничего не разберешь.

[Большая часть листа оторвана] и протянула руку [лист оборван] крепко пожал [руку] и, не выпуская, пошел рядом со мной, а другой обнял меня, защищая от толчков декораций и всякой штуки… Спросил – про здоровье, еще о чем-то… Смотрел так любовно, ласково… И опять я чувствовала, что он меня любит.

А потом, когда мы с Семеновым искали уголок для занятий, – предложил нам свою уборную. Родной мой!

Да, вот и всегда так: сегодня я чувствую, что он меня любит, а завтра, послезавтра – опять тупое равнодушие.

Что такое?

> 2 [марта 1907 г.]. Пятница

После утреннего «Горя от ума».

Да, я не ошиблась. Сегодня уже чувствую себя отвратительно: Раутенделейн – не клеится, насморк, физиономия скверная по сему случаю, с Василием Ивановичем хотя и говорила на спектакле, но немного и малоинтересно, все больше о насморке…

А в общем – томительно.

Что делать с отрывками. Боюсь очень за «Потонувший колокол».

Боже мой, Боже мой, что делать? Как быть?

Вечером.

Не лучше… Тревожно… Нервы напряжены, и хочется плакать… А слез нет… Сейчас что-то раздумалась о Петербурге – что-то там будет, как сложится жизнь[267].

> 4 [марта 1907 г.]. Воскресенье

Мрачно…

Отчаянно…

Должна была ехать с Сулером на бега – и не попала – насморк, лицо ужасное, не хотелось показываться в таком виде.

> 5 [марта 1907 г.]. Понедельник

Днем. I неделя поста.

Вчера была на Ермоловой.

Разбудоражилась очень.

Изумительная актриса, необыкновенная. Какая глубокость, какой нерв!

Много думала о ней. Что она переживала вчера… Бедная.

Я поставила себя на ее место… И ужас как лед сковал душу.

Оторвать все, чем жила, в чем тонула душа[268]… Господи…

Ведь это что-то… я не знаю.

Вечером.

Несколько дней не видала Василия Ивановича. (Сейчас вот хочется писать о нем, только о нем, и вместе с тем – не хочется повторять все одно и то же.) А как мне необходимо много и часто говорить про него. И не с кем, только в этой тетрадочке не стыдно ничего…

> 6 [марта 1907 г.]

Вечером.

Днем сегодня была в театре. Ничего нет. Пусто. Репетиции начинаются с завтрашнего дня. Вечером завтра «Чеховский чай»[269]. Будет ли Вас.? Как хочется увидать его – шутка ли, почти пять дней не видала. И работать надо… Пора, пора… Скоро – 2 ½ недели осталось[270]. Боже, Боже, помоги!

> 7 [марта 1907 г.]

Днем.

И скверно, и хорошо на душе – все вместе.

Перво-наперво – не клеится Раутенделейн – сегодня читала отвратительно.

[Четыре строки вымарано.]

Ну а с другой стороны – мне хорошо, так хорошо, как давно не было. Сейчас напишу все подробно.

Пришел Василий Иванович на репетицию. Мы стояли с Сулером у стенки, разговаривали. Подошел. – «Столько лет, сколько зим!» – крепко взял за руку. «А ты, Сулер, что-то очень напираешь на Алису Георгиевну». – «Нет, мы все о занятиях говорим». Потом Сулер отошел. «А у вас с Сулером какие-то очень близкие отношения…» Я засмеялась: «Я очень люблю Леопольда Антоновича». Потом вдруг Василий Иванович таинственно берет меня под руку и ведет за собой. «Я вот хотел спросить Вас, Алиса Георгиевна, ко мне многие обращаются с просьбой – рекомендовать преподавательницу, что вы скажете насчет Марии Александровны Самаровой?»

Я сказала ему все откровенно, что об ней думаю.

Ходили долго. Подошел Сулер. – «Господа, пойдем в буфет чай пить». – «Пойдемте, Алиса Георгиевна», – предложил Василий Иванович. Пошли, уселись. Сулер опять исчез. Я воспользовалась моментом и начала расспрашивать про учениц Адашева. Меня очень занимало его мнение об Абресковой[271]. Людмилка говорила, что он к ней хорошо относится. Он сам первый упомянул о ней. По его мнению, она самая интересная и обаятельная. «Есть в ней какой-то шик»… Про Людмилку сказал, что она очень кислая…

Долго сидели, говорили.

Потом Сулер опять пришел. Болтали все вместе. Подошел Балиев – гов[орит], что скоро Никулин[272] приедет. Я рассмеялась: «Смотрите – ваше обещание». Василий Иванович страшно запротестовал: «Я вам прямо-таки запрещаю ехать сейчас в провинцию. Ни в коем случае нельзя». К нему присоединились другие. Только Сулер молчал.

Долго болтали, хорошо так, просто… Нашел Вас., что я похудела немного… Я на это отвечала тоном Владимира Ивановича [Немировича-Данченко]: «Извелась девочка», совсем…

– «Это вам кто сказал?» – «Никто, я сама себе говорю…» – «А почему извелась девочка?» – «Так, дурит очень…»

Отозвали Василия Ивановича к Москвину. Сидели мы в буфете, верно, больше часа. Много говорили. Всего не расскажешь. Василий Иванович так хорошо смотрел и говорил так просто-просто. Опять почувствовала что-то непростое в отношении ко мне…

Да… А мне все легче и легче делается с ним. Раз от разу я чувствую себя с ним все свободнее, становлюсь все развязнее.

> 8 марта [1907 г.]. Четверг

Пришла вчера из театра, и вдруг такая тьма сгустилась кругом, так гадко стало, что думала – с ума сойду. Когда вспомнила утренний урок и то, что через 2 недели экзамены, – такой ужас охватил душу, так стало гадко, что я готова была пулю себе в лоб пустить. Проклятое самолюбие! Но, ей-богу, оно до добра меня не доведет!

Да, состояньице было! Да и действительно, попробовала петь – один сип, следовательно, заниматься и думать нечего, а 4 неделя близко, совсем близко. А еще – водевиль, «Снегурка», «Роза Бернд»… Дела – страх.

Пошла вечером в театр: в 7 часов назначен был «Чеховский чай». Пришла – оказывается, репетиция окончилась только в 7‐м часу, и по сему случаю «чай» будет позднее. Пошла в уборную Лилиной[273]– отдохнуть. Слабость страшная, ноги не двигаются. Взглянула на себя в зеркало – и прямо страшно стало – такое ужасное лицо! Захотелось плакать, стонать, чтобы хоть чем-нибудь заглушить страшную внутреннюю боль. Но не заплакала, сдержалась.

В театре пусто, темно, ни души нет. Не выдержала – ушла на улицу. Вечер сырой, туман, какой-то мокрый снег; с крыш течет, под ногами – каша. Ужас! Ходила долго взад и вперед, даже не думала ни о чем, только кусала губы от боли… А кругом все смотрело неприютно, враждебно…

[Лист вырван.]

Ужасно больно!

Вообще, настроение скверное сегодня. Раутенделейн не клеится. Боюсь я за нее ужасно! Водевиль вчера репетировали – на точке замерзания.

Сегодня много гов[орили] с Сулером по душам. Он предлагает заниматься «Чайкой»[274]. Я согласилась с радостью. Вообще, так много с ним говорили. Хорошо. Он обещал поговорить обо мне с Костей [К. С. Станиславским], потому что я сказала, что собираюсь уходить.

Пусть поговорит… Это не мешает. А в общем, тоскливо мне. Душа ноет… ноет…

> 11 [марта 1907 г.] Воскресенье

Безалаберный день сегодня…

Ужасно не люблю, когда время проходит так как-то, зря. Днем были у «Фанни» на новоселье[275]. Довольно хорошо провели время. Интересный живет с ней, похоже, присяжный поверенный. Очень симпатичный. Оставил какое-то неясное, но хорошее [впечатление. – зачеркнуто] воспоминание.

Ну да, так вот – сидели там, потом пришла домой – а тут гости – целая компания сидит. И вот сейчас, 12‐й час уже – день прошел, а я ничего не сделала, так как-то зря ушло все время. Обидно…

Сейчас упал взгляд на его карточку – и опять захотелось говорить о нем. Иногда, когда я сижу дома одна, – я веду с ним (вслух) нескончаемые разговоры… Смеюсь… Протягиваю к нему руки, и доходит до того, что начинаю чувствовать, прямо физически ощущать, его близость…

Как я люблю его!

Нет, невозможно, чтобы он не откликнулся на такое чувство [– не откликнулась его душа. – зачеркнуто]… Не может быть. Он будет любить меня… Это случится… Когда только? Вот уже 3‐й год я люблю его! Люблю его!

Какая я счастливая.

Не все могут любить так, как я!

Сейчас вот вспомнила, как я в первый раз увидала В. На «Грузинском вечере». Он читал – «Старый звонарь» Короленко. Я помню, меня больше всего поразили его колени… Острые, острые… Я сидела в «артистической» и смотрела на него сбоку, и вот эти острые углы страшно остались в памяти… Помню, он показался мне совсем неинтересным, и я все удивлялась восторгам Людмилки.

Как читал – мне понравилось.

Голос понравился, а лицо – нет… Но главное – коленки… Тонкие сухие ноги – и коленки – я их никогда не забуду[276]…

> 12 марта [1907 г.]. Понедельник

II неделя поста.

Сегодня «Бранд». Рада… Давно не было…

Господи! А как за отрывки волнуюсь – ужас! Прямо не знаю, что делать. Две недели!.. Ведь они молнией промчатся! И вот…

Я без дрожи не могу подумать об этом дне…

Что я буду чувствовать в этот день утром?

Господи!.. Вся надежда на моего Бога… Он поможет мне!

Он не оставит меня!

Если скверно будет, – не останусь больше, уеду…

Глубокое страдание затаю в себе и с ним уеду… Буду жить…

> 14 [марта 1907 г.]. Среда

Днем.

Инцидент с В. как будто сгладился. После «фьорда» на «Бранде», когда возвращались со сцены, он опять окликнул меня, взял под руку и шел со мной до уборных. Спрашивал о здоровье, и тон был опять ласковый, любящий. Вчера видела его мельком, только поздоровалась – говорить не пришлось. Сегодня совсем не видала.

Вечером – «Горе от ума», быть может, удастся поговорить. Ну вот, а теперь – о последней новости: Сулер в меня влюблен. Сначала мне говорила об этом Гурская, ей кто-то сказал, вчера – очень серьезно – маленькая Маруська [М. А. Андреева (Ольчева)]. Будто бы это составляет причину тайных страданий его жены[277]. Сначала мне это показалось очень смешным и нелепым, но потом, когда я стала припоминать о некоторых его разговорах, вообще углубилась в его отношение ко мне, то вдруг увидала много такого, на что раньше не обращала внимания, что проходило мимо. Припомнились некоторые его взгляды, обращенные на меня, еще кое-что, и вдруг стало ясным – что, действительно, это не просто хорошее отношение, а что-то еще… И Василия Ивановича вспомнила, как он спрашивал о наших отношениях с Сулером. И вот в чем беда. Теперь я уже не могу относиться к нему так, [как] раньше, и многое в нем начинает бесить. Всегда ведь так бывает, когда относишься к человеку просто, а он к тебе – с подоплекой. Да… а в общем, занятно.

Вчера на «Драме жизни» вызвал меня к себе: «Говорил о вас с Костей [К. С. Станиславским], он велел передать вам, чтобы вы и не выдумывали ни о каких контрактах, ни о какой провинции, потому что все равно он вас из театра не выпустит. Скоро начнем заниматься с вами Митиль[278]– хотим попробовать два состава, который будет лучше».

Странно – мало обрадовал меня этот разговор.

Как будто так и надо.

Эх, избаловали меня!

И, в общем, я несчастливая. Ведь вот так поглядеть: любят меня, влюбляются в меня, считают талантливой, а у меня на душе – мерзко-мерзко.

И отчего это? Не пойму…

> 15 [марта 1907 г.]. Четверг

После «Бранда».

Скверно… Нервы ни к черту. Сегодня несколько раз принималась плакать. Репетировали сегодня водевиль – один ужас! Раутенделейн на точке замерзания…

Вообще – гадко!

С В. сегодня разговаривала, но в большой компании – Балиева, Николая Григорьевича [Александрова], Грибунина…

Он был ласковый, серьезный, но без той глубины, которая иногда чувствуется, когда мы говорим вдвоем…

С «Бранда» сегодня удрала после «фьорда»… Ночь изумительная. Воздух теплый, весенний. Небо ясное, голубое, с миллиардами звезд… и луна – яркая. Хочется лететь.

> 16 [марта 1907 г.]. Пятница

Днем.

Сегодня иду на доклад Яблоновского в «кружок»[279]. Будет Вас[ечка. – вымарано].

Днем сегодня поболтала с ним немножко. Был хороший, теплый, обещал провести на эстраду, а то я одна очень стесняюсь.

Милый, родной мой…

На Самарихином [М. А. Самаровой] уроке сегодня разревелась. Все-таки нечуткая она очень… Николай Григорьевич [Александров] хвалил сегодня за Раутенделейн, а она ругала…

Боже мой, Боже мой, как страшно!

> 17 [марта 1907 г.]. Суббота

Днем.

На уроке сегодня опять ревела… Черт знает что! Лечиться нужно! Главное дело – все, кто видел, говорят, хорошо, а мне не верится, все кажется, что ужасно. Вбила себе в голову, что ничего не выйдет, и, конечно, состояние ужасное, ничего не делаю, и на самом деле [вместо] Раутенделейн – одно отчаяние…

Говорила сегодня с Вас[ечкой. – вымарано]. Схожу с малой сцены вниз, с заплаканным лицом, расстроенная. В. идет навстречу. Закрыла лицо тетрадкой: «Здравствуйте, Василий Иванович». Схватил меня за руку – не выпускает. – «Покажите лицо…» Наконец оторвал мою руку от лица. Походили с ним по коридору, поговорили, все расспрашивал, о чем я плачу. – «Глупая я, лечиться надо…»

«Ну почему лечиться?» – «Так, не мешает». Еще поболтали о пустячках и разошлись. Потом, через несколько времени, прихожу в буфет – сидит В. с Фаиной [Ф. К. Татариновой], пьют чай. – «Посидите с нами, Алиса Георгиевна». – «Хорошо…» Подсела к ним. Говорила все время Фаина, убеждала В. учиться петь, грозя в противном случае – «провалом» голоса. Мы с В. едва удерживались от смеха… А лицо у него опять было доброе, ласковое.

> 19 [марта 1907 г.]. Понедельник

Вчера и сегодня настроение лучше. Вчера был хороший, хороший день.

Теплый, солнечный…

Пришла в театр бодрая, веселая.

Позвал Станиславский на «Синюю птицу». Пришлось довольно долго барахтаться там, – вымазалась вся, промокла насквозь[280] и – красная как рак, растрепанная, побежала на малую сцену – на урок. В верхнем фойе шли «Стены»… Вас[ечка. – вымарано] увидал, как я побежала на сцену, пошел следом за мной. Но там – Мария Александровна [Самарова] занималась с Румянцевой[281]– и прогнала В. Я тоже удрала, сказав, что пойду напиться. Идем с В. коридором… «Вы вся вымазались, вся спина в черных точках», – и начал изо всех сил обтряхивать рукой мою спину[282].

[Несколько листов вырвано.][283]

### Тетрадь 4. 23 мая – 15 октября 1907 года

[Записи на внутренней обложке карандашом, в том числе более поздние]:

прикрыто газетной бумагой

подвернута под клеенчатую тетрадь

на ней сверху ближе к краю маленькая [замятая] бумажка

там, где корешок тетради, на газете слева и справа 2 черты карандашом

1907 г. —

От 23 мая (19 мая уехала из Петербурга) —

1907 г. неделя в Москве после Петербурга и ЛЕТО 1907 г.

Немчиновский пост[284], д[ом] Селецкого

И опять Москва от 3 августа. Осень до[285]

[Ряд листов в начале тетради вырван.]

> 23 мая [1907 г.]. Москва

> После Петербурга[286]

«Есть какая-либо гармония в наших головах?»

«Ну нет, ты хорошенькая, – а я – морда порядочная…»

Рассмеялись…

Потом я прилегла на кровать отдохнуть, а Вас. сел у моих ног…

Говорили…

Собрался уходить…

Я возмутилась…

Опять что-то поднялось внутри.

«Не пущу, пойду за тобой, или ты сиди у меня…»

«Надо идти, прощай, милая, жена ждет, не могу…»

Опять горечь… жена…

«Я не могу, я тоже пойду, не могу я теперь сидеть одна…»

Едва уговорил меня остаться.

Ушел…

Пришла в себя…

Стала есть апельсины…

Когда у меня подняты нервы, я непременно должна жевать что-нибудь – это помогает…

Поздно легла…

Укладывалась…

Но все еще не было сознанья, что уезжаю…

Потом – следующий день – отъезд.

С утра сидел Пронин[287]…

Еле выпроводила его к 3 часам.

Вас. пришел в 5 часу.

«На минутку…»

Помню настроение…

Ясный, солнечный день, и на душе – так хорошо – молодо, весело…

Нет ужаса, нет отчаянья…

Опять-таки нет чувства, что уезжаю…

Он вошел – приветливый, ясный, твердый: «Ну, пришел, поцеловались, и до свиданья! Ни одной слезинки…»

«Конечно, видишь, я совсем спокойная…»

Посидели…

«Ну, дайте я посмотрю на вас…» Взяла его голову обеими руками, пристально стала вглядываться.

Хотелось запомнить лицо…

Оно у него всегда какое-то разное… Есть что-то неуловимое, скользкое…

«Ну, скажите мне на прощание что-нибудь, ну что-то необычное».

Остановился, смотрит так ласково, улыбается: «Я тебя очень хорошо люблю…»

«Ну, спасибо…»

Потом еще посидели, так, молча.

Правда, когда прощаешься, то не хочется, не о чем говорить.

Вместо ответа – только прижалась к нему – сильней…

Грусть – тихая охватила всю…

Слезы подступили к глазам…

«Не нужно, Аличка…»

«Нет, нет, не будет, мне хорошо…» И правда, ясно сделалось на душе…

«Вы должны утешаться тем, что я, как никто, умею любить на расстоянии, носить в душе…»

Пора идти…

«Думайте обо мне хоть иногда…»

«Боже мой, да всегда, всегда…»

Еще – последний поцелуй…

Щелкнула задвижка в парадной двери…

Звук отозвался в сердце как-то резко, точно кольнули чем-то…

Перекрестилась…

Ехать пора…

Последний раз оглядела комнатку…

Солнце…

Черемуха на столе…

Бледные, ласковые, скользящие лучи играют на стене…

Голос хозяйки откуда-то…

Смех детей со двора…

Все так знакомо, так привычно, так дорого…

Диванчик…

Сжалось что-то внутри…

Быть может, кто-то еще, какие-то двое, будут сидеть здесь, говорить, молчать…

Боже мой, как страшно дорого все это, почему нельзя хотя бы один вот этот диванчик увезти с собой…

Ведь с ним связано так много…

Как ярко, на один момент промелькнули все эти последние дни…

Что-то болью сжалось внутри…

Ну, пора, пора…

Сердце забилось…

Хозяйка говорит что-то через дверь, боится, что опоздаю…

Еще, еще один раз…

[Окинула глазами комнату. – зачеркнуто.]

Оглянулась кругом…

Как все здесь дорого, как дорого!..

Ну, иду…

Невский…

Последний раз…

Нарядный, солнечный, яркий…

Движение…

Веселые лица, все обрадовались хорошему дню…

Весна…

Последний раз…

Читаю вывески магазинов… по привычке…

Вглядываюсь в идущих навстречу – нет ли знакомых…

Вокзал…

Надо найти Вендоровичей[288]…

Машинально бегаю всюду – нигде не видно…

Несколько раз встречаю [Подгорного[289]]. Каждый раз он спрашивает: «Не видели Качалова?»

«Нет», его нет…

Вещи в вагоне…

Хожу быстро взад и вперед по перрону…

Глаза жадно ищут в толпе – знакомую голову…

Мысли путаются…

Одно только, одно…

Увидать его еще раз!!!

Непременно…

Во что бы то ни стало увидать!

Первый звонок…

Сердце бьется, стучит сильно, сильно…

Я должна его увидеть…

Еще раз… Один последний раз!

Издали!

Нет, нет…

Его нет…

Второй звонок…

В голове все спутывается, внутри пусто делается, точно оборвалось что-то и упало…

Страшно, жутко, пусто…

Медленное ритмичное постукивание поезда…

Мыслей нет, холодно, жутко…

Утро… раннее…

Открываю глаза…

Нежная молодая зелень, белые как снег стволы березок. Молодой весенний лес, весь обрызган солнечными лучами, весь воздушный, прозрачный…

Небо ясное, чистое…

Хорошо стало…

Кругом еще спят…

Слезать неудобно – разбудишь…

Подождала немного…

Потом сползла, умылась…

Скоро… скоро Москва…

Опять защемило внутри…

Поезд замедлил ход…

Пассажиры засуетились, надевают шляпы, торопливо собирают вещи…

В ушах звенит: Москва, Москва.

Колеса дребезжат по грязным мостовым, свежо… ветер – холодный!..

В голове пусто…

Все равно, все равно…

Дом Мозжухина[290]…

13 лет в нем…

Все такой, как был…

Нет в нем перемены…

Вхожу в переднюю…

Странное чувство… голова кружится, ноги подкашиваются, страх в душе… губы шепчут: «Господи… Господи…»

Оглядываюсь кругом…

Все по-старому…

Мучительно заныло что-то внутри…

Да… все так, как было.

А я – не та… – я другая.

[13 строк вымарано.]

Вошла в свою комнатку…

Вспомнилось то чудесное утро, красные розы… Вот они висят, завернутые в вату – сохнут…

Улыбнулась…

[15 строк вымарано.]

Вася, Вася!..

Когда никого нет в квартире, я громко произношу его имя… громко повторяю: Вася, [слово вымарано].

И тихая грусть охватывает, и голос звучит тоскливо…

Вася, Васичка, далекий!

> 27 или 28 мая [1907 г.]

> Не знаю как следует

> [Москва]

> [27 мая 1907 г.] Воскресенье

Завтра на дачу…

Ну, что-то Господь даст.

Буду играть, петь, читать, дышать ароматным воздухом…

Боль улеглась…

Только минутами, когда проносится дорогой образ, – грусть охватывает, тихая, томительная…

И губы шепчут: Вася, Вася… родной… любимый…

И иногда кажется, что он слышит этот привет и рвется ко мне… и душа его где-то тут близко, тут около, и ласковое теплое облако затуманивает все кругом. Родной, любимый!

Письма все нет…

Думает ли он обо мне?

Конечно… Я верю ему…

Верю тебе, мой хороший, мой единственный.

Стала ужасно увлекаться музыкой. Часами [могу сидеть. – зачеркнуто] сижу около пианино… Перебираю аккорды, и они звучат в душе как-то по-новому, не так, как раньше…

Душа стонет, рыдает и поет, и сливается со звуками, и тонет в их глубине… И хочется плакать, смеяться, ласкать кого-то, целовать со страшным безумием, а потом выпустить из объятий и бросить в страшную пропасть, и хохотать над трупом, и рыдать над ним, и самой умереть, сильно и красиво… и хочется жить с безумием и страстью…

Мчаться с быстротой на крыльях таинственной, непроницаемой жизни, величаво вскидывать глаза на маленьких, ничего не знающих, не видящих людей, и кричать им с высоты – красивые, сильные слова; разбудить их души и, когда они с протянутыми вверх руками бросятся за мной с воплями жалоб и отчаянья, – броситься от них прочь в свое царство и трепетать от гордости и счастья. И чувствовать себя огромной, сильной и смелой…

___

Заиграл тоскливый марш из «Трех сестер»[291]. Шарманка старая, звуки дребезжат, и в душе тоже словно дребезжит что-то, надрывается больно-больно…

Боже мой, когда же кончится наша «нескладная жизнь»[292]…

Не могу, душа разрывается от этих звуков.

[Более поздняя запись]: Дача. Немчиновский пост.

> 28 мая [1907 г.]. Понедельник

12 ночи.

Небо ясное, бирюзовое…

Звезды…

Одна далекая, одинокая, ярче всех остальных…

[Решила, что это будет. – зачеркнуто] «моя» звездочка.

Зелень темная вся, тихая, как будто задумалась над чем… Стоит без шелеста, непроницаемая. Далеко в овраге туман густой слился с облаком – низким и хмурым, и кажется, что это угрюмая гора вытянулась вверх – [своей. – зачеркнуто] причудливой верхушкой и думает мрачную думу…

> 29 мая [1907 г.]

1 час дня.

[Два слова вымарано.]

В окно легкий ветерок…

Ласковый, шаловливый, скользит между ветками ландышей, приводит в трепет нежные, словно из воска, чашечки, и, ароматный, разливается кругом, забирается всюду, во все уголки…

Он здесь, он со мной… тут… Глядит ласково, хорошо из‐за склонившихся тонких веточек. Дорогое лицо…

Смотрю и оторваться не могу…

И встает, как живой, он весь…

Здесь, со мной…

Я чувствую его…

Чувствую его близость…

Все мне говорит о нем.

Все поет о нашей любви.

Щебечут птицы…

Шепчет ветер…

Таинственно прислушиваются сосны и ласково кивают мохнатыми, пушистыми ветками…

Солнце бросает яркие знойные лучи…

Он здесь…

Здесь, со мной…

Нас двое…

Двое тут, в этой комнате, и никто не знает, никто не подозревает об этом. Мы вместе…

Да разве мы разлучались когда-нибудь?..

Разве я бывала когда-нибудь одна?..

Нет – всегда в душе я носила его образ, всегда мы были вместе…

Любимый мой, единственный!

Всегда, всегда…

Всюду ты со мной!!

> 31 мая [1907 г.]. Четверг

Ветер за окном [слово вымарано] рыдает, дождь [слово вымарано] стучит по крыше, сосны темные, угрожающе нахмурились, поникли с грустью. Печальное небо в обрывках серых туч…

Тоскливо…

Сердце сжимается…

«В Москву, скорее в Москву!»

Два месяца!

12 дней прожито…

Уже…

Осталось вчетверо больше…

Там, потом, последние 2 недели [это. – зачеркнуто] пустяки: сборы, волнение, радость близкой встречи.

Только бы вот это «вчетверо больше», значит 48 дней, скорее бы прошли…

Боже мой, 48 дней.

Ведь это ужасно много!

> 1 июня [1907 г.]

½ 12‐го ночи.

Погода убийственная. Дождь, слякоть, сырость…

День тянулся без конца…

11 дней прошло с возвращения из Петербурга.

Это – много. Пронеслись незаметно.

Два месяца…

Ах, скорей, скорей!

Скоро я, вероятно, начну высчитывать часы и минуты.

Что там «у них»[293]?

Так же мрачно или, напротив, солнышко светит?

Почему-то сейчас представила себе Васичку в какой-то комнате, в большом кресле в углу – с закинутой вверх головой. В руке папироса…

Кто-то, здесь уже, играет на пианино…

Он сидит, слушает и [думает. – зачеркнуто] вспоминает маленькую любящую «девочку»…

Сегодня я много думала о нем. Живо вспоминала Петербург, его посещения.

Закрывала глаза, чтобы вид комнаты не [слово вымарано] разбивал иллюзии, и так ясно переживала опять это томительное чувство ожидания. – Вот, вот раздастся стук [в] дверь… [слово вымарано] И душа волновалась, как тогда, в те памятные дни…

А потом [отрывалась. – зачеркнуто] оторвалась от грез и [сделалось. – зачеркнуто] стало грустно-грустно, и такое чувство [было. – зачеркнуто] охватило, точно это никогда не повторится, прошло безвозвратно, было – и нет.

> 2 июня [1907 г.]. Суббота

6 часов дня.

Сегодня приедут из Москвы…

В душе где-то живет надежда, что привезут письмо.

Письмо от Вас.!

Боже мой, если бы он знал!

Ведь это сделало бы меня счастливой на сколько времени!

Люблю тебя, люблю, мой родной, мой единственный!!!!!

> 4 июня [1907 г.]

1 час дня.

Нет письма… Нет…

Опять, как тогда в Петербурге, когда несколько дней подряд я напрасно ждала его, – опять шевелится обида в душе [и снова ужасно. – зачеркнуто]. Неужели он не понимает, с каким трепетным волнением жду я [весточки. – зачеркнуто] его письма?!

Хоть бы одно слово!

Грустно – грустно!

Сегодня встала утром с тяжелыми, мрачными мыслями, с мрачной душой…

А на дворе – солнце, свет, радость… Э-эх!

А все-таки не действует на меня природа так, как раньше.

Я часто вспоминаю «17 [версту]»…

Это страшное упоенье красотой зелени, неба…

Когда каждая травка, каждое деревце трогали и волновали какие-то струнки в душе…

А «Я природу тогда, как невесту, любил, я с природой тогда, как с сестрой, говорил»[294]…

Да, а теперь не то…

Люблю лес, люблю поле, часто любуюсь живописными ландшафтами, но какого-то непосредственного порыва, какого-то слияния души с природой нет. Я спокойно отношусь к ней, редко волнуюсь.

Раньше зелень, воздух, тишина хорошо как-то на нервы действовали. Растревожишься – а уйдешь в лес, побродишь немножко, и легко станет…

А теперь личная внутренняя работа, личная жизнь, душевная, берут верх и все окружающее является только как какой-то фон [слово вымарано].

8 часов вечера.

Нехорошо мне…

Тревога, тоска…

А впереди еще длинный ряд дней…

Работать, читать усидчиво не могу…

Все мысли, вся душа заняты только им…

Он, он… Один [слово вымарано] властвует надо всем, давит все, ворочает по-своему мою жизнь…

Вот он, глядит на меня пристально насмешливыми глазами…

У него острый взгляд…

Кажется, что он читает в душе.

Когда-то в Петербурге он сказал: «В вас есть загадка…»

Он меня так мало знает.

И я его совсем не знаю…

Странно… – а так люблю!

Во всем этом есть что-то необычное, не нормальное.

Он очень доверяет мне…

И я ему верю.

Верю каждому его слову.

Как-то взяла с него честное слово, что он скажет мне правду, когда разлюбит.

Он дал слово, а на следующий день задал «дикий вопрос»: «А если я скажу – вы ничего с собой не сделаете? Дайте и вы мне слово…»

Милый!

Конечно, нет…

Жизнь – большая, прекрасная.

У меня есть еще мое дело.

Мое дело…

[Слово вымарано.] Как мало я отдаю себя сцене…

Где моя мечта – посвятить всю свою жизнь искусству?

Глохнет порыв, глохнет стремленье стать большой актрисой…

Теперь… Теперь, когда говорят обо мне столько хорошего, когда обещают прекрасную будущность…

Странно складывается жизнь…

Мне минутами делается ужасно страшно, страшно за то именно, что вся я закупорилась в себе, ушла внутрь, в свою любовь, и не осталось ничего в душе для дела…

И ничего не выйдет…

Ужасно страшно!

Но нет, я буду бороться, не сдамся!

Я буду актрисой!

Буду, буду!

Непременно!

Рано или поздно – кончится наша любовь, оборвется…

Я чувствую это, ясно, определенно…

И вот тогда отдамся вся работе… Вся уйду в образы… Всю душу свою вложу в них.

Кончить жизнь самоубийством…

Нет, это жалко, и глупо…

Буду жить…

Надо жить!

> 7 июня [1907 г.]. Четверг

6 часов вечера.

Еще 3 дня прошло…

Еще и еще…

Катится день за днем – медленно, уныло, тоскливо…

Одно и то же, одно и то же изо дня в день…

И мысли одни… и мечты все те же…

> 12 июня [1907 г.]. Вторник

А письма все нет и нет…

Один раз мелькнула страшная мысль: он болен…

И такой ужас охватил!

Вот все хожу и думаю…

Думаю, думаю без конца…

Досадно, что Вальтеры[295] здесь…

Теперь это хождение взад и вперед будет выбивать день из колеи, будет отрывать от мыслей…

Завтра поеду в Москву – может быть, есть письмо…

Хотя нет, надежды нет никакой…

Верно, и не будет… совсем…

Последнее время ужасно часто звучит одна его фраза в ушах: «Чи пани розмавя по-польску?..»[296],[297]

Ужасно часто приходит в голову эта фраза, и помню его лицо при этом, и как он сказал – все помню.

Родной мой, ненаглядный!..

[Половина листа оборвана.]

Смотрела на него и мысленно говорила себе: «Да, вот этого человека я любила, этот белый лоб, эти красивые глаза – я целовала, он был так близок мне, весь… и он рыдал, когда я издевалась над ним, он любил меня „безумной любовью“… и вот стоим спокойные, чужие и говорим о разных разностях…»

Страшно – страшно сделалось.

Ужасно!

Ведь часть его души все-таки осталась у меня, оторвана от него…

Частичка его во мне, а вот он – стоит чужой, далекий…

> 15 июня [1907 г.]. Пятница

Ужасная погода: второй день дождь беспрерывный…

Лень, тоска…

Солнца, солнца!

Сегодня во сне опять видала В.

Я вижу его почти каждую ночь… и мне так хорошо, хотя я и чувствую, что это – сон…

Слава богу, время стало идти как-то быстрее… В понедельник – месяц с того памятного вечера в Петербурге…

18‐е…

А потом 19‐е и… Москва…

Да…

Кончится июнь – время пойдет быстро.

А все-таки много еще…

Ну да Господь подкрепит…

Иногда меня пугают мысли об осени… Почему нет письма? – быть может, он уже давно позабыл о том, что между нами было?!..

Так, что-то маленькое, незначительное, попутное?..

А тут вся жизнь этим выбита из нормы, скомкана, смята, и хоть вон ее выбрасывай…

Боже мой, да может быть, я все зря… Конечно…

Он не мог забыть… Вздор… Нет, нет…

Мало ли что может быть? – далеко от станции, посылать с прислугой, разве это удобно? Он сам рассказывал, каким был мучеником, когда переписывался с [Волоховой]. Они жили тогда на даче, и ему приходилось писать только тогда, когда жена уезжала в Москву, иначе нельзя было, опасно…

Так и теперь… Бог знает, как там с почтой. Ведь это – не город.

А как мне хочется ему написать! Мысленно я сочиняю длинные красивые письма, многое даже придумываю, чтобы выходило интересно и разнообразно.

По-моему, это не грешно…

Я люблю его.

> 21 июня [1907 г.]. Четверг

Письмо…

Оно пришло в воскресенье 17-го.

Я вернулась из Москвы в каком-то особенно хорошем настроении.

Урока не было[298], и я почти все время провела, разбирая дневники и главным образом перечитывая Петербургскую тетрадку[299].

Папы не было дома, и я была одна во всей квартире… Я плакала и смеялась, и опять плакала, и дрожала вся, уносясь в эти дорогие воспоминания… И так невыразимо хорошо было…

Никогда еще я не любила его с такой силой и так… как-то сознательно.

Вся разбудораженная, тревожная, счастливая шагала я с поезда домой.

Прихожу, и вдруг мама встречает: а тебе письмо из Новгородской губернии[300].

Я чувствовала, как все поплыло перед глазами, ноги подкашивались.

Наконец оно у меня в руках.

Несусь как сумасшедшая с ним наверх, раскрываю конверт дрожащими руками, читаю, читаю, перечитываю, плачу и заливаюсь счастливым смехом, и прижимаю эти дорогие нелепые каракульки, и целую их, целую, и мне кажется, что этот белый листок – «частица его»…

И вот несколько дней прошло, а я все еще не могу опомниться, все еще под обаянием этих чудесных, искренних слов…

Родной мой! Теперь я понимаю его и верю, и верю, что он любит.

Верю, верю, верю…

Как мне хорошо, как я счастлива.

И какая чудесная, красивая жизнь вокруг.

Почему раньше я не замечала ее, не чувствовала всей этой благодати Божьей…

Как хороша жизнь, как невыразимо хороша!

Как хочется жить!

Он любит…

Он любит…

Мне страшно… Зачем так много мне одной… Все… все, что казалось недосягаемым, – все исполнилось, все есть… За что, за что?!

Господи, не покидай меня, мне страшно!

> 22 июня [1907 г.]. Пятница

Сильный ветер.

Хочется мчаться по какой-то широкой гладкой дороге на тройке с бубенцами.

Позднее.

Я верю ему больше, чем себе…

Да, да… больше.

Он всегда гов[орит], что [не договаривает. – зачеркнуто] боится сказать лишнее слово, «не договаривает», а я – я говорю слишком много, больше, чем есть на самом деле. Только вот последнее время, думая об этом часто, я поняла, [как. – зачеркнуто] что есть в моем чувстве к нему известная доля «самовнушения». В Петербурге он как-то говорил мне об этом, но тогда я не поверила, а теперь порой мне кажется, что он прав…

Хотя нет, не знаю…

Сейчас вот опять сомненье…

Нет, во всяком случае – это что-то бесконечно огромное, стихийное.

Ах, если бы он был тут!

Как он мне страшно нужен…

> 25 июня [1907 г.]. Понедельник

Очень сильно нездоровится – страшные боли в желудке. Настроение противное, сонное…

Только когда мысли возвращаются к Вас. – душа светлеет и улыбается ясной улыбкой. Милый! Я думаю о нем с такой невыразимой нежностью…

Хочется ласкать его, баюкать его жизнь, вливать в нее свет и радость…

Он говорил как-то о том, как я ему страшно нужна, как согревается он со мной, сколько тепла, свежести дает ему моя молодость…

Я должна чувствовать себя такой счастливой… такой счастливой. Значить что-нибудь в его жизни! Быть чем-то для него… Быть ему – необходимой…

Ему тяжело жить…

Жизнь сложилась нелепо, криво, косо. Он много страдает…

И эта «смирившаяся, дряблая, опустошенная» душа… Он не способен на смелый, сильный шаг… Жизнь не изменится.

Он склонил голову покорно и терпеливо принимает все удары…

Только внутри они отзываются болью, но никто не знает этих страданий…

«Я жалуюсь только вам одной»[301], – сказал он мне как-то…

И в этих жалобах выливается такая глубокая, годами копившаяся скорбь, такая больная, измученная душа – что у меня глаза открываются широко, наполняются ужасом и страданьем, и я чувствую себя [такой. – зачеркнуто] бессильной, [такой. – зачеркнуто] и маленькой перед этой огромной печалью большого человека и не знаю, как, чем помочь, что сделать…

> 26 июня [1907 г.]. Вторник

А время идет, идет…

Скоро…

Один месяц.

Часами хожу и думаю об осени, о нашей первой встрече.

Где-то мы свидимся первый раз?

Кажется почему-то, что на улице. Да, да… Непременно.

Идем по разным сторонам, встречаемся, бросаемся друг другу навстречу…

Чаще всего вот так рисуется.

А то иногда представляется по-другому, как в прошлом году.

Первая репетиция. Вечер… Вхожу в зрительный зал. [Народу уже порядочно. – вымарано.] Сердце колотится сильно-сильно… Лицо ясное, радостное.

Обступает небольшая кучка [слово вымарано] «поклонников»… [Мне. – вымарано] Весела, хороша. Горев здесь же… Вижу вдали родную голову, и душа трепещет волненьем и счастьем, и хочется смеяться; весело, что я здесь – а он не видит, не подозревает и равнодушно болтает с кем-то…

Глаз с него не спускаю…

Наконец обернулся… увидал. Какая-то волна бурная, смеющаяся захватила всю, не знаю, как сдержать себя, что сделать, чтобы не броситься к нему…

Подходит…

> 28 июня [1907 г.]. Четверг

Иногда мне кажется, что пора прекратить дневник, что все, что я пишу здесь, – совсем не нужно и не важно, а важно что-то другое, что сидит во мне, чего я боюсь и о чем не смею писать.

Ах, Боже мой, работать надо, работать!

Как это мучает порой!

> 5 июля [1907 г.]. Четверг

В воскресенье утром приезжаю в Москву – первый вопрос: письмо есть? – «Есть…» Конечно, от В.[302]

Едва сдержалась, чтобы папа ничего не заметил. Приняла спокойный вид, не спеша пошла к кормилице[303]– сказать насчет воды, еще поболтала с папой – и только тогда распечатала.

И уж дальше не могла сдерживаться – ушла в «маленькую» комнату, прижалась всем лицом к этим дорогим исписанным листочкам и [читала. – зачеркнуто] оторваться не могла… Сначала так только читала, ничего не понимая, не вникая в смысл, потом начала разбираться мало-помалу, наконец успокоилась, и когда вошел в комнату папа – я уже сидела – ела простоквашу и с равнодушным видом перечитывала строчки, переворачивала листы.

Ловкая я стала, хитрая.

Завтра отправляю ответ, думаю, что в следующую субботу получу еще письмо – вероятно, уже последнее.

Да, так он был в Москве…

Странно как-то.

Я сейчас же позвонила по телефону. Говорит швейцар: «Вчера уехал».

Отчасти я и рада, что не удалось повидаться – я такая неинтересная, такая вся распущенная…

Если бы он меня увидал теперь – у него бы все пропало, мне кажется.

Что Бог ни делает – все к лучшему.

И потом, не знаю, удалось ли бы мне «выбраться денька на 2» в Москву среди недели. Не было никакого предлога. Так что, вероятно, все равно ничего бы не вышло. Да и не нужно этого.

Все равно как он говорил, что не хочет показаться мне с флюсом, так мне страшно показаться в таком виде, как я сейчас.

У меня предчувствие, что он еще будет в Москве и как-то мы увидимся.

И я боюсь этого – страшно.

Нет, нет, лучше не надо!

Теперь уже немного осталось.

Время летит, летит, без удержу.

Даже жутко как-то.

> 6 июля [1907 г.]

Завтра еду в Москву – с ночевкой.

Рада. Приятно целый день, не спеша, провести в городе.

Вечером думаю пойти в церковь ко всенощной. Люблю вечерние службы в церкви.

> 10 июля [1907 г.]. Вторник

Мне кажется, я кончу сумасшествием.

Как тяжело и бессмысленно живется…

Боже мой, Боже мой, не оставь меня! И эти серые тучи…

Они давят меня…

Ужас какой-то…

Бессмысленна и трудна жизнь!

Сегодня мне как-то особенно тяжело.

Думы противные, серые, как эти вот тучи…

Надоело здесь жить. Сил нет. Скорее бы в Москву. Может быть, что-то изменится.

Где же та яркая, красивая жизнь, о которой я грезила, о которой так много и смело писала Вас.

Я лгу себе, обманываю себя, и верю…

Ничего не будет.

Я – [калека] какая-то…

Я сумасшедшая…

Почему я пишу ему вздор?

Зачем лгать и ему?

Какая я мелкая, ничтожная, противная!

Как я себе надоела!

Боже мой, как надоела!

Он должен оттолкнуть меня, отбросить, как маленькую, ни к чему, ни для чего не нужную букашку.

12 часов ночи.

Скучная я… Нудная…

Кому я нужна? Куда я годна – такая?

Васичка, спаси меня! Сделай что-нибудь.

Я устала, все мешается в моей голове, в душе… Мне страшно. Я не знаю, куда идти, что делать…

Помоги мне!

Вытащи меня.

Я больше не в состоянии.

> 11 июля [1907 г.]

Чуть-чуть поспокойнее.

Господь не оставит меня.

Я верую. Я верую в моего Бога. Он со мной. Он спасет меня. Скорее бы солнце!

Это – угрюмое, мрачное небо…

Солнца, солнца! Тепла!

А все-таки…

«Висит надо мной что-то…»

Прав Васичка…

Висит и «мешает петь громкие песни»…

Холодно мне, страшно…

Если бы он был со мной!..

> 12 июля [1907 г.]. Четверг

Наконец-то я одна…

Груша[304] уехала.

Страшно не люблю, когда гостит кто-нибудь. Как-то перестаешь принадлежать только себе… Выбиваешься из нормы…

Теперь одна, одна!

Какое наслаждение!

Ездили сегодня к Одинцовской учительнице. Новое, свежее впечатление.

Вся она – здоровая, бодрая, крепкая – удивительно действует на нервы.

Побольше бы таких людей – легче бы жилось.

> 13 июля [1907 г.]. Пятница

Осталось совсем немного…

Не верится как-то, что опять я буду в театре, всех увижу, буду говорить с Вас. …

Я с такой нежностью думаю о нашей встрече…

И мне становится хорошо, тихо и покойно…

Я так одинока – все это время…

И я думаю и представляю себе, как мы встретимся, как вся я прижмусь к нему, отогреюсь, отойду под его тихими ласками, как мне станет тепло и хорошо.

Устала душа…

Так вся я как-то утомилась, опустилась; пропала энергия, равнодушие какое-то…

Вас. поможет мне: опять вся встряхнусь, унесусь мечтами еще выше, чем прежде, заживу еще горячей, еще порывистей. Только бы хватило меня.

> 17 [июля 1907 г.]. Вторник

Сегодня мне хорошо…

Чувствую себя бодрой и крепкой.

Мысль, что скоро – Москва, наполняет душу радостью и надеждами.

И день выстоял хороший – ясный, солнечный. Гуляла много – и так как-то хорошо на душе стало – безмятежно, весело!

Жить захотелось, работать.

Пробовала почитать кое-что…

Мелькнула дерзкая мысль, смелая, несбыточная мечта… заниматься с Вас. – зимой…

В пятницу еще в Москву – на урок. Вернусь, вероятно, вместе с мамой.

Она сейчас в Москве с малярами.

В воскресенье прошлое была немного огорчена, что нет письма, ну да Бог знает – столько у него там всяких «затруднений» – неудобно было отсылать на почту; да и я сглупила, написала: «[Подгонит] письмо к субботе, я по субботам в Москве», он может подумать, что, придя в другой день, письмо не попадет ко мне, а с субботой их почта может не сходиться…

Глупая я, как всегда.

Как я ненавижу себя порой.

И жалею… страшно.

> 18 [июля 1907 г.]. Среда

С понедельника – остается – одна неделя.

Сейчас вот подумала об этом, и жуть какая-то охватила…

Страшно стало…

Как скоро! Боже мой, Боже мой, не оставляй меня…

Сейчас перечитывала его письма…

Я люблю первое, оно говорит мне больше… И в нем я как-то очень вижу Вас.

Какой он весь нежный, хрупкий. Необыкновенный мой, мой изумительный.

> 19 [июля 1907 г.]. Четверг

По-моему, счастье – в самом человеке. От самого человека зависит, быть счастливым или несчастным. Жизнь – ни при чем. Вздор это все: «везет, не везет»… Мне вот «везет» – а я несчастна. Отчего? – Жизнь дает мне все, что я хочу, а я страдаю… мучительно… А впереди – дорога передо мной – широкая, красивая, перспектива яркая…

Солнце светит мне ласково, звезды мерцают с улыбкой, а душа, вечно словно облаком темным окутана.

Чуть станет яснее, легче – опять, откуда ни возьмись, тучка набежит, заволокнет все, и душно станет, тяжко.

Вечные вопросы, мысли давящие, сомненья, постоянная неудовлетворенность, жажда «большой» жизни, полной и сильной, порывы, мечты…

Душа мечется, мечется, беспокойная, трепещущая, усталая…

Да, это значит – я родилась несчастной. И жизнь ничем не может тут помочь. Давай она мне в 100 раз больше того, что у меня есть, – все равно останется тоска в душе, всегда, всегда, и только со мной вместе умрет.

Иногда я жалею, что я не такая, как все, завидую веселым лицам, и хочется тоже смеяться громко и искренно, довольствоваться маленькими обычными радостями, маленькими требованиями и к самой жизни, и к людям, жить так, как живут кругом меня, стремясь к известному жизненному «благополучию» и не желая ничего «огромного»…

Но порой, вглядываясь внутрь себя, я проникаюсь гордостью и каким-то особенным «уважением» к своей бедной мятущейся душе. И мне становится радостно – невыразимо… И я кажусь себе парящей в вышине, а люди вокруг – скучными, несчастными, живущими серо, угрюмо, сами того не сознавая… И мне жаль их делается…

Ах, Господи, Господи!

Кто же знает, как надо жить…

Кто может помочь, научить?

> 20 [июля 1907 г.]. Пятница

Ильин день.

После Лосевского урока.

Вчера вечером я необыкновенно хорошо себя чувствовала – так было радостно, легко. Словно предчувствие чего-то очень хорошего. Я думала – будет сегодня письмо от В. Оказалось – другое…

Большое, радостное, что взбудоражило меня всю… – «Роль мальчика Тильтиля исполняет г-жа Коонен»[305]. Пусть – это вздор, пусть никогда ничего этого не случится, но очевидно, были какие-то намеки, планы, разговоры, не мог же писавший это выдумать сам… Еще если бы я была артисткой, дело другое, – а то кто ж меня знает?

Боже мой, а вдруг правда?

Играть, играть настоящую большую роль, еще учась в школе, не будучи актрисой!.. Нет, это невероятно…

Этого не может быть…

А все-таки какая-то надежда в душе, вера в возможность этого «необычайного».

И мне хорошо, хорошо, хорошо, как давно уже не было!

Вся душа моя затрепетала, когда я увидела свою фамилию в газете. Мне казалось, я читаю о ком-то другом…

Странно, жутко, и голова кружится от какого-то [слово вымарано] необыкновенного, сладостного чувства…

Читал ли Вас.?

Воображаю его удивление…

Господи, ну пускай ничего не будет – но я буду верить… буду верить!

> 21 июля [1907 г.]. Суббота

Приехал Зотов[306]…

Стал скучнее, чем был раньше. Неинтересный такой.

> 22 июля [1907 г.]. Воскресенье

Сегодня – справляются наши именины. Приехали Лисснеры[307], придут Вальтеры к шоколаду. Скучно, скучно, скучно.

> 23 июля [1907 г.]. Понедельник

Решила ехать на той неделе в пятницу. От Вас. письма все нет и нет…

Вероятно, пропало…

Вчера отправила ему письмо, тревожное [с вопросом о молчании. – вымарано].

Буду ждать еще…

Скоро, скоро, скоро…

А нетерпение все растет, [растет. – вымарано].

Получила письмо от Бориса[308]. Он тоже пишет, что это уже второе, и укоряет за то, что не ответила.

Эта пропажа писем приводит меня в отчаянье…

11‐й час ночи.

Передумала – поеду в четверг…

Ах, боже мой, чем скорее отсюда, тем лучше.

Все-таки быстро прошло время…

Два месяца… Это ведь немало.

Да…

И вся жизнь так пролетит.

Не успеешь ее взором окинуть.

> 24 июля [1907 г.]. Вторник

В пятницу – в Москву на урок.

Быть может, увижу кого-нибудь из наших[309].

Через неделю – я должна буду чувствовать себя счастливой: я буду говорить себе – «послезавтра – в Москву»…

Господи, глупенькая я…

Васичка…

Какой-то он стал.

Как мы встретимся в первый раз – где, одни или среди народа?

[Несколько слов вымарано.]

Тысячи мыслей, тысяча предположений.

Душой – я уже в Москве.

Погода стоит ясная, сухая, морозная. Вечера – холодные, с темным небом, яркими звездами.

Сейчас вспомнила, как на другой день приезда в Петербург мы с Горевым [несколько слов вымарано] шли по Невскому и встретили Вас. Он пошел с нами. Рассказывал, как ехали, расспрашивал нас, не было ли с нами каких приключений в дороге…

Встретили кого-то еще…

Да, [Балиева].

Пошли все вместе в театр. Было уже около 7 часов. В 7 – назначена была репетиция.

Потом весь вечер вспоминается, как Вас. доставал мне денег – 15 рублей…

Я вся сейчас улыбаюсь, и на душе так светло, так ясно…

Как дороги эти воспоминания…

Господи…

> 25 июля [1907 г.]. Среда

Очень болит бок…

Боюсь, вдруг слягу…

Конечно, сейчас же потелефоню ему…

Уж все равно…

Не могу без него…

С ума сойду.

Да ведь все равно мама о многом догадалась уже, а папа…

Да вот как быть с папой?

Не знаю, не знаю…

Все как-то путается…

Одно только ясно – если я захвораю серьезно и придется лежать одной – я не вынесу – сойду с ума. Он должен приходить ко мне, мой любимый.

А до окружающих мне все равно.

Разве он для меня не дороже всех. Господи, а вдруг я умру.

Как приеду в Москву – сейчас же к Афинскому[310].

Нервы опять ни к черту.

За ужином подняла вопрос о том, как не нужно и как мешает излишняя нежность и заботливость родителей. Говорили, спорили все [дома. – зачеркнуто] без конца. Кончилось дело тем, что я не выдержала и разревелась…

Не могла сдержаться…

Ужасно напряженное опять состояние.

И этот противный бок…

Может быть, и вздор, а может быть – кто знает?

Намазалась йодом.

Скорее, скорее в Москву…

Скорее за дело…

Ах, Господи, только не надо хворать…

______

Дождь падает тяжелый, однотонный.

Небо заволокло, как туманом, блеклыми безрадостными тучами.

> 26 июля [1907 г.]. Четверг

Через неделю в этот день я в Москве…

Разбираюсь…

Хорошо, что погода стоит ясная…

Последние деньки…

А не жаль уезжать отсюда… совсем. И местность красивая, и все могло бы быть так хорошо, а уезжаю с радостью…

Считаю часы…

Завтра в Москву.

Как страшно люблю эти поездки. Всегда ждешь чего-то, волнуешься…

Перед завтрашним днем в особенности.

Ведь, может быть, кто-нибудь из наших уже там, и вдруг… Вас.

Конечно, ведь может случиться, что они переехали раньше, потому что Нине Николаевне [Литовцевой] много дела, всяких хлопот с костюмами и пр.

Боже мой, вдруг, неожиданно встречаем[ся] где-нибудь на улице…

Мне кажется, я упаду в обморок…

Нет, как приеду – первым делом узнаю по телефону, в Москве ли он.

Мой любимый, мой ненаглядный…

Неужели опять я увижу это дорогое лицо, [опять. – зачеркнуто] обниму эту родную голову, буду слушать чарующий голос, [слово вымарано] отдыхать под его нежными теплыми ласками.

Как дорог он мне весь…

[Слово вымарано.] До чего я люблю его!

Вся я принадлежу ему…

Ему, ему.

Нераздельно.

Я отдам ему всю себя…

Мне не страшно.

___

Не надо тосковать.

Передо мной еще целая жизнь…

Надо верить…

Без веры нельзя жить…

___

Глаза у меня стали грустные-грустные…

Огромная печаль остановилась в них…

Я часто подолгу смотрю на себя в зеркало. Мне хочется уловить выражение своего лица…

И вот порой меня поражают глаза…

Я вглядываюсь в глубь их и тоже, как и Вас., – «не вижу дна»…

Они глубокие-глубокие, «бездонные», и там где-то в этой таинственной глубине – затаили что-то, острое, болезненное, какую-то страшную, напряженную мысль, и страдание, мучительное, тупое…

«Аличка, ну зачем эти страдальческие глаза!? Не надо, не надо, не могу я видеть этих глаз…»

Он гов[орил] это часто, и часто в самые острые минуты счастья, когда я, опьяненная и затуманенная его ласками, вдруг открывала и вскидывала на него глаза…

И вся я трепетала [несколько слов вымарано], а глаза смотрели с отчаяньем…

Один раз, когда он уходил от меня, он сказал: «У Вас такое страданье в лице, как будто я навсегда ухожу и мы никогда больше не увидимся…»

И вновь не было такого чувства, было просто грустно и жаль, что он уходит, а глаза говорили другое, «от себя».

___

12 часов ночи.

В Москву!

Завтра в Москву!

Быть может – письмо будет.

Дай-то Господи…

Сколько времени уже ничего о нем не знаю.

Главное – не болен ли…

Это ужасно, страшнее всего.

Кажется, тогда не выдержу и поеду к нему…

Боже мой, страшно думать об этом, лучше не надо!

> 27 [июля 1907 г.]. Пятница

20 минут 1-го.

Нет письма…

Прямо руки опускаются, не знаю, что делать…

Звонилась по телефону, думала, может быть, швейцар знает, когда приедут, – ничего толку не добилась.

Спрашивала в театре, когда начнутся репетиции, говорят, с ½ августа. Пожалуй, не скоро соберутся…

Еще одна надежда – на завтрашний день, если Стаська[311] не привезет письма – прямо ума не приложу, что думать… как себе объяснить. Незадачная сегодня была поездка – впечатлений мало, голос не звучал[312], погода тусклая, вообще, скверно, тревожно…

Только когда ехала с поезда – хорошо было…

Небо – над головой – мрачное, угрюмое, в тяжелых черных тучах. По сторонам лес – печальный, темный… Деревья грустные, притаились, затихли – такие одинокие, жалкие. Уныло поникли тяжелые ветки, и капля за каплей падают их холодные слезки на серую землю…

Кое-где, [там и сям. – вымарано] мелькают уже желтые листочки березок, выглядывают так робко и виновато в густой живой зелени, словно стыдятся своих поблеклых красок.

Воздух весь какой-то [слово вымарано] серый, [слово вымарано] туманный, и сквозь эту мглистую дымку еще печальнее вычерчиваются зубчатые очертанья леса, силуэт мужика на козлах, гладкая лента дороги.

А ветер весело разгуливает по широким, [гладким. – зачеркнуто] выкошенным лужайкам, скользит по извилинам дороги, забирается в чащу леса, пугает своим диким хохотом молодые нежные деревца, и они растерянно трепещут всеми своими листочками, а старые – важные и степенные, много перевидавшие на своем веку, – только с укоризной качают толстыми корявыми ветками; [две строки вымарано] и неуклюжей лаской стараются успокоить молодых, вздрагивающих и трепещущих под мимолетными, страшными и чарующими объятиями [веселого. – вымарано] ветра. А он – вольный, широкий, носится с диким безумием, [опьяненный. – зачеркнуто] упоенный своей силой, своей властью, могучий, красивый, ненасытный в своем диком [упоении. – вымарано] опьянении.

> 31 [июля 1907 г.]. Вторник

Наконец в субботу Стаська [С. Д. Сухоцкий] привез письмо.

Пишет, что послал мне «большое» письмо к 21‐му[313]. Очевидно, оно пропало. Ужасно досадно.

Милый, поздравляет с ролью и говорит – верит, что «это будет хорошо»[314].

Теперь я покойна.

Только вот здоровье пугает иногда – а то все хорошо.

Скоро, скоро увижу его.

Он приезжает числа 6-го, 7-го.

Я решила ехать в пятницу – а то нечего там делать раньше. Погода чудная стоит, и верно надолго.

В субботу думаю опять приехать со Стаськой – на воскресенье и понедельник.

Отдохну хорошенько эти 2 дня – а там и за дела.

Господи благослови.

В субботу пойду к Афинскому.

Нашим ничего говорить не буду.

Боюсь – чувствую так мало силы.

Только вера и надежда на Господа помогают жить и подкрепляют как-то.

> 1 августа [1907 г.]

Утро.

1‐е… Сколько томительных, тягостных дней – осталось позади… Пусть впереди – горе, страданья, тревога – только не эта скучная однотонная жизнь – «сегодня как вчера, и завтра как сегодня»[315], когда чувствуешь, что душа устала, мысль притупилась, энергии нет… Я положительно не создана для такой жизни… Теперь я убедилась в этом. Мне нужно жить разнообразно, пестро, с быстрой сменой впечатлений…

Эта тишина кругом, безлюдье – хорошо на очень короткое время, чтобы только успеть выдохнуть, одуматься, отойти и затем снова в водоворот – снова кипеть всем существом, жить каждым нервом.

___

2 часа дня.

Комнатка уже принимает беспорядочный вид. На столе навалены грудой всякие мелкие вещи, постель как-то неопрятно накрыта пестрым одеялом, скатерть с маленького столика сдернута. Еще один день – и останутся только голые бревенчатые стены с нелепо торчащими гвоздями, кривая железная кровать, стулья по углам…

Грустно будет, холодно, неуютно…

___

Как всегда бывает перед отъездом – тоскливо, чего-то жаль…

И радостно в то же время… и страшно…

Много-много всяких самых тонких ощущений копошится в душе.

Сейчас вспомнила Петербург…

За день перед отъездом…

Последний спектакль…

Днем был Вас.

Да, да… днем от 4–5 часов.

Накануне сказал не наверное – очень нездоровилось…

Но все-таки пришел…

Помню, помню все, так ясно…

Сидел недолго…

Господи, Господи, сколько пережито!

А сколько еще – впереди!

___

Всегда, когда переезжаешь из одного места в другое – волнуешься как-то, и все вертится вопрос: «А что дальше, как-то там сложится жизнь?..»

Теперь в особенности – и радостно, и жутко, и интересно…

___

Да, этой зимой – чувствую, – ставится на карту вся жизнь.

___

Невероятно, что через несколько дней я увижу Вас.

Невероятно…

Представить себе не могу…

И все боюсь, что случится что-то… страшное…

___

7 часов вечера.

[Удивительная. – зачеркнуто.] Чудесная погода сейчас. Только что дождь прошел – сыро, но тепло, освещение такое бледное, ровное. Солнышко садится…

Тишина.

Одна какая-то птичка тихонько, жалобно попискивает.

Удивительная тишина.

Сижу у себя на балконе.

Быть может, в последний раз.

Кто знает, удастся ли завтра так тихо, покойно побыть одной. А сейчас так хорошо…

Послезавтра – в Москве.

Не могу привыкнуть к этому.

Неужели прошло лето?!

Боже мой, Боже мой!

Давно ли я вся тупая от тоски бродила в Москве из комнаты в комнату и с ужасом повторяла: «Два с половиной месяца!»

И вот они прошли.

Оглянулась кругом – и опять грустно-грустно стало…

Небо совсем голубое.

Белые легкие облачка плавно скользят – красивые, пушистые.

Сосны такие ласковые, приветливые, стоят тихо, почти без движения. Бледные лучи скользят пятнами по корявым стволам, и они кажутся [слово вымарано] красивыми, нарядными, в розовом отсвете…

Часы бьют на башне – мерно, глухо…

Тишина…

В Москве тоскуешь по этой тишине.

> 2 августа [1907 г.]. Четверг

Последний день… Утро…

В комнате беспорядок…

За окном глухо шумит ветер…

Где-то вдали звенят бубенцы…

Москва, Москва!

___

Сейчас из лесу…

Набрала красивый букет из пестрых листьев…

Погода славная – ветерок, чуть свежо.

Небо совсем бирюзовое; вдали – тесные, густые снежные облака.

___

А мысль, беспокойная, все забегает вперед, вглядывается напряженно в неясную даль…

Я счастлива?

___

1 час дня.

Как-то не знаю, за что приняться. Вещи все сложены, осталось только запихать их в чемодан. Читать не могу.

На душе – беспокойно…

___

Мне тихо-грустно, и хорошо…

___

Который уже раз принимаюсь за дневник…

Еще бы, за день до отъезда всегда чувствуешь себя необыкновенно – и хочется как-то «высказаться»…

А у меня здесь – один друг.

Сейчас случайно увидала свое лицо в зеркале. Глаза огромные, ясные, совсем голубые, и смотрят так остро и значительно…

Огромная надежда в них.

Первый день за все время жизни на даче – я вижу свои глаза такими ясными, «светящимися»…

Сейчас опять вспомнила Петербург.

Накануне отъезда.

Вечер 18-го[316].

Вспоминался почему-то ярко один момент: мы оба у зеркала. Он уперся подбородком о мою голову – и крепко держит мои руки…

И в зеркале наши 2 головы. У меня глаза блестящие-блестящие – почти черные…

Раскрасневшееся лицо…

Волосы растрепанные…

Вся я – такая яркая…

И он надо мной – нежный, бледный, трепетный…

___

Я очень часто «воображаю», как дети, играя в какую-нибудь игру [три строки в скобках вымарано, можно прочесть]: …матерей, курьеров, лошадок воображают себя как всякий…

У меня есть такая своя постоянная игра.

[Несколько слов вымарано.]

Фантазия работает вовсю [несколько слов вымарано]: наша дача – уединенная вилла – где-то [за границей, вероятно, … с Францией. – вымарано] далеко-далеко на юге. Стоит она на высокой горе, – а внизу море шумит, бурное, прекрасное, беспредельное, и волны, пенясь, ударяются о скалы и прибрежные камни…

Вместо лохматых, добродушных сосен – в воображении высятся стройные кипарисы, изящные тонкие стволы южных деревьев…

Воздух знойный, пахучий.

На волнах – чайки серые плавно качаются…

Тишина кругом…

Здесь мы одни…

В этом красивом, тихом уголке…

И вот я воображаю…

Мы делаем вместе изумительные прогулки, идя тихо, рука об руку, любуясь небом далеким, снежными горами, яркой зеленью…

Мы сидим подолгу на берегу моря лазурного и вместе мечтаем о прекрасном, [две строки вымарано] слушаем какую-то тихую страстную музыку и носимся в вихре чудесных грез.

А иногда я веду с ним самые простые, обыденные разговоры, вроде «где мы будем обедать сегодня…» или еще что-нибудь…

Господи, если кто-нибудь прочел все это – наверное, рассмеялся бы и назвал меня сумасшедшей.

Пусть.

А между тем эта игра воображения, создающая порой невыразимо чудесные картины, – дает мне какое-то [известное] удовлетворение, уносит от горькой действительности, и душа отдыхает, и мне – хорошо…

___

Часы на башне бьют 12.

Пора спать, но как-то не хочется. Теперь мне не грустно.

Я рада, что завтра буду в Москве в своей комнатке, со всеми своими вещами.

То, что здесь – это было временно, это было не мое.

Мое все – там.

Там [несколько слов вымарано] все мои сокровища.

Там пунцовые розы [две строки вымарано] и много-много всяких [других. – вымарано] мелочей…

Там целая кипа моих милых нелепых тетрадочек. Над которыми я и плачу, и смеюсь, когда перечитываю…

Много там…

А сколько пережито в этой маленькой уютной комнатке…

Сколько отчаянья, слез, радостного смеха видели эти стены…

Там все мне так дорого…

Все – родное…

В Москву, в Москву!

Иду спать.

Прощай, дача!

Новая жизнь начинается!

> 3 августа [1907 г.]. Пятница

> Москва

½ 9‐го вечера.

Грохот извозчиков с улицы, шум голосов, смех. Я у себя за столиком…

Чувствую какую-то странную усталость, и как-то не по себе…

Не то что-то…

Сегодня уже была репетиция[317]…

Репетиция… Как-то странно звучит…

Как скоро, Боже мой, как идет время!

Мне грустно сейчас. Мне жаль чего-то, что прошло…

Завтра идти в театр…

Странно… сейчас думаю об этом и не ощущаю никакой радости.

> 4 августа [1907 г.]. Суббота

Утро.

Оказывается, была не репетиция, а читка.

Сегодня назначено опять.

Не хочу идти…

Лицо такое ужасное, что страшно показаться… На носу красное пятно, глаза усталые, вид опущенный.

С восторгом бы уехала на эти 2 дня на дачу, да едут Дивовы[318] и Маня[319]– тоже не радость толочься все время в народе… Лучше уж останусь здесь и до вторника не буду показываться на улицу. Ко вторнику, может быть, пройдет. Жаль, что Варвара Николаевна[320] будет эти 2 дня здесь, горько мне сейчас… Тяжело… Так рвалась в Москву – и вот с первых же минут горе, разочарованье… Когда, проснувшись утром, я поглядела на себя в зеркало, – мне хотелось разрыдаться…

Не знаю, может быть, это глупо – но не могу я показаться на глаза кому-нибудь из наших такой ужасно неинтересной… Не могу… Пусть это ложно, глупо… Сил нет…

1 час дня.

Ужасно тяжело, нестерпимо!

За что, Господи, за что?!

Опять тупая вся от боли…

Звонилась по телефону к тете Вале, думала от нее узнать какие-нибудь новости.

Но она сама не была еще в театре и знает только, что поженились Бурджалов с Савицкой[321], что женился Вахтанг [Мчеделов] на какой-то француженке[322] и что Коренева здесь уже, приехала из Швейцарии и очень хорошо выглядит – вот все, что узнала от нее.

Нет, я положительно с ума сойду!

В такие минуты жизнь теряет для меня всякий смысл, всякую цену. Мне не страшно умереть.

Господи, за что?

7 часов вечера.

Колокола звонят…

Мне грустно… Так болит душа!

Господи, не оставляй меня!

Пошли мне силы все перенести!

Дай мне мужества!

Я хочу быть сильной, стойкой!

10 часов вечера.

Сейчас прошлась немного по улице… Душно…

Вспомнилась лавочка над обрывом, сосны ласковые, и сердце сжалось тоскливо…

«Там хорошо нам, где нас нет…»

С каким бы восторгом я уехала сейчас вон из Москвы, за тридевять земель.

Я гадкая, завистливая, от этого мне еще тяжелее жить.

Накануне моего отъезда из дачи шарманка жалобно выводила перед террасой – марш из «Трех сестер». С ним уезжала из Москвы, с ним и обратно вернулась[323]. Это что-то роковое.

> 5 августа [1907 г.]. Воскресенье

Вид немного лучше.

Но синяки под глазами – ужасные.

Настроение покойнее немного.

Приехала мама.

Напугали ее папиной болезнью, и она прискакала сегодня сама не своя. Я как-то мало беспокоюсь за папу – по-моему, пустяки, легкое засорение кишок и больше ничего…

Ах, Господи, Господи, вот уж правда, человек предполагает, а Бог располагает.

Думала ли я, что придется так проводить время в Москве.

Сижу – вся растерзанная, распущенная, некрасивая, боюсь нос высунуть на улицу, чтоб только не встретить кого из наших.

Тоска, боль внутри, и даже думая о встрече с Вас. – не ощущаю живой радости.

Так как-то тупо [все внутри. – вымарано].

Вчера вечером думала о Кореневой, представляла ее себе – интересной, хорошенькой, изящно одетой, веселой и радостной, и рядом поставила себя – зеленую, истощенную, некрасивую, и опять скверное, завистливое чувство охватило душу, и ревность к Вас. – не знаю почему, [откуда. – вымарано].

Ведь он мне сам как-то говорил, что она ему не нравится, – и вдруг откуда-то – ревность…

А впереди работа, много работы.

Господи, Господи, очисти мою душу, помоги мне жить!

Понемногу успокаиваюсь.

Легче значительно.

Завтра, быть может, Вас. будет уже в Москве. Завтра…

Сейчас я улыбаюсь…

И как-то странно…

Я все еще не могу одуматься, не могу собрать мысли в порядок…

Вчера я думала о нем, о нашей встрече, и в первый раз за все время сообразила, что этот месяц нам, вероятно, редко придется видеться: ведь последние дни Нина Николаевна [Литовцева] здесь. Ему совестно будет лгать, опять, как тогда, в Петербурге, «стыдно будет устраивать себе празднички», когда рядом – живая душа раздирается и единственный близкий человек – он.

Да, Господи, Господи, как мне страшно!

Работать надо, работать!

Опять перезвон колокольный…

Мир и утешение сходят в душу [вместе. – вымарано] с этими [слово вымарано] звучными торжественными ударами.

Горят лампадки…

Вместе с мамой вошел какой-то уют в комнаты.

Все приняло опрятный, более жилой вид.

Милые старички. Так трогательно было смотреть на них – когда неожиданно вошла мама и папа нежно прижался губами к ее руке…

Я едва удержалась, чтоб не разреветься. Какие нервы отвратительные!

Боже мой, Боже мой, как жить дальше?

Вчера я целый день едва сдерживала себя, и от каждого слова, обращенного ко мне, готова была рыдать…

Плоха, плоха, Алиса Георгиевна!

Сейчас много пели с мамой. Голос звучит удивительно хорошо… Такой стал плотный, [слово вымарано] густой. Эх, теперь бы только подобраться как следует, встряхнуться – и почувствовать, что мне 19 лет[324]…

Ведь у меня жизнь впереди!.. Жизнь! Целая жизнь!

А я ною…

10‐й час.

Опять пошла немного прогулялась.

Вечер душный, знойкий, луна, звезд много.

Ходила по Спиридоновке…

Тихо там, народу мало, славно…

> [6 августа 1907 г.]

Утро.

Думаю сегодня выйти днем на улицу. Вид хотя и скверный, да уж все равно…

Боже мой, Боже мой, вероятно, завтра увижу Вас.

4 часа дня.

Мне противно перечитывать свои дневники за гимназические года. Сколько там пошлостей, Боже мой, Боже мой.

Какое вечное огромное спасибо Вас. и театру! От какой ямы они меня спасли…

10 часов вечера.

Вид ужасный. Не знаю, как показаться завтра в театр. А пойти надо – узнать, что и как.

Страшно как-то…

К Вас. звонилась по телефону – говорят, не приезжал еще, хотя, может быть, он нарочно распорядился так, чтобы не очень надоедали…

> 7 [августа 1907 г.]. Вторник

Убийственное состояние. Я – в отчаянии. Вид отвратительный. Сегодня часам к 4 пошла в театр. Вендерович при виде меня пришла в ужас. Поговорила немного с ней – и скорее бежать.

Завтра пойду в театр с утра. В 11 часов приемные экзамены.

> 8 [августа 1907 г.]. Вторник

4 часа.

Была в театре. Все нашли, что похудела я страшно. Конечно, кажется так оттого, что я выгляжу скверно. Нос – толстый, а вообще – некрасивая. Слава богу, что Вас. нет…

Завтра пойду непременно – назначен публичный приемный экзамен.

Только бы Вас. не было.

Сегодня в 7 часов – прием сотрудников.

Хочется пойти, хотя еще не знаю.

½ 6-го.

Немного прибралась в комнате.

Развесила свои гравюрки, расставила портреты. Стало уютнее, лучше. Настроение тревожное, неопределенное. Боже мой, Боже, какой пустяк играет иногда важную роль в известные периоды жизни…

Ведь если разобрать – в сущности, вздор какой-то – вскочил на носу прыщ, и из‐за этого – ужасное состояние, мучения такие, что с ума сойти можно, все только потому, что я уродина… Примет лицо хороший вид – и я стану опять веселая, оживленная, буду петь целыми днями. Господи, вздор, а я вот страдаю, мучительно…

Вчера заходил Горев…

Первая его фраза, когда он вошел, – «Ну как вы похудели!»

Потом, вглядевшись, нашел, что я загорела и вообще изменилась, и по лицу я видела, что перемена не к лучшему.

И это огорошило, привело в глупое смущение, и весь вечер был испорчен…

Ужасно!

> 10 [августа 1907 г.]. Пятница

Сейчас с репетиции.

Немного лучше состояние: усиленно питаюсь, вид стал приличный.

Ночь сегодня – всю напролет не могла сомкнуть глаз, волненье какое-то, сердцебиение, бум, бум без конца… И отчаяние какое-то охватило, и страх, что я с ума сойду… Все вместе…

Действительно – тучи какие-то кругом сгустились… Все в один голос твердят – «постарела», «подурнела», «похудела», сама чувствую себя – отвратительно, сил мало, спать не могу…

И Вас. нет до сих пор. Вдруг болен… Господи, так страшно!

А тут еще приемные экзамены, успех Ждановой[325], страх, что я отойду на второй план, что она займет мое место…

Вообще, так мрачно все…

Боже мой, Боже мой…

Молю только Господа, чтобы он силы мне дал все перенести, все пережить…

Я так как-то устала.

От малейшего толчка я падаю.

И сил нет подняться…

С трепетом жду встречи с Вас.

Что-то он скажет…

Я вглядываюсь в зеркало, усиленно вызываю в памяти прежнее лицо, прекрасные глаза, и с ужасом вижу, что я – стала другая…

Особенно глаз жаль…

Они были такие хорошие, такие ясные, красивые…

А теперь сузились, выцвели как-то, совсем, совсем не то, что раньше…

И мне так страшно…

Если бы я была уверена в Вас.

Если бы я знала, что мое лицо играет самую незначительную роль в его чувстве ко мне…

Помню, он мне сказал 18‐го вечером: «Ты хорошенькая…»[326]

Скажет ли он это теперь…

Горев увлечен Ждановой, слыша кругом обо мне «постарела» и проч., начал, по-видимому, тоже охладевать, хотя к этому я отношусь с удивительным равнодушием.

Господи, скорее бы Вас. приезжал.

> 11 [августа 1907 г.]. Суббота

«Пришла беда, растворяй ворота…»

Заболел глаз, веко красное, распухшее все… Сейчас опять отчаяние какое-то охватило…

Утром сегодня встала такая интересная, свежая, думала, что все кончилось, заживу теперь хорошо, весело, и вдруг.

Господи, Господи, за что?!

Если это надолго, я прямо с ума сойду. Не могу больше.

Вас. нет.

> 13 [августа 1907 г.]. Понедельник

2 часа дня.

Вас. приехал. Кажется, вчера еще. Утром была в театре – но не видала его, вероятно, вечером придет. Когда Балиев сказал сегодня, что Качалов в Москве – я думала, с ума сойду [слово вымарано]. Я бегала по театру, пела, прыгала, вела себя как гимназистка…

Неужели сегодня я увижу его?! Мне не верится.

А может быть, он не придет сегодня в театр.

Настроение чуть-чуть получше последние дни. Сегодня опять долго смотрела на Жданову. Удивительно хорошенькая. Мне страшно. А я – такая некрасивая последнее время. Нарочно страшно много ем, чтобы пополнеть и хорошо выглядеть, но ничего не помогает – урод уродом.

Еще год – и я буду совсем старая. А Жданова расцветет, вырастет, Боже, лучше не думать об этом.

Заиграла шарманка – «Ожидание». Как грустно! Вспоминаются «Три сестры»[327]…

Господи, Господи, не оставляй меня!

> 14 [августа 1907 г.]. Вторник

Утро.

Все еще не могу прийти в себя…

[Строка вымарана.]

Ночь почти не спала…

Чувствую себя так слабо…

Перед глазами прыгают какие-то блестящие точки…

Вас. …

Когда я шла домой вчера ночью, все вертелось у меня в голове и в душе радость боролась с отчаяньем.

Что-то чужое, чужое в нем [появилось!!!! – вымарано].

Господи, мне хочется крикнуть на весь мир!

А может быть, это от бороды и усов… Что-то чужое в лице… странное, новое…

Но он – такой интересный, молодой, крепкий.

Когда он подошел ко мне – все разбежались в один момент, и мы остались вдвоем. «А вы похудели, Аличка, лицо обострилось».

В коридоре было темно; он взял меня за обе руки и подвел к фонарю… «Похудели здорово…»

Потом ходили по коридору – и говорили, он рассказывал о лете, меня расспрашивал о новостях театра, о даче… Потом в перерыве его окружили со всех сторон, а я повертелась немного и ушла.

[Потом. – зачеркнуто.] Началась репетиция – я пошла в зрительный зал, села с Званцевым и Лаврентьевым. Вас. – стоял у [эстрады. – зачеркнуто] сцены, потом увидал нас и подсел. Сидели все время и болтали о разных разностях, о Фанни [Ф. К. Татариновой], о новых порядках в театре.

Много смеялись, и было так просто, хорошо, оживленно.

Потом Вас. ушел – и долго не приходил, я повертелась в коридоре, в буфете, забежала в контору – нигде его нет. Неужели он уже ушел домой?! И даже не простился…

Тупая боль сдавила все внутри. Пошла говорить по телефону с Милкой[328].

Прохожу по коридору – стоит со Стаховичем[329].

Немного отлегло…

Здесь еще…

Опять какая-то надежда.

Говорю по телефону.

Вдруг входят в контору – Владимир Иванович [Немирович-Данченко], Германова и Вас. Я кончила говорить – выхожу из будки. Вас. надевает пальто.

В голове опять стало как-то неясно…

Поздоровалась с Марией Николаевной [Германовой], Владимиром Ивановичем и стала подниматься по ступенькам кверху.

Вдруг – «до свидания, Алиса Георгиевна». Не глядя на него – подала ему руку и почти бегом бросилась вон.

Машинально пошла прямо в уборные…

В душе было одно тупое-тупое отчаяние.

Оделась – вышла на улицу…

В голове пусто.

Дождь моросит.

Черные тучи – повисли угрюмо.

В воротах – черный силуэт…

Сначала не обратила внимания. Потом присмотрелась – Вас. стоит, дожидается…

Остановились…

Взял мою руку, прижался губами.

Постояли немного молча…

Я бы с удовольствием вас проводил, дорогая Аличка, да уж очень у меня голова трещит, на извозчика сесть прямо не в состоянии, со мной бог знает что может сделаться, а идти пешком – уж очень далеко вы живете, ей-богу, и рассмеялся.

Милый…

Постояли еще немного.

Стали прощаться. «Давайте я Вас буду провожать…»

«Отлично». Пошли.

Молча…

«Вы ведь знаете, что когда люди встречаются после долгой разлуки, то как-то не о чем говорить».

«Конечно, конечно…»

«Я с удовольствием думал летом о том, как после спектакля – вы и Аполлоша [А. Ф. Горев] будете приходить ко мне – петь и пить чай».

«Почему же непременно Аполлоша?»

«Ведь неудобно же вам – одной».

Милый.

Несколько раз предостерегал меня – уговаривал застегнуться, отправлял домой, говоря, что я простужу ноги.

Дошли до подъезда.

«Ну, теперь я провожу Вас до угла». Довел до угла.

«А теперь уж я доведу Вас до подъезда». Рассмеялся.

Наконец распрощались.

Поцеловал мне руку, потряс сильно-сильно…

В голове туман какой-то стоял; дождь падал мелкий, противный…

Не замечала его…

> 16 [августа 1907 г.]. Четверг

12‐й час ночи.

Тупо на душе… Холодно, пусто.

Эти 2 дня все так хорошо было, и настроение радостное было, крепкое, бодрое, а сейчас ужасно тяжело. Ужасно…

Мне страшно выговорить – и в голове вертится: «Он ускользнет от меня…»

Я не переживу.

> 18 [августа 1907 г.]. Суббота

Видимся мало, на репетициях – все как будто по-старому.

Здоровается так хорошо, смотрит добро, ласково, но что-то новое в нем.

Мне страшно…

У меня такое чувство, точно земля под ногами колеблется.

> 19 [августа 1907 г.]. Воскресенье

12 часов ночи. После I урока.

Нет, надо все бросать!

Я – не актриса. Это ясно.

Васичка, родной мой, помоги мне, прижалей меня, дай отдохнуть под твоею лаской. Я так устала, так истомилась.

Но ведь есть выход – умереть, умереть!

> 20 [августа 1907 г.]

Утро.

Сжимаю зубы крепко, крепко, чтобы ослабить боль…

Стараюсь не вспоминать вчерашнего вечера – и не могу…

И, собственно говоря, что же было особенного? Разве я была хуже других…

Нисколько.

Но у меня – проклятое самолюбие. Мне нельзя оставаться на сцене – я могу плохо кончить… Боже мой, Боже мой…

Внутри – точно рана какая-то… Так все выболело…

И еще… одна мысль… гложет непрестанно…

Я подурнела…

Мне тяжело выносить это.

Я чувствую, что многие это замечают.

Еще год – и…

Нет, я этого не переживу.

> 21 [августа 1907 г.]. Вторник

Я буду играть роль в Художественном театре[330]. Невероятно! дико!

Господи, не оставь меня.

___

С Вас. видимся довольно мало – перед репетициями, в перерывах. Встречает меня всегда так ласково, тепло… Говорим больше об общих театральных вопросах, только вчера – я [пожаловалась. – зачеркнуто] рассказала ему, как мучает меня, как томит мысль, что он – все же еще не принадлежит мне целиком, как хотела бы я видеться с ним часто, много-много говорить…

«Аличка, но ведь сейчас это никак не возможно… Вы, конечно, понимаете, почему…»

«Нет…»

«Пока жена не уедет[331]– нельзя, Аличка. Боритесь с вашей нетерпеливостью…»

Подошел Владимир Иванович [Немирович-Данченко].

И вот всегда так – только начнем говорить, подойдет кто-нибудь и помешает.

Скорее бы она уезжала.

> 22 [августа 1907 г.]. Среда

2 часа дня.

Насморк, горло болит и проч.-проч.

Сижу дома.

Отчасти хорошо. Эти дни я так [замыкалась]: репетиции по 2 раза в день, кроме того, разговоры всякие, утомляет все это, нервит…

Вас. добрый, ласковый, и когда я с ним говорю, то чувствую себя просто и хорошо, только моментом нет-нет – кольнет что-то, грустное облачко набежит, затуманит душу.

Все сильнее и сильнее я люблю его, все лихорадочнее…

И мне тревожно…

Страшно – что скоро наступит та минута, когда он скажет «прошло»… Я знаю, это неминуемо. Только не теперь бы, не сейчас. Сейчас я этого не переживу. Надо [два слова вымарано] привыкнуть к этой мысли.

Уедет Нина Николаевна [Литовцева] – тогда будет яснее… Тогда я почувствую правду.

Я такая чуткая, от меня ничто не может укрыться. Но сейчас…

Ведь он же любит…

Он смотрит так хорошо…

Добрый мой, любимый, единственный.

Как я жалею себя, как люблю и жалею.

Сейчас стояла перед зеркалом, всматривалась в свое лицо – испитое, истомленное, разглядывала свою кургузую, нескладную фигуру и чувствовала себя такой бесконечно несчастной.

Мысленно поставила себя рядом с ним – и опять такое какое-то отчаянье охватило, бесконечное…

Если бы он знал, как я страдаю, если бы, если бы – он любил.

Если бы любил.

Отчаянные мысли в голове. Боюсь, я с ума сойду… В голове все путается…

Покончить разом, со всем. Один момент – и все кончено. Вовсе не страшно. Жить страшнее…

Я хочу принадлежать ему. Это будет в последнюю ночь моей жизни…

Да, да, быть его женой. – Отдаться ему.

Одна минута забвенья, блаженства, того счастья. А потом – смерть…

Почему? – я ничего не понимаю… Все путается. У меня столько мыслей в голове…

Господь покинул меня.

А если не смерть?

Другой исход есть?

Надо подумать.

Уехать…

Добровольно уйти от Вас.? – Силы не хватит…

Главное, главное, в чем ужас, я не буду актрисой.

Ведь я же не захочу – изображать горничных, а играть настоящие роли, большие, с такой фигурой, с такими данными…

Я сумасшедшая.

Я не умею ходить, путаюсь с руками, с ногами, не умею работать…

Нервы истрепаны, сил нет, слезы, слезы…

Господь так хочет…

Отказаться от сцены, уйти…

Если бы я была сильнее. Почему я не такая, как все…

Жданова…

В ней все – что я бы хотела иметь – красота, талант, фигура гибкая, изящная… У меня нет зависти к ней. Я люблю ее.

Она – моя мечта…

Быть может – год, другой, она полюбит Вас. Я благословлю их. Пусть она будет счастливее. Она будет любить его легко, изящно, с песнями и смехом серебристым; он – с яркими вспышками, немного ревниво, мучительно.

Боже мой, Боже мой…

«Красные пушистые розы…

Свежее утро…»

Это не повторится…

Нет, такие минуты не повторяются…

Милые красные розы…

Яркие, страстные…

Он любит…

Конечно, любит…

Он такой ласковый, такой добрый…

Как он встревожился вчера, когда я сказала, что «вывернула спину»…

Он сорвался с места так быстро, так порывисто подбежал ко мне, так заботливо расспрашивал. Но я представить себе не могу – как можно любить меня, я кажусь себе такой ужасно неинтересной…

Он должен, должен оставить меня скоро…

Иначе непостижимо это будет.

Он дал мне слово, что скажет правду…

Скоро, скоро это будет.

Он долго будет мучиться, [не будет знать, как подойти к этому, как мне сказать. – зачеркнуто] колебаться…

Он такой честный, благородный.

Весной – я уже буду одна.

Какой-то ужас в этом.

Одна.

Ведь, кроме него, у меня никого нет…

И вот – совсем, совсем одинокая…

И душа рыдает… безутешно…

Я, кажется, дала ему слово, что не убью себя, если он скажет «кончено»…

Не сдержать слова.

Господи, Господи…

Вся моя душа соткана из тонких ниточек страданья, и все они надрываются от плача, и душа бьется вся, трепещет судорожно. Весна…

Я представляю себе…

Небо чистое, аромат в воздухе, далекий дымчатый лес, темные поля широкие, радость и свет, песни веселые, яркие, звучные, серебряный смех ручьев…

И смерть…

Господи, прости меня…

Я брежу…

Но у меня так исстрадалась душа, я никому не могу рассказать об этом. Он бы понял меня, но ему я не хочу говорить о своем отчаянии, это ускорит конец – перед ним я должна быть веселая, радостная…

> 24 [августа 1907 г.]

Сегодня опять подошел, спросил про настроение, и когда я сказала «скверно» – скорчил нетерпеливую гримасу и так хорошо, хорошо сказал: «Ну зачем, не надо, Аличка!»

Разговор происходил в перерыве урока Владимира Ивановича [Немировича-Данченко], я стала восхищаться Владимиром Ивановичем, говорила о том, как он удивительно интересно читает.

«Вы – очень увлекающаяся. Правда?»

«Ну, не очень…

А знаете, кем я последнее время увлекаюсь здесь, в театре? – Леонидовым…»

«Ну, правда? – Смотрите…»

Я рассмеялась – «Нет, от серьезных увлечений я, кажется, [обеспечена]».

Господи, если бы я разлюбила его, как бы он отнесся к этому? Тяжело ему было бы или только так, неприятно… Спрошу его…

Глупая я…

[Пока. – зачеркнуто.] Когда мы говорили, прошел Владимир Иванович мимо… Мне кажется, он знает…

Ах да, Андрюша [М. А. Андреева (Ольчева)] предупредила меня, что Фанни [Ф. К. Татаринова] за мной следит[332].

Надоели они мне все!

___

Когда же, наконец, я отделаюсь от своей застенчивости?!

Ведь это – мука!

Третий год в театре, и боюсь пройти по сцене при всех. Ужас.

И потом – манеры, манеры.

Как много надо работать.

Господи, помоги мне стать большой-большой актрисой!

> 25 [августа 1907 г.]. Суббота

Сегодня был урок Москвина – читали басни. Сидела Ольга Леонардовна [Книппер-Чехова]. До сих пор сохранилось у меня к ней какое-то необыкновенное чувство, не знаю даже, любовь ли это, но что-то удивительно теплое, ласковое [слово вымарано]… Такая милая она, бодрая, сильная, и такая умная, талантливая…

Я хотела бы быть похожей на нее, хотя Вас. ее не любит – и не признает большой актрисой.

Сулер сегодня отозвал меня в сторону, оглядел со всех сторон и сказал, что мне надо стараться быть «пожантильнее», потому что Станиславский находит, что я мало женственна.

Последнее время меня самое это как-то мучает.

Я не изящна…

Неизящная женщина лишена обаяния… А раз нет обаяния – нет настоящей, большой актрисы.

Вечер сегодня свободный, но все-таки пойду в театр.

Вас. – встретили сегодня с Кореневой днем на Петровке – мельком поболтали и разошлись.

Господи, как хочется поговорить с ним, много, как следует, как там, в Петербурге.

Нет, нет, не надо углубляться во все это, надо позабыть об этом – работа – вот главное – забыть об остальном.

Лгу сама себе…

Главное – не работа, нет, нет…

Напрасные слова…

Все равно, как ни внушаю себе, ничего не выходит.

11 часов ночи.

В театре никого почти нет. Вас. тоже нет.

Увижу ли его хоть завтра?

Завтра днем большая репетиция с 12 часов. Думаю, он зайдет.

Господи, Господи, когда же изменится что-нибудь? «Когда кончится наша нескладная жизнь»[333] и начнется другая – хорошая, ясная?.. Когда, когда?..

Мне бы только спросить его скорее: «Все ли осталось так, как было?»

Ведь он скажет правду.

Конечно, мне он никогда не солжет.

Боже мой, Боже мой, откуда эти мысли все? – Всё по-прежнему, ничего не изменилось.

Он такой же, как был раньше.

Иногда мне приходит в голову – переменить тактику, держать себя с ним иначе, не выказывать ему этого своего «обожанья», всей этой силы, неудержимой страстности чувства, – а порой – это кажется избитым вздором, каким-то банальным приемом…

Нет, не могу я скрывать от него… Я люблю всем, что осталось во мне…

> 26 [августа 1907 г.]. Воскресенье

4 часа дня.

Опять убийственное состояние.

Вас. [зашел сегодня в театр. – зачеркнуто] на репетиции подсел ко мне и Гореву – поболтали немного, потом говорит: «Покажите-ка на свет ваше лицо…» Я повернулась лицом к свету. «Похудели вы ужасно… Нос длинный стал, как у меня…» Потом сидели, говорили, а я чувствовала опять «не то, не то»… Я подурнела, постарела, измучилась, он раскаивается, клянет себя, меня, чувствует себя связанным…

Ужасно…

Господи, Господи, помоги мне жить!..

Я не смогу.

Буду терпеть до весны.

Хоть бы он сказал, наконец, эту «правду»…

Ужасную правду, которую я жду как какого-то избавления…

> 27 [августа 1907 г.]. Понедельник

Вчера говорили с Вахтангом [Мчеделовым]. «Милая моя Аля, неужели вы думаете – я не вижу, как вы страдаете… вижу все». Советует написать ему письмо… открыть всю свою душу… [Полторы строки вымарано.]

Все рассказать без утайки.

«Прекрасное, красивое, талантливое существо полюбило такого же человека – прекрасного, талантливого…»

Господи, в том-то и дело, что я – не прекрасна, и не талантлива, и некрасива… Какое сравненье!

Вечер.

В сумерки завалилась на диван, закрыла глаза и унеслась мыслями в прошлое… Сколько я страдала в Петербурге – а теперь все, что там было, даже слезы мои, представляется мне блаженством и радостью. Тогда были надежды, ожиданье было, «будущее»… а теперь… темь какая-то… Пусто, пусто… Воспоминанья остались…

Забилась вся в маленький комочек…

Одинокая… тихая, как пришибленная.

Лихорадочно забилась мысль, душа затрепетала беспокойно…

Отчетливо издалека зазвучали знакомые слова…

Ярко звенели фразы – «взять бы вас с собой, увезти подальше, за границу, пожить где-то на берегу озера…»

Сказал ли бы он теперь то же?..

Чувствовала его ласки и вздрагивала вся, и душа стонала от отчаянья [и блаженства. – вымарано].

Еще… дальше…

«Аличка, вы отдались бы мне без страха?..»

[Восемь строк вымарано.]

Неужели это прошло невозвратно?

Не повторится?

Я с ума сойду…

> 28 [августа 1907 г.]

6 часов вечера.

Сегодня чувствую себя бодрее.

Несколько комплиментов – довольно, чтобы привести меня в мало-мальски хорошее состоянье.

Вас. видала [сегодня. – вымарано] мельком, он «чувствует себя отвратительно, болит нос, еще где-то»…

Бедный…

Ходила по Петровке и Столешникову, [но. – вымарано] не встретила…

А так хотелось увидать его, хоть издали.

Теперь в театре нам очень трудно говорить: то его отзывают, то он сам отскакивает от меня бомбой – когда подходит какая-нибудь Тихомирова[334] или кто-нибудь в этом роде, потому что сплетен, разговоров – не оберешься.

Николай Григорьевич [Александров] сегодня уже несколько раз, конечно в шутку, намекал на Качалова, да и не он один, многие.

Эх, все равно…

Не это важно…

Только бы любил, только бы любил, мой родной, мой милый…

> 29 [августа 1907 г.]. Четверг

(28 августа вечером. Прием – с Владимиром Ивановичем [Немировичем-Данченко].)

Вчера, наконец, первый раз за все время в Москве, почувствовала в нем какую-то прежнюю теплоту, что-то бесконечно хорошее, ласковое…

Сидели вечером с Братушкой [С. С. Кировым], смотрели репетицию. Вас. вошел. Сначала не заметил нас, потом увидал, подсел, и так хорошо сидели втроем, так просто-просто болтали.

Я чувствовала себя прежней Алей, чувствовала себя хорошенькой и интересной, нервно болтала, смеялась, а он смотрел так ласково, с тем прежним любованьем, о котором он говорил как-то в Петербурге.

Все сильнее и сильнее я привязываюсь к нему…

Что будет?

Или вся жизнь разобьется, или я буду великой.

Первое вернее, проще как-то…

1 час дня.

Сейчас из театра: были танцы…

Больше не пойду сегодня в театр.

Завтра – ничего нет – передышка.

Пронин обещал устроить на Комиссаржевскую[335]. Вас. будет.

Хочется работать… Как следует, по-настоящему.

Быть большой актрисой…

Я должна начертить себе эти три слова яркими буквами, чтобы всегда они были у меня перед глазами…

Я должна быть равной с ним!

А таланта одного недостаточно…

Пусть я талантлива так же, как он, – но я еще далеко не актриса…

Работать надо, работать!

Работать.

Сентябрь

> 1 сентября [1907 г.]. Суббота

6 часов.

Вот уже 2, 3 дня, как я чувствую себя по-праздничному весело, бодро, радостно.

Хочется сейчас много-много писать, рассказать все, что волнует, радует, томит – да надо идти в театр (на «Жизнь человека»[336]) – пора. Небо серое, дождь моросит – а на душе светло, солнечно…

Опять вера, надежды…

[Вера. – зачеркнуто.] Опять хочется закричать – «прекрасна жизнь!»

Я счастлива…

Надолго ли…

Быть может, сегодня же, придя из театра, я буду стонать от боли и мечтать о смерти – пусть, – зато сейчас хорошо!

Сейчас – я счастлива.

Это уже много: у меня в жизни были минуты, когда я могла сказать себе – я счастлива.

Из театра. 12 часов.

Все разлетелось, разбилось…

На душе – пусто, тупо…

С каким-то лихорадочным нетерпением жду встречи с Вас.

Так осрамиться при нем!

Какой ужас! Какой ужас!

Он понял, что стеснял меня еще больше, и ушел. Как я благодарна ему.

На Жданову он смотрел с любопытством, и Константин Сергеевич [Станиславский] при нем несколько раз сказал ей – «молодчина»[337]. И всем она понравилась, все кругом говорили [об этом. – зачеркнуто] о ней, и Вас. слышал…

Мне страшно, страшно…

Почва колеблется под ногами. Я должна ему казаться такой нескладной, глупенькой, жалкой…

Я с ума сойду.

> 2 [сентября 1907 г.]

3 часа.

Была утром в театре. Вас. – не видала.

Ночь [слово вымарано] почти не спала.

Дум копошилось в голове без конца.

Может быть – я не актриса?

Эта застенчивость, эта боязнь сцены… Господи, правда, быть может – уйти, пока не поздно.

Но что делать? – я не способна ни к какому труду…

И потом – отказаться от сцены…

Нет, не хватит сил.

Зачем я так самолюбива…

Это же ужасно!

10 часов вечера.

Сейчас съездила в театр – думала, может быть, Вас. там – нет никого. Пусто [в театре. – зачеркнуто] – только Владимир Иванович [Немирович-Данченко] и Мария Николаевна [Германова] занима[ются][338].

Грустно-грустно…

Я вся такая печальная…

Где она, куда девалась радость жизни?!

Как мне жаль себя, как жаль! – бесконечно…

Я уже обрекла себя на страданье, на вечную тоску…

Буду терпеть до весны.

Весна все покажет – стоит мне жить или прикончить разом.

Если бы, если бы можно бы забрать Вас., бросить все и уехать… далеко-далеко. Я [была. – зачеркнуто] бы согласилась расстаться со сценой, со своими, со всем. Я бы не задумалась ни на минуту.

Он – один.

Он – мое солнце, моя вера, мое – всё!

Скорее бы, скорее бы увидеть его.

Так беспокойно, так тревожно!

> 5 сентября [1907 г.]. Среда

Вас. не видала вот уже 4 дня.

Тяжело. Тоскливо.

[Только бы он. – вымарано.] Он презирает меня.

Сегодня, когда ехали с Жанной [Коонен] по Столешникову переулку, встретили его. Он поклонился так хорошо, так ласково улыбнулся…

Я вся рванулась к нему, всем своим существом.

Я так тоскую по нему…

Тревожно мне, сумбурно.

Работы много, и на сцене, и в школе. Ничего что-то не клеится, одно отчаянье…

Застенчивость проклятая.

Начинаю стесняться все больше и больше. Это погубит меня…

А я чувствую в себе творческую силу, настоящую творческую силу. Если отбросить стыд – я артистка большая…

Вчера вечером говорили со Знаменским[339]. Он говорил, что на экзаменах я прошла первым номером и что, вообще, я самая талантливая в театре. Это порадовало.

Приятно было. И ведь все верят в меня… А я…

Господи… Я мечусь, разбрасываюсь, трачу энергию на свою огромную любовь и с ума схожу от [сознанья. – зачеркнуто] мысли, что из меня может ничего не выйти. Господи, научи меня, как жить?!!

12 часов ночи.

Играть настоящую большую роль…

Играть роль в Художественном театре!

Боже мой, и вдруг случится какой-нибудь скандал – вдруг перед выходом со мной обморок или еще что-нибудь… Ведь я же погублю спектакль, погублю пьесу…

Конечно, я этого не переживу.

> 6 сентября [1907 г.]. Четверг

1 час ночи.

Сегодня такой радостный, приятный день. Сейчас так ясно на душе…

Словно ангелы поют…

Опять отошла вся, стала мягкая, хорошая…

Я верю ему…

Он сказал – «Я так люблю Вас сейчас…»

И в глазах светилась такая большая любовь…

Говорили в коридоре у лестниц. Я собиралась наверх, – он шел на сцену… Милый мой…

Запретил смотреть на [него. – зачеркнуто] себя. Нос раздулся, красное пятно огромное, неинтересный, и такой любимый… родной…

Единственный…

«Чувствует себя отвратительно».

Нина Николаевна [Литовцева] уезжает послезавтра.

Он так искренно обрадовался, когда увидал меня – ведь 4 дня мы не видались совсем.

«Сколько лет, сколько зим», долго жал мою руку, смотрел мне в лицо так ласково, так любовно.

[Третьего] дня Вахтанг [Мчеделов] сказал мне, что окончательно убедился сам в том, что Вас. побежден, хотя и носит имя победителя. Милый Вахтанг, сколько раз в тяжелые минуты он подбадривал меня, сообщая всякие свои приятные наблюденья и предположенья.

Любит, любит, любит…

Теперь это так ясно, так хорошо.

Прекрасна жизнь!

Сегодня на «Годунове» – выходило гораздо лучше. Василий Васильевич [Лужский] похвалил и за 11 картину, и за бал[340].

Это подбодрило.

Любить и работать…

> 7 сентября [1907 г.]

8 часов.

Сегодня лучше вела себя на «Жизни человека», меньше стеснялась, танцевала…

Ольга Леонардовна [Книппер-Чехова] намекнула на то, что хочет взять отрывочек – заниматься. Таю надежду, что выбор падет на меня.

Сейчас иду в театр. Должен быть Вас. Вид у меня отвратительный, но желанье увидать Вас. так велико, что не могу сидеть дома.

Около 1 часа ночи.

Говорить с Вас. по душам [совсем. – вымарано] не пришлось. Сидел Горев все время. Вас. в хорошем настроении, веселый, рассказывал Димкины[341] сны – очень удачно, смеялся много. Хороший мой.

Он такой спокойный, ясный, твердый, – а я все мечусь и мечусь…

Хочется спать. Сегодня ночью почти не спала.

> 10 сентября [1907 г.]. Понедельник

7 часов вечера.

Грустно опять. Вчера утром еще так хорошо, бодро себя чувствовала. А потом – неудачная репетиция «Бориса», и разом слетело все… Тоскливо так стало… Сомненья опять…

Господи, с каким восторгом я бы бросила сейчас все и уехала с Вас. далеко-далеко куда-нибудь, на юг, к солнцу, к яркому небу, так я устала вся, так хочется отдыха, ласки, а главное, покоя… Я скверно сплю – это мучительно. Вид скверный, столько печали в лице.

Вчера в 11 часов [дня. – зачеркнуто] уехала Нина Николаевна [Литовцева]. Вас. заходил потом в театр, но я была в это время на сцене, поговорить не пришлось.

Звонилась вечером по телефону к нему, не дозвонилась.

Хочется видеть его мучительно.

Пойду к 8 часам в театр. Сегодня «Келья»[342].

Господи, помоги мне жить, мне так тяжело. Душа так ноет.

> 12 сентября [1907 г.]. Среда

5 часов.

Тревожно, тревожно так – сил нет.

Боюсь очень за «Синюю птицу»…

Или она погубит меня или, напротив, поднимет в высоту.

Жутко…

Ничего еще нет, не знаю, как приступить, а пора начинать работу.

___

Третьего дня хорошо говорили с Вас. После «Кельи» он подошел ко мне – я стояла с суфлером[343]– и мы все вместе отправились в буфет. Сидели долго. Они пили чай, я – так просто. Болтали. Вас. восторгался моим голосом. Говорил, что вообще женских голосов не любит, но мой голос составляет исключение – очень красивый.

По душам поговорить удалось мало. Говорит, тоскует по жене – в доме пусто, непривычно.

Спросил меня про настроение: – «отвратительно»…

«Ну, ничего – „мы отдохнем“[344]…»

Взял мою руку и посмотрел на меня так нежно, так тепло-тепло… «Отдохнем?» – я взглянула на него с недоверием и тревожной радостью и верой в душе…

А потом взял меня под руку и крепко-крепко прижал к себе.

Вчера видела его мельком – вечером только успели поздороваться… Все было бы хорошо, если бы не тревога за роль…

> 13 сентября [1907 г.]. Четверг

Скверное состоянье.

Сегодня опять срамилась в 11‐й картине. Ужасно. Или я бездарна, или уж не знаю что…

> 15 сентября [1907 г.]. Суббота

½ 1-го.

Нет, не могу даже писать, трудно…

Дышится тяжело. «Страсть…»

Да, теперь это ясно. Он прав…

Я грежу, я мечтаю о его ласке, о его поцелуе… Я трепещу от [его. – вымарано] малейшего прикосновения его руки, мне душно, мне тяжко… Господи, что же это будет. Мне страшно…

Я так рвусь к нему постоянно, каждую минуту я думаю о нем, я чувствую его… Что мне сделать с собой, как сдержать себя?!

Сегодня он сказал: «Не тоскуйте, Алиса, подумайте только, какое перед нами прекрасное будущее…»

Господи, не понимает он, как трепещу я вся, как задыхаюсь от какого-то страшного напора.

Хотел сегодня провожать меня домой, но кончилось дело тем, что разошлись.

> 16 сентября [1907 г.]

Я хочу его до отчаянья.

Пускай я гибну…

> 17 сентября [1907 г.]. Понедельник

5 часов.

Когда я сегодня проснулась – первою мыслью было: «Все кончено…»

Стало жутко – покойно, холодно, пусто…

В окно заглядывало солнце – ясное небо…

Глаза тупо смотрели вперед, в одну точку…

Мысль остановилась, замерла…

Хаотично вертелось в голове – «нет, это ужасно!»…

Да, он прав, прав…

Это ужасно…

Итак – все кончено…

Я чувствую, что это какой-то страшный толчок, какое-то [страшное] начало – концу.

А ведь я люблю его с такой силой, с таким отчаяньем!

Сегодня он не был в театре.

Завтра тоже вряд ли будет.

Значит, до среды. В среду – генеральная[345].

Что я скажу ему, как мы встретимся? Я подойду к нему совсем просто и спрошу, сердится ли он на меня. Ведь виновата я…

Не могла сдержаться, при всех чуть не упала в обморок – это ужасно…

Главное, не было повода.

Правда, вчера у него в тоне звучала одна какая-то равнодушная нотка, но ведь это вообще с ним бывает; потом, Бог знает, быть может, расстроен был, занят чем-нибудь.

Он вправе рассердиться на меня, разлюбить меня…

Такие выходки противны, они раздражают.

Что он думает обо мне…

Я шла вчера из театра и плакала горько-горько…

Не стеснялась прохожих. Было все равно.

Было одно мучительное страданье в душе…

Где исход?..

Господи, как я запуталась… Передо мной словно стена огромная выросла…

Ничего не пойму.

Небо, солнце, сцена, моя работа – все отодвинулось вдаль, он один стоит – [слово вымарано] любимый до сумасшествия, до отчаянья!

> 18 сентября [1907 г.]. Вторник

5 часов.

Думаю сегодня вечером зайти в театр.

Томительно до крайности…

Хоть бы [он. – зачеркнуто] увидать его, поговорить с ним…

Так грустно!

Работать, работать…

Когда человек в деле – на душе покойнее.

___

1 час ночи.

В театре его не было…

Как-то мы завтра встретимся…

Мне страшно… Вдруг «кончено все»…

Это ужасно! Ни минуты больше не останусь здесь…

Сейчас рассмеялась в душе…

Уехать, а деньги?

Смешная!..

Как все просто решать головой.

> 20 сентября [1907 г.]. Четверг

12 часов ночи.

Приходится писать вкратце – ничего не поделаешь, времени окончательно нет.

Ну так вот – в одной половине души, «актрисочьей», как я называю, – отвратительно. Вчера была генеральная 13-ти картин, и я со своим выходом – села в калошу… Так осрамилась, что хуже нельзя…

Ну – не стоит говорить об этом – тяжело, тяжело… мучительно… Зато в другом уголке души – ясно, чисто, радостно…

Много ходили [вместе] после репетиции, много говорили. Ночь была чудесная, ясная, с синим небом, всё в звездах. Бродили по пустынным переулкам, рука об руку. Так как-то удивительно хорошо, как добрые товарищи. Первый раз за все время после весны – говорили по-настоящему серьезно и глубоко.

Все объяснил мне – и на душе стало радостно, хорошо…

Говорит, что надо быть как можно осторожнее теперь, потому что все взоры в театре с любопытством устремлены на него: как поведет себя Качалов без жены? И вот, щадя самолюбие Нины Николаевны [Литовцевой], надо вести себя сдержанно.

Просит меня помочь ему в этом, пойти ему навстречу.

На мою выходку не рассердился, но «был огорчен ужасно», страшно мучился.

Сейчас пора спать, завтра допишу.

> 22 [сентября 1907 г.]. Суббота

Около 2‐х ночи.

Сейчас из театра. Устала адово – выбирали костюмы для «Годунова».

Вас. видала мельком.

Он такой мягкий, ласковый…

Вчера вечером я пошла его провожать к Смирновым[346]. Много говорили дорогой. Он просил позволения ухаживать в театре за Стаховой, Кореневой и другими девицами для отвода глаз, чтобы иметь возможность свободнее и чаще бывать вместе со мной.

Я окончательно воспротивилась.

Я же с ума сойду, если он, например, целый вечер будет сидеть со Стаховой и ни разу не подойдет ко мне. Я измучусь.

«А я думал, вы будете умницей и сами пойдете навстречу мне…»

Но оказалось, что умницей я быть не захотела.

Господи, я так нежно, так доверчиво люблю его!

[Строка вымарана.]

Он мне сказал тогда: «Аличка, ну куда же [я] для Вас: вы – вся жизнь, вся – порыв, вся – трепет… Вы – сама молодость… – А я – дряблый, старый. И потом – есть две категории людей – „уютные“ и „безумные“. Так вот, я – „уютный“, а вы – „безумная“…»

«А разве невозможно слиянье уютного с безумным?»

«Не знаю, вряд ли… Ну, [хуже] я для Вас…

Аличка, с таким темпераментом… ну, куда я с Вами?!»[347]

Милый, а быть может, будь у него столько же темперамента, силы и молодости, сколько во мне, я не любила бы его так сильно.

> 23 сентября [1907 г.]. Воскресенье

5 часов.

Сегодня у Адашева – концерт[348]. Будут читать все наши. Вас. будет. Хочется пойти, но вряд ли удастся, билетов, кажется, уже нет.

Милый мой!

Вчера, кажется, у него приводили в порядок квартиру – оклеивали, обивали диван. Скоро можно уже приходить к нему (под видом Адашевской ученицы). Страшно только очень. В этом же доме живут Званцев и Вишневский. Можно легко нарваться.

«Будем сидеть, говорить, пить чай… и так, чтобы я не смел до вас дотронуться…»

Господи, Господи, ну есть ли другой такой человек на всем земном шаре!..

Он мне сам говорит, что глушит себя, боится, хочет быть осторожным.

Тогда он мне сказал: «Даже если бы мое чувство к вам разрослось до такой степени, что я не в силах был бы жить так, как я живу, захотел бросить все, начать новую жизнь, – я сумел бы сказать себе „нельзя“, потому что у меня есть долг.

Вот почему я стараюсь заглушать в себе мое чувство к вам, ослаблять его»[349].

Милый, родной, необыкновенный.

12 часов ночи.

К Адашеву не попала. Досадно ужасно.

Увижу ли его хоть завтра…

Боже мой, Боже мой – ведь я всегда, всегда думаю о нем…

Он очень некрасивый последнее время, лицо испитое[350], желтое…

[Иногда. – зачеркнуто] Господи, так хочется порой броситься к нему, обнять его крепко, целовать без конца [это родное лицо. – зачеркнуто] эту родную голову…

Бывают минуты, когда я едва владею собой – все начинает кружиться перед глазами, подкашиваются ноги, трудно становится говорить…

[За все время. – зачеркнуто.]

> 24 сентября [1907 г.]

7 часов.

Сегодня видала его одну минутку – успела только спросить про концерт. Сейчас мечусь вся…

Так хочется к нему…

Не спросила его, будет ли он сегодня вечером в театре; все-таки позднее сбегаю на минутку. Не могу… Так страшно хочется увидать это дорогое лицо…

___

Последнее время я много думаю о себе как об актрисе…

Мысли мрачные…

Я робею так, что ноги на сцене двигаются с трудом…

Это – мучительно.

Оттого я неизящна, неловка…

Я не буду большой актрисой…

Это ужасно!

> 25 сентября [1907 г.]. Вторник

Вчера опять долго гуляли с Вас. Вечер теплый, небо звездное, темное… Там и сям листья кружатся желтые… Грустно и тихо в воздухе…

Осень…

Идем рука об руку, крепко и бодро…

Народу ни души…

Шаги раздаются отчетливо, громко…

Порой разговор обрывается на полуслове, [и мы. – вымарано] идем, крепко прижавшись друг к другу, молчим…

Молчанье выразительнее и сильнее слова…

В эти минуты я чувствую себя большой…

Небо темное опрокинулось мягко, любовно, ветерок – [такой. – вымарано] тихий.

Буду заниматься с ним – [дефект текста].

Сам предложил вчера…

Господи, Господи, в сущности, я необыкновенно счастлива.

10 часов.

Хотел позвонить по телефону сегодня и не звонил…

Дождь идет, погода мрачная, скучная…

Гулять нельзя.

> 26 сентября [1907 г.]. Среда

11 часов ночи.

Тяжелый день сегодня.

Сейчас голова болит очень, на лоб давит что-то.

Господи, хоть бы захворать [надолго].

Прости меня, Царь Небесный…

Но ведь я ужасно страдаю, мучительно, нестерпимо.

Когда Фанни [Ф. К. Татаринова] сказала сегодня – «у Вас премилое лицо, но [корпус никуда. – вымарано] вам надо изменить свою отвратительную [фрагмент листа вырван] – все поехало у [дефект текста]», кровь прилила к [дефект текста] захотелось крикнуть громко, так, чтобы все содрогнулись от этого крика, отозвались бы на него[351].

Какие гадкие нечуткие люди.

Добила-таки меня.

Я ревела, как безумная.

> 27 [сентября 1907 г.]

1 час ночи. После репетиции 11 и 12 картин.

Вас. видала мельком перед началом 11 картины. Гов[орит] – болен совсем: кашель, насморк, хотя вид свежий, лучше, чем всегда.

Грустно мне.

Плакать хочется…

> 28 [сентября 1907 г.]

Утро.

Вероятно, долго не увижу Вас.

Все время он не занят в театре, а так приходить вряд ли будет, [раз. – вымарано] если болен.

Грустно, грустно…

А небо ясное, воздух светлый, теплый…

Уехать, уехать…

12 часов ночи.

Сейчас немного поболтали с Вас.

Как противно, что все знают, все смотрят, подглядывают…

Все время надо быть начеку…

Это ужасно…

Когда мы ходим или сидим в буфете с Вас. и если подходит кто-нибудь из актеров, я готова провалиться сквозь землю, и всегда виновато улыбаюсь, и вид глупый…

Ужасно…

Эти свиданья и разговоры в театре мучительны…

И ему, наверное, неприятно.

Надо выдумать как-то иначе.

> 29 [сентября 1907 г.]. Суббота

Сумерки…

[«Я люблю сумерки…» – зачеркнуто.]

«Час старых воспоминаний, сказок».

В эти минуты хорошо думается… хорошо грезится…

1 час ночи.

Были с Ракитиным на «Прекрасной Елене»[352].

Удовольствия получила мало, хотя все-таки не жалко вечера – сидеть дома или в театре было бы, наверно, томительнее. Скучно в театре последнее время, такая тоска – сил прямо нет.

> 30 сентября [1907 г.]

4 часа.

Сегодня вечером генеральная 4 акта.

Думаю, Вас. придет. Пойду.

Октябрь

> 2 октября [1907 г.]. Вторник

Утро.

Ужасно, ужасно, ужасно…

Едва сдерживаюсь от слез.

Адашев – будь бы кто другой…

Когда дверь захлопнулась и я очутилась одна на лестнице, разом словно рухнуло что-то внутри…

Такая была боль…

Я шла домой тупая…

Как я мечтала об этом дне, как страстно ждала его…

И вот я с ним, одна, у него…

И что же… Сразу, как вошла, так почувствовала – не то, не то…

Чинно уселись на разных концах стола, осторожно стали говорить, из боязни, что каждую минуту может показаться горничная…

Все время трепет, волненье, страх…

Да, [далеко. – зачеркнуто] не то, что в Петербурге…

Украдкой прижмется ко мне, поцелует, а я стою тихо, боюсь даже ответить на ласку.

Мука…

Нет, больше никогда, ни ногой туда…

Лучше не надо совсем.

> 3 октября [1907 г.]

Сегодня генеральная[353] наших картин. Пошла было в театр, но потом вернулась. Совсем больная…

И Вас. болен… Тоскливо.

Завтра день придется высидеть.

Если бы я могла пойти к нему, сидеть с ним, ухаживать за ним…

Ведь он совсем один теперь…

Милый, милый мой.

Сейчас мне ясно представилось, что когда вернется Нина Николаевна [Литовцева] – он будет любить ее…

Он тоскует без нее…

Может быть, этой временной разлукой она рассчитывает вернуть его к себе.

Господи, мне страшно!

Первый раз за все время я чувствую ревность, мучительную ревность к ней…

Жена… Ведь она его жена.

Я с ума сойду…

> 4 октября [1907 г.]

Как страшно нелепо построена жизнь… Столько противных, никому не нужных условностей… Как естественно и понятно, что я должна быть с ним – раз мы любим друг друга – что мы должны быть вместе.

Господи, а я… не могу даже прийти к нему – на минутку…

Почему? Есть ли в этом хоть чуточку смысла?!

Ужасно!

11 часов ночи.

Отправила Вас. письмо. Буду ждать ответа. Сегодня – генеральная 4‐х актов – «Келья» выпускается, боюсь, не всерьез ли заболел Вас.

Господи, Господи, до какой степени он мне дорог.

Завтра мне будет 20 лет. 20 лет. Как ужасно целых 2 десятка лет – прожить.

Еще – столько же, и я – старая…

Боже мой, это ужасно!

___

Единственное мое утешенье теперь – это его карточка. Он как живой на ней.

> 5 октября [1907 г.]

Двадцать лет. Пережито больше, чем нужно. Это хорошо… Осталось мало. Я не из тех, что долго живут…

Сегодня ясный день. Небо чистое, солнышко светит…

Я представляю себе Вас. Один в пустой квартире… Лежит… Тишина… Только часы тикают. Такой тихий, спокойный… Думает… У себя в кабинете…

___

На столе стоит открытка из «Одиноких»[354].

Я вспоминаю Петербург…

«Милая, милая, милая…»

Родной мой, любимый.

Как страстно рвусь к тебе – каждая частица моего существа!..

Я отдала бы все, всех, сцену, славу, успех – за то, чтобы быть около тебя… чтобы ты весь целиком принадлежал мне… Нераздельно…

Я не хочу, не могу делиться ни с кем…

Слишком много я люблю, слишком дорого плачу за свою любовь!

Я вся в своей любви, я вся – только люблю…

Я имею право быть требовательной…

1 час ночи.

Разошлись гости.

Горев пел изумительно[355].

Опять были минуты, когда я почувствовала к нему влеченье [слово вымарано] какое-то… Обаятельный голос… Изумительный. Ни один певец не задевал меня так сильно…

> 6 октября [1907 г.]

Завтра – генеральная[356]. Жутко… Как я проклинаю свою застенчивость!

Получила письмо от Вас.

Завтра будет в театре.

Наконец-то… Мне кажется, мы не видались целую вечность…

Сегодня мне нехорошо…

Опять хочется уехать, или умереть…

Господи, за что я так страдаю.

> 7 октября [1907 г.]

После репетиции.

На душе гадко-гадко…

Хочется плакать, но сдерживаюсь. Должен зайти Пронин – пойдем куда-то в театр.

Я не актриса. Нет. Это ясно.

Что делать? Господи, научи меня.

Звонок…

Нет, не Пронин – Стаська [С. Д. Сухоцкий].

___

Боже мой, Боже мой.

Ну, что же, ну где – исход…

Звонок. Это он.

> 9 октября [1907 г.]

Я не актриса, не актриса…

Уходить, бежать прочь…

Или бороться…

Бороться…

[Слово вымарано.] Уступить так, без борьбы…

Нет.

Господи… За что я мучусь так…

Ужасно…

Море, солнце, синее небо… Бросить все…

Но ведь я же с ума сойду…

> 11 октября [1907 г.]

Третьего дня были с Прониным у Качалова. Сидели с ½ 10‐го до 3‐х. В этот вечер я пережила, вероятно, столько, сколько другие переживают годами.

Настроение эти 2 дня ясное…

До 14‐го [вероятно. – вымарано] не увижу Вас. совсем. 14‐го в «Мастерской» – чтение Зайцевской пьесы[357]. Вас. очень заинтересован, хотел быть.

Мне кажется, последнее время он меня мало, совсем мало любит. Это только чуть-чуть огорчает меня.

Надо работать…

Иначе он ускользнет от меня…

Я должна быть большой актрисой. Талант – всегда обаятелен.

Вчера было открытие[358].

Справляли оригинально.

Бродили по [слово вымарано] улицам, орали, дурачились, вернулись домой в 4‐м часу.

Завтра хочу говорить с Владимиром Ивановичем [Немировичем-Данченко] об отрывках.

> 12 октября [1907 г.]

6 часов вечера.

Сегодня утром чудесное настроение было. Пришла в театр – там «Вишневый сад» идет… Хорошо так, ясно, тихо.

Вас. на сцене[359]…

На душе светло стало…

А потом поговорила с Ольгой Леонардовной [Книппер-Чеховой] – сказала она, что мне развязаться надо, что я вся в себе, и это подействовало как-то удручающе.

Сейчас опять грусть охватила, хочется плакать, но нельзя никак.

Скоро в театр.

1 час ночи.

Мне грустно, грустно…

[Сейчас. – зачеркнуто.] Ночь совсем серебряная… Как в сказке… Я одна, одна…

> 13 октября [1907 г.]

У Нины Николаевны [Литовцевой] астма и воспаление слепой кишки. Вероятно, скоро она будет здесь, в Москве…

Я как-то совсем отупела.

Когда Вас. сказал [слово вымарано], что она приедет – я не удивилась, не огорчилась, не почувствовала боли.

Голова не работает совсем.

Душа устала.

Нет энергии, нет сил.

А моя работа!

Боже, я волосы готова рвать на себе. Весь мир в нем, вся жизнь в его жизни.

> 14 октября [1907 г.]

5 часов.

С трепетом жду сегодняшнего вечера.

После «Вишневого сада» – едем в «Мастерскую» на чтение Зайцевской пьесы.

Едет Вас. Очень хочу с ним поговорить. У меня тоска в душе.

Рассчитывала на эту «Мастерскую», а теперь оказывается, и Коренева там будет, значит, мое дело швах.

9 часов. Иду в театр.

Посмотрю «Вишневый сад», а потом поеду в «Мастерскую».

Сейчас такая тоска в душе – сил нет. Опять безумные мысли о самоубийстве.

Так тяжело, столько вопросов решать надо, а голова устала, душа устала. Хочется покоя. Уехать, уехать. А деньги?

Какая я смешная.

> 15 октября [1907 г.]

Настроение ужасающее.

Столько печали – нет сил.

Нервы так издерганы – не знаю, что будет дальше.

Вчера приятный был вечер.

Вас. ласковый был, теплый.

Но в душе – неудовлетворенность.

Сколько печали во мне, сколько горя!

Господи, когда же ясно будет, радостно?!

Сегодня с таким упоеньем стонала в «Жизни человека»[360] [слово вымарано]. Всю свою грусть влила в эти крики, и легче стало.

Господи, помоги мне, научи, как жить, что делать.

[Следующий, последний, лист почти целиком уничтожен. На обрывках можно прочесть только отдельные слова из начала строк]:

Сегодня

бодрость

работать

силу

Работа

«Жорж Данден»[361]

Мария Николаевна [Германова]

«вы должны

мне это нужно

совершенно

серьезнее

Вас.

Сегодня

со мной

Милый[362]

### Тетрадь 5. 10 августа 1908 года – 15 августа 1909 года

[На ободранной обложке тетради более поздние записи, в том числе]:

Внуково[363].

1908–1909 год

Москва. 1908 после Крыма. С 10 августа [1908 г. – более поздняя приписка] по 25 марта [1909 г. – более поздняя приписка]

Петербург – Пасха

Москва с 6 мая

Пушкино – с 29 мая [по 15 августа. – более поздняя приписка]

> [10 августа 1908 г.][364]

Как могла я за эти 2 года позабыть о том, что я – актриса.

Я – буду играть.

Театр…

Словно во сне жила я и вдруг проснулась…

С трепетом – как в тот день, когда я впервые вошла в театр, [сижу. – зачеркнуто] смотрю на сцену…

Сцена, по которой я буду ходить…

[Верхняя часть листа оборвана.]

Милый мой, любимый мой.

> 12 [августа 1908 г.]

В душе моей радость…

[Словно. – зачеркнуто.]

> 13 [августа 1908 г.]

Мне хорошо. Так хорошо, что даже страшно.

Только вот – все нет и нет.

> 14 [августа 1908 г.]. Четверг

5 часов.

Вчера неуловимое что-то скользнуло [в душе моей. – вымарано] и всколыхнуло мою радость, и стало мне беспокойно, беспричинно-грустно. Василий Васильевич [Лужский] пел – «хоть изменила ты» и с странной [грустью. – вымарано] печалью глядел на меня. И стало мне не по себе: пошла с Ракитиным в «Эрмитаж» – захотелось вдруг увидеть Тарасова. Увидала, обрадовалась – но было с ним много народу – и скоро ушла домой. И вот сегодня – нет во мне радости, скорби тоже нет, но уж какой-то червячок подтачивает.

Вечером увижу Василия Васильевича.

Хочется с ним поговорить.

6 часов.

Звонят ко всенощной. Ранние серые сумерки, мелкий дождь за окном, тусклое небо…

Думаю о Вас. Кажется мне, что на днях он приедет.

[Милый. Я все простила. – вымарано], я [с тихой. – вымарано] лаской думаю о нем. Люблю ли его? – Я не знаю. Жду его трепетно, и такое чувство в душе, что надо его пригреть, пожалеть и поплакать с ним, и любить его нужно – для него, чтоб ему было хорошо.

Это странное чувство в моей душе. Откуда оно? – не знаю.

А жалко его…

Или это оттого, что себя я чувствую [выше. – вымарано], [и кажется мне, что я. – зачеркнуто] сильнее, смелой и большой.

Может быть.

Скорее бы, скорее приехал, [мой любимый, мой бедный. – вымарано].

Почему я так глубоко жалею его.

> 15 [августа 1908 г.]. Пятница

6 часов.

Сегодня праздник. В театре ничего нет[365]. Вечером собираемся с Кореневой в кинематограф.

Вчера на вечерней репетиции Василий Васильевич [Лужский] опять был взволнованный и трепетный[366]. Мы встретились в коридоре, было темно… Еще один момент, и случилось бы то, чего не должно быть и не нужно[367], но я быстро скользнула и смелыми шагами, с каким-то громким вопросом прошла в зрительный зал… Многие уже видят [кое-что. – вымарано], догадываются… Это неприятно… Скорее бы Вас. приезжал.

Ведь я ничего не знаю…

Как мы встретимся и что будет?

Господи… Я ничего не могу представить.

В прошлом году – были письма, я знала, что встречу его «любящим», и была только боязнь за то, что будет потом, дальше, – а сейчас я ничего не знаю. И я не знаю [даже. – зачеркнуто], как мы расстались. – Скорее всего, «никак», даже и не «друзьями», [а просто как знакомые. – вымарано]. И вот теперь. Я люблю его, я хочу любить его, я хочу тех волнений, тех слез, тех коротеньких радостей… Ведь [я должна любить. – вымарано], я не могу не любить – [и я буду любить. – вымарано] его. А он? Я ломаю голову – что будет? Как сложится моя жизнь в этом году? – и ничего не вижу… Какой-то туман перед глазами… Есть только какое-то странное чувство, что он будет нуждаться во мне, что он придет ко мне…

Вздор все это…

Что будет? Что будет?

> 16 [августа 1908 г.]. Суббота

12 часов ночи.

Приехал Костя [К. С. Станиславский] сегодня[368]. Думала, что и Вас. по такому торжественному случаю появится в театре. Волновалась, с трепетом шла в театр [на репетицию. – вписано позже], [оглядела зрительный зал. – зачеркнуто]. Нет.

Поговорила с Костей, приятно было видеть его белую красивую голову. Мелькнула [та давняя. – вымарано] коротенькая мысль. [Я и Костя. – вымарано]. Нет, [это ужасно… – вымарано.]

Нет, нет.

Где же Вас.? Где он, где он?

Там, [в деревне. – вписано позже] [дочери Стаховича – они красивые, интересные. – вымарано][369].

> 18 [августа 1908 г.]. Понедельник

1 час ночи.

Сейчас от Корша провожал Болеславский[370].

Мы говорили в первый раз: он очень умный [и интересный. – вымарано].

Мне кажется – однажды [мы столкнемся ближе. – вымарано].

> 19 [августа 1908 г.]

11 часов вечера.

Шли из театра с Болеславским.

Мне уже скучно – если я захочу – еще 2, 3 прогулки – [и готово. – вымарано].

Тарасов.

О нем я так часто думаю.

Он был сейчас в театре. Мне приятно было поздороваться с ним…

[Да – очевидно. – вымарано] он мне нравится[371].

Несколько дней тому назад мне вдруг захотелось написать ему – назначить свиданье и поговорить с ним просто, по-дружески.

Господи, хоть бы скорее приехал Вас.

Нет, Болеславский – слишком еще мальчик – таким я не могу увлечься.

> 20 [августа 1908 г.]

6 часов.

Иду в «Эрмитаж» – в надежде встретить Тарасова и сказать ему, что надо с ним поговорить.

Нет Вас. – и вот лезет в голову всякая дурь.

Опять у меня нехорошо-беспокойно на душе. В таком настроении я делаю разные глупости.

Господи, хоть бы встретить Тарасова.

[Ночью.]

Видела его, но в компании Званцева и Лейна.

> 21 [августа 1908 г.]. Четверг

5 часов.

Говорят, вчера приехал.

Сегодня в 8 часов репетиция.

Я так волнуюсь – [ужас. – вымарано].

Не могу представить, как я буду играть, если он будет смотреть. А может быть, [он. – вымарано] и не придет.

> 23 [августа 1908 г.]. Суббота

12 часов ночи.

Очень тревожно за роль[372]. Костя [К. С. Станиславский] сердится – пьеса подвигается туго[373].

Роль затрепалась. Живу на сцене не так хорошо, как раньше – [стесняюсь ужасно. – вымарано].

Беспокойно.

Вчера чуть не ревела на репетиции[374].

Вас. в Москве, но в театр не показывается.

> 24 [августа 1908 г.]. Воскресенье

Говорят, вчера Вас. заходил вечером на репетицию. Несколько моментов было, когда мне казалось, что он в зале. Но я не верила себе. И вот сегодня узнаю, что действительно он был.

Мне так непонятно. [Прийти и не поздороваться, ничего не сказать. – вымарано].

[Господи, как я ничего-ничего не понимаю. – зачеркнуто.]

Он – какой-то [чужой для меня, такой. – вымарано] непроницаемый, как какая-то тайна.

Кулаковский[375] сказал Жоржу [Г. Г. Коонену], что Качалов из театра уходит[376].

Не верю этому, но есть что-то странное в его отношении к театру – в том, что он совсем ничем не интересуется, не заглядывает на репетиции.

Господи, хоть бы увидать его скорее.

Мне уже теперь все равно – как [и] где мы встретимся. О себе я не думаю. [Я поставила крест. – вымарано].

Но только бы увидать его, убедиться, что он такой же, как был.

Я представляю его [себе чужим – скорбным и тихим. – вымарано].

Я жду и боюсь, и [трепещу от ужаса. – вымарано]… Мне так страшно.

[Труп]. – Вот, вот чего я [жду и боюсь. – вымарано].

Скорее бы, скорее бы увидать его улыбку, его [тихую. – вымарано] ясную, грустную улыбку.

Любимый мой, единственный мой, [не надо смерти. – вымарано].

Все, все зовет к жизни, к радостной и светлой. Надо жить, надо жить![377]

Надо собрать всю свою волю, все силы, все устремить к одному – к «радостному [созерцанью и переживанью. – вымарано] жизни во всей ее полноте». – Это его же слова.

Я поставила его карточку на стол и вот вглядывалась в нее…

[И вырвалось из груди – что все… Это все… – вымарано].

Осень.

«Сирени поблекли»[378]?

Я вспоминаю те осенние вечера, когда мы бродили по тихим переулкам, [тихо. – вымарано] говорили, и листья кружились в воздухе. И была грустная радость и трепетные надежды…

А теперь – [смерть. – вымарано].

Жутко, холодно.

Я не знаю, как жить.

Опять стою я растерянная, [трепетная. – вымарано] перед лицом огромной непонятной жизни, и опять рвется из груди – «Что же надо делать?»

> 25 августа [1908 г.]

6 часов.

Сегодня бодро у меня на душе.

Была удачная репетиция – нервы встряхнулись, опять хочется работать.

[Мой любимый. – вымарано] – я буду работать, я буду жить.

Ведь он – [последнее. – вымарано] в моей жизни. [Последнее. – вымарано].

Мне так ясно – что любить я уже не могу больше. И его я люблю иначе. Но он – один. Он – мой единственный – [любимый. – вымарано].

> 28 августа [1908 г.]. Четверг

7 ½ часов вечера.

Мне так грустно сегодня.

Колокола звонят. Вечер тихий, ясный, совсем летний… Небо голубое, без единого облачка…

Так хочется, чтобы кто-то нежный и любящий пришел с тихой лаской и [трепетной радостью осветил душу. – вымарано].

Невероятная пустота внутри меня…

[Меня никто не любит. – вымарано].

Нет человека, который любил бы меня настоящей большой любовью…

Я одна…

Пустая, тупая, [никому не нужная. – вымарано]…

Иногда мне хочется умереть. – [так. – зачеркнуто] я ничего не понимаю.

> 31 августа [1908 г.]. Воскресенье

5 ½ часов.

Устала.

Только что с репетиции.

Так ясно и хорошо на душе.

Сегодня в первый раз [за сегодняшний год[379]. – зачеркнуто] я играла I акт с наслаждением. Завтра генеральная 4‐х картин.

Боже мой, Боже мой, – вот как только остаюсь одна, [сейчас же. – зачеркнуто] как только отхожу от театра – [сейчас же мысль возвращается. – зачеркнуто] – опять прежние мысли, былые чувства.

Мучительно недостает чего-то…

Сейчас мне хорошо, – но вот я начинаю думать о Вас. – и [тихая. – вымарано] грусть [звучит в душе. – вымарано] и больно сжимается что-то внутри.

Вечером 2 и 5 картины. Может быть…

Вчера я была на Комиссаржевской[380]. Так верила, что он будет. Была суббота.

12 часов ночи.

Увидала родное прекрасное лицо – и [поняла. – вымарано] вот все, все куда-то отодвинулось – и опять – он один.

Смелые мысли у меня в голове.

Мне он принадлежит.

Мне – одной.

Разве это не странно, что я видала его, что я смотрела на него, на этот лоб, глаза, губы – это все мое, мое.

Я люблю его.

Я люблю его, [мне он должен принадлежать. – вымарано].

> 4 сентября [1908 г.]

11 часов ночи.

Вчера и сегодня были ужасные репетиции.

При Вас. я делаюсь робкой, застенчивой, нелепой, перестаю чувствовать образ. Это так ужасно. Вчера меня отпустили с репетиции – сказала, что болит голова.

И Вас., мне кажется, чувствует это «неладное» во мне…

Тяжело. Тоска какая-то в душе. Плакать хочется.

Я была бы счастлива, если бы Вас. ушел из театра.

При нем работать – я не в состоянии.

> 5 [сентября 1908 г.]. Пятница

12 часов ночи.

Сегодня я чувствую себя бодрее.

[Не надо показывать Вас. своих «стихийных» порывов. – вымарано.]

Вероятно, я его даже не люблю.

> 6 [сентября 1908 г.]

12 часов ночи.

Сегодня состоялось торжественное открытие филиального отделения[381].

Получила свою Джессику[382].

Что-то будет. Интересно.

Василий Васильевич [Лужский] бегает от меня. Говорит, что не может спокойно на меня смотреть: его волнует мое лицо, голос, руки…

Что делать?

> 9 [сентября 1908 г.]

1 час ночи. После репетиции I акта.

Так безрадостно, так тупо-тоскливо. Боже мой, хоть бы захворать, пролежать без памяти, – хоть бы умереть на некоторое время.

Не могу я так жить.

Опять терзанье, опять скрежет зубов. Сегодня мы так хорошо говорили с Германовой. И опять у меня к ней – хорошее нежное чувство, думается мне, что и ей тяжело жить, и вот что-то влечет к ней броситься, обнять ее и рассказать ей про свою тоску. Если бы я могла заплакать.

Я думала о возможности дружеских отношений между нами – ничего не выходит. [Он сторонится меня, потому что чувствует то острое. – вымарано], сильное, [что есть в моей душе. – вымарано].

> 12 [сентября 1908 г.]

Утро.

[Мне. – вымарано]. В душе моей – словно камень, но я хочу быть сильной и гордой. Я напрягаю все силы, всю волю.

Он приходит на репетиции – сидит с кем-нибудь и ни слова не говорит со мной. Я крепко стискиваю зубы, смеюсь и болтаю о пустяках – с кем попало, и в эти минуты чувствую, как каким-то холодком веет от меня. А когда я на сцене, я теряю самообладанье, сердце начинает колотиться, и я чувствую только, что он здесь, он близко, стараюсь почувствовать образ, играть – ничего не выходит, и в душе плачет тупое отчаянье.

Вчера я молилась. Я просила у Николая Чудотворца, чтобы что-нибудь изменилось в наших отношениях – пусть [это будет не любовь – что-нибудь другое. – вымарано], но я не могу жить [без тепла. – вымарано]. В душе моей холод и тьма.

½ 10‐го вечера.

Сегодня целый день проторчала в театре.

Завтра генеральная 5 картин.

Что-то будет. Надо собрать все силы.

Беспокоит горло. Очень осипла.

> 13 [сентября 1908 г.]

12 часов ночи.

Какое-то хорошее чувство удовлетворенья.

Со всех сторон – похвалы, почти восторженные[383]. Я нарочно не ходила в антрактах в публику – боялась увидать Вас., но чувствовала его в зале.

В «Лесе»[384] я услышала знакомое покашливанье, и что-то на минуту остановилось и замерло в моей душе, но потом напрягла волю и опять зажила картиной.

Сейчас чувство такой приятной-приятной усталости. С 10 часов утра до 9 вечера я была в театре.

[Строка вымарана.]

> 14 [сентября 1908 г.]

3 часа дня.

Сегодня узнала от Кореневой, что Вас. пришел только к «Лесу».

Лучших у меня картин он, значит, не видел.

Ну, что же делать – не везет.

Целый свободный день, и я не знаю, куда себя девать.

> 15 [сентября 1908 г.]

12 часов ночи.

Сегодня странный тревожный день.

Утром на репетиции «Лазурного»[385]– я страдала, глубоко и серьезно, и было мне тяжело невыразимо. Чувствовала, что всему конец – [все в прошлом. Остались одни воспоминания. – вымарано].

После репетиции – осталась ждать Костю [К. С. Станиславского], и если бы он не ободрил меня – я бы измучилась. Говорила с ним так просто, хорошо.

Туманно спутанно [говорила. – зачеркнуто] рассказывала ему о своих сомненьях, колебаньях, а он говорил большие хорошие слова – о своей вере в меня.

«Откровенно Вам говорю, что если я примирился с тем, что Гзовской не будет[386], то только [потому что Вы в театре. – зачеркнуто] благодаря Вам.

Вы – тот материал, из которого что-то можно сделать». [Вся цитата подчеркнута карандашом, очевидно, позже. Также на этих страницах красным карандашом отметки на полях и в тексте, а вверху листов обозначено]: Костя.

> 16 [сентября 1908 г.]

Вечер.

[Слово вымарано.] Я начинаю любить Костю [К. С. Станиславского]. В конце концов – он один остается. [Два слова вымарано.] Лужский становится попросту пошлым – он один, как Бог надо всеми.

> 17 [сентября 1908 г.]

Сегодня свободный вечер – не знаю, куда себя девать. На душе такая темь, такая пустота. Роль опять остановилась на мертвой точке[387].

Грустно-грустно.

> 18 [сентября 1908 г.]

Сегодня чувствую себя бодрее. Самое ужасное во мне то, что я труслива. Бывают минуты, когда я чувствую себя смелее – и тогда становлюсь интересней, талантливей.

Боюсь, как бы трусость моя не погубила меня.

Надо быть смелой.

> 20 [сентября 1908 г.]

Вчера была генеральная.

Играла хуже, чем прошлый раз.

Настроение бодрое.

Работать хочется.

> 21 [сентября 1908 г.]. Воскресенье

Вчера много-много думала о Вас.

Звонили колокола, мерцал огонек перед иконой, и тихие грустные воспоминания [больно теснились, томили душу. – вымарано].

> 24 [сентября 1908 г.]

Послезавтра генеральная.

Через 6 дней спектакль.

Не верится.

У Вас. – плеврит.

Думаю о нем – мало.

> 26 [сентября 1908 г.]

11 часов ночи.

У меня очень гадко на душе.

Играла сегодня отвратительно.

Нина Николаевна [Литовцева] была в театре.

Я – не актриса.

[Часть двух листов оборвана, но, похоже, ни на одной из сторон не было записей.]

> 1 октября [1908 г.]

Как сон промелькнули последние дни: [генеральная, спектакль, тот [нрзб.] после генеральной. – зачеркнуто]. Все еще не могу прийти в себя: сейчас сижу больная, и беспорядочно плывут воспоминания последних событий.

Глубоко внутрь души своей заглядываю с трепетом – ищу покоя и радости удовлетворения – а там, страшно сказать, пусто. Пусто…

Я не счастлива своим успехом[388]…

Я равнодушна [слушаю. – зачеркнуто] к восторженным похвалам – я только на минуту вспыхиваю трепетом и опять вся ухожу в эту странную хрустальную грусть, в эту [тихую. – вымарано] безнадежную тоску [по тому, что ушло и не вернется. – вымарано].

Никогда больше…

Когда после генеральной мы сидели в ресторане и я смотрела совсем близко на это прекрасное лицо – [уже не мое. – вымарано], рыдала душа моя в безысходном отчаянии и рвалась к нему, и любила его с дикой болью.

И вот опять – [им одним. – зачеркнуто] одной мыслью полна я вся, одним желаньем, одним стремленьем.

Отодвинулась сцена, работа, успех – он один [любимый. – вымарано], [слово вымарано] один он со мной всегда-всегда [три слова вымарано].

Что же делать?

> 10 октября [1908 г.]. Пятница

Я не могу писать, как [бывало. – зачеркнуто] прежде, все, сказанное словами, как-то теряет свою значимость и становится пустым и ненужным.

Вот теперь: трепещет душа [моя. – вымарано]. Тысячью [ощущений. – зачеркнуто] настроений, таких тонких, таких хрупких, о которых нельзя говорить.

И [только. – вымарано] песня новой любви звучит как [тихая. – вымарано] грустная [весенняя. – вымарано] весна.

[Рвется душа от неясного трепетного страдания. – вымарано.]

> 15 октября [1908 г.]. Среда

То, что было вчера, бывает один раз в жизни. Это утро – солнечное, радостное, трепетное.

[Более поздняя приписка]: Юбилей[389].

> 18 октября [1908 г.]

Вчера заходил на «Птицу» Вас. И я совсем ясно почувствовала, что не люблю его… [Сегодня умерло что-то во мне… – вымарано.] Пусто внутри меня, и [грустно. – зачеркнуто] тоскливо порой… Так тоскливо, что не хочется жить…

А вокруг все [так. – зачеркнуто] радостно, так хорошо… На мне – «надежда театра», широкий светлый путь передо мной… Надо только работать… [Только. – вымарано] работать… Такое простое понятное слово… Так легко это сказать – работать.

[Да ведь. – вымарано] нет силы во мне, нет вдохновенья…

Внутри меня – пустота, тупое равнодушие…

Душа моя ничем не согрета, и неоткуда взять мне этой солнечной энергии, с которой человек все победить может, все преодолеть.

Хочется мне ласки, тепла – а вокруг [холодные, пустые. – зачеркнуто] лица с приветливыми улыбками и пустой душой…

И это новое затеплившееся чувство во мне не находит отклика и [тихо. – вымарано] тоскует [порой. – вымарано]… Так просит душа [ласки. – зачеркнуто] хоть немножечко тепла, хоть самую чуточку…

Противны мне страстные взгляды Василия Васильевича [Лужского] – противны его прикосновения, хочется чистого хорошего чувства, доброго теплого отношения…

Затосковала [душа моя. – вымарано] по какой-то чистоте – опротивела мне пошлость людских отношений.

> 17 декабря [1908 г.]

После «Птицы».

2 часа ночи.

Я не могу уже больше писать. Я чувствую [свое. – зачеркнуто], как никогда, бессилие слова.

Рассказать о том трепете, который внутри меня, – нет возможности. Слова кончились. Слов нет больше[390].

Ясно одно – живет скорбь внутри меня, и с ней я и умру, и полного счастья для меня нет. Оно есть в том, что мне дает жизнь, – но его нет в душе.

Внутри меня или беспокойство, [минутами. – зачеркнуто] или апатия – когда от отчаянья тупеет боль, или порывы радости и веселья от окружающей меня огромной странной жизни. И еще – вспышки любви – той большой [слово вымарано].

О новом увлеченье[391] я стараюсь забыть. Это ненужно и унизительно.

[Васечка – это. – вымарано] единственное, прекрасное, что встретилось мне на пути, и его люблю я.

Он – один.

Опять он один.

> [24 декабря 1908 г.]

Сочельник. 3 часа ночи. После «Кабаре»[392].

Звонят колокола.

Свеча горит на столе.

[Ночь. – зачеркнуто.] Тихая голубая рождественская ночь глядит из окон.

Думы теснятся.

Любить хочется.

[Вчера в «Cabaret» – я любила их обоих и презирала себя. – зачеркнуто.]

Я не могу отогнать воспоминания о том, что было вчера.

Я слушала Вас. – любовалась им, любила его всем, что есть во мне прекрасного, и вся я [отвечала на ласки Николая Лазаревича [Тарасова]. – зачеркнуто] рвалась к Николаю Лазаревичу, пьянела от малейшего его прикосновения [его руки. – зачеркнуто], рвалась к нему всем своим телом…

Это ужасно?

Не знаю.

> [25 декабря 1908 г.]

1‐й день празд[ников]. 2 часа ночи.

Была у Станиславского.

Как он верит в меня[393].

Мне жутко…

Я могу не оправдать его надежд.

И что тогда…

«Паденье с высоты…»

Спрашивал меня, что мне хочется играть на будущий год.

Сказала ему про Гильду[394].

> 29 января [1909 г.]. Четверг

1 час ночи.

Сейчас прочитала из летней тетрадки несколько строчек, и вдруг так страшно опять захотелось писать.

Ведь столько всего копится в душе – такой ворох настроений и впечатлений от огромной жизни, что внутри [меня. – зачеркнуто] и вокруг меня, а вылиться этому всему некуда – и [слово вымарано] и бьется это в душе [три слова вымарано].

Вот уже 6 месяцев прожито новых… И что же… Все покойно, все гладко…

Успех, ухаживанья, похвалы, поклоненье…

Нет терзаний и слез, что были той зимой, нет этой мучительной тяжелой апатии.

Но есть ли радость?

Ведь она – должна быть.

Ведь жизнь дает мне только прекрасное.

Где же радость?

Радость молодости, побед, успеха?

Пусто в душе.

[Несколько слов вымарано] нет трепета, нет того безграничного порыва, стремленья [слово вымарано].

> 2 февраля [1909 г.]

Я [возьму. – вымарано] Вас.

Он будет моим…

Эта последняя борьба.

Ведь нет у меня никого, кроме него.

Душа моя становится все более и более жестокой, все более [и] более разочарований и презренья к людям. Он один – мое прекрасное. Ведь так много дает мне жизнь. Почему же он – не со мной, когда [к нему стремлюсь я. – вымарано] – его я хочу.

Я буду бороться.

Рухнула моя красная башня[395], но я воздвигну новую – [еще] более высокую, еще более [пре]красную.

> 19 февраля [1909 г.]. Четверг

Еще одна победа. «Три сестры»[396]…

Все хвалят, все в восторге.

Скоро я уверую, что я – талант.

[Да. – вымарано.]

А тяжесть в душе невероятная.

Когда чуть останусь одна – и выползет воспоминанье о той ночи. Хочется кричать на весь мир…

Рассказала Вас., и еще тяжелее стало.

> 15 марта [1909 г.]

Весна идет.

Душа трепещет [веселостью. – вымарано] такой большой радостью. Стук колес, грязь на мостовых.

Весенний шум.

Баттистини[397].

Хочется лететь.

Любить хочется.

> 25 марта [1909 г.]. Среда [Петербург]

Второй день я в Петербурге[398].

Живу чинно с Костей [К. С. Станиславским] в Английском пансионе[399]. Думаю много о Вас. и Николае Лазаревиче [Тарасове].

«Жив, значит, курилка…» Все время звучит в ушах. И смотрит то [молодое] радостное светлое лицо, как тогда, в ту нашу первую весну[400]…

И опять ранним рассветом ехал извозчик, и [тихая. – вымарано] светлая радость трепетала в душе, и весенние надежды теснились, и [все тихий. – вымарано] поцелуй [звучал. – вымарано]…

[Прошел год, а когда мы вошли в подъезд, когда снова. – зачеркнуто.]

И то же «спи спокойно, Аличка»…

А ведь прошел год.

Год, который мы прожили как чужие…

А разве мы чужие?

Разве не один он у меня…

А я? Разве я ушла из его жизни?

Наши жизни – раз соприкоснувшись, не расстанутся никогда.

Теперь я в этом уверена.

Мы можем годами встречаться холодные и далекие друг другу, но настанет день, настанет весеннее утро, и снова он скажет – «милая», и снова я повторю «ты один у меня»…

Есть между нами – неуловимая духовная связь, есть что-то, чем мы спаяны неразрывно…

> 26 марта [1909 г.]

Утро.

Пью кофе. Через спущенную штору пробивается солнце. Вчера был тоскливый день…

Я грустила и казалась себе неинтересной и скучной. Волнуюсь за «Птицу»[401].

> 27 марта [1909 г.]

Утро.

Живу мыслью о том, когда приедет Вас. Повторится ли весна?

Сегодня генеральная «Птицы»…

Есть предчувствие, что такого успеха, как в Москве, не будет.

2 часа.

Ужасающая погода. Снег, слякоть, скучное серое небо.

От репетиции отпустили. Пойду бродить. Куда, зачем? – Все равно. Мне как-то грустно, а хочется быть веселой и радостной. Хочется быть такой, чтобы всех радовать, у всех вызывать улыбку…

Сейчас получила от Юргиса[402] письмо. И стало еще тоскливее. Зачем люди так хорошо обо мне думают? К чему эти слова – «вы вся – благодеянье, вся – умиленье»…

Какое же я благодеянье?

Кому дала что-нибудь, кроме горечи, грусти или своего неясного томительного стремленья куда-то… смутного всегда неудовлетворения.

Я – большая, нет, этого мало, я – великая обманщица.

Я обманываю и себя, и других.

3 часа ночи.

Сидели сейчас так хорошо, болтали с Костей [К. С. Станиславским] и Сулером.

Репетиция была отвратительная…

Самочувствие на сцене – ужасно.

Не знаю, что делать.

> 28 марта [1909 г.]. Суббота

Праздник…

Время летит, летит.

Страшно становится.

5 часов.

Мне ужасно грустно. Брожу взад и вперед по комнате и вспоминаю последние радостные дни в Москве, Брестский вокзал, Юргиса [Балтрушайтиса], Вас. И жаль того «весеннего», что зажглось в душе и вдруг – потухло…

И хочется в Москву – милую, полную, близкую…

Хочется увидеть Николая Лазаревича [Тарасова]…

Какой он? Какие у него глаза? И что он будет говорить…

> 29 марта [1909 г.]

1‐й день праздника. 1 час дня.

Звонят в церкви…

Серая скучная погода…

Сижу вся разбитая, полубольная, слабая, и нет ничего в душе, ни радости, ни грусти, ни желаний – [одна пустота. – вымарано].

> 30 марта [1909 г.]

Утро.

Вчера целый день просидела дома.

Бродила из угла в угол по комнате и думала… О Вас., о Николае Лазаревиче [Тарасове] – о том, как дороги они мне оба…

Вас. я люблю…

А Николай Лазаревич?

Что он в моей жизни? [Какая его роль? – вымарано.]

6 часов.

Благослови Боже…

> 31 марта [1909 г.]. Вторник

Утро.

Играла скверно. Очень старалась… От этого навязчиво выпирала характерность[403].

Выругают, верно, здорово…

Ну да все равно.

Впрочем, I акт играла с увлеченьем и конец…

Что будет. Сейчас напьюсь кофе, пойду покупать газеты.

Заходил вчера Вас. в уборную.

[Дала ему цветок. – зачеркнуто.] Посидел, сказал, что не до телефона было – грустные были дни. Мы не поняли друг друга. Он, оказывается, просто хотел поболтать со мной на расстоянье – [а вовсе не назначать место свиданья. – вымарано.]…

[Милый. – вымарано]…

Он сидел, я смотрела на него – а на столе лежала открытка от Николая Лазаревича [Тарасова]. И когда я получила, прочла надпись, овладело душой трепетное, хорошее волненье. Где он? Чем живет? О чем думает?

> 3 апреля [1909 г.]

Грустно. Вчера были у Боткиных[404]. Пришла домой, и тоска охватила [душу. – вымарано]. Ехали с Вас. [И он сидел такой грустный, такой равнодушный, чужой. – вымарано.]

Пришла и, не снимая шляпы, не раздеваясь, бросилась на кушетку и расплакалась. Потом и Лилина взошла и стала утешать и говорила о моем таланте – о том, что это – мое главное, а остальное – вздор.

[Лист вырван.]

…радовался тому, что есть у него я…

А этого нет, нет…

И моя горячая влюбленность, мой самый прекрасный, мой самый чистый порыв – разбиваются о [какую-]то железную стену.

[½] часа ночи.

Сидели Крэг[405] и Вас.

Я [кокетничала. – вымарано] с Крэгом, Крэг влюбленно на меня смотрел[406], а Вас. пил… Тупо пил… Изредка взглядывал на меня – [машинальным взглядом, ничего не говорящим, или. – вымарано] внимательно вглядывался в [Марию Петровну [Лилину]. – вымарано].

Нет. – Конец.

[Не подойду к нему больше. – вымарано]

[И ему не позволю подойти к себе. – вымарано]

> 7 [апреля 1909 г.]. Вторник

Утро.

Сегодня вечером свиданье с Леонидом Андреевым.

Мне жаль его…

Он стал старый и грустный[407].

6 часов утра. Устала голова от вина, от музыки, от разговоров…

Нужно ли это…

3–4 часа была я веселая, хохотала, дурила, танцевала, глотала шампанское, и душа радовалась в опьянении – а сейчас пришла в свою комнатку и сразу стала трезвая, и в душе пустота, и голова – тяжелая.

> 8 апреля [1909 г.]

2 часа ночи.

Сейчас с Дункан[408]…

Хорошо так, что не хочется никого видеть, ни с кем не хочется говорить.

В столовой целое собранье после «Царских врат»[409].

[Больше половины листа оборвано.]

> 9 апреля [1909 г.]

5 часов дня.

Получила сразу 3 письма от Юргиса [Балтрушайтиса].

Он меня любит.

[Это – ясно. – вымарано.]

[Больше половины листа оборвано, и еще один лист вырван.]

> 14 апреля [1909 г.]

Утро.

Вчера была на «Валькирии»[410]…

Сидела, и рисовались образы в воображении, и росла сила творческая… и чувствовала себя большой-большой.

> 15 апреля [1909 г.]

Утро.

Вчера после Дункан[411] приехала домой[412]– Вас. – пьет, Стахович – болтает всякий вздор, Мария Петровна [Лилина] – дает реплики. Посидела с ними, выпила чаю. М. П. скоро ушла, а мы еще поболтали. Когда стали расходиться, Вас. в темноте тихо прижался к моим губам…

[Часть листа оборвана. Прочитывается только]: в голове.

> 16 апреля [1909 г.]

Утро.

Вчера после «Птицы» опять видала Вас.

Притворилась бледной, [два слова вымарано] почувствовала сердцебиенье – с большими остановившимися глазами вошла в столовую. Костя заволновался, повел меня к Марии Петровне [Лилиной]. Дали мне валерьянки и отправили спать. [Фраза вымарана.] Сейчас мне приятно вспомнить, [какая. – вымарано] я была – [вся. – вымарано] бледная и красивая.

[Часть листа оборвана.]

Холодно…

Стала дышать на руки.

Дыханье теплое, нормальное.

Все старанья даром.

Ничего не воспаляется!

> 17 апреля [1909 г.]

Утро.

Вчера пришла из театра ужасов[413]– у нас Дункан. Опоздала на поезд. Обаятельная и милая, как ребенок… Много смотрела на меня и говорила, что я красивая. А я любовалась ею, и было желанье – всегда быть возле нее и все делать, чтоб было ей хорошо[414].

Сегодня весенний день. Чирикают птицы… Хочется в деревню…

> 18 апреля [1909 г.]

6 часов вечера.

Звонят колокола. Льется весна в окно, облака бегут быстрые, легкие и воздушные.

Душа [слово вымарано] грустит. [Слово вымарано] тоскует [слово вымарано] по чему-то прекрасному, далекому…

> 22 апреля [1909 г.]

12 часов дня.

Эти последние дни чувствовала себя сносно… Но душой – я в Москве…

Главное – тяжело играть…

Спектакли – утомляют, надоедают.

Осталось – 13 дней… Скорее, скорее в Москву.

Сейчас надо ехать к Бильбасовым[415].

> 24 апреля [1909 г.]

7 часов вечера.

Вчера были на именинах у Боткина[416].

Сначала было нехорошо и скучно.

Я [стеснялась, часто краснела и. – вымарано, фраза оборвана].

Вас. сидел за другим концом стола. А потом, когда стало светать и голубые тени поползли в окна, вдруг [тихо. – вымарано] и ясно сдела[лось] на душе [дефект текста].

Утром ехали с Боткиным по набережной – я с любовью мечтала о Вас. – благословляла его в своей жизни, и не было горечи, [два слова вымарано] оттого, что он не со мной.

[Треть листа оборвана.]

> 27 апреля [1909 г.]

Утро.

Пахнет сиренью. Весна рвется с улицы. Отдаленно шумит город…

Прекрасная весенняя лень, когда ничего не хочется делать, ни о чем думать – и только дышать, радоваться и благословлять жизнь.

Пойду сейчас в Лавру…

И одна… Непременно одна…

Люди скучны и нечутки к прекрасному.

[Треть листа оборвана, но, возможно, там не было записей.]

> 28 апреля [1909 г.]

Утро.

Монотонно капает дождь…

Серо и скучно на улице.

Все думаю о Москве.

Как-то там будет…

Не жду радостного…

Работа. – А солнышко будет светить по-весеннему, [навевать светлые мечты. – вымарано]…

Господи. Не оставляй меня.

Я люблю Вас.

[Треть листа оборвана, но, возможно, там не было записей.]

> 6 мая [1909 г.]. Среда Москва

12 часов ночи.

Я в Москве…

Сидел сейчас Юргис [Балтрушайтис], и я совсем [не. – зачеркнуто] забыла о Петербурге, и такое было чувство, будто я не уезжала.

На душе – неопределенно. Не могу понять своего самочувствия – грустно мне или радостно.

Устала. Надо спать.

Золотых снов.

[Треть листа оборвана, но, возможно, там не было записей. Дальше сколько-то листов вырвано.]

> [Без даты]

…обо мне, о моем чувстве к [Вас. – вымарано] нему, о наших отношениях.

Потом сидели тихие и близкие, как [три строки вымарано]. Сидели [слово вымарано] одни, вдвоем в бель-этаже. Я [слово вымарано] не слышала, что говорили на сцене. [Несколько слов вымарано] его [слово вымарано] близостью, и было мне так хорошо, так хорошо. [Фраза вымарана.]

«Мертвый город»[417]

[Фраза вымарана.]

Какой-то шок[418].

Лето 1909 г. – Пушкино[419]

[Верх страницы оборван. Можно прочесть только два слова]: я пошлю, Вас.

> 4 июня [1909 г.]

Сегодня много поработала. Есть чувство какого-то удовлетворенья в душе.

Надо, надо работать.

Готовить себя к будущей большой трудной жизни. Бог знает, что будет.

> 5 июня [1909 г.]

2 часа дня.

Сейчас уезжают в Москву мама и Жорж [Г. Г. Коонен]. Грустно будет без них. [Завтра, положим, мама вернется. – зачеркнуто].

Солнышко сегодня. Радостно в поле. Тишина в воздухе.

Вас. не [треть листа внизу и треть следующего листа вверху оборваны].

Тихо, радостно. Бегаю по лугам зеленым, любуюсь солнцем, небом, слушаю, как птицы поют. И никаких желаний, никаких волнений.

[Только. – зачеркнуто.] Благословляю жизнь.

9 часов вечера.

Так хорошо мне. Так благостно.

> 8 июня [1909 г.]. Понедельник

4 часа дня.

Небо опять затянуло тучами, и мне немножко грустно. Я в такой степени завишу от погоды. Капает дождь. Грачи кричат. Бессвязные мысли бегают в голове. Смешно [перебегают. – зачеркнуто] перескакивают с одного предмета на другой. Не могу [треть листа внизу оборвана].

…люблю ли я в этот момент тихо и радостно, или в отчаянии тоскую и ломаю руки над головой.

Я хочу иногда, чтоб ты умер. Но когда я начинаю думать [о том, что ты будешь однажды чужим мне – страшным телодвиженьем. – зачеркнуто] об этом, я едва не схожу с ума и перестаю понимать… что же это будет, и не могу представить, чтоб так же светило солнце, ходили люди, и вся, вся, вся жизнь текла обычным порядком.

Сейчас я слушаю серенаду [Брамса] и вижу тебя на балконе, вижу твою голову, родную, дорогую, склоненную около лампы под зеленым абажуром. И мысленно я целую каждый волосок на твоей голове.

Я благословляю тебя, я [прошу. – вымарано] говорю тебе сейчас – люблю – тихонько, нежно. Не может быть, чтоб ты не услышал этого [люблю. – вымарано].

Я думаю о тебе сейчас. Где ты, какая комната, в которой сейчас сидишь, какие стулья в этой комнате, какой стол, здесь ли Нина [Литовцева], или, может быть, ты на улице. Гуляешь или быстро идешь куда-то по делу…

Мне кажется, у тебя грустные глаза сейчас.

11 часов вечера.

Приехали папа[420] и Жорж [Г. Г. Коонен].

Я так хорошо, так уютно чувствую себя в [этом. – зачеркнуто] кружке своих. Мне тихо, спокойно, радостно.

Я чувствую такую массу любви около себя, столько заботы, нежности, и душа моя наполняется благодарностью и добротой.

Получила письмо от Василия Васильевича [Лужского][421].

И он ведь, в сущности, нужен мне постольку, поскольку это имеет [отношение. – зачеркнуто] значение для моих отношений с Вас.

> 10 июня [1909 г.]

Чудесный нежный закат.

Ходила в поле и [тихо. – вымарано] думала о Вас. Вся красота наших отношений в том, что они неуловимы, они чудесны [своей чистотой. – вымарано].

> 11 июня [1909 г.]

Вечер.

Много думала сегодня о том, что будет, если я провалю роль[422], пошатнется доверие и любовь около меня, как я буду строить новую жизнь, как расстанусь с Вас. – чем буду жить, где найду силы. Этот год решит для меня все дальнейшее. Самое вероятное, к чему надо хоть в мыслях приготовить себя, – это злорадство, нелюбовь, которая скрывалась из боязни перед моей славой и при малейшей неудаче выползет и будет жадно смеяться над моей [душой. – вымарано]. Тяжело, трудно об этом думать. Но лучше сейчас. Надо быть готовой. Смелости побольше, [Алиса Коонен. – вымарано].

Так вот я все думала.

Прежде всего, деньги.

Много денег нужно.

Ужасная это вещь, но такая необходимая.

Значит, денег достать.

Еще не знаю, как, где.

Мелькнула мысль о [Василии Васильевиче [Лужском]. – вымарано].

И вот в один тихий весенний вечер – это, вероятно, будет в пору ранней весны, когда только будет стаивать снег, – я соберу своих. На столе будет тихо коптеть милая белая лампа с обрезанным абажуром, и спокойно, просто расскажу им, что нужно мне передохнуть годик – не играть, и вот я уезжаю. Буду им писать, говорить о своем адресе, [и вот. – зачеркнуто] но с тем, чтоб они под клятвой держали тайну и никому ничего не говорили.

Накануне отъезда – я бурно кучу в большой компании мужчин, и мне страшно, и жутко, и весело, что они и не подозревают [о моем. – зачеркнуто] о том, что завтра я буду далеко – мчаться в поезде куда-то в неведомые, страшные дали.

Куда я поеду, зачем, что это будет – не знаю. За границу, конечно. Месяцев на 6. Теперь дальше. Паспорт у меня чужой. В один прекрасный день я появляюсь в захолустный уездный городишко какой-нибудь Воронежской или Рязанской губернии и спрашиваю, где здание театра. И вот с трепетом вхожу в деревянный сарай с коптящими лампами, ласково открываю свою душу забитым, голодным, может быть, [нрзб.] и [пошлым. – зачеркнуто] пьяным людям. И кто знает, вдруг я внесу им радость, улыбку, помогу им жить, поучу их работать. А они закалят мою волю, мое терпенье.

[Возможно, вырван один или несколько листов.]

[Сегодня. – зачеркнуто] Почему мы не можем вот так ходить вместе, вместе смотреть на звезды, вместе ужинать на террасе и потом слушать, как мама играет, и сидеть в нелепой уютной комнатке под образами.

Господи. Грустно как…

> 21 [июня 1909 г.]. Воскресенье

Сегодня я много думала о «Месяце в деревне»[423], и что-то выходило. И снова я почувствовала радость и силу, и почувствовала глубоко в своей душе – артистку.

> 23 [июня 1909 г.]

Мне хорошо.

> 26 [июня 1909 г.]

Все эти дни так бодро, радостно было на душе. Много гуляла, вчера ходили в Марфино[424]– на целый день – и столько любопытного, интересного встречалось на пути, и такая радостная жизнь билась в каждом нерве.

[Половина листа вверху оборвана. Можно прочесть отдельные слова]: Мой, Мой, Бог.

> 1 июля [1909 г.]. Среда

Остается месяц. Еще ни одно лето не было мне так хорошо: так тихо, уютно, тепло и ласково. Мне трудно будет расстаться с этой тишиной.

Каждое утро, открывая глаза, – я улыбаюсь предстоящему дню. Каждый день вливает в душу мою – радость, свет, ласку. Мне так хорошо…

В комнатках – чистенько и уютно. И когда тучи ползут по небу, ветер шумит – мне [нет. – вымарано] еще приятнее, теплее и радостнее дома с моими «старушками»[425].

[Половина листа вверху оборвана.]

Этой зимой – помоги мне.

Она – переломит мою жизнь вторично.

В какую сторону?

Как часто я думаю об этом.

[О, как. – вымарано] мне страшно.

Как я еще не готова для большой борьбы. Я так избалована – успехом, поклоненьем, как мне будет трудно…

Если бы еще я была одна.

Но у меня ответственность.

То – что переживу я, к чему я легко отнесусь, – то может страшно подействовать на моих «стариков»[426].

Я не имею права смело и просто, по взбалмошному капризу или из‐за самолюбия – решать свою жизнь, делать какие-то смелые выборы.

О, как трудно жить.

Не надо думать.

Сейчас мне хорошо…

Такой сильный, бодрый ветер, и солнышко глядит весело.

Я написала Вас., звонко и радостно: «Я буду жить так, как я хочу! Буду!»

[Все подчеркивания в этой записи более поздние.]

> 2 июля [1909 г.]

Жизнь прекрасна.

Здесь на просторе, под ласковым открытым небом – я чувствую себя большой, сильной и свободной.

Я не хочу возвращаться в Театр.

Не хочу этих темных коридоров, электрических ламп, устало снующих людей, одних и тех же, одних и тех же каждый день. Скучно, томительно – я устала от этой жизни. Я не сливаюсь с ней, я другая по своим требованьям к жизни, по душе своей, по всему складу своего существа. Это мелкое кропотливое царапанье ролей, эта толчея в работе – утомительна, бесцельна и, главное, [нет тепла, огонька. – зачеркнуто] не согрета радостью и желаньем.

Не могу я так работать, следить за каждым движеньем своего пальца, раскладывать чуть не на слоги каждое слово роли – о, как это скучно.

Жить надо широко, свободно, радостно.

Работать – одушевляя, с горящими глазами, со всем порывом души.

Жизнь должна сверкать, как алмаз – в тысячи переливов.

11 часов вечера.

Сейчас мама играла один за другим несколько вальсов. Мелькали в памяти наши «сборы», Грей, потом «Благородное собрание» и дальше – зал «Кружка», «Капустник»[427].

Целая вереница воспоминаний.

И беспокойство овладело всем существом – рисовалась картина бала, блестящих туалетов, и я самая красивая, [слово вымарано], скользящая по паркету с каким-то господином во фраке – изящным и ловким – и таким далеким, таким не похожим на наших ленивых, нелепых мужчин.

Как мне хочется «блестящей» жизни, полной [изящества. – вымарано] задора и веселья, пусть даже пустой и неумной. Надоели умники, надоели труженики, надоели честные люди [дефект текста] скучно с ними. [Они] позабыли – что жизнь радостна, прекрасна, полна солнца![428]

[Все подчеркивания в этой записи более поздние, видимо, для выписок в тетрадь с набросками к книге воспоминаний.]

> 3 июля [1909 г.]

11 часов вечера.

Сейчас танцевала перед соседями – всякий вздор, что лез в голову. Перелезала из одного костюма в другой, из вальса в «[кан-кан]» и «ойру»[429]…

Зажглась [вся. – вымарано], и все равно было – смотрит кто-нибудь или нет.

Женя[430], прощаясь, смотрела на меня светящимися глазами: «Ты как-то вся вдруг выросла…»

О Боже мой, сейчас упали нервы, устала, и вдруг сделалось грустно.

Все это не то, не то, не то…

Я хочу жить…

Жить, жить…

Каждым нервом своего существа.

Чтоб душа трепетала вся, сердце сильно билось, радость [дефект текста] заливала каждое чувство, каж [дефект текста].

[Все подчеркивания в этой записи более поздние.]

> 5 июля [1909 г.]

Утро.

Я не спала ночь, лоб в каких-то волдырях, у мамы грустное озабоченное лицо, мне хочется умереть. Такая печаль в [душе. – вымарано] – тяжелая, безнадежная.

Убежать бы от этих пытливо смотрящих в мою душу глаз – далеко-далеко…

Господи, не оставь меня. Дай мне силы. Я в отчаянье. Я ничего не понимаю, что мне делать. [Более позднее подчеркивание.]

Несколько раз сегодня я принималась плакать. Если бы я могла много-много слез выплакать. Но я не могу. За каждым моим глазом, движеньем, взглядом – следят.

Как это тяжело… Боже мой, Боже мой.

4 часа.

Сейчас походила по ветру.

Не легче. Словно камень в душе.

Трудно [дышать. – зачеркнуто] вздохнуть.

Мы сидели пили чай.

Втроем. И все трое как чужие, избегали смотреть друг на друга.

Откуда это такая тоска?

Господи.

И ничего я не делаю, ничем не занимаюсь, а скоро конец.

Сейчас я увидала в зеркале свое лицо, и мне захотелось ударить себя больно-больно…

Как я ненавижу себя.

[Злая, сумасшедшая, представляющаяся талантом. – вымарано] воображающая [каждую секунду. – зачеркнуто] и вечно [дрожащая от того. – вымарано], что каждую секунду может [обнаружиться полная бездарность. – вымарано], отсутствие всякой пригодности к сцене, и от этого, конечно от этого, страдающая [порой сильно и глубоко. – вымарано] – жалкая, [смешная. – вымарано] и несчастная.

> 6 июля [1909 г.]

Еду завтра в Москву.

Незадачная я все-таки…

Что-нибудь да должно случиться.

Каждое лето так.

Боюсь, что до августа останется скверный лоб.

Господи, за что все это?

Прости меня.

Сегодня мне [плохо. – вымарано]. День целый было хорошо, а сейчас грустно…

Все идет прахом.

Осенний вечер…

Серое небо, и деревья шумят. Все летит… Ничего не удается.

> 8 июля [1909 г.]

5 часов вечера.

Слава богу, все пустяки. Через 2 недели, говорит доктор, – пройдет.

И хорошо было в Москве, и, с другой стороны, как-то грустно. Скоро-скоро конец. Один месяц.

Проходила родными местами, многое-многое вспоминала, многому улыбалась. В вагоне ехала с Ирицкой[431].

Завидовала ее бодрому, энергичному виду, ее полной, как мне кажется, жизни, ее успехам.

Живет молодо, свободно, радостно.

А мы…

Боже мой, что же это. – Я начинаю не любить наш театр. Тот театр, который меня воспитывает, учит, который как родную взял меня под свою крышу.

Господи… Нет, это все от себя.

Мне нигде не будет [вполне. – вымарано] хорошо… Всегда будут в душе пустые уголки…

Вот опять мне кажется, что я не люблю Вас.

Мало думаю о нем все это время.

Мало вспоминаю.

Пусть Бог благословит его. Пусть будет ему хорошо.

Мне думается опять, что больше [тут самолюбие. – вымарано].

Вас. прав, я тщеславна, [душа моя. – вымарано] хочет успехов, блестящей жизни, поклонений…

Я все хочу покорить себе…

Кто знает, быть может, и в моей любви к театру больше всего этой жажды стать выше людей, быть чем-то, не затеряться в толпе.

Я перестаю понимать себя.

> 9 июля [1909 г.]. Четверг

Дождь. Осенний холодный день.

Я с удовольствием думаю о том, что в понедельник буду в Москве. Что-нибудь со [Стасей [С. Д. Сухоцким]. – вымарано] придумаем. Если хороший будет день – поедем на Воробьевы. Одно только смущает: почему он так нежен со мной? В том, как мы здороваемся, прощаемся, в том, как мы целуемся – я чувствую «что-то». Это почти неуловимо вкралось в наши отношенья, и бессознательно я отвечаю на это «что-то»… Новое для меня. Чужое и странное.

Не надо этого…

> 10 июля [1909 г.]

Скучный день сегодня.

Все небо затянуто серой пеленой.

Капает дождь. Мне грустно-грустно…

Я думаю об осени, о работе…

И мне страшно, и я не чувствую силы в душе своей. Нет охоты работать, не верю в себя.

Жить хочется просто, широко и радостно.

Я ничего не хочу, никого не люблю.

И Вас. не люблю и чувствую его [чужим и. – вымарано] далеким.

О, как мне грустно…

Тихо качаются мокрые, повисшие листочки.

Лес редеет.

Сегодня я шла по дороге, и ветер кружил передо мной чахлые желтые листики берез[ок. – вымарано].

Какая печаль в моей душе!

Боже! Помоги мне.

Сейчас я гадала Вас. и себе. Стало горько и смешно. Всё «валеты»… Всё «хлопоты»… Мне и гадать не нужно.

[Если картой обозначить мою жизнь, надо вынуть «трефового валета». – зачеркнуто.]

Вся моя жизнь – «трефовый валет».

[Все подчеркивания более поздние.]

> 11 июля [1909 г.]

Сегодня годовщина с того дня, как я уезжала в Крым[432].

Кажется, это было так недавно.

И вот уже год…

Мама уехала. В доме пусто вдруг стало и грустно…

Через месяц – я в театре.

Боже, как летит время…

Отчего мне страшно.

Я должна хорошо сыграть Верочку.

Должна!

Помоги мне, Боже!

5 часов.

Сегодня много думала о Верочке.

Небо прояснилось, выглянуло солнышко, и на душе – опять стало светлее.

Я должна хорошо сыграть.

Смело, радостно, с увлеченьем должна приняться за работу.

[Половина страницы вверху оборвана.]

О нет, [дефект текста] раз, так высоко, как никогда.

А потом уйти – это дело другое.

Уйти гордо, с достоинством. [Более поздние подчеркивания.]

Боже, половине того, что я говорю, я сама не верю.

Но я должна, я должна сыграть блестяще.

Одна Верочка.

[Половина страницы вверху оборвана.]

…трудно освободить свою душу от влиянья всего этого сора. Еще недостаточно я выросла, еще мелко-мелко плавает душа. Что мне до Германовой, до всей этой компании девиц, завидующих, жадных, злых, вечно лгущих, вечно улыбающихся в глаза и со страстным нетерпением ждущих моего [низвержения. – вымарано]. Что мне до них? Я должна смело и гордо проходить мимо них, потому что я на голову выше их всех.

Что мне за дело до Немировича, [до Кости [К. С. Станиславского]. – вымарано]? Для Кости я игрушка, которую он каждую минуту может выбросить, а Владимир Иванович [Немирович-Данченко] – его я не понимаю – он чужой и далекий от меня, и что он за человек и как он ко мне относится, я не знаю. Да и зачем мне это все? – Я хочу играть, я хочу совершенствовать в себе актрису. Я уйду из Художественного театра, потому что выносить здесь то, что я выношу, – не под силу. В другом театре пусть будет в миллион раз хуже, я и не подумаю роптать. А этот театр. Он был моим храмом. Я вошла с молитвой в эти двери. Я обожала каждую вещь, которая стояла на этой сцене, – вот отсюда и моя горечь, моя боль, моя грусть в театре[433]. Но с этим надо кончить. Еще год. Ведь я так молода. Мне еще надо учиться, куда же сейчас идти в провинцию.

На год еще надо позабыть о своем разочаровании, о своей тоске. Закрыть глаза на все вокруг и думать только о работе, только искусством жить. А там будь что будет.

Пусть Бог благословит меня, и смело пойду куда-то…

1

1887 – действительный год рождения А. Г. Коонен, хотя принято считать таковым 1889 г. (см. коммент. 4-39; здесь и ниже первая цифра – номер тетради, вторая – номер комментария).

2

Коонен А. Г. Страницы жизни / Под ред. и с послесл. Ю. С. Рыбакова. 2‐е изд. М.: Искусство, 1985. С. 13. (Дальше цитируется это издание.)

3

Коонен А. Г. Страницы из жизни: Воспоминания. Разрозненные черновые записи о своей жизни и работе в Художественном театре в 1908–1913 годах. Автограф // РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 96. Л. 86 об.

4

Коонен А. Г. Страницы жизни / Под ред. и с послесл. Ю. С. Рыбакова. М.: Искусство, 1975.

5

1965. № 11. С. 122–138; № 12. С. 101–113; 1966. № 2. С. 79–89; № 4. С. 95–106; № 7. С. 102–121; № 11. С. 91–110; 1967. № 1. С. 77–90; № 3. С. 63–73; № 6. С. 104–117; № 9. С. 99–115; 1968. № 1. С. 79–82; № 3. С. 97–115; № 6. С. 83–100; № 9. С. 91–109; 1969. № 2. С. 85–105; № 6. С. 100–118; № 12. С. 87–107. «Выход очередной книжки журнала с главой ее воспоминаний Алиса Георгиевна воспринимала как премьеру, радовалась звонкам знакомых и письмам читателей», – вспоминал редактор книги Ю. С. Рыбаков (Рыбаков Ю. Последняя премьера // Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 443).

6

«Я – не Ермолова, не Рашель. Я, пожалуй, – современная Адриенна Лекуврёр»: Дневники А. Г. Коонен 1914–1925 гг. / Публ., вступ. статья и коммент. М. В. Хализевой // Мнемозина: Документы и факты из истории отечественного театра ХX века. Вып. 5 / Ред.-сост. В. В. Иванов. М.: Индрик, 2014. С. 9–175.

7

Три тетрадки Алисы Коонен / Предисл. В. П. Нечаева; Подгот. текста и примеч. В. П. Нечаева, А. С. Шулениной. М.: Навона, 2013.

8

Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 125.

9

Коонен А. Г. Страницы из жизни: Воспоминания. Черновики, разрозненные листы. Автограф // РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 95; Она же. Страницы из жизни: Воспоминания. Разрозненные черновые записи о своей жизни и работе в Художественном театре в 1908–1913 годах. Автограф // РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 96, 97, 98.

10

Берковский Н. Я. Письма к Алисе Коонен / Публ., подгот. текста и примеч. Л. А. Николаевой-Ниновой // Звезда. М., 2001. № 4. С. 152.

11

Рыбаков Ю. Последняя премьера // Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 443.

12

Подробнее см.: Нечаев В. П. В поисках себя // Три тетрадки Алисы Коонен. С. 9–10.

13

…эпохе пребывания в стенах МХТ… – Этому периоду жизни и творчества А. Г. Коонен посвящена диссертация на соискание степени кандидата искусствоведения: Коган А. В. Алиса Коонен: Начало пути. М., 2004.

14

Гроссман Л. П. Алиса Коонен. М.; Л.: Academia, 1930. С. 28.

15

Марков П. А. О театре: В 4 т. Т. 2: Театральные портреты. М.: Искусство, 1974. С. 285.

16

Коонен А. Г. Страницы из жизни: Воспоминания. Разрозненные черновые записи о своей жизни и работе в Художественном театре в 1908–1913 годах. Автограф // РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 96. Л. 198.

17

Там же. Л. 199.

18

Коонен Алиса: Анкета по психологии актерского творчества / Публ. Н. Панфиловой и О. Фельдмана // Вопросы театра. Proscaenium. 2014. № 1–2. С. 235.

19

Станиславский К. С. Собр. соч.: В 9 т. М.: Искусство, 1988–1999. Т. 5. Кн. 1. С. 519.

20

Коонен А. Г. Страницы из жизни: Воспоминания. Черновики, разрозненные листы. Автограф // РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 95. Л. 172 об.

21

Там же. Л. 183.

22

Коонен А. Г. Страницы из жизни: Воспоминания. Разрозненные черновые записи о своей жизни и работе в Художественном театре в 1908–1913 годах. Автограф // РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 96. Л. 184 об.

23

Там же. Л. 87 об.

24

«<…> Киса, если бы ты знал, как много вещей меня беспокоит: твой призыв – самое главное, мои нервы, проклятие, которое мне хочется [живым] вырвать из всей себя, театр, весь будущий год, невозможность, вероятно, устроиться отдельно от своих. И масса, масса вещей. Ты пишешь – поправляться и не худеть. Здесь можно было бы поправиться изумительно, но когда вся душа состоит из тоненьких хаотических частиц, разбросавшихся по всем беспорядкам и своей и всей вообще жизни, то я чувствую, что для меня поправка возможна вообще только при исключительных условиях личных, которые, конечно, сейчас невозможны. А поправиться (то есть для меня – быть спокойной, спать и не хвататься за голову), когда ты призываешься, когда нет театра, когда вдруг еще ни с того ни с сего наступили зимние холода и приходится сидеть и дрожать в избушке „на курьих ножках“ – трудно. Но обо мне – это все глупости. У меня это живо – Бог даст, завтра будет письмо, что ты свободен, Бог даст, ты сможешь дней на 10 уехать отдохнуть, на чем я настаиваю категорически, если неудобно сюда – куда хочешь, – и Бог даст, все остальное сделаем.

Ведь все же мы еще молоды, а нервы, с ними надо поступить как-то „по-большевистски“ – и конец. Правда, мой милый?! Я верю тебе, верю в тебя и верю в жизнь для себя только через тебя, независимо ни от чего – этот союз и эта моя верность только тебе и ни одному, никому, кроме тебя.

Перед жизнью настоящей – мы с тобой двое.

Между прочим, читая теперь газеты и проникаясь всем ужасом и мраком, я уверена окончательно, что твой путь сейчас через театр, конечно, а не через прямолинейную обывательскую общественность. Уже прошло время речей, статей в газетах, митинговых ораторов, нужно что-то показывать, а не разговаривать, не спорить. Конечно, революция зачеркнет искусство в его медленной, мечтательной линии, как оно развивалось, детально работалось, но революция должна создать не общественной и политической своей стороной, а священной, безумной и творческой – какой-то столб. Творческий. Который и будет Театр.

И будет изумительная Красота, не эстетическая и „приятная“, а напряженная и вся собранная в одно нужное, без украшений и подробностей. Высшая точка творчески реальной эмоции и высшая точка всех творческих сложностей – одна нужная песнь – и вот она, та движущаяся атмосфера, творческая эмоциональная декорация. Помнишь? Я много думаю эти дни, о нашем театре. И я считаю наряду с обычными пьесами главным, исходной точкой, толчком для всей творческой дороги – должно быть такое представление как постановка „Марсельезы“ в движущейся атмосфере. Пусть это будет песней в нашем маленьком театре, мы его поставим у Зимина потом с большим оркестром. И я бы очень советовала тебе подумать – открыться „Саломеей“ и „Марсельезой“, и пусть это будет такое представление, которое объявит и утвердит наш новый театр. А я уверена, это можешь именно ты, непременно. И, Киса, ты должен сделать чудесный театр, и ты его сделаешь. Думай о „Марсельезе“, подумай о пантомиме без музыки, о ритме на сцене без музыки, о ритме, когда люди стоят неподвижно, застыв в безумном напряжении (так можно ее начать), о звуках, о человеческих голосах, которые, возможно, – неожиданно прекрасны не в пении и не в разговорах, а в иных звуках, людям еще неведомым, их необходимо найти, голос еще совершенно не использован на сцене.

Ты увидишь, что даст тебе в дальнейшем работа над таким спектаклем, как дальше тебе легко будет устраивать представления (конечно, на 20, 25 минут, хотя может быть и больше), имея одну идею, ту, которую ты сейчас чувствуешь, ты сам, без всех – один творец, и насколько легче будет работать с материалом, когда нет еще в помехе авторов и живописцев.

Киса, ведь только ты один. Подумай, Киса, ты увидишь, каких чудес ты наделаешь и как идея „Марсельезы“ будет пылать настоящим творческим огненным столбом. Попробуй отрешиться от музыки и составить конспект, линию ритмов, которые составили бы круг идеи (пьесу). А затем где должны быть звуки, где звуки перейдут в пение, где будет врываться музыка… Ты увидишь, как это увлекательно. Ой, Господи, я собственно не собиралась сегодня писать о театре, но так почему-то вышло, хотя это не вредно. Всякие, даже глупые, слова иногда [дразнят]. Ну, если это выйдет некстати, не к настроенью – не читай. <…>» (Автограф // ГЦТМ им. А. А. Бахрушина. РО. Ф. 467. Ед. хр. 118). Фрагмент этого письма опубликован – с неправильной датой (10 июля вместо 13 июля), со значительными разночтениями с оригиналом и без указания места его нахождения – в книге: Арье Элкана. Александр. Алиса. Камерный театр. М.; Тель-Авив, 2009. С. 241–242.

25

Берковский Н. Я. Письма к Алисе Коонен. С. 144.

26

Бачелис Т. И. Коонен и Таиров // Режиссерское искусство А. Я. Таирова: К 100-летию со дня рождения / Ред. К. Л. Рудницкий. М., 1987. С. 79–80.

27

«Судьба бьет меня не переставая…» – Фрагмент реплики Астрова, адресованной Соне во 2‐м действии пьесы «Дядя Ваня» А. П. Чехова: «Я работаю, – вам это известно, – как никто в уезде, судьба бьет меня не переставая, порой страдаю я невыносимо, но у меня вдали нет огонька».

28

Берковский Н. Я. Литература и театр. М.: Искусство, 1969.

29

Берковский Н. Я. Письма к Алисе Коонен. С. 134.

30

Мокульский С. Алиса Коонен // Театр и драматургия. 1935. № 1. C. 22.

31

Там же. С. 118–119.

32

Бачелис Т. И. Коонен и Таиров // Режиссерское искусство А. Я. Таирова: К 100-летию со дня рождения. С. 82.

33

Коонен А. Г. «Страницы из жизни»: Воспоминания. Разрозненные черновые записи о своей жизни и работе в Художественном театре в 1908–1913 годах. Автограф // РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 96. Л. 7.

34

Бачелис Т. И. Коонен и Таиров // Режиссерское искусство А. Я. Таирова: К 100-летию со дня рождения. С. 81.

35

Коонен А. Г. «Страницы из жизни»… // РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 96. Л. 17 об.

36

Таиров А. Я. Государственный Камерный театр // Правда. 1935. № 4 (6250). 4 января. С. 4.

37

После короткого и сдержанного описания в мемуарах этого спектакля-прощания следует фраза А. Г. Коонен: «…Наступивший день показался нам странным и страшным – ни Таирову, ни мне не надо было идти в театр…» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 423).

38

См.: Николаевич С. «Я не увижу знаменитой Федры»: История одной рукописи // Камерный театр: Книга воспоминаний / Сост., науч. ред. А. Я. Филиппова. М.: ГИТИС, 2016. С. 18.

39

На обложке первой из сохранившихся дневниковых тетрадей А. Г. Коонен имеется жирная надпись ее почерком: «Прошу не читать». Судя по всему, она вряд ли сделана позднее периода завершения этой тетради.

40

Груша – одна из гимназических приятельниц А. Г. Коонен. В записной книжке А. Г. Коонен, как и в дневниках, нет ее фамилии, но записан адрес: Большой Палашевский пер., дом Добычина, кв. 37 (Записная книжка с рисунками, записями афоризмов, стихотворений, адресов и др., с записями разных лиц на память. 1903. Автограф // РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 22 об.).

41

Оля – неуст. лицо.

42

…с теткой [Милеиной] и дядей Васей… – Неуст. лица.

43

… смотрели «Руслана и Людмилу»… – 22 августа 1904 г. в московском Грузинском народном доме (между Тишинской площадью и Большой Грузинской улицей) исполнялась опера «Руслан и Людмила» М. И. Глинки. В партии Людмилы выступала Ольга Китаева.

44

А. Г. Коонен училась в Первой московской женской гимназии Ведомства учреждений императрицы Марии Федоровны (Страстной бульвар, 5), построенной в 1874–1878 гг. архитектором Н. А. Тютюновым. Директором гимназии была Надежда Ивановна Соц. Выпускницами этой же гимназии разных лет были: О. В. Гзовская, М. Н. Германова, В. Н. Пашенная.

45

Жанна Георгиевна Коонен (в первом замуж. Сухоцкая, во втором – Андреева; 1882–1970) – сестра А. Г. Коонен. Окончила курсы медсестер-массажисток, в годы Первой мировой войны работала в госпиталях. Во время Великой Отечественной войны К. Г. Паустовский писал о ней: «Жанна Георгиевна – чудесная старуха, совсем непохожая на Коонен, лыжница и охотница (за свою жизнь она убила 7 медведей)» (письмо С. М. Навашину от 10 октября 1942 г. // Паустовский К. Г. Собр. соч.: В 9 т. Т. 9: Письма. 1915–1968. М., 1986. С. 208).

46

На Страстном бульваре в доме графа Горчакова жила в те годы семья Фюрган. Гимназия А. Г. Коонен располагалась в непосредственной близости. Вполне возможно, упоминаемый Володька Фюрган из этой семьи. С другой стороны, бабушкой А. Г. Коонен по линии матери была Мария Карловна Фюрганс, так что не исключено, что он из числа родственников.

47

Зелинские – соседи семьи Коонен, жившие по адресу: Спиридоньевский пер., д. 16.

48

Жоржик – неуст. лицо или Коонен Георгий Георгиевич (1881–1925) – брат А. Г. Коонен.

49

Костя – в записной книжке А. Г. Коонен 1903 г. рукой этого ее приятеля гимназической поры (фамилию установить не удалось) начертаны любовные вирши, озаглавленные «На память». Начинаются они так: «Тебя люблю, люблю безмерно, / И любить хотел наверно / Всю жизнь», а завершаются предположением, что в итоге она неизбежно полюбит навек другого и чувства автора обречены: «И я как дурак / Остался на мели, / Как рак!» (РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 6–6 об.), ниже записан и адрес Кости, но старательно зачеркнут (Там же. Л. 7).

50

Речь, по-видимому, идет о возвращении из церкви в Вербное воскресенье.

51

…в «Эрмитаж». – Сад и театр «Эрмитаж» (первоначальное название «Новый Эрмитаж») были открыты в 1894 г. московским антрепренером Я. В. Щукиным (см. коммент. 11-37), годом раньше организовавшим масштабные работы по расчистке заброшенной территории, служившей до того городской свалкой. Знаменательно, что первые сезоны МХТ (1898–1902) прошли в театре «Эрмитаж». Здесь в разные годы гастролировали театральные знаменитости самых разных жанров. В записной книжке А. Г. Коонен 1903 г. среди полутора десятков важных телефонов выписан и телефон «Эрмитажа» (РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 22 об.).

52

Грей – вероятнее всего, не имя, а фамилия или прозвище. Несомненное увлечение юной А. Г. Коонен. В ее записной книжке 1903 г. он фигурирует тоже лишь как Грей, указан его телефон (РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 23).

53

Хаханов (Хаханашвили) Александр Соломонович (1864(66)–1912) – российский и грузинский ученый, профессор грузинской словесности в Лазаревском институте восточных языков в Москве, известный ориенталист, преподаватель истории и русской словесности в Первой женской гимназии, где училась А. Г. Коонен. В мемуарах она писала: «Единственным светлым воспоминанием, оставшимся от гимназии, был преподаватель русской словесности Хаханов, человек большой культуры. Он был превосходный педагог, не мучил нас формальным прохождением курса и хронологией, <…> умел увлечь нас любовью к литературе, к поэзии. Часто, вместо того чтобы отвечать ему заданный урок, я просто читала вслух любимые стихи. Ему очень нравились мои сочинения. <…> В моей гимназической жизни он вообще играл большую роль. Он верил, что из меня может выйти писательница, убеждал серьезно заняться литературой и слышать не хотел о моей страсти к театру. В классе его особое внимание ко мне, разумеется, было немедленно замечено, вызывало много глупых толков, и мне не оставалось ничего другого, как со всем пылом влюбиться в него» (Коонен А. Г. Страницы жизни. М.: Искусство, 1985. С. 19–20).

54

Из деревни доносится лай собак… <…> А другие утверждают, что среди бедняков нет довольных и счастливых!!!! – Вероятно, этот пассаж возник у А. Г. Коонен под впечатлением от чтения романа «Засоренные дороги» А. К. Шеллера, о котором она пишет в дневнике спустя несколько дней (см. коммент. 1-18).

55

Людмила – неуст. лицо.

56

Много позже А. Г. Коонен интерпретировала свои ощущения от гимназии иначе: «Время, проведенное в гимназии, я считаю для себя потерянным, так там все было скучно и казенно. Отсюда, наверное, и шли все те шалости, которые я придумывала, приводя в отчаяние гимназическое начальство» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 19). Да и уже в 1907 г. писала в дневнике: «Мне противно перечитывать свои дневники за гимназические года. Сколько там пошлостей» (см. запись от [6 августа 1907 г.]).

57

«Засоренные дороги» Шеллера-Михайлова – роман популярного беллетриста 1860–1870‐х гг. А. К. Шеллера (псевд. Михайлов), посвящавшего свои произведения преимущественно теме «новых людей».

58

Данилов – упоминается без имени в записной книжке А. Г. Коонен 1903 г., записан его телефон (РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 23).

59

Стива – неуст. лицо, одно из увлечений А. Г. Коонен гимназической поры.

60

Акулов с Эмм. Степ. – неуст. лица.

61

Парсенс – неуст. лицо.

62

Цветкова – неуст. лицо.

63

Сапегина – упоминается без имени в записной книжке А. Г. Коонен 1903 г., записан ее телефон (РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 23).

64

Шестов – неуст. лицо.

65

Мама – Коонен (урожд. Девилье) Алиса Львовна (?–1929) – училась в консерватории, но музыкальное образование не завершила. По поводу единственной из сохранившихся дат жизни А. Л. Коонен тоже имеется сомнение, хотя именно 1929 год выбит на могильной плите и обозначен в документах в конторе Введенского кладбища. В мемуарах А. Г. Коонен есть пассаж, относящийся к моменту возвращения Камерного театра с продолжительных зарубежных гастролей 1930 г. (апрель–октябрь), где сказано о смерти отца и няни за время разлуки и прибавлено: «Мама была тоже в очень плохом состоянии. Как выяснилось, она много болела за время нашей разлуки» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 337). Если верить А. Г. Коонен, то в конце 1930 г. А. Л. Коонен была жива.

66

Женька – неуст. лицо.

67

Вчера возвратилась из театра… – Накануне, 5 октября, был день рождения А. Г. Коонен. Тот факт, что этот вечер она проводит в театре, говорит о серьезности увлечения.

68

Приятеля-гимназиста Борю Суслова А. Г. Коонен упоминает и в своих мемуарах в связи с поступлением в школу Художественного театра (см.: Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 23–24).

69

…к Коршу. – Русский драматический театр Корша был создан в 1882 г. антрепренером, драматургом и переводчиком Федором Абрамовичем Коршем (1852–1923) вместе с актерами М. И. Писаревым и В. Н. Андреевым-Бурлаком из разорившегося Пушкинского театра, руководимого А. А. Бренко. В 1883 г. Ф. А. Корш стал единоличным хозяином театра. Сначала театр располагался в Камергерском пер. (нынешнее здание МХТ), а в 1885 г. получил здание в Богословском (ныне Петровском) пер., выстроенное по проекту архитектора М. Н. Чичагова (нынешнее здание Театра Наций). После 1917 г. театр существовал под разными именами: Товарищество артистов (в 1918 г. его выкупил М. М. Шлуглейт), с 1920 г. «3‐й театр РСФСР. Комедия», с 1925 г. входил в число государственных театров Моссовета под названием «Комедия (бывший Корш)», позднее Московский драматический театр. В 1933 г. театр был закрыт и в его помещении размещался филиал МХАТа.

70

[Зотовы] – вероятно, семья Е. Зотовой (см. коммент. 1-45).

71

…у Корша на «Красной мантии». – Премьера пьесы «Красная мантия» Э. Брие (перевод с франц. К. П. Ларина) в Театре Корша состоялась 17 августа 1904 г.

72

Верка – неуст. лицо.

73

…в Охотничий клуб на репетицию… – В помещении Охотничьего клуба (Общество любителей охоты, существовавшее в Москве в 1887–1917 гг.) на Воздвиженке, 6, имелся театральный зал, где в 1890‐х гг. давались спектакли Общества искусства и литературы под руководством К. С. Станиславского. Традиция любительских спектаклей в Охотничьем клубе не прерывалась.

74

Гладкова – упоминается без имени в записной книжке А. Г. Коонен 1903 г., записан ее телефон (РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 23).

75

Лосева – неуст. лицо.

76

«Ангел улетел»! <…> Чернушка моя… – Вероятно, речь идет о смерти племянника А. Г. Коонен, сына Ж. Г. Коонен и С. Д. Сухоцкого, Владимира (Витоля) Сухоцкого (1902–1904).

77

«Грузинский вечер» – традиционный вечер грузинской диаспоры, проходивший в Благородном собрании и руководимый А. И. Сумбатовым-Южиным. Посещение Грузинского вечера явно связано с интересом к преподавателю А. С. Хаханову (Хаханашвили) и, возможно, с его участием в организации.

78

Солюс – скорее всего, имеется в виду Арабажин Константин Иванович (1866–1929) – литературовед, журналист, писатель. Как театральный критик печатался под псевдонимом Solus.

79

Онофриевы – неуст. лица, вероятно, семья приятельницы периода учебы в гимназии.

80

Гольдина – неуст. лицо.

81

…обычное самообладание и нахальство. – О своем характере А. Г. Коонен многое понимала уже в юные годы: «Мой себе совет: никогда не испытывать глубины брода обеими ногами разом» (Записная книжка с рисунками, записями афоризмов, стихотворений, адресов и др., с записями разных лиц на память. 1903. Автограф // РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 22 об.).

82

В своих воспоминаниях А. Г. Коонен описывает посещение Хаханова совершенно в ином ключе: «Вскоре Хаханов серьезно заболел. В гимназии стало невыносимо скучно. Я решила навестить его, купила четверть фунта тянучек и отправилась к нему домой. Поступок по тем временам весьма предосудительный. Хаханов был очень смущен моим визитом, и я просидела у него всего несколько минут. Возвращаясь обратно, я столкнулась на лестнице с дамой, которая окинула меня каким-то странным взглядом. На следующий день, как только я пришла в гимназию, меня вызвала к себе Соц, бледная от ярости:

– Так вот до чего дошло, вы ходите к холостым мужчинам! Я знаю, вы были у Хаханова, да еще когда он лежал в постели неодетый! – воскликнула она возмущенно.

– А как же он мог лежать одетый, если он болен, – возмутилась в свою очередь я.

На этот раз Соц уже твердо решила выгнать меня из гимназии. Понадобились все обаяние, вся энергия моего отца и заступничество инспектора, чтобы умилостивить гимназическое начальство» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 20).

83

Умер дядя! – Имеется в виду муж сестры матери А. Г. Коонен – Адели Львовны Девилье (1869–1955) – Николай Владимирович Дивов (1855–1904). Именно о них А. Г. Коонен впоследствии вспоминала: «Летом мы чаще всего уезжали в имение тетки, в Тверскую губернию. Тетка моя была актрисой. Свою карьеру она начала в провинции очень удачно, но скоро вышла замуж за небогатого помещика и должна была оставить театр. В утешение ей муж у себя в Стречкове приспособил под театр большой сарай. Здесь играли и взрослые и дети. Взрослые чаще всего разыгрывали веселые комедии и водевили, а дети – живые картины и детские пьесы. Здесь, в театре на берегу, правда, не озера, а чудесной реки с лилиями и кувшинками, начала я, подобно Нине Заречной, свою актерскую жизнь. Случилось так, что в одном из детских представлений меня увидела родственница Марии Петровны Лилиной, соседка моей тетки по имению, и, как я узнала потом, сказала Станиславскому: „Я увидела в домашнем театре в Стречкове девочку, которая, когда вырастет, обязательно должна стать твоей ученицей“. Константин Сергеевич рассказал мне об этом, когда я поступила в школу Художественного театра» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 14). Про вторую сестру матери – Екатерину Львовну Девилье (Девильер) (1891–1959) известно, что она была балериной, в 1908–1919 гг. в Большом театре, руководила хореографической студией, эмигрировала.

84

Лена Зотова – неуст. лицо.

85

Аля. Качалов. Качалов. Качалов. – Алей называли А. Г. Коонен в семье, а потом и в МХТ, в частности Качалов Василий Иванович (1875–1948) – актер, с 1900 г. и до конца жизни в труппе МХТ, где сыграл более пятидесяти ролей; кумир интеллигентной публики и почти всех поголовно гимназисток, к которым принадлежала и Коонен. «В нашей гимназии в старших классах царил настоящий культ Художественного театра. Богом нашим был Василий Иванович Качалов. Увлечение Качаловым, перевернувшее всю мою гимназическую жизнь, налетело на меня как снег на голову» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 21). В записной книжке Коонен 1903 г. выписаны адрес и телефон В. И. Качалова (РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 10 об., 22 об.). Как будет видно из дальнейших дневниковых записей, увлечение В. И. Качаловым, вскоре выросшее в настоящую, мучительную и мучающую, любовь, А. Г. Коонен пронесет через годы и десятилетия, а их отношения переживут самые разные этапы, но никогда не будут ровными и равнодушными, особенно со стороны Коонен.

86

Конец дневниковой тетради. РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 116.

87

С 4 марта по 13 июля 1906 г. Поездка с Художественным театром за границу. – Гастрольные спектакли МХТ 1906 г. в Германии, Австро-Венгрии, Царстве Польском, даты даны по новому стилю: 10 февраля – 11 марта – Берлин, 15–17 марта – Дрезден, 20–21 марта – Лейпциг, 24–27 марта – Прага, 29 марта – 8 апреля – Вена, 11 апреля – Карлсруэ, 12 апреля – Висбаден, 15 апреля – Франкфурт-на-Майне, 16 апреля – Дюссельдорф, 21–22 апреля – Ганновер, 26 апреля – 2 мая – Варшава (Гастроли МХАТ 1900–1998 гг. // Московский Художественный театр. 100 лет: В 2 т. Т. 2: Имена / Под ред. А. М. Смелянского (глав. ред.), И. Н. Соловьевой, О. В. Егошиной. М.: МХТ, 1998. С. 249–250). Эти даты несколько отличаются от дат, приводимых А. Г. Коонен, поскольку энциклопедия «Московский Художественный театр. 100 лет» указывает не даты пребывания в городах, а даты спектаклей. Более точные даты (по новому стилю) пребывания в разных европейских городах см.: Виноградская И. Н. Жизнь и творчество К. С. Станиславского. Летопись: В 4 т. М.: МХТ, 2003. Т. 2. С. 6–29: начало февраля – 11 марта – Берлин; 12–18 марта – Дрезден; 19–21 марта – Лейпциг; 22–27 марта – Прага; 28 марта – 19 апреля – Вена; 10–15 апреля – Франкфурт-на-Майне, но 11 апреля спектакль «Дядя Ваня» в Карлсруэ, а 12 апреля «Царь Федор Иоаннович» в Висбадене, в присутствии Вильгельма II и его свиты; на спектакле побывала М. Н. Ермолова, отдыхавшая в Висбадене; 16–19 апреля – Дюссельдорф (18 апреля – поездка в Кёльн); 20–22 апреля – Ганновер; 23 апреля – 2 мая – Варшава (3 мая МХТ выезжает из Варшавы в Москву).

То, что учеников Школы взяли на европейские гастроли, произошло по инициативе самих учащихся. А. Г. Коонен вспоминала: «Мы, студенты, были в отчаянии, представив себе длительную жизнь без театра. Никто не мог сказать точно, сколько времени продлится поездка. Неожиданно одной из учениц пришла в голову отличная мысль попросить Владимира Ивановича взять нас за границу, с тем чтобы дорогу до Берлина мы оплачивали сами, а театр платил бы нам за участие в спектаклях столько же, сколько немецким статистам, которые, как нам стало известно, должны были принимать участие в массовых сценах. Мы отправились маленькой делегацией к Владимиру Ивановичу и рассказали ему наш план. К большой нашей радости, он отнесся к нему сочувственно и, посоветовавшись со Станиславским, объявил, что предложение наше принято и что в поездку берут четырех студентов. К неописуемой моей радости я попала в их число» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 32–33).

88

«Я люблю его не так сильно, как раньше…» – А. Г. Коонен пишет о В. И. Качалове.

89

Свадебное шествие… <…> фигура Эйтеля… – Вильгельм Эйтель Фридрих Кристиан Карл (1883–1942) – принц Прусский, второй сын кайзера Вильгельма II и императрицы Августы Виктории – 27/14 февраля 1906 г. (во время пребывания МХТ в Берлине) женился на герцогине Софии Шарлотте Ольденбургской (1879–1964), дочери Фридриха Августа, великого герцога Ольденбургского. Сам Вильгельм II 6 марта 1906 г. присутствовал на спектакле «Царь Федор Иоаннович» по пьесе А. К. Толстого в Берлине, а затем 12 апреля в Висбадене.

90

Вспоминаю первое представление «Федора»: «Архангельский собор»… – Первый спектакль «Царь Федор Иоаннович» А. К. Толстого (открытие гастролей в Берлине) был сыгран 23/10 февраля 1906 г. Почти сразу после прихода в театр А. Г. Коонен получила две роли в массовых сценах «Царя Федора»: мордовку в сцене «Яуза» и одну из сенных девушек, сопровождающих царицу Ирину, как раз в сцене «Площадь перед Архангельским собором».

91

Коренева Лидия Михайловна (1885–1982) – актриса МХТ с 1904 по 1958 г. Как и А. Г. Коонен, ученица Школы МХТ (поступила в 1904 г.). Соперница Коонен не только на сцене (обе были распределены на роль Верочки в «Месяце в деревне» И. С. Тургенева), но и в отношениях с В. И. Качаловым. Среди ранних ролей Кореневой: Ксения в «Борисе Годунове» А. С. Пушкина, Вода в «Синей птице» М. Метерлинка, Марья Антоновна в «Ревизоре» Н. В. Гоголя, Lise в «Братьях Карамазовых» по Ф. М. Достоевскому.

92

Нина Николаевна Литовцева (урожд. Левестам) (1871–1956) – актриса МХТ, позже режиссер, педагог. Жена В. И. Качалова.

93

Маруська – скорее всего, Гурская Мария Александровна (1885–?), ученица Школы МХТ с 1904 по 1908 г., принимала участие в европейских гастролях МХТ 1906 г. Также это может быть Андреева (на афише Ольчева) Мария Александровна, ученица Школы МХТ в те же 1904–1908 гг. В мемуарах А. Г. Коонен называет Марусей именно Ольчеву (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 47–48), а Гурскую упоминает даже без имени (Там же. С. 33). В дневниках фигурируют Маруська и маленькая Маруська – вероятно, одна из них Гурская, вторая Ольчева.

94

Вспомнился Берлин. Первый день в Берлине… <…> Замерзшие, дрожащие от холода, свернувшиеся в клубки фигуры на постелях… – Этот день А. Г. Коонен подробно описывает в мемуарах: «Нас, троих учениц – меня, Кореневу и Гурскую, – поселили в частной комнате на Фридрихштрассе. Комната была большая и холодная, с балконом, который не хотел закрываться, и камином, который хозяйка не хотела топить. Оставив свои чемоданы, мы побежали смотреть город. Темно-серые массивные здания, улицы с чисто-начисто вымытыми тротуарами и, под стать городу, темно-серые мглистые облака. Было промозгло, холодно, и, изрядно продрогнув, мы побежали домой. В комнате было не теплей, чем на улице, и мы с удовольствием залегли под широкие немецкие перины, заменяющие одеяла. Когда утром нужно было встать и бежать на репетицию, оказалось, что вылезти из-под перин трудно: изо рта у нас шел пар» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 33).

95

Овации… Венки… речи… буря восторга… – Об успехе МХТ в Дрездене писала в письме М. Г. Савицкая: «Успехи наши все растут. Больше уж, кажется, и расти нельзя. Настоящий триумф» (М. Г. Савицкая – М. С. Геркен. 18 марта 1906 г. // Виноградская И. Н. Жизнь и творчество К. С. Станиславского. Т. 2. С. 15). Ей вторила и О. Л. Книппер-Чехова в письме М. П. Чеховой от 4 апреля 1906 г.: «В Дрездене было страшно приятно играть. Изумительный театр, люди прелестные, успех громадный – речи, венки, точно мы им всем Америку открыли. Рецензии самые восторженные, но „Дядю Ваню“ оценили больше всего, просто обалдел немец дрезденский» (О. Л. Книппер – М. П. Чехова: Переписка: В 2 т. Т. 1: 1899–1927 / Подгот. текста, сост., коммент. З. П. Удальцовой. М.: Новое литературное обозрение, 2016. С. 193).

96

…прощалась с «мальчиками» Ольги Леонардовны… – Книппер-Чехова Ольга Леонардовна (1868–1959) – актриса, одна из основателей МХТ, с 1901 г. жена А. П. Чехова. Именно она сразу по секрету сказала А. Г. Коонен после прослушивания на экзамене, что та принята в Школу МХТ, и вручила ей розу. Коонен вспоминала: «…она считалась в театре как бы моей крестной матерью. Благословила она меня и на уход из театра» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 47). Дружеские отношения сохранялись до самой смерти О. Л. Книппер-Чеховой. «Мальчики» упоминаются и в письме самой О. Л. Книппер-Чеховой – М. П. Чеховой от 4 апреля 1906 г.: «Мальчики наши участвовали в „Федоре“» (О. Л. Книппер – М. П. Чехова: Переписка. Т. 1. С. 193). Комментатор З. П. Удальцова пишет: «Речь об актерских детях» (Там же. С. 194). В контексте следующих фраз А. Г. Коонен в дневнике такое объяснение не кажется верным.

97

Коля – неуст. лицо, как и «мальчики Ольги Леонардовны» в целом. Возможно, Николай Рейсс (см. коммент. 11-12).

98

Судя по тому, что следующая запись датирована первым числом и воскресеньем, здесь речь идет о 31 марта.

99

Спиридонов – неуст. лицо.

100

Так у А. Г. Коонен, но, вероятно, имеются в виду «физии» или «физиономии».

101

Москвин Иван Михайлович (1874–1946) – актер, режиссер, один из основателей МХТ, в труппе до конца жизни. В спектакле «Царь Федор Иоаннович» А. К. Толстого, которым открывался МХТ, сыграл заглавную роль, сделавшую его знаменитым. С самого появления А. Г. Коонен в театре относился к ней с нежностью: хохотал над ее чтением на вступительном экзамене басни И. А. Крылова «Две собаки», называл курносой (см.: Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 24, 30, 168).

102

Василий Иванович приедет только завтра на спектакль — и уедет опять. – Вероятно, А. Г. Коонен делает эту запись не 3 апреля / 21 марта, а накануне, и неправильно датирует следующую запись, поскольку спектакли в Лейпциге были 20 и 21 марта 1906 г. и 20 марта небольшую роль митрополита Дионисия в спектакле «Царь Федор Иоаннович» А. К. Толстого вместо В. И. Качалова играл К. С. Станиславский, а 21 марта Качалов приезжал играть роль Барона в «На дне».

103

Нина Николаевна [Литовцева] опасно больна: будет операция. – Судя по всему, о болезни и операции Н. Н. Литовцевой А. Г. Коонен имела представление смутное. О. Л. Книппер-Чехова же писала 4 апреля 1906 г. М. П. Чеховой вполне определенно: «У Нины Качаловой выкидыш, делали такую же операцию, как и мне. Лежит, бедная, лишь бы осложнений не было. Качалов при ней, приедут сюда к „На дне“…» (О. Л. Книппер – М. П. Чехова: Переписка. Т. 1. С. 193–194). В следующем, 1907 году в связи с совершенно иными медицинскими проблемами Н. Н. Литовцевой предстоит пережить в Риге 7 операций за 5 месяцев, после которых ее актерская судьба прервется: «…мать простудилась, насморк перешел в воспаление среднего уха, надо было делать прокол нарыва. В Риге были хорошие врачи, но квартирохозяева рекомендовали своего знакомого, но плохого врача. Он сделал прокол так, что началось общее заражение крови. Матери за эту зиму сделали две трепанации черепа и три операции около бедра, где процесс проходил с особой остротой. Кроме того, в эту же зиму ей вырезали аппендикс. Всего, с проколом уха, она перенесла за пять месяцев семь операций под наркозом. В Москву ее привезли в марте 1908 года совершенным инвалидом. Только летом она начала ходить, вернее, передвигаться: ей сделали скамеечку-козлы, она переставляла их перед собой и таким образом передвигалась с места на место. То, что она все это перенесла и осталась жива, считалось чудом» (Шверубович В. В. О старом Художественном театре / Вступ. статья В. Я. Виленкина. М.: Искусство, 1990. С. 81–82).

104

…никто не ожидал такого приема. – В мемуарах А. Г. Коонен добавляла: «Даже мы, молодежь, на которую во время гастролей никто не обращал внимания, здесь оказались окружены заботой и лаской» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 35). О. Л. Книппер-Чехова писала М. П. Чеховой из Праги 9 апреля / 28 марта 1906 г.: «…кончили с фурором и набитым театром, но… одолели чехи лаской, задушили, у меня рот не выпрямляется больше, улыбка застыла» (О. Л. Книппер – М. П. Чехова: Переписка. Т. 1. С. 198).

105

Бурджалов (Бурджалян) Георгий Сергеевич (1869–1924) – актер, режиссер. Участник спектаклей Общества искусства и литературы, в МХТ – с его основания и до конца жизни. Был в экзаменационной комиссии, когда А. Г. Коонен поступала в Школу МХТ.

106

Комната ожидания (нем.).

107

Занято, заполнено (нем.).

108

Знак вопроса поставлен А. Г. Коонен.

109

«Дно» – спектакль «На дне» М. Горького. Режиссеры К. С. Станиславский, Вл. И. Немирович-Данченко, художник В. А. Симов. Премьера – 18 декабря 1902 г. В спектакле «На дне» В. И. Качалов играл роль Барона.

110

После «счастливого „Дна“»… – См. предыд. запись от 19/[6 апреля 1906 г.].

111

…играла Нина Николаевна [Литовцева]. – В спектакле «На дне» Н. Н. Литовцева играла Наташу.

112

Артем (Артемьев) Александр Родионович (1842–1914) – актер. Участник спектаклей Общества искусства и литературы, в МХТ – с его основания и до конца жизни. На момент записи А. Г. Коонен Артему 64 года.

113

Семен Иванович – неуст. лицо.

114

…спектакль в Дюссельдорфе. – В Дюссельдорфе был дан один спектакль – «Царь Федор Иоаннович».

115

Мчеделов (Мчедлишвили) Вахтанг Леванович (1884–1924) – режиссер, педагог. С 1904 г. сначала вольнослушатель Школы МХТ, затем сотрудник и помощник режиссера, а потом режиссер МХТ.

116

Судя по всему, А. Г. Коонен, до этого указывавшая даты по григорианскому календарю, перешла на юлианский.

117

Секевич (Комаровская) Надежда Ивановна (1885–1967) – актриса, педагог, в 1902–1905 гг. ученица Школы МХТ. Играла на сценах МХТ, Театра Ф. А. Корша, Малого, Камерного, Александринского, Большого драматического театров и др. Гражданская жена художника К. А. Коровина.

118

На улице жара, пыль… – О том же пишет из Варшавы и О. Л. Книппер-Чехова М. П. Чеховой 25 апреля 1906 г.: «Грязновато здесь, душно, жарко» (О. Л. Книппер – М. П. Чехова: Переписка. Т. 1. С. 202).

119

Германова (по отчиму Бычкова, в первом замуж. Красовская, во втором Калитинская) Мария Николаевна (1883/4–1940) – актриса, режиссер, педагог. Одна из первых учениц возникшей в 1901 г. Школы МХТ, с 1902 г. на сцене МХТ. Как пишет И. Н. Соловьева: «С ее творчеством <…> связаны искания Немировича-Данченко (Агнес, „Бранд“, 1906; Марина Мнишек, „Борис Годунов“, 1907; Роза, „Анатэма“, 1909; Грушенька, „Братья Карамазовы“, 1910; Лиза Протасова, „Живой труп“, 1911; Екатерина Ивановна в одноименной пьесе Андреева, 1912; Дона Анна, „Каменный гость“, 1915; Катя, „Будет радость“, 1916)» (Московский Художественный театр. 100 лет. Т. 2. С. 50).

120

Загаров (фон Фессинг) Александр Леонидович (1877–1941) – актер, режиссер, педагог. В МХТ с 1898 по 1906 г. (с перерывами), хотя энциклопедия «Московский Художественный театр. 100 лет» указывает другие даты: 1898–1904 (Т. 2. С. 242). В дневнике А. Г. Коонен находим подтверждение участия А. Л. Загарова в европейских гастролях 1906 г., так же как и в документах по гастролям (Проезд и паспорта в Берлин [командировочные выплаты]. Рукой бухгалтера Г. А. Пастухова. М., 1906. Январь // Музей МХАТ. Ф. 1 15/12. № 32).

121

Самарова (в замуж. Грекова) Мария Александровна (1852–1919) – актриса, педагог, владелица костюмерной мастерской. Была актрисой Общества искусства и литературы. В МХТ с основания театра. Впоследствии занималась с А. Г. Коонен подготовкой ученических отрывков.

122

…приехала в театр. Как раз к «Архангельскому». – Речь идет о спектакле «Царь Федор Иоаннович» А. К. Толстого и сцене «Площадь перед Архангельским собором».

123

Лаврентьев Андрей Николаевич (1882–1935) – актер, режиссер. Ученик Школы МХТ с 1902 г., с 1906 по 1910 г. в труппе МХТ. Играл по преимуществу роли без слов или вводы.

124

Знак вопроса поставлен А. Г. Коонен.

125

…дневник за прошлую зиму… – Эта дневниковая тетрадь не сохранилась. Отсутствуют записи между 19 декабря 1904 г. и 4 марта 1906 г., в том числе период поступления А. Г. Коонен в Школу МХТ.

126

См. запись от 26 [апреля / 9 мая 1906 г.].

127

«Голод» – вероятно, роман «Голод» К. Гамсуна 1890 г.

128

Мира – предположительно Мирра – героиня пьесы «Миреле Эфрос» («Мирра Эфрос») Я. М. Гордина, написанной на идише в 1898 г. и переведенной на русский язык. В 1910 г. Мирру Эфрос играла Е. Т. Жихарева в спектакле Театра Корша, но откуда в 1906 г. А. Г. Коонен могла знать про эту пьесу – не вполне ясно, возможно, перевод был передан молодежи Художественного театра – еврейская тема в этот период была популярна среди интеллигенции. Героиня Мирра фигурирует еще в двух пьесах: «Сарданапал» Дж. Г. Байрона и «Мирра» В. Альфьери, но обе в случае выбора А. Г. Коонен роли для самостоятельного отрывка кажутся маловероятными.

129

Д’Аннунцио Габриэле (1863–1938) – итальянский писатель, поэт, драматург и политический деятель. Автор пьес «Мертвый город», «Джоконда» (обе – 1899), «Франческа да Римини» (1902), «Дочь Йорио» (1904) и др. О каких пьесе и роли размышляла в этот период А. Г. Коонен, установить не удалось. Позже она показывала Вл. И. Немировичу-Данченко отрывок из «Мертвого города» (см. коммент. 5-54).

130

Давыдов Александр Михайлович (наст. Левенсон Израиль Моисеевич; 1872–1944) – оперный и камерный певец (лирико-драматический тенор), популярный исполнитель романсов; по окончании сценической карьеры оперный режиссер и педагог. В 1900–1914 гг. солист Мариинского театра. В опере «Кармен» исполнял партию Хозе. В 1909 г. выступил в Париже в «Русских сезонах» С. П. Дягилева. В 1924 г. эмигрировал в Германию, в том же году переехал в Париж. В 1935 г. вернулся в СССР.

131

Слушала Тартакова. Захватил сильно… «Здесь я люблю»… «Там будешь ты моею»… – Тартаков Иоаким Викторович (1860–1923) – оперный певец (баритон) и режиссер. В 1882–1884 и с 1894 г. до конца жизни солист Мариинского театра. Судя по приведенным строкам, А. Г. Коонен была на опере «Демон» А. Г. Рубинштейна, где Тартаков исполнял заглавную партию.

132

Все хорошо как будто бы. Школа остается. – Вероятно, беспокойство А. Г. Коонен связано с собранием пайщиков МХТ 10 мая 1906 г., о котором журнал «Театр и искусство» сообщал: «Одним из вопросов, подлежавших обсуждению собрания, было рассмотрение бюджета на будущий сезон. Решено значительно сократить его и с этой целью упразднить существовавшие при театре драматические курсы. Находящиеся на этих курсах ученики и ученицы будут переведены в драматическую школу г. Адашева» (СПб., 1906. № 21. 21 мая. С. 322).

133

С ней будет заниматься Константин Сергеевич [Станиславский]. Она на хорошем счету, Владимир Иванович [Немирович-Данченко] сказал, что может случиться — ей дадут попробовать роль, и она разом составит себе карьеру. – Судя по всему, речь идет о Л. М. Кореневой. См. запись от 26 [мая 1906 г.].

134

Лосев Я. Г. – певец и педагог. А. Г. Коонен, которую категорически не устраивала преподавательница пения в Школе МХТ Ф. К. Татаринова, стала брать, по настоянию матери, уроки пения у Я. Г. Лосева: «Ученик Мазетти, он превосходно ставил дыхание, что, кстати сказать, очень помогло мне в дальнейшей актерской работе» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 42). У К. С. Станиславского есть запись: «Запретить учиться пению в другом месте (Коонен, Стахова)» (Записи 1906–1907 годов // Станиславский К. С. Собр. соч.: В 9 т. Т. 5. Кн. 2: Дневники. Записные книжки. Заметки / Сост., вступ. статья, подгот. текста, коммент. И. Н. Соловьевой. М.: Искусство, 1994. С. 291), но неизвестно, вступил ли запрет в действие, во всяком случае А. Г. Коонен занималась с Я. Г. Лосевым довольно долго.

135

…читала Шурочку, Чайку, Миру… – Роли: Шурочка в пьесе «Иванов», Нина Заречная в пьесе «Чайка» А. П. Чехова и предположительно Мирра в «Миреле Эфрос» Я. М. Гордина (см. коммент. 2-36).

136

…голос Лосев хвалит — говорит, буду настоящей певицей… – В общем и целом педагог не ошибся: «В короткий срок я сделала такие успехи, что даже участвовала в публичном экзамене его учеников в Политехническом музее: заменив заболевшую исполнительницу, спела Марту в отрывке из „Фауста“. Не зная ни одной ноты, я пела по слуху, чем немало удивила членов экзаменационной комиссии» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 42). В дальнейшем вокальные способности А. Г. Коонен использовал и МХТ, и Камерный театр.

137

Армяша – с большой вероятностью прозвище Балиева Никиты Федоровича (наст. Балян Мкртич Асвадурович, 1876/77/86–1936) – театрального деятеля, актера и режиссера, основателя и директора московского театра-кабаре «Летучая мышь» (во Франции Le Théâtre de la Chauve-Souris, на Бродвее Chauve-Souris). С 1906 по 1912 г. – актер и пайщик МХТ. С первых же дней существования балиевской «Летучей мыши» (1908) А. Г. Коонен стала принимать участие в ее вечерах.

138

Ведь когда Коренева была 1[-й] год… – А. Г. Коонен поступила в Школу МХТ на год позже Л. М. Кореневой.

139

…мама наигрывала какие-то вальсы… – А. Г. Коонен писала о матери: «Мама моя была прекрасной музыкантшей. Но слабое здоровье и большая семья лишали ее возможности давать уроки. Она училась в консерватории у Николая Рубинштейна по классу фортепиано <…>. Однажды на уроке хорового пения Рубинштейн обратил внимание на то, что у нее редкой красоты голос, и перевел ее в класс пения. Занятия шли успешно, и маме сулили карьеру знаменитой певицы. Но вскоре она тяжело заболела, у нее сделалась, как тогда говорили, гнилая жаба – гнойный нарыв в горле. Положение было тяжелое, врачи не решались прибегать к хирургии. Мама задыхалась, и бабушка в отчаянии, схватив с письменного стола ручку, обратной стороной ее проткнула нарыв. Жизнь мамы была спасена, но певческий голос исчез навсегда. Травма оказалась так велика, что мама не послушалась совета Рубинштейна, который настаивал, чтобы она вернулась в класс фортепиано, и никогда больше не переступала порога консерватории» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 9–10).

140

От Адели [Девилье-Дивовой] уехали… – Видимо, из Стречково.

141

Волчонок – Сухоцкая Валентина Станиславовна (1904–1920) – племянница А. Г. Коонен, старшая дочь Ж. Г. Коонен и С. Д. Сухоцкого, умерла в юном возрасте.

142

Нина – Сухоцкая Нина Станиславовна (1906–1988) – племянница А. Г. Коонен, младшая дочь Ж. Г. Коонен и С. Д. Сухоцкого. Впоследствии актриса театра и кино, режиссер, педагог. С 1926 по 1936 г. актриса Камерного театра, с 1932 по 1941 г. преподавала в актерской мастерской и вела режиссерскую работу в Камерном театре. С 1942 по 1949 г. режиссер-ассистент А. Я. Таирова.

143

Леонидов (Вольфензон) Леонид Миронович (1873–1941) – актер, режиссер, педагог. С 1903 г. и до конца жизни в МХТ. Был в экзаменационной комиссии, когда А. Г. Коонен поступала в Школу МХТ.

144

Теперь… — задумали справлять серебряную свадьбу… А в кармане ни грошика, и дел никаких: и от этого еще горше, еще тяжелее… – О том же, опираясь, видимо, на дневник, А. Г. Коонен пишет в мемуарах: «Дома у нас было невесело. Отец почти не имел заработков, и мама с трудом сводила концы с концами. Брат по состоянию здоровья должен был оставить университет. У него были плохие легкие, и врач категорически запретил ему оставаться на химическом факультете. Чтобы помочь семье, он стал давать уроки. Родители мои хотели отпраздновать серебряную свадьбу, но денег в доме не было» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 36).

145

Любовь Васильевна — милая, любящая, а теперь, наверное, вечно копошащаяся с сынишкой… – Гельцер Любовь Васильевна (1878–1955) – актриса МХТ с 1898 по 1906 г., дочь солиста балета В. Ф. Гельцера и сестра балерины Е. В. Гельцер, первая жена И. М. Москвина. Их сыновья – Москвин Владимир Иванович (1904–1958) и Москвин Федор Иванович (1906–1941).

146

«Как посмотреть да посравнить…» – Чуть переиначенная цитата из монолога Чацкого из «Горя от ума» А. С. Грибоедова: «И точно, начал свет глупеть, / Сказать вы можете вздохнувши; / Как посравнить да посмотреть / Век нынешний и век минувший…» В это время в МХТ как раз на выходе спектакль «Горе от ума» (режиссеры Вл. И. Немирович-Данченко и К. С. Станиславский, художники В. А. Симов и Н. А. Колупаев; премьера – 26 сентября 1906 г.), где В. И. Качалов исполнял роль Чацкого.

147

Ведь это было первое серьезное чувство… – Речь идет, судя по всему, об отношениях эпохи конца гимназии с человеком по фамилии или прозвищу Грей.

148

Третьего дня справляли [мамину и папину. — зачеркнуто] серебряную свадьбу. <…> Скучно было и томительно до крайности… – В мемуарах А. Г. Коонен описание праздника позитивнее: «Все-таки серебряную свадьбу отпраздновали. Вместе с братом и сестрой мы украсили ночью террасу дубовыми ветками, няня испекла пышный пирог, а утром, когда отец и мама торжественно под руку вышли к столу, я со своей подругой спела специально для этого случая разученную кантату» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 36).

149

«Дети солнца» – спектакль МХТ по пьесе М. Горького (премьера – 24 октября 1905 г., режиссеры Вл. И. Немирович-Данченко, К. С. Станиславский, художник В. А. Симов). В спектакле «Дети солнца» В. И. Качалов играл роль Павла Федоровича Протасова.

150

Надела красную пикейную кофточку и живо вспомнила — первый вечер в театре <…> И я сидела ни жива ни мертва, ничего не чувствуя, не понимая… На мне была эта самая красная кофточка, белый воротник и галстук… – В мемуарах эта сцена дана с иными подробностями, но слово «трепет» присутствует и там: «С трепетом вошла я вечером в полуосвещенный зрительный зал и робко остановилась в дверях, не решаясь двинуться дальше. Неожиданно над моим ухом раздался тихий голос. Я обомлела – за моей спиной стоял Качалов. – Давайте познакомимся, Лисочка, – приветливо сказал Василий Иванович. Я вспыхнула от обиды – почему это вдруг он назвал меня лисой? – и неожиданно для самой себя буркнула: – Я не лисочка, а Аличка. А вообще я Алиса. <…> Не обратив внимания на мою резкую реплику, он ласково взял меня под руку и, сказав, что ученики обычно на репетициях сидят в пятом ряду, повел меня с ними знакомиться» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 26).

151

Распустили Думу — опять надо ждать резни… – Имеется в виду указ Николая II о роспуске Государственной думы. 9 июля 1906 г. пришедшие на заседание депутаты нашли двери в Таврический дворец запертыми, а рядом прибитый на столбе манифест о роспуске Думы, первого в России избранного населением законосовещательного органа, проработавшего 72 дня (состоялась всего одна сессия, председателем был избран С. А. Муромцев). Часть депутатов – 180 человек, в основном кадеты, трудовики и социал-демократы, собравшись в Выборге, приняли воззвание «Народу от народных представителей». Выборгское воззвание призывало к гражданскому неповиновению – отказу платить налоги и поступать на службу в армию. К неповиновению властям опубликование воззвания не привело, но все его подписавшие были приговорены к трем месяцам заключения и лишены избирательных прав, т. е. не могли в дальнейшем стать депутатами Государственной думы.

152

Все хожу и думаю… – Фрагмент реплики Нины Заречной из объяснения с Треплевым в финале 4‐го действия «Чайки» А. П. Чехова: «А теперь, пока живу здесь, я все хожу пешком, все хожу и думаю, думаю и чувствую, как с каждым днем растут мои душевные силы…»

153

Братушка – Киров Стефан Стефанович (1883–1941) – с 1904 по 1907 г. вольнослушатель Школы МХТ. Впоследствии актер и режиссер Софийского народного театра. Его именем назван театр болгарского города Сливен. В мемуарах А. Г. Коонен описывает С. С. Кирова так: «…Братушка, как мы все его называли. Типичный студент с виду, в крылатке, в мягкой шляпе с большими полями на взлохмаченной русой шевелюре, он принадлежал к той части молодежи, о которой говорили, что они „делают революцию“» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 46).

154

В комнате холодновато… – С этой фразы А. Г. Коонен переносится в прошлое, описывая моменты гастрольной жизни (за исключением последних трех строк).

155

Aschinger – ресторан в Берлине, его упоминает в письме и О. Л. Книппер-Чехова (см.: О. Л. Книппер-Чехова – М. П. Чеховой. 25 апреля 1906 г. // О. Л. Книппер – М. П. Чехова: Переписка. Т. 1. С. 202).

156

«…придет время, и все узнают, к чему все это, для чего эти страдания, никаких не будет тайн…» – Чуть переиначенная цитата из пьесы «Три сестры» А. П. Чехова, почти самый финал, последняя из реплик Ирины: «Придет время, все узнают, зачем все это, для чего эти страдания, никаких не будет тайн…»

157

…Василий Иванович в облачении митрополита… – В спектакле «Царь Федор Иоаннович» А. К. Толстого в тот период В. И. Качалов играл роль митрополита Дионисия. Многим позже перешел на заглавную роль.

158

На голове белый клёп… – Вероятно, А. Г. Коонен имеет в виду клобук.

159

Эта запись, как и предыдущая, почти целиком – воспоминание о европейских гастролях, впечатлениями о которых А. Г. Коонен продолжает жить.

160

Черемисия – неуст. лицо.

161

Грибунин Владимир Федорович (1873–1933) – актер. В МХТ с открытия театра и до конца жизни.

162

Александров Николай Григорьевич (1870–1930) – актер, режиссер, педагог. В МХТ с открытия театра и до конца жизни.

163

…«приятное трио»… – Л. М. Коренева, М. А. Гурская и А. Г. Коонен.

164

«Развлекающие элементы» — Грибунин и Александров стараются вовсю… – В мемуарах А. Г. Коонен характеризовала Н. Г. Александрова и В. Ф. Грибунина и их гастрольные нравы схоже: «Заходили к нам и комики, как мы их называли, – Александров и Грибунин. Тогда без конца сыпались остроты, не умолкал веселый хохот» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 47).

165

Цибик – прозвище няни семейства Коонен: «Она считалась у нас членом семьи, вела хозяйство и была для нас как бы второй матерью. Маленькая, худенькая, мы звали ее Цибиком за малый рост, она еще помнила крепостное право. Отец ее был крепостным графа Шереметева» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 12). Судя по мемуарам А. Г. Коонен, няня умерла в 1930 г. (см.: Там же. С. 337).

166

Конец дневниковой тетради. РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 117.

167

Играю Леля. – В отрывке из пьесы «Снегурочка» А. Н. Островского.

168

«Не образумлюсь… Виноват… И слушаю, не понимаю…» – Начало финального монолога Чацкого в пьесе «Горе от ума» А. С. Грибоедова.

169

Знак вопроса поставлен А. Г. Коонен.

170

Он — последняя страница моей жизни… – Чуть перестроенная реплика Аркадиной, обращенная к Тригорину, из 3‐го действия пьесы «Чайка» А. П. Чехова: «Ты, последняя страница моей жизни!»

171

…генеральная 3‐го акта… – Речь идет о спектакле «Горе от ума» А. С. Грибоедова.

172

Стахова (наст. фам. Врасская, в замуж. Котляревская) Варвара Степановна (1885–1950) – актриса. С 1905 по 1911 г. сначала в Школе, затем в труппе МХТ. С 1911 г. – актриса Александринского театра.

173

Завтра полная генеральная. – Генеральная репетиция спектакля «Горе от ума».

174

Братушка [С. С. Киров] арестован. – За участие в революционной деятельности С. С. Киров был отправлен в Бутырскую тюрьму.

175

Сегодня была последняя генеральная. <…> Кажется, хорошо сошло. – Генеральная репетиция «Горя от ума» с публикой, присутствовало много артистов Малого театра. А. А. Федотов писал К. С. Станиславскому о своем впечатлении: «Я считаю твою постановку прямо художественным событием, ничего подобного я до сих пор не видел» (цит. по: Виноградская И. Н. Жизнь и творчество К. С. Станиславского. Т. 2. С. 35).

176

Послезавтра открытие. – Открытие сезона премьерой «Горя от ума».

177

Днем Юшкевич читал свою пьесу. – Юшкевич Семен Соломонович (1868–1927) – прозаик, драматург. Его пьеса «Miserere» была поставлена в МХТ в 1910 г. (режиссеры Вл. И. Немирович-Данченко и В. В. Лужский, художник В. Е. Егоров, премьера – 17 декабря). Речь, скорее всего, идет о читке пьесы «Король» (весной того же 1906 г. Юшкевич предлагал Художественному театру пьесу «В городе» («Дина Гланк»), но поставлена она была в Театре В. Ф. Комиссаржевской).

178

В черновых набросках к книге воспоминаний А. Г. Коонен этот монолог В. Л. Мчеделова описан значительно подробнее, возможно, на основе какого-нибудь письма, присланного вслед разговору: «Вам надо выбросить из головы весь любовный бред. Вы в непрестанном бреду. Вы даете мне объедки своей души. А мне нужна ваша душа вся, целиком. Иначе я не смогу заниматься с вами. А это будет драмой для меня. И плохо для вас, так как я знаю, что много мог бы дать вам. Никто в театре не волнует меня так, как вы, – то есть, поймите меня правильно, ваши данные, голос, теплота темперамента [волнуют]. Ваш талант может стать моей жизнью. Я хотел бы отдать все свои силы – чтоб раскрыть и обработать ваше дарованье. Это могло бы быть делом всей моей жизни. И я мучаюсь, что вы ускользаете от меня, что сердце ваше горит в какой-то любовной горячке. Вы – актриса. Повторяйте это себе каждый день, актриса! Женщина – может погубить актрису в вас. Константин Сергеевич прав – он говорит, в вас большой кусок женщины, и это может стать препятствием на вашем пути в искусстве. Вы обязаны побороть в себе все, что будет мешать вашему росту актрисы. Любовь – штука не вечная, а искусство – вечно. Утром, вставая, говорите себе – я актриса! Обещайте мне это. Не ускользайте от меня, и все, что я буду в силах, все сокровища, которые я ношу в своей душе, – я отдам в ваше распоряжение» (Коонен А. Г. Страницы из жизни: Воспоминания. Разрозненные черновые записи о своей жизни и работе в Художественном театре в 1908–1913 годах. Автограф // РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 97. С. 94–94 об.)

179

«Судьба бьет меня не переставая…» – См. коммент. 27 к вступительной статье.

180

Вчера были гости… – Накануне был день рождения А. Г. Коонен.

181

Играю водевиль. – Среди отрывков, назначенных Вл. И. Немировичем-Данченко для учебных работ А. Г. Коонен, был французский водевиль «Слабая струна» в переводе П. И. Баташева (К. С. Станиславский ставил его в 1882 г. в Любимовке) с ролью Зизи.

182

«Бранд» Г. Ибсена – спектакль, готовившийся в этот период к постановке в МХТ. Режиссеры Вл. И. Немирович-Данченко, В. В. Лужский, художник В. А. Симов. Премьера – 20 декабря 1906 г. М. Н. Германова репетировала роль Агнес. А. Г. Коонен была занята в двух массовых сценах – «На баркасе» и «Проповедь Бранда» – и даже имела одну ответственную реплику: «Вскипает фиорд от слов его, смотрите!»

183

…цель заставить меня полюбить себя, а раз я ее люблю — все пути к Владимиру Ивановичу отрезаны. – В МХТ было известно, что М. Н. Германову и Вл. И. Немировича-Данченко связывали не только творческие отношения.

184

Егоров Владимир Евгеньевич (1878–1960) – художник театра и кино. Сближается с МХТ как раз в 1906 г., делает несколько эскизов костюмов для «Горя от ума» А. С. Грибоедова (1906), приглашен для работы над «Драмой жизни» К. Гамсуна (1907). Был привлечен К. С. Станиславским для поисков в области театральной техники новых художественно-постановочных приемов. В МХТ оставался до 1911 г.

185

Лужский (Калужский) Василий Васильевич (1869–1931) – актер, режиссер, педагог. Учился в школе при Обществе искусства и литературы. Один из основателей МХТ, в его труппе – до конца жизни. С 1903 г. – заведующий репертуарной частью МХТ.

186

Солнышко мое… весна моя… – Заключительная реплика Пети Трофимова в 1‐м действии «Вишневого сада» А. П. Чехова, но отличающаяся интонационно. У Чехова: «Солнышко мое! Весна моя!»

187

А. Г. Коонен участвовала в сцене бала спектакля «Горе от ума» в образе «дочки толстой дамы»: «Я не знаю другой массовой сцены в Художественном театре, которая была бы поставлена с таким совершенным чувством стиля, с таким ощущением эпохи. <…> У меня была красивая высокая прическа с локонами, убранная колосьями ржи, декольтированное платье, украшенное розами; когда вместе с маменькой и сестрой я уходила с бала, к нам подходил лакей, который надевал мне на плечи легкую накидку. Рядом стоял молодой гусар. И Константин Сергеевич показывал, как барышня, подставляя плечи лакею, незаметно от маменьки бросает нежные взгляды молодому человеку. На отработку всех этих деталей он тратил уйму времени, не прощая нам ни одного неизящного, некрасивого жеста» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 38–39).

188

…усиленным репетициям… – Идут репетиции «Драмы жизни» К. Гамсуна, репетирует К. С. Станиславский.

189

Рози – речь идет о роли Розы Бернд в одноименной пьесе Г. Гауптмана, отрывок из которой был выбран для учебной работы А. Г. Коонен. Розу Бернд в пьесе называют также Розиной и Розочкой.

190

Василий Иванович все жалуется на свою «старость»… – В. И. Качалову на тот момент 31 год. О своей «старости» он писал Коонен и позже: «Хочется поговорить. Хочется послушать Вас, подышать Вашей молодостью. Хочется разогнать тучки, скопившиеся в вашей душе, и как-нибудь навеять на вас ясные, бодрые и легкие настроения. Именно последнего очень хочется, хоть и нет веры, что я смогу это сделать. Не слушаетесь вы меня, молодость ваша не хочет или не может слушаться моей старости. Нет, нельзя об этом писать, не могу спокойно писать, лучше и не начинать. Хочется говорить, нужно смотреть вам в глаза, нужно выслушивать и убеждать вас, нужно говорить – писать не могу. Прошу об одном, умоляю – будьте спокойнее, будьте „умнее“, щадите себя. Впрочем, разве можно об этом просить. Можно ли сговориться мне, большому старому дураку, с такой упрямой, строптивой, скверной девчонкой, как Алиса Коооон. Ну да все-таки попробуем. Значит, „до свидания“. Целую ваши смешные, крепкие лапки, моя хорошая, моя нежно-любимая принцесса Алиса» (В. И. Качалов – А. Г. Коонен. Без даты. Автограф // ГЦТМ им. А. А. Бахрушина. РО. Ф. 467. Ед. хр. 196).

191

Собиновский концерт – вероятно, один из ежегодных концертов, устраивавшихся оперным певцом Леонидом Витальевичем Собиновым (1872–1934) в пользу недостаточных студентов. Как вспоминала А. Г. Коонен, «принимать в них участие считали своим долгом все знаменитости» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 21), в том числе представители драматического театра.

192

Герд – роль в готовившемся к постановке в МХТ спектакле «Бранд» Г. Ибсена. Ее исполняли С. В. Халютина, М. А. Ольчева.

193

Жизнь все-таки останется такой же, как и теперь, — «трудной, тяжелой и в то же время невыразимо счастливой» – перефразированная цитата из пьесы «Три сестры» А. П. Чехова (реплика Тузенбаха, 2‐е действие): «…жизнь останется все та же, жизнь трудная, полная тайн и счастливая».

194

Коновалов Николай Леонидович (1884–1947) – актер. С 1906 г. в Школе МХТ, далее до 1910 г. в МХТ, где сыграл несколько ролей (Юродивый в «Борисе Годунове» А. С. Пушкина, Второй посланный в «Бранде» Г. Ибсена, Пес в «Синей птице» М. Метерлинка).

195

«Три сестры» – спектакль МХТ (премьера – 31 января 1901 г., режиссеры К. С. Станиславский, В. В. Лужский, Вл. И. Немирович-Данченко, художник В. А. Симов). Роль Тузенбаха исполнял В. И. Качалов.

196

Сулержицкий Леопольд Антонович (1872–1916) – режиссер, педагог, литератор, художник. Толстовец. Участвовал в организации Студии на Поварской, много сил вложил в Первую студию МХТ. С 1906 г. режиссер МХТ. По утверждению И. Н. Соловьевой, «с его убеждениями связаны многие этические постулаты системы Станиславского» (Сулержицкий Леопольд Антонович // Московский Художественный театр: 100 лет. Т. 2. С. 169).

197

Званцев (наст. фам. Званцов, сценический псевдоним Званцев-Неволин или Неволин) Николай Николаевич (1870–1923/25) – оперный певец, драматический актер, режиссер, вокальный педагог. В 1903–1911 гг. режиссер МХТ, в 1920–1923 гг. работал в его режиссерском управлении и репертуарной комиссии. На сцене МХТ сыграл роли Пимена в «Борисе Годунове» А. С. Пушкина и Шаафа в «Месяце в деревне» И. С. Тургенева.

198

Вендерович (в замуж. Жгенти) Валентина Леонидовна (1885–1964) – актриса, педагог. Ученица Школы (вольнослушатель) и актриса МХТ с 1905 по 1910 г. В дальнейшем преподавала танец и пантомиму в различных студиях, в том числе во Второй студии МХАТ. Позднее работала в Тифлисе (Тбилиси).

199

Авалова Екатерина Николаевна – ученица Школы и актриса МХТ с 1906 по 1910 г.

200

…она — такая мещанка, что-то такое «простенькое»… отвратительно-пошлое… – У А. Г. Коонен явственна ассоциация с Наташей из «Трех сестер» А. П. Чехова.

201

Дошла до выхода Пети… – Ближе к концу 1‐го действия «Вишневого сада» А. П. Чехова.

202

…кажусь себе такой «маленькой, несчастненькой»… – Обыгрывается реплика Тузенбаха об Ирине в пьесе «Три сестры» А. П. Чехова (2‐е действие): «Когда вы приходите с должности, то кажетесь такой маленькой, несчастненькой…»

203

…как у Веры в «Обрыве»… – Т. е. у героини романа И. А. Гончарова «Обрыв» (1869).

204

Сегодня Коренева подчитывала Аню, и очень хорошо, и опять как-то не по себе сделалось: если мне дадут Аню — я буду чувствовать себя в преглупом положении, как-то неловко будет перед Кореневой… – Аню в «Вишневом саде» Л. М. Коренева сыграла, а А. Г. Коонен – нет.

205

Мне он после тюрьмы стал как-то симпатичнее, я много говорю с ним и как-то хорошо себя чувствую в его обществе. Теплый он, душевный. – Выйдя на свободу, С. С. Киров вернулся в МХТ. А. Г. Коонен вспоминала: «Из тюрьмы я получала от него очень поэтичные письма, в которых он рассказывал о красотах родной природы и заранее приглашал меня к себе в гости» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 46).

206

Говорили о провинции. <…> Он говорил, что это такой ужас, такая яма, что не дай бог… – В. И. Качалов сам прошел «школу провинции», играя в Казанско-Саратовском товариществе актеров М. М. Бородая по 30–70 ролей за полусезон.

207

Сейчас с репетиции 7‐й картины. – Речь идет о репетициях спектакля «Бранд» Г. Ибсена.

208

Полуэктова (Четыркина) Надежда Владимировна – ученица Школы и актриса МХТ в 1906–1908 гг.

209

«Садко» – опера Н. А. Римского-Корсакова, впервые поставлена в конце 1897 г.

210

…репетиции «фьорда»… – сцена из спектакля «Пер Гюнт».

211

…репетировала в «Драме жизни»… – В «Драме жизни» К. Гамсуна А. Г. Коонен играла роль сына господина Отермана (И. М. Москвин) Элиаса. В воспоминаниях А. Г. Коонен признавалась: «…роль мальчика Элиаса, – написанная автором чисто служебно, мало заинтересовала меня» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 40).

212

Адашев (Платонов) Александр Иванович (1871–1934/40/после 1940) – актер, педагог. С 1898 по 1913 г. в МХТ. С 1906 г. руководитель частной школы на паях Курсы драмы Адашева. После 1913 г. работал в провинции. В выпускавшемся в тот период «Бранде» Г. Ибсена играл роль художника Эйнара.

213

Зовет к себе в четверг перед «Горем от ума» — с романсами. – О. Л. Книппер-Чехова играла в «Горе от ума» небольшую роль Графини-внучки, поэтому зазывала к себе в гримерную на посиделки, продолжавшиеся и во время спектакля.

214

Муратова Елена Павловна (1874–1921) – актриса, педагог. С 1901 г. и до конца жизни в МХТ. Преподавала на сценических курсах МХТ и в студиях. В выпускавшемся в тот период «Бранде» Г. Ибсена играла роль Цыганки.

215

Бутова Надежда Сергеевна (1878–1921) – актриса, педагог, режиссер. С 1900 г. и до конца жизни в МХТ. В выпускавшемся в тот период «Бранде» Г. Ибсена играла роль матери Бранда.

216

Василий Иванович местами очень захватывает меня, но это не Бранд: это мягкий, нежный, лучезарный образ, весь какой-то светящийся — а не суровый человек с требованьем «иль всё иль ничего». – Петербургская критика спустя несколько месяцев после премьеры отмечала иное: «Г. Качалов – Бранд ведет свою роль в тонах героической трагедии… Он подчеркивает не пыл и страстность Бранда, а его суровую решимость» (Смоленский <Измайлов А. А.>. Около рампы: Гастроли московской художественной труппы. «Бранд» Ибсена // Петербургская газета. 1907. 3 мая). А. Р. Кугель же характеризовал образ, создаваемый В. И. Качаловым, как резонерский (см.: Homo novus <Кугель А. Р.>. Сцена: Спектакль Московского Художественного театра («Бранд» // Русь. СПб., 1907. 4 мая)). Все цит. по: Московский Художественный театр в русской театральной критике. 1906–1918 / Сост. О. А. Радищева, Е. А. Шингарева; Общ. ред., вступ. к сезонам, примеч. О. А. Радищевой. М.: АРТ, 2007. С. 70, 71.

217

«Душа моя полна неизъяснимых предчувствий»… – Часть реплики Пети Трофимова из 2‐го действия «Вишневого сада» А. П. Чехова: «…душа моя всегда, во всякую минут, и днем и ночью, была полна неизъяснимых предчувствий».

218

Была репетиция всей пьесы за столом в фойе. – Речь, по всей вероятности, идет об обсуждении «Бранда» Г. Ибсена, премьера которого предстояла через несколько дней. В эти числа К. С. Станиславский смотрит генеральные репетиции «Бранда» и участвует в их обсуждениях.

219

Сын Горева – Горев (Васильев) Аполлон Федорович (1887/9–1912) – артист МХТ с 1907 г. Сын актеров Ф. П. Горева (Васильева) и Е. Н. Горевой. Умер от туберкулеза. Сохранилась фотография А. Ф. Горева с дарственной надписью: «Маленькой, прекрасной Але – преданный Аполлон. 1909. Апреля 27-го. СПб.» (личный архив А. Б. Чижова).

220

Газеты хвалят. Василий Иванович одержал огромную победу. – Газеты писали о спектакле и сразу после премьеры, и спустя несколько дней, как, скажем, петербургская «Страна», где П. Муратов утверждал: «Конечно, никто из живущих на земле не может так гореть, как горит Бранд молодого Ибсена. И Бранд В. И. Качалова не столь уж неистов, как тот; он смирнее, он покойнее, иногда он способен отдыхать. Это хороший, сценический, „реальный“ Бранд. Спектакль вообще удался и, очевидно, будет одной из популярных постановок Художественного театра» (Муратов П. Театр и музыка: «Бранд» на сцене Московского Художественного театра. (Письмо из Москвы) // Страна. СПб., 1906. 25 дек.). Цит. по: Московский Художественный театр в русской театральной критике. 1906–1918. С. 27.

221

«…Вероятно, вы другие башмаки носите. В прошлом году вы ходили вот так (представил очень похоже) и в ногах чувствовалась какая-то скованность, а теперь бегаете свободно и грациозно». – См. реплику Н. Н. Литовцевой в пересказе М. А. Гурской и записи А. Г. Коонен от 27/14 марта [1906 г.].

222

Ивановы – скорее всего, речь идет о братьях Борисе Романовиче и Сергее Романовиче Ивановых, в 1906–1907 гг. учениках Школы МХТ.

223

Дядя Саша – Вишневский (Вишневецкий) Александр Леонидович (1861–1943) – актер. Провинциальный актер, был приглашен в МХТ при его создании и оставался в труппе до конца жизни. Нередко отвечал за организационные и финансовые вопросы театра, в частности во время первых зарубежных гастролей МХТ 1906 г.

224

Федорова Софья Васильевна (1879–1963) – балерина. С 1899 по 1917 г. в балетной труппе Большого театра. По сцене – Федорова 2-я. В 1919 г. переехала в Петроград, а после смерти мужа П. С. Оленина в 1922 г. эмигрировала. В Берлине выступала в пантомиме «Покрывало Пьеретты» А. Шницлера – не просто в роли А. Г. Коонен (Свободный театр, позже Камерный), но с ее партнером А. А. Чабровым (Подгаецким) – Арлекином.

225

Оленин Петр Сергеевич (1870/1–1922) – оперный, камерный и эстрадный певец, режиссер. С 1895 по 1903 г. был женат на М. С. Алексеевой, младшей сестре К. С. Станиславского. С 1905 г. в браке с С. В. Федоровой. На момент встречи 1907 года артист и режиссер Оперы Зимина.

226

Тарасов Николай Лазаревич (Торосян Никогайос; 1882–1910) – из богатой армянской купеческой семьи, нефтепромышленник, первый вкладчик-меценат МХТ. Вместе с Н. Ф. Балиевым создал артистический клуб-кабаре «Летучая мышь». Застрелился в 28 лет. На надгробном памятнике скульптора Николая Андреева в армянской части Ваганьковского кладбища он изображен в момент самоубийства: на постаменте – мертвое тело с беспомощно откинутой рукой.

227

Тетя Валя – неуст. лицо.

228

Семенов Николай Прокофьевич – ученик Школы МХТ с 1905 г., в МХТ до 1909 г.

229

Халютина Софья Васильевна (1875–1960) – актриса, педагог. С 1898 по 1950 г. в труппе МХТ. В 1909–1914 гг. заведовала драматическими курсами (Школа С. В. Халютиной). Исполняла роль Герд в спектакле «Бранд» Г. Ибсена.

230

Уеду в Изюм… – Город в Харьковской области. Изюм приходил на память А. Г. Коонен в те моменты жизни, когда она задумывалась о побеге в провинцию: «И тут всплыли в памяти мои давние детские мечты. Я писала тогда в дневнике, что мне хочется играть в маленьком затерянном городишке, где театр освещается керосиновыми лампами, где живут бедные, несчастные люди, которым я буду нести радость и красоту, а они, благодарные мне за это, будут плакать на спектаклях от счастья и сострадания. Я даже нашла на карте этот город, где буду играть, когда стану актрисой. Назывался он Изюм (наверное, я выбрала его за сладкое название)» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 55).

231

…я знаю, «как надо жить»… – А. Г. Коонен цитирует реплику Ирины из 1‐го действия «Трех сестер» А. П. Чехова: «Когда я сегодня проснулась, встала и умылась, то мне вдруг стало казаться, что для меня все ясно на этом свете и я знаю, как надо жить».

232

«Знаю, что мне делать с моим револьвером?» – В. И. Качалов отвечает А. Г. Коонен репликой Епиходова из 2‐го действия «Вишневого сада» А. П. Чехова: «Теперь я знаю, что мне делать с моим револьвером…»

233

А жизнь идет, идет… и никогда не вернется… – Чуть переиначенная реплика Ирины из 3‐го действия «Трех сестер» А. П. Чехова: «Все забываю, каждый день забываю, а жизнь уходит и никогда не вернется, никогда, никогда мы не уедем в Москву…»

234

Нельзя сострить ядовитее… – Цитата из пьесы «Дядя Ваня» А. П. Чехова, реплика Войницкого, адресованная матери в 3‐м действии пьесы: «Я был светлою личностью… Нельзя сострить ядовитей!»

235

…еще одна важная фраза: «Меня очень интересует ваша психология, хочется пробраться в вашу душу, посмотреть, что там делается…» – Скорее всего, А. Г. Коонен улавливает (хотя и не комментирует) перекличку слов В. И. Качалова с репликой Тригорина, адресованной Нине Заречной: «Я бы вот хотел хоть один час побыть на вашем месте, чтобы узнать, как вы думаете и вообще что вы за штучка» («Чайка» А. П. Чехова, 2‐е действие).

236

«Надо дело делать!» – А. Г. Коонен почти дословно приводит реплику Серебрякова из 4‐го действия «Дяди Вани» А. П. Чехова: «Надо, господа, дело делать! Надо дело делать!»

237

…Василий Иванович занимается у Адашева, ставит «Одинокие», последнюю сцену Анны и Иоганна, и «Дети солнца»… – Речь идет о преподавании в школе Адашева (Курсы драмы Адашева).

238

Кет – возможно, А. Г. Коонен размышляет о роли Кэте Фокерат, героини пьесы «Одинокие» Г. Гауптмана, тем более что в спектакле МХТ роль Иоганна Фокерата (ее мужа) с 1903 г. исполнял В. И. Качалов (вслед за Вс. Э. Мейерхольдом) и, как она выясняет за два дня до этого, сцену из этой пьесы он репетирует как педагог на Курсах драмы Адашева.

239

Софья Ивановна – вероятно, Софья Ивановна Лаврентьева, ученица Школы МХТ с 1906 по 1908 г. Жена А. Н. Лаврентьева (см. коммент. 2-32).

240

Теперь будут репетировать «Стены». Василий Иванович не занят. – Премьера пьесы «Стены» С. А. Найденова в МХТ состоялась 2 апреля 1907 г. Режиссеры Вл. И. Немирович-Данченко, В. В. Лужский, художник В. А. Симов. В. И. Качалов все-таки оказался занят в спектакле в роли конторщика Федора Федоровича Копейкина. Спектакль прошел всего десять раз.

241

Волохова (Анциферова) Наталия Николаевна (1878–1966) – актриса. Ученица Школы МХТ в 1901–1903 гг. Играла в Товариществе новой драмы Вс. Э. Мейерхольда, в Студии на Поварской и в Театре В. Ф. Комиссаржевской, затем в провинциальных театрах.

242

Людмилка – возможно, соученица А. Г. Коонен по гимназии, ученица Курсов драмы Адашева.

243

…говорят, что будет у нас в театре — Федорова. – В труппу МХТ С. В. Федорова не вошла.

244

Сегодня поднесли Василию Ивановичу венок. – Спустя месяц после премьеры «Бранда».

245

«Драма жизни» откладывается. – Премьера спектакля «Драма жизни» К. Гамсуна в МХТ состоялась 8 февраля 1907 г. Режиссеры К. С. Станиславский, Л. А. Сулержицкий, художники В. Е. Егоров, Н. П. Ульянов.

246

«Буду работать, буду работать!..» – Фрагмент реплики Ирины в финале 4‐го действия «Трех сестер»: «Теперь осень, скоро придет зима, засыплет снегом, а я буду работать, буду работать…»

247

Речь, скорее всего, идет о фотосъемке отдельных сцен спектакля, возможно, для открыток.

248

…насчет «Орлеанской девы». – Среди задуманных А. Г. Коонен ролей для ученических отрывков была Гильда в «Строителе Сольнесе» Г. Ибсена и Иоанна в «Орлеанской деве» Ф. Шиллера (см.: Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 37).

249

Румянцев Николай Александрович (1874–1948) – врач, актер, театральный деятель. В МХТ с 1902 по 1925 г. Работал в правлении театра, заведовал финансовой и хозяйственной частью.

250

Тарина Лидия Юрьевна – ученица Школы МХТ и актриса с 1901 по 1905 г.

251

Эрика – героиня пьесы «Молодежь» («Семнадцатилетние») М. Дрейера.

252

Сойфер (псевд. Осипов) Иосиф Адамович (Абрамович) (1882–1981) – театральный актер, театральный педагог, кинорежиссер. Ученик Школы МХТ. В МХТ с 1905 по 1909 г. Чередовал работу в Москве с работой в Киеве. С 1920 г. в эмиграции.

253

Сегодня была генеральная «Драмы жизни». Сошла сравнительно хорошо, я ожидала гораздо хуже… – А. Г. Коонен писала в воспоминаниях: «„Драма жизни“ не оставила у меня ярких впечатлений» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 41). Генеральная репетиция имела большой успех.

254

Наш выход — многие очень хвалят… – Речь, вероятно, идет о выходе на сцену двух сыновей г. Отермана в «Драме жизни» – Густава (М. А. Ольчева) и Элиаса (А. Г. Коонен).

255

…завтра первый спектакль… – Имеется в виду премьера «Драмы жизни».

256

…были и свистки после III акта… – В письме от 9 февраля В. Я. Брюсов поздравлял К. С. Станиславского с тем, что спектакль «Драма жизни» вызвал неравнодушную реакцию: «Что желаннее для художника!.. Свистки среди рукоплесканий – этого Художественный театр уже давно не слыхал в своих стенах. Я вижу, что Вы что-то сделали новое, нужное, интересное» (Музей МХАТ. Ф. КС. № 7403). К. С. Станиславский в ответ на следующий день писал: «Согласен с Вами, что овации и свистки – это лучшая награда за наш первый трусливый опыт» (Станиславский К. С. Собр. соч. Т. 8. С. 47), а спустя еще несколько дней, 15 февраля, в письме В. В. Котляревской утверждал: «„Драма жизни“ имела тот успех, о котором я мечтал. Половина шикает, половина неистовствует от восторга. <…> Декаденты довольны, реалисты возмущены, буржуи – обижены» (Там же. С. 48).

257

Вот что скажут газеты… – Газеты, как и публика, отнеслись полярно: «Чисто субъективное впечатление, в котором так трудно убедить другого, говорит мне, что Художественный театр верно уловил тона, которые захватывают и приковывают к себе внимание, отвлеченное от естественности» (W. <Трозинер Ф. Ф.> Художественный отдел: Стилизованная драма в Художественном театре // Новь. СПб., 1907. 10 февр.), или «Постановка „Драмы жизни“ принесла, увы, полное разочарование» (ЭМБЕ <Бертенсон М. В.>. Кнут Гамсун у Станиславского // Трибуна. М., 1907. 9 февр.), или «Этой постановкой Художественный театр победил самого себя. Она говорит нам, что у него есть славное будущее – и мы его ждем…» (Ш. <Шебуев Н. Г.> Кнут Гамсун у Станиславского // Трибуна. М., 1907. 10 февр.). Все цит. по: Московский Художественный театр в русской театральной критике. 1906–1918. С. 34, 38, 40.

258

…«вихрь огненных сил»… – Цитата из запрещенной к постановке пьесы Л. Н. Андреева «К звездам», реплика Лунца о Марусе.

259

…и вдруг — смерть. – С большой натяжкой можно предположить, что речь идет о смерти актрисы Расовской (урожд. Минутко, в замуж. Юрасовской) Елены Станиславовны (?–1906), хотя свидетельств их знакомства с В. И. Качаловым найти не удалось (в составе актеров МХТ есть только Н. Д. Юрасовская, числившаяся там в 1901–1902 гг., будучи, видимо, ученицей Школы театра). Сообщение в журнале «Театр и искусство» появилось только в № 5 от 4 февраля 1907 г.: «Е. С. Расовская (Юрасовская). 9 декабря в Москве скончалась после операции в гинекологическом институте артистка Елена Станиславовна Расовская. Покойная сезон 1904–1905 гг. служила в Театре Литературно-Художественного общества в Петербурге, где с ее участием в течение сезона прошел более 25 раз водевиль „Tête-à-tête“. Из Петербурга она перешла в провинцию. Покойная была молодая, только начавшая сценическую деятельность артистка, в полном расцвете сил, с несомненными сценическими данными» (с. 79).

260

Понять не могу… – А. Г. Коонен переживает равнодушие В. И. Качалова в отношении смерти некогда близкой ему женщины. Если принять версию, что эта женщина – Е. С. Расовская (см. предыд. коммент.), то поведение В. И. Качалова может быть объяснено тем, что он давно знал об этой смерти, случившейся за два месяца до официально пришедшего известия.

261

…мне — Лель, водевиль, Раутенделейн. – Роли для отрывков: Лель в «Снегурочке» А. Н. Островского, Зизи в водевиле «Слабая струна» и Раутенделейн в «Потонувшем колоколе» Г. Гауптмана. «Снегурочка» и «Потонувший колокол» ставились в МХТ в 1900 г. и в 1898 г. соответственно. О репетициях отрывков и их показах см.: Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 54–57.

262

Лаврентьевский спектакль – выяснить, что это был за спектакль, не удалось.

263

«Мертвый город» – пьеса Г. Д’Аннунцио, отрывок из которой, по-видимому, был выбран для занятий; замысел зрел давно (см. коммент. 2-37 и 5-54).

264

Маныкин-Невструев Николай Александрович (1869 – после 1917) – композитор и поэт. С 1903 по 1910 г. дирижер и заведующий музыкальной частью МХТ. Автор музыки к нескольким постановкам Вл. И. Немировича-Данченко, в том числе к «Бранду» и «Борису Годунову».

265

Сижу с жабой. – Не вполне ясно, какую болезнь имеет в виду А. Г. Коонен. В современном понимании «грудная жаба» (angina pectoris) – это клинический синдром, именуемый «стенокардия». Вероятно, у юной А. Г. Коонен речь все же идет о проблемах с горлом, поскольку в ее мемуарах «жаба» упоминается в отрывке о матери в таком контексте: «…у нее сделалась, как тогда говорили, гнилая жаба – гнойный нарыв в горле» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 10).

266

Занималась с Марией Александровной [Самаровой] Раутенделейн… Она говорит, что «это будет моя коронная роль». Конечно, не верю ей… – Позже в черновиках к мемуарам А. Г. Коонен напишет: «Самарова не понимала ее [роли Раутенделейн. – М. Х.] поэзии и романтики, а сама я еще не могла разобраться в такой сложной роли…» (РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 96. Л. 80 об.) и «…решила, что раз я сама не могу справиться с ролью, значит, я просто бездарна и мне надо либо бросать театр, либо уехать в провинцию в маленький город…» (Там же. Л. 84 об.).

267

…раздумалась о Петербурге — что-то там будет, как сложится жизнь. – А. Г. Коонен размышляет о планировавшихся в Петербурге гастролях, которые проходили с 23 апреля по 19 мая 1907 г. (повезли пять спектаклей: «Дядя Ваня» и «Три сестры» А. П. Чехова, «Горе от ума» А. С. Грибоедова, «Бранд» Г. Ибсена, «Драма жизни» К. Гамсуна).

268

Вчера была на Ермоловой. <…> Оторвать все, чем жила, в чем тонула душа… – 4 марта 1907 г. Мария Николаевна Ермолова (1853–1928) вышла на сцену Малого театра в роли Зейнаб в спектакле «Измена» А. И. Сумбатова-Южина. Это был прощальный спектакль перед уходом из театра актрисы, не удовлетворенной репертуаром начала XX в. Несмотря на запрет официальных проводов, М. Н. Ермолову увенчали венком, а рабочие сцены подарили ей кусок планшета сцены Малого театра, которому актриса к тому времени отдала 37 лет жизни. После ухода из Малого театра М. Н. Ермолова подумывала перейти в МХТ, однако переход не состоялся. Через год по просьбе руководства Малого театра она вернулась на его сцену, первым спектаклем по возвращении стали «Без вины виноватые» А. Н. Островского (4 марта 1908 г., роль Кручининой). В Малом театре М. Н. Ермолова прослужила (с упомянутым перерывом) с 1871 по 1921 г.

269

«Чеховский чай» – предположительно традиционное театральное чаепитие.

270

…2 ½ недели осталось. – До экзаменов и показа отрывков.

271

Абрескова – ученица Курсов драмы Адашева.

272

Никулин Вениамин Иванович (наст. Олькеницкий Вениамин Владимирович) (1866–1953/54) – актер, антрепренер. Упоминание Н. Ф. Балиевым антрепренера В. И. Никулина связано с идеей А. Г. Коонен отправиться играть в провинцию. С конца 1920‐х гг. жил в Европе и США.

273

Лилина (урожд. Перевощикова, в замуж. Алексеева) Мария Петровна (1866–1943) – актриса. Жена К. С. Станиславского. Принимала участие в спектаклях Общества искусства и литературы. В МХТ со дня основания и до конца жизни. С М. П. Лилиной А. Г. Коонен подружилась во время одних из гастролей в Петербурге: «Иногда в свободные вечера Мария Петровна зазывала меня к себе, и мы беседовали о разных разностях. Лилина отличалась большой женской чуткостью, сердечностью, она нередко приходила на помощь, придумывая всевозможные предлоги, когда мне хотелось на время исчезнуть из-под надзора Станиславского» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 85). Уже после смерти М. П. Лилиной А. Г. Коонен вспоминала: «Как с артисткой я впервые встретилась с Марией Петровной на репетициях „Синей птицы“. Она играла маленькую роль Феи. Казалось бы, что для исполнительницы чеховских ролей эта, состоящая из нескольких фраз, роль могла не представлять интереса. Но, когда после многих проб и исканий Мария Петровна появилась на сцене [в облике] своеобразной юной старушки, похожей на большую птицу, залетевшую в бедную детскую комнатку, – этот неожиданный, полный очарования образ вызвал восхищение товарищей и публики. Маленькая роль выросла и стала значительной и важной. <…> Уменье вкладывать в любую роль значительное содержание было особенно для нее характерно» (Коонен А. Г. Воспоминания о В. И. Качалове, М. П. Лилиной, К. С. Станиславском. Машинопись // РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 65. Л. 18–19).

274

…предлагает заниматься «Чайкой». – По воспоминаниям А. Г. Коонен, первый раз прикоснуться к «Чайке» в МХТ ей пришлось неожиданным образом: «Как-то утром, когда я пришла в театр, мне сказали, что Владимир Иванович просил меня зайти к нему. Отчаянно струсив и мысленно перебирая все свои прегрешения, я впервые поднялась в его маленький кабинет, увешанный фотографиями. На диване сидела Мария Петровна Лилина. Владимир Иванович спросил, помню ли я „Чайку“, и попросил меня прочесть первый монолог Нины Заречной. В ответ на мой недоумевающий взгляд он пояснил, что в Художественном театре предполагается возобновить „Чайку“, что Марии Петровне поручена роль Нины и что им обоим интересно послушать, как может прочесть этот монолог молоденькая девушка, не искушенная театром.

– Ведь вы сами похожи на Нину, – пошутил он, – живете так же, как она, на берегу, правда, не озера, но Патриарших прудов, и мечтаете о сцене.

Я попросила разрешения прочитать монолог сначала про себя, хотя знала его наизусть, как почти все роли чеховских героинь. Но мне хотелось оттянуть время, чтобы справиться с волнением. Наконец с замиранием сердца я стала читать его вслух.

– Вот вам и Чайка, – сказал Немирович, обернувшись к Лилиной, когда я кончила.

Растерянная и смущенная, я опрометью выбежала из кабинета. А вечером на спектакле уже шутили, что я „учила Лилину“ играть Чайку» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 37).

275

…были у «Фанни» на новоселье. – Кавычки у имени обусловлены тем, что речь, вероятно, идет о педагоге по вокалу в Школе МХТ и в классах пения театра – Татариновой (урожд. Бергман) Фанни (Фаине) Карловне (1864–1923). По семейным обстоятельствам Ф. К. Татаринова была вынуждена отказаться от карьеры оперной певицы и поселиться в Ялте, где в 1900 г. и произошло ее сближение с МХТ. В 1905 г. лишилась состояния, покинула Крым и была приглашена в 1907 г. в МХТ как педагог по вокалу, где работала до конца жизни. Возможно, об этом переезде и новоселье и идет речь. В мемуарах А. Г. Коонен говорится, что метод преподавания Татариновой она не признавала, да и человеческие отношения между ними сложились не лучшие: «Заключался этот метод в том, что мы должны были петь гаммы и все упражнения на букву „у“. Это „уканье“, как мы скоро стали называть уроки пения, оказалось невероятно унылым и в то же время очень смешило нас. Особенно забавно было смотреть, как тянули гаммы наши мальчики, старательно выпячивая губы; вместо пения у них получался какой-то жалобный вой, который был слышен во всех углах театра. <…> Решив, что „уканье“ ничего мне дать не может, я под всевозможными предлогами стала пропускать занятия. „Уканье“ вообще не пользовалось успехом у учеников и плохо посещалось» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 42). По поводу метода Ф. К. Татариновой можно найти уточнения в мемуарах А. А. Мгеброва, утверждавшего, что регулярно занималась с учениками Школы МХТ только она одна: «Система Фанни Карловны заключалась в том, что она выбирала из регистра вашего голоса две-три средние ноты и, ежедневно в пределах только этих двух-трех нот, путем вокальной установки звука преимущественно на букву „У“, таким образом и ставила голос…» (Мгебров А. А. Жизнь в театре: В 2 т. М.; Л.: Academia, 1929. Т. 1. С. 217). По поводу способностей А. Г. Коонен в «Материалах о занятиях учащихся курсов по сольному пению», учебных журналах, которые вела Ф. К. Татаринова, записано: «Коонен с музыкой знакома, брала уроки пения. Голос вибрирует, но достаточно красивый, хотя очень неровный; звук производит разно, стараясь вызвать кантилену на не поставленных нотах при неразвитом дыхании, которое у ученицы очень слабое. Перед каждой нотой откашливается. Занимается с большой недоверчивостью, по-видимому, боится потерять свою кантилену, которую необходимо оставить, пока не окрепнет звук на правильном дыхании. Уроков не посещает, ссылаясь на нездоровье. Убеждения в необходимости для ее голоса и дыхания занятий не подействовали. Взяла всего 19 уроков. 13/IV экзаменовалась только в силу требования дирекции; очень волновалась» (ГЦТМ им. А. А. Бахрушина. РО. Ф. 540. Ед. хр. 32. Л. 17), в конце записи речь про экзамен 13 апреля 1907 г.

276

Сейчас вот вспомнила, как я в первый раз увидала В. На «Грузинском вечере». Он читал — «Старый звонарь» Короленко. Я помню, меня больше всего поразили его колени…<…> Тонкие сухие ноги — и коленки — я их никогда не забуду… – Если сравнить эту дневниковую запись с фрагментом воспоминаний, посвященным качаловскому чтению, то можно не только найти фактическое несоответствие («Грузинский вечер» или Собиновский концерт), но и получить представление о том, как создаются мемуары: «…однажды брат принес домой контрамарки в Дворянское собрание на собиновский концерт. Ежегодные концерты, которые Собинов устраивал в пользу недостаточных студентов, пользовались в то время большой популярностью, принимать в них участие считали своим долгом все знаменитости. Участвовал в концерте и Качалов. Он вышел на эстраду своим размашистым шагом, сел за стол, раскрыл книгу, снял пенсне и довольно долго протирал его. Глаза его близоруко щурились. Я обратила внимание на очень острые, худые коленки и почему-то сразу решила: „Ничего особенного“. Но вот Василий Иванович стал читать „Старого звонаря“ Короленко, и скепсис мой исчез. Необыкновенное обаяние его голоса заворожило меня» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 21).

277

…его жены. – Сулержицкая (урожд. Поль) Ольга Ивановна (1878–1944) – пианистка, концертмейстер МХТ, затем Первой студии и МХАТа Второго.

278

Митиль – персонаж пьесы «Синяя птица» М. Метерлинка. А. Г. Коонен исполнит роль Митиль в спектакле МХТ через сезон (премьера – 30 сентября 1908 г., режиссеры К. С. Станиславский, Л. А. Сулержицкий, И. М. Москвин, художник В. Е. Егоров).

279

…иду на доклад Яблоновского в «кружок». – Яблоновский (Потресов) Сергей Викторович (1870–1953) – журналист, литературный и театральный критик, поэт, переводчик. Печатался в газете «Русское слово», журналах «Театр и искусство», «Рампа и жизнь». Откликался рецензиями на многие спектакли МХТ, руководил литературными «вторниками» МХТ, был членом Московского литературно-художественного кружка (здесь выступали с докладами известные литераторы, а после устраивались обсуждения), председателем Общества деятелей периодической печати и литературы. Автор книги «О театре» (М., 1909). С 1920 г. в эмиграции.

280

Позвал Станиславский на «Синюю птицу». Пришлось довольно долго барахтаться там, — вымазалась вся, промокла насквозь… – Речь, вероятно, идет о подступах К. С. Станиславского к репетициям «Синей птицы», о работе с учениками и отрывками, поскольку в четырехтомной Летописи И. Н. Виноградской «Жизнь и творчество К. С. Станиславского» начало официальной работы над постановкой пьесы М. Метерлинка датировано не второй половиной марта (запись А. Г. Коонен от 19 марта), а первой половиной апреля 1908 г.: «Приступает к постановке „Синей птицы“ М. Метерлинка. Обращается с речью к труппе МХТ, в которой подчеркивает, что всех актеров, режиссеров, музыкантов, декораторов, машинистов сцены и других создателей будущего спектакля ждут в предстоящей работе громадные трудности: „надо передать на сцене непередаваемое“» (Т. 2. С. 66–67).

281

Румянцева Надежда Ивановна – ученица Школы МХТ с 1905 по 1909 г.

282

Конец дневниковой тетради. ЦНБ СТД РФ. Рукописный фонд. А. Г. Коонен. Тетрадь 1. 1906–1907.

283

На обложке тетради указано, что дневник до 30 марта, а обрывается он на 19 марта. По-видимому, остальные листы уничтожены.

284

Немчиновский пост – открытая в 1875 г. платформа на 16‐й версте Московско-Брестской железной дороги получила название Немчинов пост (Немчиновский пост), позже название упростилось до Немчиновка.

285

Дата не проставлена. Поверх этих записей в середине страницы ручкой более поздняя приписка: «Половину – выбросить», датированная 1962 г.

286

После Петербурга. – Эти два слова приписаны позже и подтверждают, что нижеследующий текст – воспоминание о возвращении из Петербурга с гастролей.

287

Пронин Борис Константинович (1875–1946) – режиссер, актер, театральный деятель, участник ряда театральных начинаний Вс. Э. Мейерхольда. С 1901 г. ученик Школы МХТ, затем в МХТ в 1903–1905 и 1907–1908 гг. Принимал деятельное участие в развитии культуры литературно-художественных кабаре и театра миниатюр: один из организаторов театра миниатюр «Лукоморье» (1908), Общества интимного театра, Дома интермедий (1910–1911), организатор и директор театра-кабаре «Бродячая собака» (1912–1916) и театра-кабаре «Привал комедиантов» (1916–1919). А. Г. Коонен вспоминает о еще одной – московской – пронинской затее: «День и ночь были открыты двери Мастерской Бориса Пронина. Здесь в любое время можно было получить чашку „безумного“ кофе: у Пронина все было безумное, даже самый обыкновенный кофе в маленьких чашечках. Мастерскую охотно посещали писатели, художники, актеры. Все чувствовали себя здесь как дома, тут назначались деловые и романтические свидания, тут же и работали, примостившись где-нибудь в углу за столиком. На маленькой эстраде вечерами выступали драматурги с чтением своих новых пьес, поэты с новыми, еще не опубликованными стихами» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 72).

288

Вендоровичи – несмотря на то, что у А. Г. Коонен четко написано «Вендоровичей», скорее всего речь идет о Вендеровичах – В. Л. Вендерович, соученице А. Г. Коонен по Школе МХТ (см. коммент. 3-31), и ее брате – Вендеровиче Евгении Леонидовиче (1881–1954) – неврологе, после окончания Московского университета работавшем в клинике нервных болезней Петербургского женского медицинского института под руководством В. М. Бехтерева.

289

Подгорный Николай Афанасьевич (1879–1947) – актер, педагог. В МХТ с 1903 г. до конца жизни (сначала ученик Школы МХТ). Постепенно (после американских гастролей МХАТа, когда стал членом дирекции, заведующим труппой и финансовой частью) оказался одним из самых влиятельных лиц в руководстве театра.

290

Дом Мозжухина – доходный дом А. И. Мозжухина (1887, архитектор А. З. Захаров) на Малой Бронной улице (№ 28/2, стр. 1), рядом с Патриаршими прудами. В нем, в квартире 4, жила семья Коонен (переехали с Долгоруковской улицы, когда А. Г. Коонен было, по ее воспоминаниям, лет шесть-семь).

291

…тоскливый марш из «Трех сестер». – В финале 4‐го акта спектакля «Три сестры» А. П. Чехова звучал исполняемый военным оркестром «Марш Скобелева» К. Франца – прощальный марш: военные уходят, только что на дуэли убит Тузенбах, Чебутыкин твердит «Тарара-бум-бия…», а сестры, не успев оплакать каждая свое горе, твердят о новой жизни.

292

…когда же кончится наша «нескладная жизнь»… – Неточная цитата из 3‐го действия пьесы «Вишневый сад» А. П. Чехова, реплика из монолога Лопахина после покупки вишневого сада: «О, скорее бы все это прошло, скорее бы изменилась как-нибудь наша нескладная, несчастливая жизнь».

293

…«у них». – После гастролей в Петербурге Качаловы прожили лето в Пузыреве Новгородской губернии (см.: Агапитова А. В. Летопись жизни и творчества В. И. Качалова // Василий Иванович Качалов: Сборник статей, воспоминаний, писем / Сост. и ред. В. Я. Виленкин. М.: Искусство, 1954. С. 505).

294

«Я природу тогда, как невесту, любил, я с природой тогда, как с сестрой, говорил» – цитата из стихотворения «Долго в ясную ночь я по саду бродил…» С. Я. Надсона.

295

Вальтеры – вероятно, те самые сестры Вальтер – Зоя Иосифовна и Людмила Иосифовна, чью «школу для детей обоего пола» А. Г. Коонен посещала до Первой женской гимназии. Общение с ними семья явно поддерживала, поскольку А. Г. Коонен вспоминает, что, когда ею была задумана поездка в Крым (судя по всему, летом 1908 г.), «сестры Вальтер дали письмо к своей приятельнице в Севастополь с просьбой устроить меня там как можно лучше и дешевле» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 64).

296

Czy pani rozmawia po polsku? – Вы разговариваете по-польски? (польск.)

297

«Чи пани розмавя по-польску?» – Скорее всего, шутливая фраза связана с репетициями спектакля «Борис Годунов», премьера которого планировалась в следующем сезоне. А. Г. Коонен должна была играть выдуманного персонажа, двоюродную сестру Марины Мнишек – польку (см. коммент. 4-55).

298

Урока не было… – Речь идет об уроках пения, которые А. Г. Коонен брала у Я. Г. Лосева (см. коммент. 2-42).

299

Петербургская тетрадка – дневниковая тетрадь не сохранилась: по-видимому, уничтожена А. Г. Коонен.

300

…письмо из Новгородской губернии. – Приведем письмо В. И. Качалова целиком: «С большим трудом улучил минутку, чтобы черкнуть Вам хоть несколько строк, милая, славная Аличка. Мы только на днях перебрались в деревню. Написать из Петербурга было совершенно невозможно: так приходилось мотаться по всяким скучным делам – перед отъездом, что голова шла кругом. Теперь отдыхаю душой, всеми измочаленными нервами, греюсь на солнце, смотрю на небо, на воду – у нас чудесное озеро, с живой радостью думаю о Вас, и если бы не конспиративные опасения, – написал бы Вам много, много хороших и искренних слов. Положим, хорошее и искреннее я Вам всегда буду писать, потому что его чувствую, но много писать очень трудно: нужно пользоваться только теми минутами, когда я остаюсь под каким-нибудь предлогом дома один, и затем потихоньку (это второе затруднение) доставить письмо на почту. Не сердитесь, милая моя девочка, что я об этом говорю, я знаю, что Вы не любите этого моего страха, и верьте, что когда-нибудь Вы меня поймете и оправдаете.

Неужели Вы томитесь сейчас в Москве, пыльной, шумной, грязной? Как мне грустно за Вас. Как было бы хорошо, если бы Вы могли провести лето – здесь, со мной! Прекрасные здесь места. Дом наш стоит в лесу, на высоком берегу озера, большого и страшно глубокого, бездонного. Я по целым часам не вылезаю из лодки. Жаль, что писать в лодке никак не возможно. И особенно жаль потому, что, когда я одиноко ношусь в лодке по озеру или лениво шуршу по камышам, – меня часто охватывает нежная, нежная любовь к Вам. Смотрят на меня Ваши хорошие, глубокие, как озеро, глаза, в которых я все еще не вижу дна. Хочется крепко поцеловать Вашу детскую ручку, хочется долго смотреть Вам в глаза, долго и глубоко – до дна, чтобы понять, почувствовать Вас всю.

Вы часто говорили мне, что я „до жестокости“ мало люблю Вас. Не знаю, может быть, это правда – если сравнивать мое чувство с безумными, пламенными, стихийными чувствами, забирающими всего человека – и совсем не свойственными моей дряблой, усталой, на всю жизнь усталой, смирившейся душе. Но все-таки, дорогая моя Аличка, если Вы поверите, как хочется мне, чтобы Вам было хорошо, чтобы Ваша жизнь светилась и играла самыми яркими, радостными переливами, чтобы вся Ваша чудесная, чистая, детская душа пела бесконечные светлые песни, если Вы поверите, почувствуете, как мне этого для Вас хочется, – Вы должны сказать себе: какое у него ко мне хорошее и большое чувство. И да будет Вам стыдно, если Вы вздохнете и скажете: разве это любовь, – это доброта. Нет, Аличка, в моей опустошенной, равнодушной душе для доброты места нет. Осталась маленькая способность любить, и ее я отдаю Вам, моя славная девочка.

Черкните мне хоть два-три слова по адресу: ст. Окуловка, по Николаевской ж. дороге, им. Пузырёво, Лидии Стахиевне Саниной. (Без всяких „для“, а только на самом письме – сверху напишите Вас. Ив. Оно не будет читано никем.)» (Автограф // ГЦТМ им. А. А. Бахрушина. РО. Ф. 467. Ед. хр. 195).

301

«Я жалуюсь только вам одной» – Чуть переиначенная цитата из 2‐го действия пьесы «Три сестры» А. П. Чехова, фрагмент реплики Вершинина, адресованной Маше, о ничтожестве жены: «Я никогда не говорю об этом, и странно, жалуюсь только вам одной».

302

…письмо есть? — «Есть…» Конечно, от В. – Судя по дальнейшему упоминанию в записи А. Г. Коонен непредвиденного приезда в Москву В. И. Качалова и его флюса, это то самое письмо: «Ваше красивое письмо получил, дорогая моя Аличка, и очень рад был узнать, что Вы на даче, а не в вонючей Москве, и что хорошо, бодро себя чувствуете. Дай Вам Бог и впредь так себя чувствовать, без всяких „но“, которые все-таки промелькнули в Вашем письме. Будьте настоящей умницей и умейте радоваться вовсю на бесконечную красоту Божьего мира, на все великое, вечное, солнечное жизни. Пусть никакой человек, никакое чувство к человеку – не собьют Вас с этой крепкой позиции радостного созерцания и переживания жизни во всей ее полноте. Хочется любить – любите, так же как – хочется петь, пойте.

Но будьте владыкой вашего чувства, как ваших песен, ваших цветов. Срывайте на заре цветы, дышите росистым утром. Для вас будут еще струиться золотые пылающие лучи полуденного солнца, для вас займется нежная вечерняя заря и будут мерцать звезды. Словом, все для Вас и все – Ваше. И этому „всему“ Вы посылайте свое благословение, свои слезы восторга, свои песни, свою громадную, благодарную любовь. Все служит Вам, радует, томит, нежит, уносит вас, как царицу, в надзвездные края. Тут и „человек“ будет – Ваш, и он будет служить Вам, Вы его услышите, почувствуете – сквозь всю эту чудесную музыку мира. И если любите его, то еще слаще замирает сердце и ярче горят звезды и еще огненнее и страстнее дышит полдень. Тогда – пусть душа любит и человека! Ей ничего не страшно, и не в силах тогда будет человек отнять у Вас прекрасную радость жизни.

Но беда, Аличка, если подкрался к Вам и занял в вашей душе место такой человек, который держит в своей руке всю прелесть жизни, если охватило Вас такое чувство к нему, что только от его взгляда, от его слова, его ласки или обиды – загораются для Вас или гаснут звезды, расцветают или вянут цветы. Бойтесь, Аличка, такой любви и не давайте ей воли над вашей душой. Будьте сильнее любви к человеку, и пусть любовь к миру наполнит Вашу душу – до краев своими чистыми, вечно-свежими волнами и не даст „человеческой“ любви завладеть всем вашим существом. Пусть она, эта человеческая любовь, не умирает, если ей хочется жить, если она способна радостно жить, – пусть живет, пусть горит, даже разгорается в жаркое пламя, – но пусть только не сожжет души, не выжжет из нее вечной, радостной любви к Божьему миру. Может быть, милая моя девочка, я зря нагоняю на Вас такой страх, но мне стало уж очень обидно за Вас, когда я в Ваших строках ясно почувствовал, как что-то висит над Вами и мешает Вам „петь громкие песни“. Не нужно этого, дорогая, боритесь с Вашей „стихийной“ любовью к человеку. Да и человек не стоит, ей-богу не стоит, стихийной любви. Можете сердиться на меня, можете кричать, топать на меня ногами, запустить в меня вашим комодом, если мы будем продолжать этот разговор у Вас, – или хоть Немировичем, если будем говорить в театре и он попадется Вам под руки, можете повалить на меня сверху Германову (для компании) и Татаринову, и Адашева – всех ваших друзей, – я и из-под груды тел буду кричать Вам: Аличка! Поменьше любви к человеку! Не растрачивайте драгоценностей души на человека!

Может быть, впрочем, я потому сейчас так лют, что у меня вот уже пять дней как адски болел зуб, и наконец вчера боль прошла, но зато образовался такой флюс, какого я никогда ни на ком не видал, какой можно увидеть только во сне, в кошмаре.

Знаете ли Вы, Аличка, что я сейчас нахожусь в Москве. Я приехал третьего дня вырвать зуб, мне его стали рвать, сломали, корень остался и вчера так разнесло щеку, что показаться на улицу невозможно. Повидаться с Вами, конечно, не было никакой возможности: сначала было ужасное состояние, у меня почти не переставая текли слезы, теперь же, конечно, стало легче, но все-таки в таком виде я Вам не покажусь, говорить мне очень трудно, разит от меня камфарным маслом, дома я Вас принять не могу, на улицу показаться тоже нельзя. А я таки мечтал, грешник, что, как только меня освободят от зуба, я черкну Вам, Вы приедете в город и мы бы денька два могли провести вместе. Но – не судьба. Завтра еду в деревню, так как лечить флюс у доктора нечего, а жить с флюсом здесь нет никакой возможности. В деревне живется мне по-прежнему хорошо, тихо. Я весь – в лесу и на озере. Вспоминаю Вас и люблю Вас тоже хорошо, тихо. Очень хотел бы посмотреть на Вас, издали, чтобы Вы не видели меня. Пишите мне, моя хорошая девочка, – по прежнему адресу – непременно на имя Саниной. Будьте здоровы и веселы.

Понятен ли Вам мой ужасный почерк?» (В. И. Качалов – А. Г. Коонен. Без даты. Автограф // ГЦТМ им. А. А. Бахрушина. РО. Ф. 467. Ед. хр. 171).

303

Кормилица – няня по прозвищу Цибик (см. коммент. 2-73).

304

Груша – вероятно, одна из подруг А. Г. Коонен гимназической поры (см. коммент. 1-1), с чьей семьей Коонены были соседями по даче в Немчиновке. В записной книжке А. Г. Коонен 1903 г. есть еще запись: «Немчиновский пост, дача священника Смирнова – Груша» (Записная книжка с рисунками, записями афоризмов, стихотворений, адресов и др., с записями разных лиц на память. 1903. Автограф // РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 18 об.).

305

«Роль мальчика Тильтиля исполняет г-жа Коонен». – Вероятно, одна из газет напечатала предварительную (но не вполне достоверную, как покажет будущее, поскольку Коонен играла роль девочки Митиль) информацию о распределении ролей в спектакле «Синяя птица» М. Метерлинка.

306

Зотов – неуст. лицо.

307

Лисснеры – возможно, семья Эрнеста Эрнестовича Лисснера (1874–1941) – художника, владельца частной художественной студии в Москве.

308

Борис – возможно, Б. К. Пронин.

309

Быть может, увижу кого-нибудь из наших. – Речь идет о мхатовцах.

310

Афинский Николай Платонович (1852 – после 1917) – врач Московской городской больницы им. князя А. А. Щербатова.

311

Стаська – Сухоцкий Станислав Донатович (1870–1935) – первый муж сестры, Ж. Г. Коонен.

312

…голос не звучал… – на уроке пения у Я. Г. Лосева.

313

Пишет, что послал мне «большое» письмо к 21‐му. – В этом письме В. И. Качалов писал: «Я был очень удивлен, милая Аличка, получив Ваше последнее письмо: я послал Вам письмо к этой субботе, то есть к 21‐му числу. Очевидно, Вы его не получили. А может быть еще – я по ошибке написал Чистые пруды вместо Патриарших, – я всегда путаю. Жаль, что не получили – я написал большое письмо. Сейчас я спешу очень, так как пользуюсь случаем, едучи на станцию к поезду, который к завтрашнему дню доставит Вам это письмо.

Отгоните, дорогая моя девочка, всякие мрачные мысли и верьте, что у нас с Вами будут чудесные, дружеские отношения, что та живая, трепетная симпатия, которую я чувствую к Вам, не только не порвется, но вырастет и укрепится, будет светить и греть нам обоим.

Будьте веселая и ясная! Прочел я, между прочим, в газете, что г-жа Коонен будет играть Тиль-Тиль в „Синей птице“. Поздравляю Вас и радуюсь, и верю, что это будет хорошо. Ну, всего Вам хорошего. Жму Вашу [лапку].

Приеду я числа 6 или 7-го. Черкните мне еще сюда – по старому адресу.

Ваш К.» (В. И. Качалов – А. Г. Коонен. 27 июля 1907 г. Автограф // ГЦТМ им. А. А. Бахрушина. РО. Ф. 467. Ед. хр. 170).

314

…поздравляет с ролью и говорит — верит, что «это будет хорошо». – Как видно из письма, В. И. Качалов после газетного сообщения тоже полагает, что А. Г. Коонен распределена в «Синей птице» М. Метерлинка на роль Тильтиля, а не Митиль.

315

…«сегодня как вчера, и завтра как сегодня»… – Вероятно, А. Г. Коонен перефразирует реплику Молчалина из 3‐го действия пьесы А. С. Грибоедова «Горе от ума»: «День за день, нынче как вчера».

316

Вечер 18-го. – Речь идет про 18 мая 1907 г.

317

Сегодня уже была репетиция… – Речь, скорее всего, идет о начале после отпуска репетиций «Бориса Годунова» А. С. Пушкина (премьера – 10 октября 1907 г., режиссеры Вл. И. Немирович-Данченко, В. В. Лужский, художник В. А. Симов).

318

Дивовы – тетя А. Г. Коонен и кто-то еще из ее семьи (см. коммент. 1-44).

319

Маня – неуст. лицо.

320

Варвара Николаевна – неуст. лицо.

321

…поженились Бурджалов с Савицкой… – Свои поздравления Г. С. Бурджалову и Маргарите Георгиевне Савицкой (1868–1911) – актрисе, бывшей среди основателей МХТ, К. С. Станиславский адресовал письмом от 9 августа 1907 г. из Кисловодска: «Очень рад, очень счастлив за вас обоих, наконец-то. Я так долго ждал, что, когда свершилось, уже не верил слухам. Здесь говорили о вашей свадьбе, но проверить слухи не мог. Преждевременное же поздравление могло вспугнуть и испортить все дело. С начала сезона посылались известия из Москвы и подтверждения, и потому я тороплюсь поздравить вас обоих заочно, чтобы упрочить поздравления при личном свидании» (Станиславский К. С. Собр. соч. Т. 8. С. 56). Г. С. Бурджалов и М. Г. Савицкая обвенчались в Париже, после чего отправились в Бретань.

322

…женился Вахтанг [Мчеделов] на какой-то француженке… – Личность жены В. Л. Мчеделова установить не удалось.

323

…марш из «Трех сестер». С ним уезжала из Москвы, с ним и обратно вернулась. – См. запись от 27 мая 1907 г. и коммент. 4-7.

324

…почувствовать, что мне 19 лет… – Судя по всему, А. Г. Коонен очень рано поняла, как пригодится в будущем, если еще в молодости скинуть себе пару лет. Во всяком случае все известные источники единодушны по поводу года ее рождения – 1889, сомнений никогда не возникало. Публикуемые дневники, в частности эта запись от 5 августа 1907 г. и чуть более поздние – от 4 и 5 октября 1907 г., о праздновании двадцатилетия, дают основания утверждать, что год рождения А. Г. Коонен – 1887.

325

Жданова Мария Александровна (1890–1944) – актриса. Училась в Школе МХТ (А. Г. Коонен имеет в виду ее успех при поступлении), в театре с 1907 по 1924 г. К. С. Станиславский считал ее одной из своих ближайших учениц. По окончании американских гастролей ей не нашлось места ни в Художественном театре, ни в его студиях. После нескольких лет душевного нездоровья оказалась в Прибалтике. В 1930‐х гг. работала в Драматическом театре Каунаса, возглавляемом А. М. Жилинским. Умерла в Париже.

326

Помню, он мне сказал 18‐го вечером: «Ты хорошенькая…» – Снова воспоминания о последнем дне в Петербурге 18 мая 1907 г. См. запись от 23 мая [1907 г.].

327

…«Ожидание». Как грустно! Вспоминаются «Три сестры»… – В 4‐м акте спектакля «Три сестры» «по дворам ходят бродячие музыканты. <…> Их музыка служит фоном для многих сценических кусков акта. Первый кусок играется тихо, как бы издалека. Скрипка и арфа исполняют вальс „Ожидание“ Г. Китлера. Во втором куске вальс играется ближе, громче» (Израилевский Б. Л. Музыка в спектаклях Московского Художественного театра: Записки дирижера. М.: ВТО, 1965. С. 67).

328

Милка – скорее всего та, кого А. Г. Коонен выше называет Людмилкой.

329

Стахович Алексей Александрович (1856–1919) – адъютант московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича (вышел в отставку в 1907 г. в чине генерал-майора); пайщик-меценат МХТ, с 1907 г. член его дирекции, с 1911 г. актер труппы. Принимал участие в работах Второй студии МХАТа. Покончил жизнь самоубийством.

330

Я буду играть роль в Художественном театре. – Речь идет о роли в спектакле «Синяя птица» М. Метерлинка или – что более вероятно, поскольку премьера ближе по времени – в спектакле «Борис Годунов» А. С. Пушкина. Из Летописи И. Н. Виноградской «Жизнь и творчество К. С. Станиславского» известно, что близко к этому дню, 21 августа 1907 г., К. С. Станиславский провел первое в сезоне занятие с учениками Школы МХТ. Вероятно, именно тогда он официально сообщил А. Г. Коонен о роли (Т. 2. С. 79).

331

Пока жена не уедет… – У Н. Н. Литовцевой был подписан сезонный контракт с К. Н. Незлобиным, антрепренером Русского театра в Риге (в МХТ актрисой был взят годовой отпуск).

332

…Фанни [Ф. К. Татаринова] за мной следит. – А. Г. Коонен писала об этом и в мемуарах: «…я обратила внимание на то, что она все время попадается мне то на площадке лестницы, то в коридоре в те минуты, когда я бываю не одна и когда ее появление не может доставить мне никакого удовольствия» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 43).

333

«Когда кончится наша нескладная жизнь» – снова та же, чуть измененная, цитата из «Вишневого сада» (см. коммент. 4-8).

334

Тихомирова Елена Дмитриевна – ученица Школы МХТ (вольнослушательница) в 1905–1908 гг.

335

Пронин обещал устроить на Комиссаржевскую. – На следующий день, 30 августа 1907 г., в Москве в театре «Эрмитаж» открывались гастроли Театра В. Ф. Комиссаржевской. На открытии Комиссаржевская играла Сестру Беатрису в одноименной пьесе М. Метерлинка (также 5, 8, 10, 11 сентября). Вторая ее роль, показанная на этих гастролях, – Сонка в «Вечной сказке» С. Пшибышевского (3, 4, 6, 9 сентября).

336

…надо идти в театр (на «Жизнь человека»)… – Речь идет о репетиции спектакля по пьесе Л. Н. Андреева (премьера – 12 декабря 1907 г., режиссеры К. С. Станиславский, Л. А. Сулержицкий, художник В. Е. Егоров), где А. Г. Коонен – вместе с еще тремя ученицами Школы – была занята как танцующая на балу. Танцы были поставлены Э. И. Книппер: «В белых прозрачных хитонах, с сильно напудренными лицами, чтобы казаться побледней, мы, не сходя с места, делали медленные, пластичные движения руками. Этот странный танец должен был создавать на свадебном балу трагическую атмосферу, задававшую тон всему спектаклю» (Коонен А. Г. Страницы жизни». С. 51).

337

На Жданову он смотрел с любопытством, и Константин Сергеевич [Станиславский] при нем несколько раз сказал ей — «молодчина». – М. А. Жданова также была в числе танцующих на балу, а кроме того, в числе соседей Человека.

338

Владимир Иванович [Немирович-Данченко] и Мария Николаевна [Германова] занима[ются]. – Вл. И. Немирович-Данченко, неравнодушный к М. Н. Германовой, работал с ней над ролью Марины Мнишек в «Борисе Годунове» сверх репетиционного времени.

339

Знаменский Николай Антонович (1884–1921) – актер. Окончил Московское театральное училище по классу А. П. Ленского в 1906 г. и был принят в МХТ, где оставался до конца жизни, которую оборвал несчастный случай на сцене: на выездном спектакле «Дядя Ваня» МХАТа во Введенском доме он, заменяя постоянного исполнителя роли Войницкого, упал в открытый люк и умер в больнице в день своего 37-летия.

340

Сегодня на «Годунове» — выходило гораздо лучше. Василий Васильевич [Лужский] похвалил и за 11 картину, и за бал. – А. Г. Коонен вспоминала: «Я должна была участвовать в „Борисе Годунове“ в массовой сцене на балу у Мнишков. Вскоре к этому Лужский добавил еще один эпизод. В сцене, когда Рузя перед балом причесывает Марину, я должна была вбегать со словами: „Уж гости съехались“. Лужский торжественно сказал мне, что я должна усвоить походку и жесты знатной польской дамы.

– На вас будет тяжелое парчовое платье, – предупредил он. – Вы играете двоюродную сестру будущей русской царицы.

Двоюродная сестра Марины Мнишек. Знатная чопорная дама! Было от чего потерять сон и покой. Придя домой, я сразу же попыталась вообразить себя этой важной польской панной. Увы, ничего не получилось. С каждым днем мне становилось все страшней и страшней. Пройдя через целый ад творческих мук, я наконец в полном отчаянии отправилась к Лужскому и сказала ему, что вынуждена отказаться от роли. Лужский сначала никак не мог понять, о какой роли я говорю, но, узнав, что меня привело в такое отчаяние, расхохотался и сразу успокоил меня, сказав: „Ну раз так, к черту двоюродную сестру. Вы будете дочкой двоюродной сестры, молоденькой, веселой девушкой“. У меня словно гора с плеч свалилась, и репетиции пошли на лад» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 49–50). Что касается 11‐й картины, то это, вероятно, разъезд гостей в доме Шуйского, в этой сцене А. Г. Коонен исполняла роль Мальчика, читающего молитву.

341

Димка – Шверубович Вадим Васильевич (1901–1981) – сын В. И. Качалова и Н. Н. Литовцевой. Впоследствии театральный деятель, педагог, сотрудник постановочной части МХАТа, преподаватель Школы-студии МХАТ, с 1954 г. возглавлял ее постановочный факультет, автор мемуарных книг о театре.

342

«Келья» – в сцене «Ночь. Келья в Чудовом монастыре» пьесы «Борис Годунов» А. С. Пушкина В. И. Качалов репетировал, а потом и играл роль Пимена.

343

Суфлер – вероятно, Лейн Яков Львович (1874 – после 1928) – актер, суфлер, режиссер, педагог. Много работал в провинции. В МХТ служил с 1903 по 1905 г. и с 1907 по 1910 г.: с должности суфлера перешел на должность помрежа.

344

…«мы отдохнем»… – Цитата из финального монолога Сони в пьесе «Дядя Ваня» А. П. Чехова: «Мы отдохнем! Мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах, мы увидим, как все зло земное, все наши страдания потонут в милосердии, которое наполнит собою весь мир, и наша жизнь станет тихою, нежною, сладкою, как ласка. <…> Мы отдохнем… Мы отдохнем! Мы отдохнем!»

345

Генеральная – имеется в виду показ подряд какого-то количества картин (до премьеры «Бориса Годунова» А. С. Пушкина 10 октября остается еще около трех недель). Подтверждение находим в записи от 20 сентября: «Вчера была генеральная 13-ти картин…»

346

Смирновы – Смирнова Надежда Александровна (1873–1951) – актриса, педагог. В 1906–1908 гг. в Театре Корша, затем в Малом театре, жена Николая Ефимовича Эфроса (1867–1923) – театрального критика, журналиста, редактора, драматурга, переводчика, историка театра (для женитьбы на ней в 1906 г. Н. Е. Эфрос принял христианство). Н. А. Смирнова и Н. Е. Эфрос – близкие друзья В. И. Качалова, лето 1907 г. они семьями совместно провели в Пузыреве Новгородской губернии, где также жили брат Н. А. Смирновой Александр (см. коммент. 8-46) и его жена Нина.

347

В черновиковой тетради А. Г. Коонен с набросками к мемуарам эта цитата, приведенная с некоторыми разночтениями, имеет дополнительной финал: «А впрочем – чем черт не шутит? А? Аличка?» (РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 97. Л. 86).

348

…у Адашева — концерт. – Драматические курсы А. И. Адашева давали благотворительные концерты в стиле литературного кабаре, где основными зрителями, а нередко и участниками были актеры МХТ. Эти концерты во многом предвосхищали возникшую чуть позже «Летучую мышь» Н. Ф. Балиева.

349

Как преображаются дневниковые записи А. Г. Коонен на пути к ее же мемуарам, как редактируются слова, можно проследить, сравнивая вышеприведенную цитату с ней же, переписанной во вспомогательную тетрадь с набросками для воспоминаний (23 сентября превращается тут в 25 сентября): «Даже если бы мое чувство к Вам разрослось до такой степени и я не [в] силах был бы жить так, как я живу, захотел бы все бросить и начать новую жизнь – я нашел бы в себе силы сказать себе: „нельзя“, потому что это – мой долг» (РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 97. Л. 86 об.).

350

…лицо испитое… – За два месяца до этого К. С. Станиславский писал жене: «Качалов вернулся, и не пьет больше водки…» (К. С. Станиславский – М. П. Лилиной. [16 августа 1907 г.] // Станиславский К. С. Собр. соч. Т. 8. С. 58). Впрочем, А. Г. Коонен могла вкладывать в это слово другое значение – «усталый, измученный» (ср. запись от 22 [августа 1907 г.]).

351

Когда Фанни [Ф. К. Татаринова] сказала сегодня <…> отозвались бы на него. – В сезоне 1907–1908 гг. в «Журнале о занятиях воспитанников Драматических курсов» Ф. К. Татаринова дает А. Г. Коонен такую характеристику: «Личные особенности: Очень нервная и „хворая“. Скрытная. Темперамент: Несомненно большой, но что-то есть в нем незаконченное, недоразвитое» (ГЦТМ им. А. А. Бахрушина. РО. Ф. 540. Ед. хр. 12. Л. 1). В «Примечаниях директрисы» сказано: «Классы посещает не вполне аккуратно. Не видно увлечения занятиями. Походка некрасивая. Легко плачет, по всякому пустяку. По-видимому, много работает самостоятельно. В классе всегда внимательна и корректна. В школу вносит некоторый дух противоречия. О ее здоровье следовало бы серьезно позаботиться, пока общая слабость и нервозность организма не выразилась в чем-либо определенном. Я ее никогда не видела искренно веселой и оживленной» (Там же. Л. 2). Вероятно, упоминая об общей слабости и нервозности А. Г. Коонен, Ф. К. Татаринова имела в виду случай, произошедший на репетиции спектакля «Жизнь Человека» 19 ноября 1907 г., за который К. С. Станиславский вынужден был принести извинения: «По моей вине репетиция затянулась. Я увлекся и не принял во внимание утомления танцующих учениц и сотрудниц, которые с 11 ч. утра танцевали еще в классе. Благодаря утомлению с г-жами Савинской и Коонен сделался обморок. Очень извиняюсь перед ними и сознаю свою ошибку» (цит. по: Выписки из высказываний К. С. Станиславского об А. Г. Коонен в 1907–1937 гг., присланные ей сотрудниками музея К. С. Станиславского // РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 498. Л. 1). Спустя некоторое время, после выпускных экзаменов в Школе МХТ, Ф. К. Татаринова добавляет запись: «Походка очень улучшилась, появилось некоторое оживление, к школе стала относиться внимательнее. На сцене заслужила общую похвалу режиссеров и дирекции. По-прежнему скрытная и требует внимания к ее здоровью. Оставлена при театре» (ГЦТМ им. А. А. Бахрушина. РО. Ф. 540. Ед. хр. 12. Л. 2).

352

Были с Ракитиным на «Прекрасной Елене». – Ракитин (Ионин) Юрий Львович (1882–1952) – актер, режиссер. Работал вместе с Вс. Э. Мейерхольдом в Товариществе новой драмы и в Студии на Поварской. В труппе МХТ с 1907 по 1911 г., затем перешел в Александринский театр. После революции работал в Югославии. 29 сентября 1907 г. в Театре Солодовникова исполнялась комическая опера Ж. Оффенбаха «Прекрасная Елена» с Марией Гущиной в роли Елены, с Виктором (Виталием) Селявиным – Парисом; капельмейстер Сильвио Барбини. Безымянный корреспондент газеты «Театр» удостоил спектакль одним коротким абзацем: «Не везет нынешний сезон оперному ансамблю в оперетке Солодовниковского театра. <…> Лучше других г-жа Гущина, кокетливая Елена. Хоры и массовые сцены по-прежнему страдают отсутствием движения и ансамбля» (<Б. п.> Вчерашние спектакли // Театр. М., 1907. № 57. 30 сент. С. 19).

353

Более поздняя приписка: «Годунов».

354

…открытка из «Одиноких». – «Одинокие» – спектакль МХТ по пьесе Г. Гауптмана (премьера – 16 декабря 1899 г., режиссеры К. С. Станиславский, Вл. И. Немирович-Данченко, художник В. А. Симов). На открытке наверняка В. И. Качалов в роли Иоганна Фокерата.

355

Горев пел изумительно. – В мемуарах А. Г. Коонен писала о А. Ф. Гореве: «У него был чудесный голос; отец готовил его к карьере оперного певца», а дальше, возможно, о том самом вечере: «Он так пел „Тоску“ у нас дома, что все, кто слышал его, не могли удержаться от слез» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 44, 45).

356

Завтра — генеральная. – Судя по всему, прогон спектакля «Борис Годунов» полностью.

357

…в «Мастерской» — чтение Зайцевской пьесы. – Вероятно, это была одна из трех первых пьес Б. К. Зайцева: «Любовь», «Верность» или «Пощада». Первые две опубликованы в 1909 г., третья – в 1914 г. «Верность» была поставлена А. А. Саниным в Новом драматическом театре в Петербурге в 1909 г., раздумывал о ее постановке и Вл. И. Немирович-Данченко.

358

Вчера было открытие. – Премьера спектакля «Борис Годунов».

359

«Вишневый сад» идет… <…> Вас. на сцене… – В. И. Качалов играл роль Пети Трофимова, позже перешел на роль Гаева.

360

Сегодня с таким упоеньем стонала в «Жизни человека». – Имеются в виду стоны за сценой. Похожее задание было у А. Г. Коонен и в спектакле «На дне» М. Горького: «Владимир Иванович предложил мне попробовать кричать за Наташу в сцене, когда Василиса обливает ей ноги кипятком. <…> На спектакле по знаку помощника режиссера я кричала и стонала так, как если бы на меня и в самом деле опрокинули ведро кипятку. Кричала почему-то с закрытыми глазами, может быть для того, чтобы лучше сосредоточиться» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 30–31). Проделывать это приходилось, находясь в люке под сценой.

361

Возможно, пьеса «Жорж Данден, или Одураченный муж» Ж.-Б. Мольера упоминается в связи с намечавшейся самостоятельной работой.

362

Конец дневниковой тетради. РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 118.

363

Внуково. – В тексте этой тетради Внуково не упоминается. Видимо, запись была сделана в уничтоженных впоследствии фрагментах дневника.

364

Первый из сохранившихся листов тетради до середины оборван.

365

Сегодня праздник. В театре ничего нет. – 15(28) августа празднуется Успение Пресвятой Богородицы. В двунадесятые праздники спектакли в театрах не игрались.

366

…на вечерней репетиции Василий Васильевич [Лужский] опять был взволнованный и трепетный. – Вероятно, А. Г. Коонен пишет о репетициях «Синей птицы», где В. В. Лужский играл роль Пса.

367

Еще один момент, и случилось бы то, чего не должно быть и не нужно… – Очевидно, что влюбленность в В. И. Качалова не мешала А. Г. Коонен летом 1908 г. неоднократно обращаться мыслями к В. В. Лужскому и состоять с ним в переписке. 27 июня предположительно именно этого 1908 года, заболев в своем одиноком путешествии по Европе (в деревушке недалеко от австрийского Земмеринга), Коонен адресует письмо с подробностями болезни именно В. В. Лужскому:

«Вот уже 4‐й день я лежу как пласт, и очень мне нехорошо. Окно у меня большое, и я вижу много неба, слышу, как птицы чирикают, как шелестят деревья. Ветер врывается такой свежий, бодрый, некоторые струйки его, мягкие и ласковые, долетают до моей постели и так приятно обволакивают горячую голову.

Сегодня мне чуточку лучше. Я вот могу – правда, с большими передышками – двигать карандашом. А то лежала почти без сознанья. Сегодня ночью мне показалось, что я умираю, но слабость была такая, что было все равно.

Звала здешнего доктора. Но он – нахал и идиот, и я его выгнала.

Под утро сегодня я очень плакала, и так как у меня есть привычка плакать громко, то я затыкала себе рот подушкой, и это меня так утомило, что потом несколько часов лежала, совсем не шевелясь, даже не могла говорить с хозяйкой, когда та вошла в комнату.

Я боюсь, что Вы ничего не понимаете из моих каракуль.

Подождите – отдохну.

Ну вот, теперь опять могу.

Я никому больше не буду писать, что больна, и Вы никому не говорите.

Хорошо? Бог даст, все обойдется. Сейчас мне сравнительно гораздо легче. Только очень я стала смешная. Сегодня утром я попросила у хозяйки зеркало, и когда увидала свое лицо, то и грустно стало, и смешно. Я все радовалась последнее время своему здоровому виду и „толстым“ щекам. И вдруг в 3 дня – щек как не бывало. Одни огромные глаза, черное от загара маленькое-маленькое лицо, без единой кровинки, и торчащие во все стороны вихры. Вероятно, такие лица должны быть на страшном суде. Правда. Очень смешная. Теперь, как немножко оправлюсь, – опять начну откармливаться. Хочется очень приехать осенью – здоровой.

Голубчик мой, мне вот так хорошо, что я могу сейчас поговорить с Вами, пожаловаться Вам. Уж очень тяжело лежать так, совсем-совсем одной.

Сейчас отдохну.

Ну вот.

Уж очень я Вам все печально пишу, ну да что же делать, слушайте. Через несколько дней, как только оправлюсь, поеду дальше. Румянцев пока еще ничего не писал, и я очень сильно сомневаюсь, что мы будем путешествовать вместе. Отсюда поеду в Венецию, а потом в Тироль, и уже там, среди его цветущих долин, буду набираться сил.

Ветер шумит.

Сегодня воскресенье, и дома никого нет, кроме 73-летней старухи. Тихо. Только оттуда, с улицы, доносятся голоса, порой смех, мягкий шум колес.

Люблю я жизнь очень.

А вот сейчас она вне меня, на стороне, а я как брошенная только издали ловлю ее звуки. Сейчас я вот пишу, и мысли у меня ясные.

Подождите, помочу голову одеколоном.

Пролила одеколон на бумагу.

Ах, Алиса Коонен, мало каши ела!

Так вот я говорю: сейчас я пишу, и голова у меня ясная, и то – такой хаос, как бывает, вероятно, у сумасшедших. Лихорадочно, напряженно работает мысль, торопливо вертятся как-то ненужные слова, какие-то случайные фразы, обрывки разговоров, воспоминания о каких-то совсем скучных событиях, далеких лицах. Ужас.

Ах, милый мой, хороший, если бы Вы только знали, какое это страданье – лежать вот так, какой-то плетью совсем одной. Ведь я так избалована лаской и заботой дома, и вот теперь никому до меня нету дела. Ну, не буду больше ныть. Надоела я Вам.

Вы знаете, я все-таки, вероятно, очень люблю театр. Сегодня ночью, когда мне было все равно, умирать или не умирать, только одно, как что-то невероятное, прекрасное, манящее, зовущее к жизни промелькнуло в мозгу – это театр.

Ну, прощайте, голубчик. Крепко жму Вашу руку.

Сейчас нужно будет подняться и написать адрес.

Пришлите открыточку – Italie. Verona post rest. А потом Autriche Botzen. p. r. мне.

Ужасно устала. Сейчас мягкий тихий совсем еще ранний вечер.

Открытку Вашу я получила. Спасибо» (Автограф // ГЦТМ им. А. А. Бахрушина. РО. Ф. 467. Ед. хр. 117).

Вполне вероятно, что письмо было не единственным, поскольку в мемуарах содержание письма к В. В. Лужскому описано в более сгущенных и трагических красках (см.: Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 63). Такими поступками Коонен, несомненно, провоцировала Лужского, бывшего в тот момент почти вдвое старше, надеяться на развитие отношений.

368

Приехал Костя [К. С. Станиславский] сегодня. – 15 августа 1908 г. К. С. Станиславский вернулся из‐за границы, где провел более двух месяцев.

369

Там, [в деревне <…> дочери Стаховича — они красивые, интересные <…>]. – «К лету 1908‐го Мария Петровна Стахович перебралась в Россию, и Алексей Александрович с женой и детьми Дженнинькой, Мишей и Драшкой провел [его] под Москвой, в Кривякино-Спасском, в имении сестры Марии Петровны Александры Петровны Ливен. Рядом с господским домом во флигеле-даче он поселил Качалова с женой и сыном Вадимом, а Качалов потянул за собой критика Н. Е. Эфроса. Друживший с Качаловым, прощавший артисту все его слабости, его „богемность“, Стахович подружился и с Эфросом» (Бродская Г. Жизнь и легенда Алексея Стаховича. Глава из неопубликованной книги. Цит. по: http://litbook.ru/article/11535/). У А. А. и М. П. Стахович было две дочери: Евгения Алексеевна (1886–1967/70) и Александра Алексеевна (1894–1909).

370

Болеславский (Сржедницкий) Ричард Валентинович (1889–1937) – актер, режиссер, педагог. В МХТ с 1908 по 1919 г., актер и режиссер Первой студии МХТ. Покинул Россию в 1920 г., принимал участие в гастролях МХАТа 1922–1924 гг. в Америке (как режиссер работал с массовкой и дублировал К. С. Станиславского в роли Сатина в «На дне»). В Нью-Йорке создал Лабораторный театр (The American Laboratory Theatre, 1923–1930), выпускал спектакли на Бродвее, сотрудничал с М. Рейнхардтом и Г. Крэгом. Ставил спектакли в Праге, Берлине, Париже, Лондоне. В Голливуде снял более 15 фильмов (1932–1937). Автор книги «Мастерство актера: первые шесть уроков» (N. Y.: Theatre Arts Books, 1933).

371

Тарасов. <…> он мне нравится. – Из дальнейших записей дневника следует, что не просто нравился, а позже А. Г. Коонен сформулировала то, что привлекло ее в Н. Л. Тарасове: «Я испытывала к Николаю Лазаревичу сложное чувство: он не был похож ни на одного из людей, с которыми я встречалась в это время. <…> Как-то во время прогулки Николай Лазаревич сказал: – Мне часто кажется, что за вашей жизнерадостностью и беспечностью скрываются какие-то совсем другие мысли и чувства, глубокие и серьезные. Мне думается, что со временем вы будете играть не только веселых девушек, но и драматические роли с большими сложными переживаниями. Слова Тарасова сильно взволновали меня. Как будто он проник в самые сокровенные уголки моей души. <…> Тарасов был одним из первых, увидевших то новое, что созревало во всем моем существе» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 79).

372

…роль. – Митиль в «Синей птице» М. Метерлинка.

373

…пьеса подвигается туго. – А. Г. Коонен вспоминала: «В ряде сцен техника подавляла актеров, не было необходимого равновесия отдельных частей спектакля. Некоторые сцены, проходные, вылезали на первый план, другие, по смыслу самые важные, оставались незамеченными» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 68).

374

Роль затрепалась. Живу на сцене не так хорошо, как раньше <…>. Беспокойно. Вчера чуть не ревела на репетиции. – В мемуарах А. Г. Коонен процесс работы над ролью Митиль выглядит значительно более гармонично: «Роль Митили почти немая, хотя девочка на протяжении всего спектакля не сходит со сцены. Вначале я как-то даже не замечала этого. Но мало-помалу у меня стали прорываться какие-то слова, фразы, восклицания. Я видела, что Сулержицкий записывал их. Постепенно моя роль росла и из немой становилась говорящей. Слова Константина Сергеевича о том, что „Синяя птица“ должна походить на фантазию ребенка, должна быть призрачна, как мечта или детский сон, пришлись мне по душе. Они вызвали у меня множество ассоциаций с собственным детством. Во мне словно пробудился мой детский мир, еще не далеко от меня ушедший: страсть к путешествиям, любовь к природе, жадный интерес ко всему фантастическому. Путешествие за синей птицей, все чудеса, которые сопровождали нас, я воспринимала как что-то естественное и органичное. И, вероятно, поэтому работа на репетициях совсем не казалась мне работой. Во всех перипетиях, которые переживали дети, отправившись на поиски синей птицы, я чувствовала себя маленькой Алисой <…>. Когда Константин Сергеевич в первый раз пришел смотреть нашу работу, он сказал, что я живу в роли правильно и естественно, и предложил Сулержицкому до поры до времени предоставить мне свободу. Текст, который я внесла в свою роль, Константин Сергеевич утвердил, и он был вписан в суфлерский экземпляр» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 67).

375

Кулаковский Н. И. – заведующий хором МХТ с 1907 г.

376

…Качалов из театра уходит. – В «Летописи жизни и творчества В. И. Качалова» А. В. Агапитовой лаконично сказано: «Еще весной 1908 г. шла борьба за Качалова между Художественным театром и Малым. Но он остался со Станиславским и Немировичем-Данченко» (Василий Иванович Качалов: Сборник статей, воспоминаний, писем. С. 510). В Дневниках директора Императорских театров В. А. Теляковского первое упоминание этой идеи появляется 20 февраля 1908 г.: «Сегодня приехал из Москвы Коровин. Он много рассказывал мне о настроении артистов Художественного театра, которые совсем озадачены переходом туда Нелидова вместе с Гзовской. Несомненно, что это начало падения или, вернее сказать, распадения театра. Коровин предполагает, что лучшие артисты уйдут и теперь время их взять к нам и этим освежить состав нашей труппы Малого театра. Он очень рекомендует Качалова, Москвина и Сулержицкого». На следующий день Теляковский записывает: «Коровин уехал сегодня в Москву. Я ему поручил переговорить с некоторыми артистами Художественного театра, а именно с Качаловым, Москвиным, Сулержицким и Книппер о возможности перехода их в Малый театр. В случае возможности какого-нибудь соглашения по моем приезде в Москву я буду с ними говорить. После перехода Гзовской и Нелидова в Художественный театр я считаю теперь возможным переманивать и к себе артистов Художественного театра». И еще через день, 23 февраля: «Качалов, переговорив с Москвиным и другими, сказал Коровину, что ответ они могут дать не раньше двух недель, – при этом Качалов добавил, что их переход может состояться не иначе как с Немировичем, ибо он будет защищать их интересы и он будет тот меч, который даст возможность артистам Художественного театра пробить себе дорогу в Малом театре. Без Немировича их вся энергия уйдет лишь на борьбу – а надо играть. Репертуар Станиславского совершенно не удовлетворяет артистов Художественного театра, а со вступлением к ним Гзовской и Нелидова они видят начало распрей и дрязг. Переговоры Коровин пока вел под секретом» (Теляковский В. А. Дневники Директора Императорских театров. 1906–1909. Санкт-Петербург / Под общ. ред. М. Г. Светаевой; Подгот. текста М. В. Львовой и М. В. Хализевой; Коммент. М. Г. Светаевой, Н. Э. Звенигородской, М. В. Хализевой. М.: АРТ, 2011. С. 389, 390, 391).

Спустя год, когда в должность управляющего труппой Малого театра вступил А. И. Южин, он снова стал вести длительные переговоры с В. И. Качаловым, убеждая его перейти на императорскую сцену. Однако заготовленный контракт – от 1 сентября 1910 г. – остался неподписанным актером, приславшим после разговора с К. С. Станиславским письмо А. И. Южину с такими строками: «Вчерашний разговор имел такой исключительный характер, сопровождался таким настроением, что в результате я почувствовал необходимость дать обещание, подкрепленное честным словом, не предпринимать никакого решительного шага в смысле перехода в другой театр и даже отложить об этом всякую мысль по крайней мере на два года. Что из этого выйдет – Бог знает, но слово дано, и мне остается только просить у тебя извинения за то, что я отнял у тебя столько времени на разговоры» (Ежегодник Малого театра за 1955–1956 гг. М.: Искусство, 1961. С. 25).

377

Надо жить, надо жить! – Цитата из пьесы «Три сестры» А. П. Чехова с измененными знаками препинания, реплика Маши в финале: «Надо жить… Надо жить…»

378

Сирени поблекли. – Мысленная реплика Ильи Ильича Обломова во время объяснения с Ольгой Ильинской в романе «Обломов» И. А. Гончарова.

379

…за сегодняшний год… – Репетиции «Синей птицы» М. Метерлинка длились больше года, со второй половины апреля 1907 г. до премьеры 30 сентября 1908 г. Вл. И. Немирович-Данченко писал жене: «Я положительно недоумеваю, как он [К. С. Станиславский. – М. Х.], задумав постановку так прекрасно, не мог в течение всего прошлого года увлечь своими идеями исполнителей. Много требовал, много орал, а увлечь не мог. А от одного ора ничего не выйдет. Но работает он без устали, даже удивительно, как много у него работоспособности» (Вл. И. Немирович-Данченко – Е. Н. Немирович-Данченко. [14 сентября 1908 г.] // Немирович-Данченко Вл. И. Творческое наследие: В 4 т. / Сост., ред., коммент. И. Н. Соловьевой. М.: МХТ, 2003. Т. 2. С. 49).

380

Вчера я была на Комиссаржевской. – 30 августа 1908 г. в театре «Эрмитаж» был первый спектакль гастролей Драматического театра В. Ф. Комиссаржевской (спустя ровно год после предыдущих), продлившихся почти месяц, до 28 сентября. На открытии игрался «Кукольный дом» Г. Ибсена с одной из коронных ролей Комиссаржевской – Норой.

381

Сегодня состоялось торжественное открытие филиального отделения. – В начале сентября 1908 г. К. С. Станиславский добивается создания задуманной им филиальной группы при МХТ из молодых актеров и сотрудников театра. Мотивировки были такие: «Выбрасывая из школы поодиночке, мы не достигаем никаких результатов ни в смысле пропаганды нашего искусства, ни в смысле улучшения провинциального искусства. <…> Следовательно, надо выпускать из школы не поодиночке, а целыми труппами. Первый успех такой труппы (не столько художественный, сколько материальный) вызовет подражание и даст хороший пример» (К. С. Станиславский – Вл. И. Немировичу-Данченко. 16 июля 1908 г. // Станиславский К. С. Собр. соч. Т. 8. С. 99). В. В. Лужский написал в дневнике о событии 6 сентября чуть более подробно, нежели А. Г. Коонен: «В верхнем фойе была собрана молодежь из труппы, Константин Сергеевич, Стахович, Сулержицкий. Объявлено об организации так называемой „филиальной группы“» (цит. по: Виноградская И. Н. Жизнь и творчество К. С. Станиславского. Т. 2. С. 133).

382

Получила свою Джессику. – Первый спектакль с молодежью филиальной группы – «Венецианский купец» У. Шекспира – было поручено подготовить В. В. Лужскому. А. Г. Коонен была распределена на роль Джессики. Спектакль не состоялся.

383

…похвалы, почти восторженные. – Восторги по поводу «Синей птицы» подтверждает и Вл. И. Немирович-Данченко: «…Вчера у нас была генеральная, потом замечания. Попробовали сыграть 5 картин кряду. Первые три вышли великолепно. Я думаю, на огромный успех. В зале были лица, не видевшие ничего раньше, – как Леонидов, Тарасов, Артем. Они говорят: „знаменито“, „захлебываешься от красоты“, „одна картина лучше другой“» (Вл. И. Немирович-Данченко – Е. Н. Немирович-Данченко. [14 сентября 1908 г.] // Немирович-Данченко Вл. И. Творческое наследие. Т. 2. С. 48).

384

В «Лесе»… – Речь идет о четвертой картине спектакля «Синяя птица» – «Лес», где оживали деревья. Картина была многострадальной: создателям казалось, что она утяжеляет спектакль: она то намечалась к сокращению, то перерабатывалась для облегчения монтировок, из‐за чего возникали конфликты с художником В. Е. Егоровым. Вскоре после премьеры спектакль стал идти без сцены «Лес».

385

«Лазурное» – в десятой картине пятого действия пьесы «Синяя птица» М. Метерлинка Митиль и Тильтиль попадают в Царство Будущего. По ремарке драматурга оно выглядит так: «Необъятные залы Лазоревого Дворца <…> Бесконечные ряды сапфирных колонн, на которых держатся бирюзовые своды. Все здесь, начиная со света, начиная с плит из ляпис-лазури и кончая еле видной глубиной сцены, в которой теряются последние арки, – все до последней мелочи, ярко-голубого, сказочно голубого, волшебно голубого цвета. <…> Залу наполняют, образуя красивые группы, Дети в длинных лазоревых одеждах» (Метерлинк М. Пьесы / Пер. Н. Любимова. М.: Искусство, 1958. С. 440). После премьеры спектакля МХТ Николай Эфрос писал: «Когда раздвинулся опять занавес, зрительная зала ахнула. Так очарователен лазоревый чертог, громадный и прозрачный, построенный из голубого света. И еще красивее, фантастичны в лучшем значении, группы голубых призраков» (Эфрос Н. «Синяя птица» (от нашего московского корреспондента) // Речь. СПб., 1908. 3 окт. Цит. по: Московский Художественный театр в русской театральной критике. 1906–1918. С. 161).

386

…я примирился с тем, что Гзовской не будет… – В августе 1907 г. К. С. Станиславский встречается с актрисой Малого театра Гзовской Ольгой Владимировной (1883–1962), которая «умоляет принять ее теперь же» в труппу МХТ. В августе–сентябре 1907 г. он занимается с Гзовской индивидуально актерским мастерством, готовя ее к работе в МХТ, – поступление планировалось с нового, 1908 года. Однако по этическим соображениям (некорректное поведение в отношении Малого театра и А. П. Ленского) МХТ не счел возможным принять ее в труппу. Ситуация к тому же осложнилась в ноябре 1907 г. конфликтом О. В. Гзовской и М. Н. Германовой, спровоцировав запутанные объяснения между основателями МХТ. Как пишет И. Н. Соловьева: «Позднее острота вопроса о приходе Гзовской усугубилась тем, что на решающую административную должность желал перейти из Малого театра ее муж, В. А. Нелидов; к тому же жалованье, назначенное Гзовской, было весьма высоким не только по сравнению с тем, что получали ее сверстницы – ученицы МХТ Коонен, Барановская, Коренева, но и по сравнению с жалованьем Савицкой и Книппер» (Гзовская Ольга Владимировна // Московский Художественный театр: 100 лет. Т. 2. С. 51). В. А. Теляковский в середине февраля 1908 г. пытался анализировать ситуацию: «Гзовская увлеклась Станиславским и Станиславский ею – это первый шаг новый в истории Художественного театра. Вдруг вынь да положь – Станиславскому понадобилась артистка. На ней он стал строить надежду театра. Нелидов, который в разговоре со мной отрицал свои отношения и любовь к Гзовской, с начала сезона отговаривал ее поступать в Художественный театр, а потом стал молчать и будто даже радоваться уходу. Стало ясно, что произошла какая-то перемена, и стали ходить слухи о его переходе. Последний раз он и сам мне это говорил – причем вся эта канитель мне так надоела, что я сказал: „Ну и отлично, уходите, может быть, это ваше призвание“. Нелидов, однако, сказал, что он решил остаться, но во всяком случае мое согласие на уход примет в соображение. Я его роли в этом театре совсем не понимаю и думаю, что это второй шаг, сделанный Станиславским для распадения театра» (Теляковский В. А. Дневники Директора Императорских театров. 1906–1909. С. 381–382).

387

На душе такая темь, такая пустота. Роль опять остановилась на мертвой точке. – О репетициях «Синей птицы» О. Л. Книппер-Чехова, занятая в спектакле в роли Ночи, писала, отмечая взнервленность атмосферы: «У нас жарят вовсю „Синюю птицу“, и, кажется, будет очень интересно. Работают нервно, злятся» (О. Л. Книппер-Чехова – В. Л. Книпперу. 24 сентября 1908 г. Цит. по: Виноградская И. Н. Жизнь и творчество К. С. Станиславского. Т. 2. С. 134).

388

Я не счастлива своим успехом… – Позже А. Г. Коонен уже более объективно вспоминала и об успехе спектакля, и о своем собственном: «Трудно описать столпотворение, которое было за кулисами после премьеры „Синей птицы“. Поздравить Константина Сергеевича и актеров пришли родные, друзья – писатели, художники, артисты. Все обнимались и целовались. Я очень полюбила свою Митиль, гордилась тем, что вскоре она завоевала любовь театральной Москвы, и особенно радовалась тому, что многие большие люди в искусстве высоко ценили спектакль. Скрябин иногда специально приходил на первый акт посмотреть, как просыпаются дети, как они танцуют, сидя на столе, едят воображаемые пирожные и ссорятся. После „Синей птицы“ я получала много писем от зрителей. В одном из них меня всерьез спрашивали, сколько мне лет» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 69–70). Любовь Гуревич в газете «Слово» писала: «Все французские театры, которым Метерлинк предлагал свою вещь, отказались ее поставить. Московский Художественный театр принял ее и сделал из нее чудо» (цит. по: Виноградская И. Н. Жизнь и творчество К. С. Станиславского. Т. 2. С. 136).

389

Юбилей. – 14 октября 1908 г. праздновалось 10-летие Московского Художественного театра. Газета «Русское слово» в этот день писала: «Такого торжества, которое приготовлено сегодня для Художественного театра, не было никогда ни у одного театра в России» (Яблоновский Сергей <Потресов С. В.>. Юбиляры и триумфаторы. Цит. по: Московский Художественный театр в русской театральной критике. 1906–1918. С. 168). В 11 часов утра собралась вся труппа, ученики, сотрудники и служащие театра. Когда К. С. Станиславский и Вл. И. Немирович-Данченко «показались в зале, наш хор и почти все, кто тут был, стали петь „Славу“ и осыпать их цветами. И такое громадное волнение охватило нас, что мы плакали, как дети. Владимир Иванович и Константин Сергеевич целовались и обнимались со всеми и тоже не могли сдержать слез» (М. Г. Савицкая – М. С. Геркен. 16 октября 1908 г. Цит. по: Виноградская И. Н. Жизнь и творчество К. С. Станиславского. Т. 2. С. 140). После кулуарного театрального торжества началось официальное чествование с речами и поздравлениями. В ответной речи К. С. Станиславский, в частности, сообщил о создании «юной труппы филиального отделения», которая должна помочь выполнить одну из основных задач МХТ – добиться общедоступности его искусства. (Вечером, несмотря на юбилей, вся труппа во главе с К. С. Станиславским провожала на Брянском вокзале прах А. П. Ленского, который должен был быть похоронен в своем имении в Киевской губернии.)

390

Я не могу уже больше писать. <…> Слов нет больше. – Возможно, этим объясняется двухмесячный перерыв в записях.

391

О новом увлеченье… – По-видимому, как следует из дальнейших записей, подразумевается Н. Л. Тарасов.

392

«Кабаре» – так называли в МХТ театр-кабаре «Летучая мышь». Речь идет о представлениях его первого года.

393

Была у Станиславского. Как он верит в меня. – Интуиция не обманула А. Г. Коонен – накануне К. С. Станиславский написал в письме: «Театр блеснул еще одной молодой артисткой – Коонен, на которую я возлагаю большие надежды» (К. С. Станиславский – В. В. Котляревской // Станиславский К. С. Собр. соч. Т. 8. C. 120).

394

Гильда – героиня пьесы «Строитель Сольнес» Г. Ибсена. «Еще в юные годы, когда я, как и вся молодежь того времени, очень увлекалась драматургией Ибсена, я отдавала предпочтение <…> „Строителю Сольнесу“, „Гедде Габлер“, „Женщине с моря“», – вспоминала впоследствии А. Г. Коонен (Страницы жизни. С. 434), заявившая Вл. И. Немировичу-Данченко о своем выборе отрывка с этой ролью для самой первой самостоятельной работы в театре (см.: Там же. С. 37).

395

…башня… – А. Г. Коонен не оставляют мысли о пьесе «Строитель Сольнес» Г. Ибсена, где главным символом служат высокие башни, возведенные Халваром Сольнесом.

396

Еще одна победа. «Три сестры»… – 16 февраля 1909 г. состоялась премьера возобновленного К. С. Станиславским спектакля «Три сестры», не шедшего с 14 мая 1907 г. А. Г. Коонен была занята в спектакле в роли Певицы (уличная певичка – персонаж, отсутствующий у А. П. Чехова).

397

Баттистини Маттиа (1856–1928) – итальянский оперный певец, баритон, мастер бельканто. В 1890–1910‐х гг. регулярно гастролировал в Москве и Петербурге, пользовался огромным успехом у публики. В черновиках к книге мемуаров А. Г. Коонен писала: «Баттистини. Мне нравилось в нем все: „Тангейзер“, „Риголетто“, „Фаворитка“, „Таис“, „Демон“» (Коонен А. Г. Страницы из жизни: Воспоминания. Разрозненные черновые записи о своей жизни и работе в Художественном театре в 1908–1913 годах // РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 97. Л. 38 об.).

398

Второй день я в Петербурге. – МХТ выехал на традиционные весенние гастроли в Петербург 22–23 марта 1909 г. Сами гастроли проходили с 30 марта по 3 мая. Художественники на этот раз привезли три премьеры сезона 1908–1909 гг. («Синяя птица» М. Метерлинка, «Ревизор» Н. В. Гоголя, «У царских врат» К. Гамсуна) и возобновленные «Три сестры» А. П. Чехова.

399

Живу чинно с Костей [К. С. Станиславским] в Английском пансионе. – В «Английском пансионе» Шперка (Михайловская улица, 2) К. С. Станиславский и М. П. Лилина останавливались во время гастролей МХТ в Петербурге. А. Г. Коонен вспоминала: «…Константин Сергеевич неожиданно заявил, что хочет поселить меня в Английском пансионе, где всегда останавливались Станиславские. Я знала, что пансион дорогой, и мне было неловко, что Константин Сергеевич будет оплачивать мои счета. Но он сообщил об этом таким категорическим тоном, что я поняла – спорить бесполезно. <…> Первое время, очутившись под бдительным надзором Константина Сергеевича, я чувствовала себя не в своей тарелке» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 84).

400

…в ту нашу первую весну… – Речь про весну 1907 г., тоже гастроли в Петербурге, – тетрадь дневников за этот период (как и тетрадь с записями о гастрольной весне 1908 г.) не сохранилась, воспоминания об этой весне и отношениях с В. И. Качаловым даны пунктирно в записи от 23 мая 1907 г.

401

Волнуюсь за «Птицу». – Спектакль «Синяя птица» должен был идти в день открытия гастролей 30 марта 1909 г. Играли традиционно в помещении Михайловского театра, волновались все: «За кулисами было очень тревожно, так как сцена отвратительная, неприспособленная…» (К. С. Станиславский – К. К. Алексеевой. 31 марта 1909 г. // Станиславский К. С. Собр. соч. Т. 8. С. 129).

402

Балтрушайтис Юргис Казимирович (1873–1944) – русский и литовский поэт-символист и переводчик, дипломат. Принимал участие в работе МХТ, Свободного театра, Камерного театра. В своих мемуарах А. Г. Коонен писала о нем: «Балтрушайтис вошел в мою жизнь незаметно, как бы неслышными шагами. <…> Как все замкнутые и молчаливые люди, Балтрушайтис любил писать письма» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 78). В РГАЛИ хранятся пять писем Ю. К. Балтрушайтиса к А. Г. Коонен (1909, 1914 гг.), и там действительно встречаются фразы: «Буду писать Вам каждое утро» (Автограф. [Без даты] // РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 193. Л. 3) и «Видите, я опять часто пишу Вам…» ([Без даты] // Там же. Л. 7); около 50 писем 1909–1913 гг. и ряд недатированных хранятся в рукописном отделе ГЦТМ им. А. А. Бахрушина (Ф. 467. Ед. хр. 119–169), 43 письма опубликованы (на русском и литовском) в книге: Baltrušaitis J. Laiškai / Vyr. Redaktorius G. Mikelaitis. Vilnius, 2015. P. 180–271. Чаще всего Ю. К. Балтрушайтис обращается к А. Г. Коонен «дорогой друг», но встречаются и обращения «милая душа», «родная душа», «милый человек», «милый друг». Письма полны туманностей, намеков, признаний и, разумеется, стихов. В одном из самых пространных и откровенных посланий в постскриптуме приписано: «Уничтожайте все мои письма» (Ibid. P. 203).

403

Играла скверно. Очень старалась… От этого навязчиво выпирала характерность. – В письме дочери, отправленном после второго показа «Синей птицы» 31 марта, К. С. Станиславский писал: «Играли средне. Особенно жаль Коонен, которая струсила, переволновалась и напирала на реплики, слишком много смеялась, визжала, слишком подчеркивала детский тон. На первом спектакле ее не оценили…» (К. С. Станиславский – К. К. Алексеевой. 31 марта 1909 г. // Станиславский К. С. Собр. соч. Т. 8. С. 129).

404

Вчера были у Боткиных. – Боткин Сергей Сергеевич (1859–1910) – врач, коллекционер, его жена Боткина (урожд. Третьякова) Александра Павловна (1867–1959) и их дочери Александра Сергеевна (1897–1985) и Анастасия Сергеевна (1892–1942). А. П. Боткина – дочь знаменитого П. М. Третьякова (в шутку ее называли «дочкой Третьяковской галереи»). Семья знатоков искусства была близка не только кругу художников, но и Художественному театру. К. С. Станиславский, О. Л. Книппер, В. И. Качалов и многие другие актеры бывали в доме петербургских Боткиных. А. Г. Коонен вспоминала: «Сергей Сергеевич Боткин, сын знаменитого доктора Боткина, чьим именем названы больницы в Москве и Ленинграде, как и его отец, был профессором Военно-медицинской академии. Блестяще образованный, большой любитель и знаток искусства, он был близким другом многих замечательных художников: Серова, Сомова, Бенуа, Добужинского. <…> Примечателен был и сам дом на Фурштадтской, с окнами, выходившими в Таврический сад. Дом был построен в стиле Петровской эпохи, и большая парадная комната называлась „петровской“, а гостиная, обтянутая шелковым штофом в мелких розочках, – „екатерининской“. Несмотря на обилие старинных вещей и замечательных картин, дом вовсе не производил впечатления музея. <…> По традиции после заутрени разговлялись у Боткиных. Необыкновенно красиво выглядел тогда большой круглый стол с множеством цветов, которыми славился в то время Петербург. Они венком были разбросаны на скатерти» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 88–89).

405

Крэг Эдвард Генри Гордон (1872–1966) – английский режиссер, художник, теоретик театра – приехал в Петербург в этот день, 3 апреля 1909 г., для работы с К. С. Станиславским над «Гамлетом». Спектакль впоследствии был осуществлен совместными силами К. С. Станиславского, Г. Крэга и Л. А. Сулержицкого (премьера – 23 декабря 1911 г.). Крэг и Станиславский впервые узнали друг о друге от Айседоры Дункан, и Станиславский решил «выписать великого режиссера, чтобы тем дать толчок нашему искусству» (см.: Островский А. Крэг Эдвард Генри Гордон // Московский Художественный театр: 100 лет. Т. 2. С. 99–100). Крэг предполагал отдать А. Г. Коонен роль Офелии, но в итоге ее играла все-таки перешедшая в МХТ О. В. Гзовская. Коонен же Крэг подарил свою фотографию с надписью: «Моей идеальной Офелии – мисс Коонен» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 135). Во время же знакомства в Петербурге Крэг полушутя заявил К. С. Станиславскому: «Что вы скажете, если я увезу мисс Коонен в Италию и сделаю для нее маленький театр, где она будет играть одна? Мне кажется, это может быть интересным экспериментом» (Там же. С. 134).

406

Я кокетничала с Крэгом, Крэг влюбленно на меня смотрел… – Судя по всему, обворожить Г. Крэга А. Г. Коонен успела еще осенью 1908 г., во время его первого приезда в Москву. Во всяком случае, уже в ноябре 1908 г. она получает из Флоренции от режиссера почтовую открытку с репродукцией картины Сандро Боттичелли «Возвращение Юдифи» и следующим английским текстом под заголовком «Загадка»: «Если когда-нибудь Вам пришлось бы обезглавить мужчину, попытайтесь сделать это так, как изображено на открытке. И каждый будет у Ваших ног. Но лучше все же никому не отрезать головы, тогда по крайней мере один мужчина сможет любить Вас. На память о Гордоне Крэге» (Автограф // РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 285. Л. 3. Русский перевод – л. 9). РГАЛИ ошибочно датирует эту открытку 2 марта 1911 г., тогда как на двух московских штемпелях значится: 22 ноября 1908 г. и 23 ноября 1908 г. Помимо нее в РГАЛИ хранятся и другие открытки и письма Крэга к А. Г. Коонен 1911 и 1923–1924 гг., одна из открыток – 1911 г. – написана не на английском, а на немецком языке: «Огромное спасибо за Вашу прекрасную фотографию из „Трех сестер“. Мне она очень понравилась. Балтрушайтис был у меня – он первый русский из московского театра, который ко мне приехал. Очень серьезный человек, очень деликатный, говорит мало. Я надеюсь вскоре приехать в Москву, и мы пойдем кататься на коньках – хотите? И будем обо всем думать и мало разговаривать, не правда ли? Напишите мне. Расскажите об Испании и прочем, Алиса Коонен» (Автограф // РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 285. Л. 2), и на лицевой стороне открытки с изображением маски комедии дель арте: «Сердечно приветствую Вас. Вам понравилось в Испании?» (Там же. Л. 2 об.). (Здесь чрезвычайно интересно дважды упоминаемое посещение А. Г. Коонен Испании – никаких сведений о такой поездке в годы пребывания актрисы в МХТ не имеется.) А. Г. Коонен цитирует фрагмент этого послания в своих мемуарах, как всегда, немного творчески переработав: «Если мне удастся приехать в Москву, мы будем бегать на коньках, о многом вместе думать и мало разговаривать (как Балтрушайтис). Хотите?» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 135). В начале 1920‐х гг. Крэг возвышенно писал, ссылаясь на английские журналы: «Я читал, что вас называют новой Рашелью – это неверно. Она была лишь ранним изданием Коонен» (Автограф // РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 285. Л. 6–6 об. Русский перевод письма – л. 12), – сравним с мемуарами: «Во время гастролей Камерного театра в Париже он писал мне: „Во французских газетах я читал, что вас называют новой Рашелью, это неверно, она была ранним изданием Коонен“» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 135) – английские журналы тут заменены на французские газеты.

407

Сегодня вечером свиданье с Леонидом Андреевым. Мне жаль его… Он стал старый и грустный. – Андреев Леонид Николаевич (1871–1919) – писатель, драматург. Начиная с первой пьесы все свои драматические произведения отправлял в МХТ. Позднее признавался: «Не будь Художественного театра, я и не подумал бы писать пьес» (цит. по: Егошина О. Андреев Леонид Николаевич // Московский Художественный театр: 100 лет. Т. 2. С. 11). В мемуарах А. Г. Коонен встречам, московским и петербургским, и отношениям с Л. Н. Андреевым щедро выделено место (см.: Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 51–54), значительно больше, чем многим другим выдающимся современникам, с которыми ее сводила артистическая судьба. Познакомились они на репетиции спектакля «Жизнь Человека» по пьесе Андреева, встречались во время его приездов в Москву (он уверял, что Коонен похожа на его покойную жену), переписывались (несколько писем Л. Н. Андреева к А. Г. Коонен опубликованы Г. Д. Эндзиной под названием «Встречи в Художественном театре» в альманахе «Встречи с прошлым». М.: Советская Россия, 1978. Вып. 3. С. 91–99). «Мне всегда было интересно с Андреевым. Он жил тогда между Москвой и Петербургом. Из Петербурга часто писал мне чудесные длинные письма. Как-то он долго не мог вырваться в Москву и прислал мне свою фотографию с шутливой надписью: „Весной называется время года, когда природа пробуждается от долгого зимнего сна, на деревьях набухают почки и Художественный театр едет в Петербург. Далеко до весны!“» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 52).

Письма Л. Н. Андреева к А. Г. Коонен конца 1907 – начала 1908 г. (после смерти 28 ноября 1906 г. его жены А. М. Андреевой (Велигорской)) полны неприкрытой страсти: «Дорогая моя, какие страшные вещи случаются на свете! Кто Вы – ведь я Вас не знаю, ведь так мало времени прошло, как я увидел Вас – и все перевернулось. То вдруг загорелась надежда на жизнь, на большую, светлую, неизведанно прекрасную жизнь, то вот, как сейчас – тоска и такая печаль, такая печаль. Я никогда не плачу, не умею, а сейчас мне хочется плакать, уткнуться в подушку и плакать, как плачут женщины и дети. И жаловаться кому-то, что так жестока и бессмысленна жизнь. Вот я увидел Вас, и вдруг улыбнулась навстречу Вам моя измученная душа, даже о жизни возмечтала – а Вы чужая, а Ваше сердце закрыто для меня. Как с этим помириться – Ваше сердце закрыто для меня! Что же тогда делать? Куда идти? опять пить и искать нечаянной смерти? <…> Как Вы думаете обо мне? Каким я Вам представляюсь? Вероятно, очень нелепым. Да. Это возможно. Со стороны, вероятно, я очень нелеп. Но неужели только нелепым? Как бы хотелось мне забраться в Вашу голову и узнать Ваши настоящие глубокие мысли обо мне – о нем. Только не думайте, дорогая моя, что я всегда так откровенен и искренен, как с Вами. Вы… это Вы. Когда Вы будете у меня, я расскажу Вам мою жизнь, чтобы Вы знали, какой я. Боже мой, я превращаюсь в идиота: сейчас ходил по комнате и думал: вот здесь будете сидеть Вы, и так становилось весело, что хоть кричи» (14 декабря [1907 г.] // Встречи с прошлым. С. 94, 95); «Как живете, Алиса Георгиевна? Слежу по газетам за репертуаром и думаю: вот сейчас она танцует. А перед этим, может быть, плакала, и, когда говорила по телефону, голос у нее звенел слезами. Или смехом? Смеетесь Вы или плачете? Или то и другое вместе? Алиса Коонен, Алиса Коонен!..» (30 января 1908 г. // Там же. С. 96); «Я очень злой, Алиса Коонен, и не могу радоваться чужой радостью, когда и в жизни и на душе так одиноко и пусто. Хочется своей радости, своей весны. Вы хорошая девушка, очень милая, даже добрая, и глаза у вас прекрасные. И то, что по бокам у вас такие смешные зубы – тоже хорошо, очень хорошо. Но не обманывайте меня вашими ясными глазами, не кушайте меня живым вашими милыми зубками – скажите мне правду» (15 февраля [1908 г.] // Там же. С. 97–98). Судя по всему, к моменту встречи 7 апреля 1909 г. романтическое чувство Андреева к Коонен уже позади – 6 апреля 1908 г. Л. Н. Андреев обвенчался в Крыму с Анной Ильиничной Денисевич, хотя дружеские отношения со временем восстановились, судя по письму, относящемуся примерно к тем дням, когда сделана комментируемая запись: «Милая Алиса Георгиевна! Помните, как я встречал Вас однажды у подъезда – и прозевал? Голубчик! Я так не верю в свою способность встретить, что и теперь, наверное, прозеваю. Голубчик! Приезжайте прямо ко мне от Дункан – я буду ждать. <…>» ([Без даты] // Встречи с прошлым. С. 99).

Одно из последних их свиданий происходило тоже во время петербургских гастролей (год не ясен): «Бледный, худой, страшно возбужденный, он вошел ко мне в уборную и неожиданно вытащил из кармана револьвер. Не помня себя, я бросилась к нему, схватила его за руку. Меня охватило острое чувство жалости. Я усадила его на диван, всячески стараясь успокоить. Он быстро отошел, как-то весь обмяк. Жалко улыбнувшись, сказал: – Опять я напугал вас. Не бойтесь. Я ведь всегда ношу эту штуку с собой. Его вспышки быстро переходили в депрессию» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 53–54).

408

Сейчас с Дункан… – Выступление американской танцовщицы, основоположницы свободного танца Айседоры Дункан (1877–1927) 8 апреля 1909 г. на сцене Малого театра Литературно-художественного общества журнал «Театр и искусство» анонсировал так: «В первый раз в России танцы под историческую и современную музыку» (1909. № 13. 29 марта. С. 234). Программа была повторена 13 апреля. До этого, 6 апреля, Дункан исполняла «Ифигению в Авлиде» на музыку оперы К. В. Глюка.

409

…после «Царских врат». – Имеется в виду спектакль «У царских врат» («У врат царства») К. Гамсуна (премьера – 9 марта 1909 г., режиссеры Вл. И. Немирович-Данченко, В. В. Лужский, художник В. А. Симов). Главную роль – Ивара Карено – играл В. И. Качалов.

410

Вчера была на «Валькирии»… – 13 апреля 1909 г. в Мариинском театре в «Валькирии» Р. Вагнера партии исполняли: Валентина Куза – Брунгильда, Марианна Черкасская – Ортлинда, Владимир Касторский – Вотан, Иван Ершов – Зигмунд.

411

Вчера после Дункан… – 13 апреля 1909 г. состоялся прощальный вечер петербургских гастролей Айседоры Дункан, состоявший из выступлений на музыку Шопена и Бетховена. «Страстной, полной восторгов и радостных криков мазуркой Re major и вальсом Ges-dur Шопена, где радостное, отрадное журчанье лесного ключа в майское ясное утро, – прощалась Дункан с Петербургом» (Крушинин В. Айседора Дункан // Театр и искусство. 1909. № 16. 19 апр. С. 296). В зале присутствовал и К. С. Станиславский, ему Дункан посвятила мимическую сцену без музыки, исполненную на бис: «…босоножка сделала несколько кругов по сцене и остановилась, точно отмахиваясь от надоедливой мухи. Потом сделала еще несколько кругов и опять остановилась в прежней позе… Так продолжалось несколько раз, пока, устав бегать, плясунья не свалилась на пол. Это должно было означать смерть» (Последняя гастроль Айседоры Дункан // Петербургская газета. 1909. 14 апр.).

412

…приехала домой… – в Английский пансион.

413

…пришла из театра ужасов… – В 1908 г. спортивный манеж и конюшенный флигель во дворе дома графов Шереметевых (Литейный просп., 51) переоборудовали по проекту инженера А. А. Максимова в театр, который стали сдавать в аренду. Театр открылся как «Литейный театр. Театр сильных ощущений». Первоначально театр предназначался для представления пьес – в основном одноактных – из репертуара парижского театра «Гран-Гиньоль». Но уже в октябре 1909 г. афиши сообщали: до десяти часов вечера – сильные ощущения, с половины одиннадцатого – веселый жанр. Затем «ужасающие пьесы» постепенно исчезли из репертуара. А. Г. Коонен в апреле 1909 г. успела побывать на представлении в полноценном театре ужасов.

414

Выписывая из дневника в тетрадь с черновыми набросками для книги мемуаров эти впечатления об А. Дункан, А. Г. Коонен добавляет в запись еще одну фразу: «Мне кажется, она очень одинока» (РГАЛИ. Ф. 2768. Оп. 1. Ед. хр. 97. Л. 21).

415

Бильбасовы – семья, близко общавшаяся с семьей К. С. Станиславского, а как следствие, со многими в МХТ: Бильбасова Ольга Андреевна (?–1913) – дочь издателя и журналиста А. А. Краевского, после него владелица дома в Петербурге на Литейном проспекте, 11, в котором жила М. Г. Савина, и Бильбасов Василий Алексеевич (1837/38–1904) – муж О. А. Бильбасовой, историк, журналист, публицист. А. Г. Коонен вспоминала: «…интересным домом, близким к Художественному театру, был дом О. А. Бильбасовой – тети Оли, как ее называли в Петербурге. Обладавшая острым умом, великолепно разбиравшаяся в искусстве, она была блестящей собеседницей, ее суждения ценили самые прославленные певцы, актеры, литераторы, постоянно посещавшие ее. Дом Бильбасовой славился на весь Петербург своими зваными обедами» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 89).

416

Вчера были на именинах у Боткина. – Имеется в виду Боткин Сергей Сергеевич (см. коммент. 5-41).

417

«Мертвый город». – Упоминания Д’Аннунцио и его пьесы «Мертвый город» появляются в дневниках А. Г. Коонен на протяжении 1906–1909 гг. В ее мемуарах есть фрагмент, посвященный взаимоотношениям с этой пьесой: «Вольнослушательница театра Вендерович взяла для показа Владимиру Ивановичу одну из коронных ролей Дузе – роль слепой Анны из „Мертвого города“ Д’Аннунцио. Меня она просила сыграть в этом отрывке тоже сильную трагическую роль Бьянки-Марии. Я так увлеклась этой работой, что некоторое время не могла думать ни о чем, кроме „Мертвого города“. Не замечая некоторой искусственности пьесы, я вкладывала в образ Бьянки весь пыл моей души. <…> Примерно через месяц Владимир Иванович назначил день показа. <…> Через некоторое время нас смотрел Станиславский. Он показался мне взволнованным и даже немного растерянным. <…> Много лет спустя мне показали выдержку из хранящегося в архиве письма Немировича к Станиславскому, в котором он упоминает о показе „Мертвого города“» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 82). В этом письме Вл. И. Немирович-Данченко писал К. С. Станиславскому: «…месяца полтора назад меня школа в полном составе просила разрешить заниматься с нею [М. Н. Германовой]. Зная, как точат на нее зубы многие из наших дам, я отказал в официальном утверждении ее преподавательницей, а сказал, что ничего не буду иметь против ее частных занятий. <…> Вчера она просила посмотреть сцену из „Мертвого города“ – Коонен и Вендерович. <…> …я давно не помню, чтоб такой безумно трудный в литературном смысле отрывок я прослушал (два раза) с чувством удовлетворения в смысле простоты, интеллигентности и понимания возвышенных чувств. Не то что М. Н. понимает это, но свое понимание она великолепно вложила в души этих молодых девиц, и те живут этим пониманием. Пусть это мало сценично, не ярко, но это искренно и на высоте красивых образов. Вендерович меня мало интересовала. Что же касается Коонен, то я был поражен серьезностью и глубиной переживания ее роли. Из веселенькой Митили стала 20-летняя девушка с серьезным взглядом, устремленным в самые глубины душевной красоты. Суметь схватить в Д’Аннунцио эту красоту и суметь вложить ее в душу девушки, которая до сих пор знала только Митиль и автомобиль Тарасова, – согласитесь, это такая победа, на которую не многие из наших способны. Да и кто? <…> …я не вижу никого из наших преподавателей – ни Москвина, ни Лужского, ни Александрова, ни Савицкой, ни Халютиной, кому бы я с таким доверием поручил заняться Коонен и пробудить в ней серьезные девические струны. <…> И давно уже я не видел среди наших учеников такого трепетного отношения к своей работе. Давно не видел, чтобы ученицы вместе с своей преподавательницей так волновались, горели и любили друг друга. И насколько все это, о чем я Вам пишу, насколько это неизмеримо выше всего того, что так заполонило наш театр! <…> Коонен вчера я очень похвалил» ([Декабрь 1908 г.] // Немирович-Данченко Вл. И. Творческое наследие. Т. 2. С. 68–69).

418

Более поздняя запись. Возможно, она относится к словам из письма Вл. И. Немировича-Данченко к К. С. Станиславскому по поводу автомобиля Н. Л. Тарасова, приведенным в комментарии.

419

Пушкино – дачное место, расположенное в непосредственной близости от одноименной станции Московско-Ярославской железной дороги.

420

Папа – Коонен Георгий (Георгий-Северин) Осипович (1850?–1919?) – судебный поверенный фламандского происхождения. Рассказ А. Г. Коонен об отце более чем колоритен: «Родился он в Вильно, мать его была полька, отец бельгиец. Где он учился, что окончил, чем занимался в юности, мне всегда было неясно. У меня, например, сохранилась афиша симферопольского городского сада, извещавшая, что „знаменитый пиротехник Георгий-Северин Коонен сожжет блестящий фейерверк“. Отец рассказывал, что он рано ушел из дому и много странствовал по свету. Позднее выяснилось, что, попав на какой-то греческий остров, он женился на красавице гречанке из местного высшего общества, потом, оставив молодую жену, уехал по делам в Россию. <…> Приехав в Москву и в первый же день проходя по Леонтьевскому переулку, отец увидел мою маму. <…> …она не могла устоять перед его обаянием, добротой, открытым характером; отказав богатому жениху, она вышла замуж за папу. Важные родственники были шокированы, и мама почти прекратила всякие отношения с ними.

Разумеется, она ничего не знала о том, что где-то в Эгейском море у ее мужа есть другая законная жена. Я думаю, что он и сам со свойственной ему легкостью мыслей позабыл об этом. Но как-то к нам в дверь позвонил красивый смуглый мальчик и спросил, где он может повидать дедушку. Это оказался сын дочери моего отца, о существовании которой он и не подозревал. Она родилась уже после его отъезда. Произошла ужасная сцена, совсем как в старинной мелодраме. Мама горько плакала, но в конце концов простила отца, и все осталось по-прежнему.

<…> Когда я была маленькая, отец часто рассказывал нам, детям, о каких-то мифических фламандских предках. Он недолюбливал бельгийцев, говорил, что они мелкие буржуа, и восхищался фламандцами. „Помни, ты фламандка, фамилия Коонен не склоняется“, – говорил он, посадив меня к себе на колени» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 10–11).

Как и в случае с годом смерти матери А. Г. Коонен, год смерти отца тоже вызывает сомнение (хотя именно 1919 год выбит на могильной плите Северина Коонена и подтвержден документами в конторе Введенского кладбища), поскольку в мемуарах сказано, что за время отсутствия актрисы в Москве в связи с продолжительными зарубежными гастролями Камерного театра 1930 г. (апрель – октябрь) умерли ее отец и няня (см.: Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 337). Расхождение в вариантах даты смерти в 11 лет выглядит очень странным, но о существовании какого-то другого Северина Коонена сведений нет, а в той же могиле позже похоронен целый ряд членов семьи А. Г. Коонен.

421

…письмо от Василия Васильевича [Лужского]. – Найти письмо не удалось.

422

…если я провалю роль… – А. Г. Коонен имеет в виду роль Верочки в «Месяце в деревне» И. С. Тургенева. Первые беседы К. С. Станиславского с участниками будущего спектакля состоялись еще на гастролях в Петербурге весной 1909 г., с началом сезона предполагалось приступить к репетициям. Роль Верочки не стала ни провалом, ни триумфом А. Г. Коонен и уж точно не стала ее любимой ролью: «Образ Верочки казался мне голубым, ее смирение и наивность в первых актах никак не увлекали меня. Втайне у меня даже шевельнулась мысль: „Вот если бы Наталья Петровна!“, но я даже самой себе не решилась бы в ней прямо признаться, прекрасно понимая, что ни как актриса, ни как женщина я до этой роли еще не доросла.

Мне казалось, что Коренева гораздо больше, чем я, подходит к Верочке, и я прямо заявила об этом Константину Сергеевичу. Он очень удивился, сказал, что впервые слышит от молодой актрисы, получившей роль, что другая актриса может сыграть ее лучше, и даже похвалил меня за это. Но тут же добавил, что в педагогических целях считает для меня необходимым работать над ролью Верочки, тем более что в этом сезоне нет другой подходящей для меня работы. Все же душа у меня к Верочке не лежала. Я, ссылаясь то на нездоровье, то на зубную боль, начала придумывать всевозможные предлоги, чтобы не бывать на репетициях, надеясь, что Константин Сергеевич в конце концов махнет на меня рукой. Скоро я настолько отстала от общей работы, что уже невозможно было ввести меня в репетиции. Но Константин Сергеевич, как всегда твердый и упорный в своих решениях, время от времени начал вызывать меня к себе в Каретный ряд на отдельные занятия» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 99–100). Премьеру играла Коренева, и рецензенты довольно единодушно ее превозносили. О своем выходе в этой роли А. Г. Коонен вспоминала: «Должна сказать, что мое выступление в роли Верочки, которая была для меня, по существу, не больше чем ученическая работа, прошло хорошо. Константин Сергеевич был очень доволен, даже пригласил посмотреть меня Н. Е. Эфроса, с мнением которого он очень считался. Но Верочка по-прежнему не увлекала меня. Кроме того, введенная с одной только репетиции на сцене, я чувствовала себя связанной в этом красивом, строго размеренном спектакле. Я никак не могла свободно войти в атмосферу этих стильных живых картин, созданных прекрасным художником Добужинским, которые про себя я называла царством спящей красавицы. Я рассказала обо всем Константину Сергеевичу и попросила его, поскольку экзамен я выдержала, в спектакль меня не назначать. Еще один раз по его настоянию мне все же пришлось сыграть Верочку во время гастролей в Петербурге. На этом мое участие в „Месяце в деревне“ кончилось» (Там же. С. 101).

423

«Месяц в деревне» – спектакль по пьесе И. С. Тургенева репетировали К. С. Станиславский и И. М. Москвин, художником был приглашен М. В. Добужинский. Премьера состоялась 9 декабря 1909 г. (см. предыд. коммент.).

424

Марфино – вероятно, место неподалеку от дачи в Пушкино.

425

…с моими «старушками». – Вероятно, речь идет о маме и няне.

426

…моих «стариков». – Речь идет о родителях.

427

…наши «сборы», Грей, потом «Благородное собрание» и дальше — зал «Кружка», «Капустник». – Первые два воспоминания («сборы» и Грей) относятся к гимназической эпохе – см. записи 1904–1905 гг.; последние три («Благородное собрание», Литературно-художественный кружок и капустники) – к мхатовскому периоду.

428

Как мне хочется «блестящей» жизни <…> позабыли — что жизнь радостна, прекрасна, полна солнца! – В книге воспоминаний А. Г. Коонен иногда приводит так называемые цитаты из своих дневников, порой объединяя фрагменты разных записей. О мере точности можно судить, например, по этой: «Иногда мне хочется на время убежать и окунуться в самую пустую жизнь: танцевать, дурить, болтать вздор. Надоели умники, надоели труженики! Скучно с ними – они забыли, что жизнь прекрасна, что жизнь – чудо!..» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 108).

429

Ойра – Ойра-ойра – народный танец у многих народов, например у литовцев, украинцев, поляков. В мемуарах А. Г. Коонен вспоминает, как исполняла этот танец на одном из капустников в МХТ: «Большой успех имел и только что вошедший тогда в моду танец „ойра“, который я танцевала с моим постоянным партнером Георгием Аслановым. С африканским темпераментом выделывали мы зажигательные фигуры танца, напоминающие канкан, сопровождая каждые несколько тактов зазывными выкриками: „ойра!“, „ойра!“, которые дружно подхватывал весь зал» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 106). Видимо, в ойре А. Г. Коонен блистала неоднократно. В письме О. Л. Книппер-Чеховой к М. П. Лилиной от 14–15 октября 1910 г. есть упоминание об исполнении этого танца Коонен в «Летучей мыши» в паре с В. В. Тезавровским – см.: Книппер-Чехова О. Л. Воспоминания и переписка: В 2 ч. Ч. 2: Переписка (1896–1959). Воспоминания об О. Л. Книппер-Чеховой / Сост. и ред. В. Я. Виленкин; коммент. Л. М. Фрейдкина. М.: Искусство, 1972. С. 103.

430

Женя – неуст. лицо.

431

Ирицкая – возможно, Ирицкая Маргарита Гавриловна – в 1908–1910 гг. актриса Театра Корша.

432

Сегодня годовщина с того дня, как я уезжала в Крым. – Дневниковые записи за июль 1908 г. не сохранились, но в мемуарах есть воспоминания о поездке в Крым, – скорее всего, речь идет именно про этот год. См.: Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 64–65.

433

А этот театр. Он был моим храмом. <…> моя грусть в театре. – Приведем еще один фрагмент мемуаров, «цитирующий» дневники, – для сравнения с подлинной дневниковой записью: «Смогу ли я уйти? Этот театр был для меня храмом. Я обожала каждую вещь, которая стоит на сцене. Вот откуда сейчас моя горечь и мои волнения…» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 109).