Мишель Бюсси
Безумство Мазарини
Роман

Моему отцу

Michel Bussi

Sang famille

* * *

Все права защищены. Любое воспроизведение, полное или частичное, в том числе на интернет-ресурсах, а также запись в электронной форме для частного или публичного использования возможны только с разрешения владельца авторских прав.

Copyright © Presses de la Cité, 2018

© Александра Василькова, перевод, 2020

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2021

Предисловие

От воображаемого к чудесному…

«Безумство Мазарини» – одна из первых моих книг. С сюжетом и героями я сроднился задолго до выхода романа «Следы на песке», а если покопаться в глубинах памяти, окажется, что эта история – мой писательский дебют.

Возможно, с вами такое тоже случалось. Представьте, вы встречаете человека, решаете, что знаете его, и… тут же чувствуете себя идиотом: да он же умер! Воображение опередило разум. Очертания фигуры, тень, голос, смех не могут принадлежать вашему деду, другу детства или бывшей соседке.

Вот из такого смутного, неприятного ощущения и родился мой роман.

Я закончил. Убрал рукопись в ящик стола, и прошло больше десяти лет, прежде чем решил вернуться к ней. Меня поразило, что, едва ступив на литературное поприще, уже в дебютном произведении я обозначил темы, которые буду затрагивать во всех своих сочинениях. Спросите – какие? Поиски себя, родственные связи, подростковый возраст, манипулирование, иррациональное, которому в конце концов находится логическое объяснение. Кроме того, меня влечет замкнутое пространство – остров, лабиринт, который надо исследовать, но нельзя выбраться, в чьих недрах кроется глубинное «я» личности, тайна, ставшая явной.

Помимо интриги, роман дает возможность вылепить ряд более или менее второстепенных персонажей, каждый из которых добавляет истории затейливости и юмора… Особенную нежность я испытываю к Дельпешу, Кларе, Мадихе, Арману…

«Безумство Мазарини», как и другие мои романы, особенно первые, – это квест, который олицетворяет Безумство Мазарини: герои отправляются на поиски сокровища, пользуясь зашифрованной картой, блуждают в подземных ходах… В этом смысле «Безумство Мазарини» может показаться простеньким чтивом, игрушкой, но я считаю его самым личным из своих романов. Хвалю себя (уж простите за нескромность!) за то, что придумал такого вот Колена, подростка с несчастливой судьбой, который в ходе квеста с неожиданными поворотами не может доверять никому из взрослых и все-таки не теряет надежды, становясь только сильнее.

Роман «Безумство Мазарини» увидел свет в 2009 году. Тираж, составлявший несколько тысяч экземпляров, давно распродан. Готовя переиздание, я мало что переписал – если говорить о стилистической правке, – но счел необходимым внести одно важное изменение: в первом издании Колен вел расследование вместе с двумя друзьями. Мне показалось, что эта веселая команда из трех мальчиков пришла прямиком из моих воспоминаний о летних лагерях и прочитанных в детстве книг.

Рядом с Коленом явно не хватало женского персонажа. Не один год у меня в голове дремала идея добавить в эту историю Мадиху, чтобы образовался куда более увлекательный треугольник Арман – Мадиха – Колен. Был ли я прав? Жду ответа от тех, кто прочел оба варианта…

Я люблю роман за то, что сумел соединить в нем легкость с леденящими кровь «страшилками». Мне нравится, что он почти не поддается классификации, и это делает его книгой для всех поколений: юным – захватывающие приключения, остальным – океан любви.

Действие самого личного из моих романов происходит в придуманном месте. Странно, не правда ли?

От воображаемого до чудесного рукой подать. Ни одна следующая книга не уносила меня за пределы нашей реальности. Не будь «Безумства Мазарини», я не смог бы двигаться дальше.

Мишель Бюсси

1
Конец

Воскресенье, 20 августа 2000, 02:51

Остров Морнезе

Грязную комнату заливает свет маяка Кандальников – словно на миг в нее хлынуло солнце. Но через секунду вновь побеждает тьма, пронизанная лишь слабыми лучами фонарей, почти серыми от удушливой пыли, – кажется, в них копошатся тысячи насекомых.

Здесь, в этой мерзкой норе, я умру.

Так и будет.

Меня терзает один, самый последний вопрос: решатся ли эти люди меня пытать, перед тем как прикончить, и как далеко они готовы зайти, чтобы заставить меня заговорить? Станут ли они кромсать меня на куски? Будут ли копаться в черепушке, надеясь вычленить нужные воспоминания?

Взломщики памяти.

Все ясно. Несколько минут назад я сложил все части головоломки. Картина прояснилась. Я все вспомнил, но не знаю, выдал себя или сумел скрыть чувства.

Насколько до них это дошло?

Мертвая тишина. Сквозь толстые каменные стены не просочится ни один звук острова Морнезе. Я слышу только трудное дыхание моих палачей. Их четверо. Трое мужчин и одна женщина. Четверо взрослых, которым я, по идее, должен безоговорочно доверять. И доверял.

К большому сожалению.

Дуло пистолета все еще смотрит на меня. Они стоят неподвижно, прислонившись к грязным стенам, и я различаю только их тени. Сколько еще они продержатся, прежде чем набросятся на меня?

Они не хуже моего знают, что по всему острову рыщут десятки полицейских, разыскивают меня, гонятся за ними и сейчас, наверное, уже спустились в подземелья и идут по бесконечным ходам, прорытым в недрах острова. Прочесывают каждый метр Морнезе, облава ведется по всем правилам, но у полицейских нет ни малейшего шанса на удачу. Во всяком случае, вряд ли они поспеют вовремя. Мои палачи перекрыли все выходы, они давно начали готовиться и все предусмотрели.

На что еще надеяться?

У меня даже бутылки не было, чтобы бросить в море, как делают потерпевшие кораблекрушение, а клочки красной бумаги, оброненные несколько часов назад, бессильны против ветра с Ла-Манша. Но есть несколько дорогих мне людей, те, кому я еще доверяю и кто способен… На что они способны? Разве что догадаться.

А уж о том, чтобы найти…

Снова луч маяка. Мимолетная слепящая вспышка. Трое мучителей с тусклыми лицами обитателей преисподней, никогда не видевших дневного света, уставились на меня без малейшего сочувствия. Только она, стоящая у камина, прячет глаза.

Коротко блеснул осколок стекла, последнее жалкое оружие, лежащее на земле в трех метрах от моих ног.

Я скоро умру.

Они не могут меня пощадить. Теперь я слишком много знаю. Я видел их, разглядел настоящее лицо. Все случилось очень быстро, всего каких-то пять дней назад меня беспокоило совсем другое – сейчас и вспомнить смешно.

Тогда я был обычным подростком.

Одним из многих.

Нелегко бывает восстановить и описать свои мысли и чувства, то, как они менялись в течение нескольких дней, как час за часом, минута за минутой с головокружительной скоростью ускользала логика. И тем более трудно угадать мысли и чувства других участников событий – Симона, Мади, Армана.

Но я попытаюсь.

Четырьмя днями ранее
2
Дембель

Среда, 16 августа 2000, 13:51

Дорога, ведущая к цитадели, остров Морнезе

Покинув паром на острове Морнезе, фургон около километра катил вдоль моря по направлению к пенитенциарному центру Мазарини. Жереми с завистью смотрел на сотни парусников, скользивших по воде Ла-Манша и образовавших почти затор у входа в пролив, который отделял остров от континента. Цепочка маленьких оранжевых «Оптимистов» боролась с затихавшими волнами, поднятыми паромом. Несколько морских байдарок лавировали среди серфингистов.

В середине августа, думал Жереми, канал Морнезе превращается в шоссе, и все же, несмотря на тесноту, ему сейчас очень хотелось оказаться на месте одного из парней в комбинезонах, скользивших на досках со скоростью больше двадцати узлов.

Всего-то два часа осталось, утешил себя Жереми. Через два часа он повесит ключи от тюрьмы Мазарини на гвоздик, форму – на вешалку, а пушку сдаст на оружейный склад. Дембель! Пока-пока, англо-нормандские острова. Он влезет в эспадрильи и цветастые шорты и возьмет курс на полуостров Жьен, в сторону Иера.

Жиль, сидевший рядом, вел машину осторожно. За тридцать лет работы он совершил несколько тысяч рейсов по маршруту «тюрьма Морнезе – Гранвильский суд» и обратно, выучил наизусть расписание паромов и знал, на сколько метров растягивается очередь на причале.

Жереми обернулся поглядеть, что делается в задней части фургона. Там, лицом друг к другу, сидели двое заключенных в наручниках. Сидели спокойно. Присматривался он главным образом к тому, что был слева. Жонас Новаковски. Тяжелый багаж. Рецидивист, неоднократные вооруженные нападения, стрельба в упор по полицейским при исполнении. Ему еще семь лет отбывать. Опасный клиент. Другой, сидящий напротив, совсем другого разлива. Жан-Луи Валерино был осужден за финансовое правонарушение – личное обогащение за счет государственного контракта. Мелкий служащий с завидущими глазами, хапнувший не по чину. Он должен был выйти на свободу через два месяца, так что вряд ли собирался нарываться.

Фургон катил вдоль ограды кладбища. В этот послеполуденный час дорога, которая вела к тюрьме, была свободна. Время сиесты.

До вечера еще много дел, подумал Жереми. Надо будет пошевеливаться, как только освобожусь. Приладить багажник к «опелю астра», закрепить доску… и детское кресло.

Впервые с ними в отпуск поедет маленькая Леа, которой только что исполнилось полгода.

Жереми поморщился. Ему придется торговаться, снова и снова повторять одно и то же Лидии, когда той надоест торчать Пенелопой на пляже. Нет, доска для него – не развлечение на досуге, не спорт и не хобби. И даже не страсть. Она его продолжение. Смысл жизни. Насущная необходимость. Как вода, солнце и кислород. Дерьмовую должность тюремного охранника и ночные дежурства он терпел только потому, что у него оставалось время выходить в море, скользить по воде. Так уж вышло, животная потребность.

Полурыба-полуптица.

Лидия к нему прислушивается. Если и не поймет, все равно стерпит, ну, может, подуется немного, а потом забудет.

Фургон резко затормозил, и замечтавшийся Жереми разом опомнился.

– Ты спятил? – завопил Жильдас.

Жереми мигом обернулся посмотреть, что происходит в задней части фургона. Жонас Новаковски, сложившись пополам, бился в конвульсиях, задыхался, на губах пузырилась пена.

Жильдас кое-как припарковался, Жереми вытащил из кобуры свой «зигзауэр» и вылез из кабины. Жильдас последовал за ним.

Жереми с опаской открыл заднюю дверь. Он не доверял Жонасу Новаковски, этот псих вполне способен изобразить припадок, чтобы попытаться сбежать. Жильдас наставил на заключенного оружие. Жереми чувствовал, как поднимается давление, учащается сердечный ритм. Так бывает, когда он на доске набирает больше тридцати пяти узлов, доводя тело до изнеможения.

Жонас Новаковски взвыл от боли. Жереми наклонился над ним. Жильдас в машину не полез, стоял снаружи, держа на прицеле бьющееся в конвульсиях тело. Должно быть, эпилептический припадок. С заключенными такое случалось. Надо только следить, чтобы он не поранился, пока не приедет врач.

– Кинь мне одеяло, – сказал Жереми коллеге. – Оно за сиденьем. Но не расслабляйся и глаз с него не спускай.

Жильдас, в свою очередь, влез в фургон, стараясь не приближаться к Новаковски, который продолжал извиваться от боли, и свободной рукой взялся за коричневый плед.

Мгновение спустя спину Жильдаса взорвал чудовищной силы удар, он рухнул, выронил оружие и, падая, успел увидеть, как Новаковски вскочил и скованными руками сжал запястье правой руки Жереми.

Той, что держала пистолет.

Оба упали на пол фургона и покатились, сцепившись. Жильдас стиснул кулаки. Надо встать. Он должен перевернуться.

Даже если придется ползти – все равно должен.

Надо помочь коллеге. «Зигзауэр» лежал на полу, в двух метрах от него.

Забыть о боли, о перебитой спине. Протянуть руку, еще несколько сантиметров…

Тень раздавила ему пальцы, наклонилась, подняла пистолет.

– Стреляй, мать твою! – крикнул Новаковски. – Стреляй, Валерино! Прикончи их!

Жан-Луи Валерино был единственным, кто остался стоять, держа пистолет в скованных наручниками руках.

– Стреляй, придурок! – снова заорал Новаковски.

Арестант пытался удержать Жереми. Четыре руки боролись за второй пистолет. Валерино поочередно целился в охранников, лицо было залито потом.

– Ключ от наручников. Живо. Или я сделаю, как он сказал. Клянусь вам. – Голос его дрожал.

Жильдас не ответил, изо всех сил стараясь не потерять сознание. Жереми продолжал сопротивляться, не отдавал оружие. Новаковски навалился на него всем телом.

– Пристрели его!

Валерино не выстрелил. Его трясло.

– Кретин! – заорал Новаковски и вцепился зубами в запястье Жереми, чуть ли не прокусив насквозь.

Тюремщик разжал руку. Новаковски вскочил, схватил пистолет, попятился, не глядя на Валерино.

Теперь все будет зависеть от него.

– Ключи от наручников! Даю три секунды.

Жереми сжимал запястье, пытаясь остановить кровь.

– Ты на острове! – прохрипел он. – На Морнезе. Пять километров на три. Куда ты денешься?

– Один!

Жереми перевел умоляющий взгляд на Валерино. Этот тип дал втянуть себя в преступление, когда сидеть ему оставалось два месяца. Он потеряет все. Действительно все. Новаковски его прикончит, как только сможет без него обойтись. Как внушить это идиоту? Валерино избегал его взгляда.

– Два.

Тем хуже для него.

– Отсюда до тюрьмы всего километр! – крикнул Жереми. – В ближайшие несколько минут десятки полицейских оцепят здесь все. У вас нет ни малейшего шанса…

– Три!

Жонас Новаковски выстрелил ему в ногу. Пуля пробила правое бедро, Жереми хотел что-то сказать, выругаться, что-нибудь сделать, но боль придавила его к полу.

– Ну ладно, ладно, – дребезжащим голосом откликнулся из глубины фургона Жильдас.

Полицейский протянул два ключа:

– Берите. Но мы еще встретимся.

Перепуганный Валерино рванулся к связке.

– Надо валить, Новаковски. Ты не должен был стрелять. Сейчас все сюда сбегутся.

Жонас Новаковски оставался на удивление спокойным. Побег, видимо, напомнил ему о налетах, о том, как, захлебываясь адреналином, ведешь обратный отсчет до первых сирен, мигалок и бегства с места преступления. Он протянул руки Валерино, чтобы тот его освободил.

Жереми безвольно уронил голову. Он потерял сознание.

Вроде бы.

Но рука его медленно ползла вдоль здоровой ноги. Жильдас заметил это, он знал, что Жереми всегда прячет над щиколоткой кинжал – на случай рукопашной, такое иногда случалось в тюремных коридорах. На что этот идиот рассчитывает, когда против него двое с оружием? Собрался поиграть в героя с ножиком? Лучше отпустить гадов и остаться в живых. Беглецов поймают еще до наступления темноты.

Обе пары наручников упали на пол фургона. Жан-Луи Валерино дернул Жонаса Новаковски за рукав:

– Уходим!

Новаковски попятился, развернулся вполоборота, настороженно прислушиваясь.

Пальцы Жереми сомкнулись на кинжале. Если он ранит Новаковски, Валерино ничего не сделает. Он не будет стрелять. Он сдастся. На самом деле Новаковски один. Достаточно всадить лезвие подонку между лопаток, как только он повернется спиной.

Новаковски сделал еще шаг, медленно повернул голову, втянул ноздрями воздух свободы.

Пора!

Несмотря на боль, Жереми рывком выпрямился, его рука рассекла воздух.

Слишком быстро.

Он промахнулся почти на двадцать сантиметров, нож пролетел мимо плеча преступника, со зловещим скрежетом чиркнул по закрытой двери фургона, упал на пол и крутанулся, как стрелка взбесившегося компаса.

– Игра окончена, – пробормотал Новаковски и снова направил на Жереми пистолет.

Полицейский понял, что сейчас умрет, глупо погибнет в двадцать девять лет и больше никогда не увидит Лидию, ей придется одной воспитывать полугодовалую малышку. Леа не запомнит его, он станет для нее незнакомцем с фотографии.

Дуло пистолета слегка опустилось.

Во время перевозок между Морнезе и Гранвилем Жонас Новаковски не раз перехватывал мечтательный взгляд Жереми, устремленный на паруса в океане.

Он выстрелил два раза. Первая девятимиллиметровая пуля пробила левое колено полицейского, вторая – правое. Жереми взвыл от боли, его крик наверняка слышали в цитадели.

Перед тем как потерять сознание, Жереми понял, что ноги больше никогда не будут держать его, как прежде.

Восторга скольжения по волне ему больше не испытать.

Не быть ни рыбой, ни птицей.

Он навсегда останется моллюском.

3
Возвращение на Морнезе

Среда, 16 августа 2000, 14:00

Порт Сент-Аргана, остров Морнезе

Казалось, маленький порт Сент-Аргана залит стоящим в зените августовским солнцем, но я не обманывался и оставался за молом. Знал, что стоит поднять голову – и ветер исподтишка хлестнет по лицу, а едва я выберусь из своего надежного укрытия и двинусь к причалу, проберет до костей.

Не говоря уже о температуре воды. Самое большее – восемнадцать градусов. Я поеживался при одной мысли о ней. Парусный спорт – это для психов. А заниматься им в Ла-Манше – пытка даже в середине августа. Арман, сидевший рядом со мной, думал так же. Так что мы оба прятались за молом, поглядывая на террасу ресторана при гостинице «Большой баклан» как раз напротив нас и на загорелые ноги под юбками, которые ветер с Ла-Манша задирал, будто желая заслужить прощение за то, что нас вымораживает.

– Восемьдесят! – выкрикнул Арман. – На одиннадцать часов.

– Что?

Я повернулся на одиннадцать часов. Ничего!

– Ложная тревога, – засмеялся Арман. – Ты можешь представить себе девчонку, которая будет разгуливать в порту голая по пояс?

– Всякое бывает, – не слишком убежденно ответил я.

Как бы там ни было, Арман мог не выступать. Я выигрывал в этой дурацкой игре, начатой десять дней назад, со счетом 84:79. Игра проще не бывает: первый, кто увидит девушку в монокини, получает очко! Надо было только незаметно указать направление: 85 и на 9 часов, 80 и на 11…

Я продолжал разглядывать террасу «Большого баклана» без особой надежды улучшить счет.

Проклятый ветер!

Нас было восемнадцать – восемнадцать подростков из лагеря мерзли за молом, дожидаясь, пока соизволит явиться наш тренер.

14:05.

Йойо опаздывал. Как обычно.

Три минуты спустя Йойо наконец вышел из парусной школы вместе со Стефани. При виде Стеф в красном купальнике из «Спасателей Малибу» Арман напрочь терял голову. Вот и теперь он завопил:

– Эй, Памела[1], скорее, тону!

Она посмотрела огорченно, вот и вся реакция. Выглядела она как чемпионка мира по кролю, и все в лагере с ума по ней сходили. Почти все. Кроме меня. Для меня она была слишком спортивной. Недостаточно женственной. Вообще-то я придирался, Стефани была обалденно хороша. Но я чувствовал себя увереннее, когда говорил остальным, что не запал на нее. Что-нибудь вроде: «Стеф? Ну не знаю… Не слишком в моем вкусе», пусть даже это никого не обманывало.

С нами на Морнезе было трое взрослых. Отец Дюваль, начальник молодежного лагеря, и два воспитателя, Стефани и Йойо. Мы со страстью обсуждали один-единственный вопрос: есть ли между ними что-нибудь? Это нас занимало вот уже десять дней. Я разделял мнение меньшинства: нет.

Йойо изобразил на своем глупом загорелом лице широкую улыбку и крикнул:

– Ну, пошли, ребятки, сегодня выбираем шкоты на правом и левом галсе.

Арман высунулся из-за мола и ляпнул:

– А тем, кто уже умеет, можно остаться в порту и клеить девчонок?

Все мы, видевшие, как Арман сражается с парусником, не смогли удержаться и заржали. Арману было пятнадцать лет, но выглядел он самое большее на двенадцать. Шорты болтались вокруг тощих волосатых ножек, тело было белым в красных пятнах. И очки, куда же без них, на большой уродливой голове. Йойо тоже беззлобно засмеялся, он хорошо относился к Арману. Подошел к этому недомерку, посмотрел на него с высоты своих метра восьмидесяти и притворно серьезным тоном заявил:

– Это мои охотничьи угодья. Если хочешь клеить девчонок в порту, спрашивай разрешения у меня.

И, довольный произведенным впечатлением, начал раздавать паруса. Арман неохотно поднялся и выдал:

– Отличный план, парни… Это означает, что все девчонки в порту еще нетронутые!

Группа захохотала, и Стефани – первая. Я видел – ей понравилось, как щенок огрызнулся на Йойо. Наш тренер по парусному спорту снова поглядел Арману в глаза:

– Эй, малявка… Как только выйдем в открытое море, я тебя утоплю!

Веселье прекратилось. Йойо закончил раздавать паруса. Я получил свой.

Ужас!

Парус был вдвое больше меня. Я подозревал, что как только мы выйдем из-за мола, на нас набросится холодный ветер. Я сделал шаг вперед, ветер забрался во влажную ткань, облепил ею мою беззащитную плоть.

Кошмар!

Я с трудом двигался, казалось, еще шаг – и меня унесет ветром. Я старался не поднимать парус слишком высоко, но тогда низ мачты скреб по камням. Стефани-Памела кинула на меня недобрый взгляд, означавший: «Какого черта, нельзя ли поаккуратнее?»

Надо было всего-навсего взять свой парус, пройти с ним через порт, потом через стоянку, стараясь по возможности не задевать машины, спуститься на пристань и попытаться перейти на судно, не промочив кеды насквозь.

Пытка!

И так каждый день. Я всякий раз плелся в хвосте, позади меня оставался только Арман. И Йойо – замыкающим, чтобы подгонять нас пинками.

Проклятые каникулы!

Я задумался и тут же зацепил мачтой зеркальце припаркованной впереди черной машины.

– Осторожнее, болван! – заорал Йойо.

Я пошел дальше, к выходу со стоянки и холодной воде порта, которая плескалась в грязном песке. За парусом я вообще ничего не видел. Заехал по спине Мадихе, и теперь завопила она. Мадиха была главной бунтаркой в нашей группе, девочка из интерната, – в любом лагере находится хоть одна такая, всеми командует и навязывает собственные правила, способна выхватить нож из-за того, что ее задели реей по плечу. Высокая. Широкоплечая. Из тех, кто успокаивает нервы, занимаясь капоэйрой. Силы были неравны.

– Извини, Мади.

Мадиха посмотрела на меня, как на комара-самоубийцу, который зудит у нее перед носом, хотела было прихлопнуть, но передумала.

Я шел к паруснику, ошвартованному, но вовсю болтавшемуся у причала. Попытался запрыгнуть с песка на борт, но нога соскользнула, я ступил в воду, и дрожь пробрала меня от мокрой пятки до затылка.

Подумать только – вот так уже десять дней.

Подумать только – я сам выбрал этот кошмар.

По собственной воле!

В море ветер немного утих. В спасательных жилетах нам было почти тепло. Мы с Арманом, как всегда, были на паруснике вдвоем. Он завалился спать и видел во сне восьмидесятую пару сисек, Стефани, которая делает ему искусственное дыхание изо рта в рот, или еще что-нибудь такое. Арман давно отказался от попыток научиться управлять судном, определять направление ветра, стягивать шкоты и осваивать прочие морские премудрости. Просто невероятно, до какой степени Арман, самый умный мальчик в нашей группе, был неспособен понять самые азы навигации. Он не меньше десяти раз получал гиком по башке и никогда не мог сообразить, откуда дует ветер. На самом деле он просто плевать хотел на все это с высокой колокольни. Родители отправили его в лагерь в наказание, уж не знаю, за какую провинность. Арман не из тех, кто валяет дурака, он скорее из породы примерных отличников. Загадка!

Когда Йойо и Стефани шли мимо на своем «Зодиаке», я лениво брался за штурвал, создавая видимость интереса. Они обходились без паруса, перемещались от лодки к лодке на надувной моторке, раздавая указания. Теоретически мы должны были за определенное время пройти между оранжевыми и желтыми буйками. Мы с Арманом давно отказались соревноваться. Йойо наши достижения уже не волновали, и только Стефани пока не сдалась окончательно. Заглушив движок, она крикнула:

– Вы справитесь! Вы не глупее других. Ваши родители заплатили за то, чтобы вы научились…

Я изобразил на лице безнадежную улыбку, а вот Арман и глаз не приоткрыл.

– Не старайся, Стеф, – заметил Йойо. – Дохлый номер, от этих ничего не добьешься.

«Ты прав, Йойо, – подумал я. – Не старайся, Стеф. Моим родителям безразлично, умею я править лодкой или нет».

Там, где они сейчас.

Моторка двинулась дальше – к более усердным начинающим рулевым.

Плеск воды и робко пригревавшее солнце убаюкивали. Арман спал рядом. Парусники остальных придурков из нашего лагеря шли очень, очень далеко. Мне было хорошо. Впервые за долгое время.

Я один.

Наконец-то.

Как меня сюда занесло?

Я так и вижу каталог летних лагерей. Почтальон принес нам его в феврале, и я сразу начал его изучать, потому что Тьерри и Брижит выбора мне не оставили.

– Этим летом ты куда-нибудь поедешь! Будешь общаться с ровесниками!

Им хотелось от меня отделаться, хотя не так уж я им и мешал – сидел тихо у себя в комнате, читал или смотрел телевизор, и меня часами не было видно и слышно. А может, именно это им больше всего и мешало. Я все сильнее отгораживался от них, и у меня на то имелись смягчающие обстоятельства. А главное – я ничем не был им обязан! Но ни одна отговорка на свете ничего изменить не могла, от поездки в лагерь было не отвертеться… По правде сказать, меня это скорее устраивало. Мы с Тьерри и Брижит почти никогда никуда не ездили. Лето укладывалось в схему «телевизор-книжки-интернет». Даже для такого идейного одиночки, как я, июль и август стали тянуться до бесконечности долго.

Так вот, в тот февральский вечер, вернувшись из лицея, я оказался дома один на один с каталогом. Довольно толстым перечнем лагерей по всей стране. Я быстро пролистывал худшее: каньонинг, верховая езда, походы, квадроциклы, парусный спорт… Задерживался на лучшем: театр, кино и аудиовизуальные искусства, цирк и даже ролевые игры.

Я на такое и не надеялся!

Уже загнул угол страницы и облизывался в предвкушении. Ролевые игры в средневековом замке, в Оверни. Все, что я люблю. А потом открылась эта подлянка на странице 37: парусный лагерь на острове Морнезе, семнадцать дней. «Самый солнечный из англо-нормандских островов», – заманивала реклама. Наставники, прошедшие специальную подготовку. Под руководством отца Дюваля. Двадцатипятилетний опыт. Размещение в палатках. Участие каждого в жизни коллектива. Увлекательные игры. Каждый день плавание под парусом в Ла-Манше.

Я чуть не выронил из рук каталог.

На программу – парусный спорт и участие каждого в жизни коллектива – я едва взглянул. Меня поразило одно-единственное слово. В самое сердце.

Это было неминуемо, неизбежно.

Морнезе!

Мое прошлое. Моя история.

Моя незавершенная история.

Мог ли я тогда догадаться, что надо было выкинуть проклятый каталог в мусорное ведро? Разодрать его на страницы, а потом сжечь их, одну за другой, в дядиной пепельнице?

Мог ли я себе представить, что, выбрав этот лагерь, сам, добровольно, без малейшего принуждения открываю дверь урагану лжи, который за несколько дней сметет все, в чем я был уверен, от безобидных фактов до самых прочных убеждений.

И все же, даже если бы я обо всем догадывался, даже если бы заподозрил самое худшее, думаю, поступил бы точно так же.

Потому что мне надо было встретиться лицом к лицу с правдой, какой бы невероятной и неприемлемой она ни оказалась.

4
Конная полиция

Среда, 16 августа 2000, 14:48

Дорога, ведущая к аббатству, остров Морнезе

Симон Казанова, двадцати пяти лет от роду, выполнял на острове Морнезе увлекательные обязанности молодого сотрудника по обеспечению безопасности на дорогах. Поначалу он был в восторге, получив эту работу в Нормандии, на берегу моря, на весь туристический сезон, пусть даже она имела мало общего с его будущей специальностью – он изучал публичное право.

Симон заменял большую часть муниципальных служащих на время их отпусков. В мэрии он остался практически в одиночестве, и задача его была несложной: обеспечить отдыхающим дорожную безопасность. Для того чтобы он мог наилучшим образом справляться со своими обязанностями, мэрия Сент-Аргана, столицы острова Морнезе, даже предоставила в его распоряжение роскошный служебный горный велосипед рубинового цвета. Конная полиция с англо-нормандским оттенком! Симон крутил педали на островных тропинках, преследуя всевозможных нарушителей: собак без поводка, велосипедистов на пляже, роллеров на пешеходных улицах Сент-Аргана, мотоциклистов на велосипедных дорожках.

Предупреждение, вмешательство, переговоры.

Разумеется, Симон Казанова не обладал и малой толикой власти полицейских. Работа не увлекала его, но позволяла общаться с туристками, хотя, несмотря на свои метр восемьдесят, загар, мускулы, коротко стриженные светлые волосы и красный внедорожник, сам себе он казался немного смешным. На тропинках ему, как правило, встречались семьи, бабушки-дедушки с внуками, а красотки весь день проводили на пляже, и подступиться к ним он мог только после работы, приходилось ждать вечера. Так что в двух вещах он им никогда не признавался. Во-первых, не называл им свою фамилию, Казанова, – нелегко ему приходилось с таким наследством, но у каждого свой крест. Во-вторых, не говорил о своей работе: молодежная должность грозы собачек, присевших, где запрещено, не вызывала ничего, кроме смеха. Уж лучше называться студентом – пятый курс, специализация – формы экономической политики государства.

И чем он займется потом?

Симон колебался. Адвокат? Комиссар? Судья? Он старался не распространяться на тему хронической безработицы среди дипломированных специалистов с его образованием – хоть и считалось, что оно дает верный кусок хлеба.

Набравшись терпения, Симон все же сумел затащить нескольких июльских и августовских отпускниц в свою холостяцкую квартирку с видом на порт, как раз над «Большим бакланом», но ему пришлось смириться с очевидностью: ни одна из Мисс Приморский Кемпинг острова Морнезе не станет его любовью на всю жизнь. Когда речь шла о чувствах, Симон Казанова был разборчив.

И все же он вот уже три дня встречался с девушкой, которая продавала билеты посетителям развалин аббатства Сент-Антуан. Кандис, студентка из Арраса, хорошенькая блондинка, умудрявшаяся выдавать свой легкий северный выговор за скандинавский акцент. Вдруг ему повезет и с ней будет чуть полегче поддерживать разговор, чем с туристками? У него было назначено свидание – как стемнеет, на пляже у Рубиновой бухты. Кандис готовилась стать преподавателем истории, но Симон не был уверен, что они так и будут сидеть, рассуждая при свете луны о жизни бенедиктинцев или островных владениях кардинала Мазарини.

У Симона хватало амбиций – и в учебе, и в личной жизни. Он споро карабкался вверх по образовательной лестнице. Что касается внешности – он принадлежал к спокойному и естественному типу, был в ладу со своим телом, умел за ним ухаживать и выставлять в лучшем свете. Не подкачала и психика – природа наделила его редким упорством, какое мало кто из близких мог в нем заподозрить. Он был уверен в себе и ждал подходящего случая, чтобы рвануть вперед. И было бы удивительно, если бы за эти два летних месяца ему так ничего и не подвернулось.

Без чего-то три пополудни Симон, перегородив железным конем велосипедную дорожку, которая тянулась вдоль ведущего к аббатству шоссе, читал нотацию славному семейству отдыхающих, чьи дети в возрасте от четырех до восьми лет катались без шлемов. Отец кивал с понимающим видом, мать не скрывала раздражения, а старшая дочь, очень хорошенькая и очень загорелая, смотрела в землю. Симону казалось, что ее глаза, занавешенные длинными черными волосами, должны быть темными. Красивая девушка из тех, что весь день скучают в обществе родителей и младших братьев и ждут вечера, когда все святое семейство ляжет спать и можно будет свалить к друзьям у костра на пляже. Вообще-то в задачу Симона входило запрещать незаконные костры – из-за кораблей и рифов, но, представив, как он преследует малолетних береговых разбойников, как появляется на своем красном велосипеде среди ночных купальщиков, он не мог не вспомнить жандарма из Сен-Тропе[2].

Думая о другом, он продолжал пересказывать семейству кодекс поведения велосипедистов на острове. Старшая красотка по-прежнему не поднимала глаз. При родителях притворяется паинькой, а сама, наверное, мечтает о красавце-голландце, к которому побежит, как только стемнеет. Симон дошел до опасностей, которыми угрожает дозорная тропа из-за обвалов в скалистой части острова, – и тут на поясе завибрировал мобильник.

– Извините.

Он отошел от них на несколько метров. Посмотрел на экран: Клара. Секретарша мэрии, единственная из служащих, которая не ушла в отпуск и не была на лето переброшена в туристско-информационную службу.

– Да, Клара?

– Каза? Рядом с цитаделью творится что-то подозрительное. В мэрию позвонили туристы. – Голос Клары выдавал панику.

– Что значит «подозрительное»?

– Они толком не объяснили. Вроде бы слышали выстрелы. И крики. Напротив кладбища, рядом с тюрьмой.

Клара была не из тех, кто трепыхается по любому поводу. Симон быстро распрощался со славным семейством отдыхающих, напоследок еще раз попытавшись перехватить взгляд хорошенькой девчонки.

«Черт возьми, – думал он, крутя педали и с удовольствием ощущая выброс адреналина, – неужели на этом острове наконец происходит что-то интересное?»

До кладбища Симон добрался за десять минут. На первый взгляд все выглядело спокойно. На дороге почти пусто. Никаких гильз, дымом не пахнет. На серой кладбищенской ограде грелась на солнышке неподвижная ящерица, она сбежала, как только Симон прислонил к стене велосипед.

Бдительных островитян и след простыл.

Никакой суеты.

Ничего.

Было даже слишком спокойно, тишина казалась не вполне естественной, как будто все затихло по команде священника, учителя или режиссера. Только высокая трава на откосе шуршала под морским ветром.

Симон Казанова посмотрел в сторону северо-западной оконечности острова, той его части, куда почти не заглядывали туристы и где не было ничего, кроме цитадели, теперь превращенной в тюрьму.

Там суета была.

Он мало что мог разглядеть – только фигурки, мечущиеся, как сбившиеся с пути муравьи. Снова оседлав велосипед, Симон проехал оставшиеся шестьсот метров по дороге к тюрьме.

С каждым оборотом педалей перед ним открывалось огромное восьмиугольное сооружение, стали видны валы в стиле Вобана, пологие склоны, заросшие чуть пожелтевшей травой, – точно как в Сен-Ва-ла-Уг или на острове Татиу. Двести лет назад цитадель стала каторжной тюрьмой, промежуточным этапом для преступников, которых затем отправляли в Гвиану, на Реюньон или в Новую Каледонию. После Второй мировой войны крепость превратили в тюрьму. С моря к ней было не подступиться. Со стороны острова ее защищали глубокие, метров по десять, рвы, теперь осушенные, но огражденные двойным рядом колючей проволоки. Преодолеть оплот из камня, земли и металла можно было, только пройдя через широкий сводчатый проем в крепостной стене и бетонный мост.

Какой-то тип с автоматом, в военной форме, больше похожий на наемника, вернувшегося из Чада, чем на сотрудника министерства юстиции, преградил ему дорогу.

«Не поддаваться!» – подумал Симон и решительным тоном представился:

– Служба безопасности острова Морнезе. Жители прибрежных районов сообщили мне…

Наемник поднял автомат. В его снаряжении ничего упущено не было. Тесак вдоль ноги. Патронташ через плечо. Бинокль на шее. Стрекочущая рация. Симон увидел еще десятка три таких же солдат в форме десантников, вооруженных до зубов, – они выходили из ворот крепости и садились в джипы, четверо в машину. Один человек в каждой группе сидел за рулем, второй неотрывно смотрел в бинокль, третий и четвертый целились из автоматов в невидимого врага. Два джипа уже покинули крепость.

Странно – летом тюремная охрана остается неприметной. Надо было встать на рассвете, чтобы увидеть, как взмыленные бритоголовые парни с мускулистыми ногами маленькими группами бегут по велодорожкам.

Клара была права! Что-то происходило. Дуло автомата чадского наемника было наставлено точнехонько в отчаянно колотившееся сердце Симона.

– Мсье, вам нельзя здесь оставаться, – строго сказал военный.

Симон притворился раздраженным.

– Говорят вам – служба безопасности острова. Мэрия Морнезе!

И уверенно протянул ему свое «молодежное» удостоверение. Тип с автоматом внимательно изучил карточку с печатью мэрии. Она его не очень убедила, и он не знал, что делать.

Симон начал терять терпение.

– Сколько можно! Я хочу поговорить с кем-то из ваших командиров!

Военный с облегчением пробормотал в свою рацию что-то совершенно неразборчивое, и тут же под сводом появился человек лет сорока с отличной выправкой. Все в нем контрастировало со зрелищем метавшегося по двору апокалиптического отряда: зеленовато-синий мундир, фуражка с лакированным козырьком, надвинутым на высокий лоб, орлиный взор, способный и на горизонте высмотреть перископ вражеской подводной лодки.

Он внимательно изучил удостоверение Симона и с сообщнической улыбкой вернул его владельцу.

– Лейтенант Дюллен. Благодарю вас, мсье Казанова, за то, что добрались сюда, но вы напрасно беспокоились. Все в порядке. Обычная работа.

Обычная работа?

Ага, как же!

5
Сирота

Среда, 16 августа 2000, 15:51

Вблизи порта Сент-Аргана, остров Морнезе

Парусник мягко покачивался, баюкая мои воспоминания. Арман все еще спал, свернувшись калачиком рядом, и улыбался во сне, как большой младенец, угнездившийся в коляске, которую катят по ухабистой дороге. Я смотрел на линию берега, на смешение красок Морнезе, словно на картинах импрессионистов, – дома над серым гранитом отвесных прибрежных скал, красные пятна, разбросанные по ландам с сотней оттенков зеленого.

Остров Морнезе.

Мое незавершенное прошлое.

Я жил здесь в детстве, до шести лет. Мои отец и мать были не то археологами, не то историками, не то чем-то средним между тем и другим. Они восстанавливали аббатство Сент-Антуан, стоявшее посреди острова, лет десять потратили на эту работу. Жили там вместе с группой молодых любителей древних камней, среди которых были Тьерри, брат моей матери, и его жена Брижит. Все происходило в начале восьмидесятых. Я родился на пятом году раскопок и был единственным ребенком в этой научно-хипповой общине. От того времени у меня в памяти сохранились расплывчатые картины: солнце, ветер, пыль, большие столы, за которыми взрослые смеются и пьют, я – одинокий и несколько заброшенный ребенок.

Вот, собственно, и все, что я помню про первые шесть лет.

Все закончилось в 1990 году.

Внезапно оборвалось.

Однажды утром на школьном дворе во время перемены появился муж моей няни. Зачем так рано? Он велел мне идти с ним, ничего объяснять не стал, сказал только, что это срочно и важно и чтобы я ни о чем не спрашивал. Я-то больше всего волновался из-за своего мяча. Нянин муж взял меня за руку как раз после того, как я сделал пас другу по имени, кажется, Лоран. Я толком этого Лорана теперь и не помню, мы с ним с тех пор больше не виделись. Тогда он даже не успел отбить мяч мне обратно.

Вполне вероятно, что мой мяч с того дня так у него и живет.

Нянин муж отвел меня к себе домой. Мне дали поесть и сказали, чтобы я шел играть. Все были очень ласковы и до ужаса фальшивы, что я отчетливо сознавал. Я и сейчас, хотя напрочь забыл, что ел на обед, что смотрел по телевизору и во что играл, помню странную атмосферу неловкости, ощущение беспокойства и неестественно заботливых людей вокруг меня.

А потом, уже под вечер, ко мне пришла Мартина, моя няня. Она плакала. Я впервые видел ее в слезах. Она сказала, что с моим папой произошел несчастный случай. Что он ушел на небо. Что я должен держаться. И все время твердила: «Это несчастный случай, это несчастный случай».

Кажется, я не плакал. Потому что не понимал.

Мой папа на небе?

Что это значит? Я больше никогда его не увижу? Я не грустил, но мне было не по себе. Равновесие нарушилось, и как теперь себя вести? Меня этому не учили. Я думал: «А можно мне поиграть, покататься на велосипеде, включить телевизор? Когда будет можно?»

Я и сегодня спрашиваю себя, чудовищной ли была такая реакция или нормальной. Смерть казалась мне взрослым делом, таким взрослым, что я ничего не понимал, не был знаком с правилами. Это была запретная тема, как взрослые разговоры про секс. Именно так я это ощущал – нечто грязное, тайное, предназначенное только для взрослых. Запретная тема.

Я не плакал. Я не знал, надо плакать или нет. С тех пор я больше никогда не плакал. Никогда.

Моему детскому уму понятно было одно, и только за это я и цеплялся.

Несчастный случай.

Няня все твердила про несчастный случай.

Но это звучало фальшиво. Что-то было не так. Иначе зачем няне настаивать, мне-то было все равно. Такому малышу, каким я был тогда, дела не было до объяснений взрослых.

Если она так на этом настаивала… значит, это не был несчастный случай.

И я, шестилетний, уже тогда знал, что она врет.

Наверное, осознание этого все и расшатало.

Мне не хотелось плакать, слез не было, только вопросы, много вопросов. Произошло нечто страшное, ужасно печальное, и мне не хотели об этом рассказывать. Отодвигали подальше от взрослых тайн. И потому это становилось важнее смерти моего отца самой по себе. Мои детские рассуждения были просты.

Это не был несчастный случай…

Мой отец не погиб в результате несчастного случая. А значит, если он не умер из-за несчастного случая…

Вполне может быть, что он вообще не умер.

Два дня спустя дядя Тьерри и тетя Брижит увезли меня с острова Морнезе. Помню, что ехал на заднем сиденье их «рено» и смотрел, как меняется пейзаж за окном. Во всяком случае, мне кажется, что я это помню. Все затянулось туманом, остались только отдельные вспышки. Крест аббатства Сент-Антуан вдалеке, самая высокая точка острова. Это – да, это я помню. От парома, на котором мы плыли на материк, и от остальной части пути – дороги через Нормандию – ни одной картинки в памяти нет. Должно быть, я спал. Сначала мы с Тьерри и Брижит два года прожили в дешевой квартирке в Понтуазе, я ее почти совсем забыл. Потом они купили домик в Кормей-ан-Паризи, предместье, зажатом между Аржантеем и Мезон-Лаффитом. Убогая лачуга в уродском поселке. Соседи, в том числе и в первую очередь дети моего возраста, все тупые.

Можно было сдохнуть от скуки.

Родственники сделали все, что смогли, на те деньги, какие удалось наскрести. Наверное, ради домика влезли в долги, с которыми им до самой пенсии было не расплатиться. Я на них не в обиде. Во всяком случае, за это.

С мамой я виделся еще один раз, в понтуазской квартире, вскоре после того, как вместе с Тьерри и Брижит покинул Морнезе. В какой именно из дней, я не очень отчетливо помню. Она пришла вечером, когда я купался. И об этом у меня тоже не осталось в памяти ни слов, ни картинок – только обрывки воспоминаний, только впечатления.

И главное среди них – мама меня испугала!

Она была пугающе серьезной. Темнота – единственное, о чем я думал. Темнота и холод. Мама была грустная, осунувшаяся. Почти как мертвая. Чувствовалось, что все дни и часы перед нашим свиданием она не переставала плакать. При мне она сдерживалась, но у нее не было сил даже на улыбку, шутку или ласку. А ведь я только того и ждал. Чтобы все стало как раньше.

Выбраться из темноты.

Выбраться из вранья.

Снова жить по нормальным правилам. Снова стать обычным ребенком. Играть.

Но нет – женщина, которая наклонилась надо мной в ванной комнате, моя мать, выглядела так, будто уже умерла. Я ее не узнавал. Она говорила важные вещи, но это было не то, что я хотел услышать.

Ты должен быть мужественным. Ты уже большой. Ты мужчина.

Но я не был ни большим, ни мужественным.

Нет!

В тот вечер она осталась ужинать. Потом они втроем уложили меня спать в моей комнате, но я не уснул и слышал, как они разговаривают за стенкой, хотя ничего не понимал. Во всяком случае, я ничего не помню, кроме того, что часто звучало имя отца.

Жан.

Они всегда говорили о нем в настоящем времени. Каждый раз я поеживался в своей постели, как будто они говорили о призраке. Как будто они говорили о ком-то живом.

Поздно ночью ко мне в комнату пришла мама. К тому времени я, наверное, уже спал. Она меня разбудила. Постаралась улыбнуться, но лицо у нее было… За все эти годы я не нашел другого слова: мертвенное. После этого мне долго снились кошмары, и во всех кошмарах я видел это лицо. Мама наклоняется надо мной, чтобы поцеловать. Ее дрожащая рука с серебряным обручальным кольцом. И потом – последняя картинка, которая от нее осталась. Осунувшееся лицо с запавшими щеками, мне страшно на него смотреть, она и сама почти призрак. И последние слова, которые она произнесла, такие странные.

Твой папа теперь далеко, Колен, очень далеко. Но ты не грусти. Надо набраться терпения. Ты снова его увидишь. Когда-нибудь ты с ним встретишься.

Когда-нибудь ты с ним встретишься…

С тех пор мне не дает покоя вопрос: мама прошептала это, чтобы меня утешить? Она говорила про рай и про небо? Это были всего лишь сказки, которыми обычно успокаивают детей? Вся эта чушь, в которую я никогда не верил?

Назавтра ко мне пришла Брижит. Мне кажется, была уже вторая половина дня. У меня тогда было смутное представление о времени. Она рассказала, что моя мама тоже отправилась на небо, к папе. Пробормотала скороговоркой, что она попала в автомобильную аварию. Что не мучилась. Что хотела уйти к папе. Что ушла к нему.

Я сразу поверил Брижит, поверил и продолжаю верить каждому ее слову. Не про небо, само собой, про аварию. Наверное, потому, что это звучало правдиво. Наверное, потому, что я уже видел маму почти мертвой. Потом Брижит сказала, что теперь я буду жить с ней и с дядей Тьерри. Насколько я помню, она почти ничего к этому не прибавила. Не говорила, чтобы я держался или еще что-нибудь в том же роде, не спрашивала, грустно ли мне, скучаю ли я по родителям. Вероятно, ей тоже было не по себе. А сам я, думаю, предпочитал, чтобы все это прошло так, без разговоров. Брижит ни о чем меня не спросила. Тьерри тоже, он ждал в соседней комнате.

За десять лет мы больше ни разу об этом не говорили. Ни разу. День шел за днем, а о моей матери и моем отце, Анне и Жане, больше никто не упоминал.

По молчаливому согласию между нами.

Это называется табу.

Теперь я понимаю, что не говорить со мной о родителях – лучшее, что Брижит и Тьерри сделали для меня. Не донимали ласками, психологическими разборами или ностальгическими воспоминаниями.

Не обсуждали это, забыли, оставили меня в покое.

Я не слишком привязан к дяде и тете и не в восторге от них. Они, скажем так, люди другого типа. Мне стало тесно в их пошлом мелкобуржуазном мирке. Надоел бытовой расизм. Тупые друзья. Убогие знакомые. Но они, по крайней мере, никогда не доставали меня моими чувствами к родителям, обошлись без слезливых воспоминаний о трагедии. Ни разу меня не выставляли диковиной, которую выводят к гостям после ужина: Бедный ребенок, потерял родителей, когда ему и шести лет не исполнилось… Мы его приютили. Нелегко тебе пришлось, должно быть, да, малыш?

От этого, дядюшка и тетушка, вы меня все же избавили. И на том спасибо.

6
Смутные предчувствия

Среда, 16 августа 2000, 16:02

Пенитенциарный центр Мазарини, остров Морнезе

Симон Казанова и лейтенант Дюллен несколько мгновений молча изучали друг друга. Из цитадели на большой скорости вылетели два джипа. Лейтенант почти дружески улыбнулся, явно рассчитывая на ответную улыбку Симона. Нашел способ привлечь его на свою сторону, ничего не объясняя.

– Не пугайтесь, мсье Казанова, это всего лишь тактические учения.

– Тактические учения? – удивился Симон.

Лейтенант наградил его еще одной заговорщической улыбкой – можно подумать, они вместе воевали в Афганистане или Катанге. Приблизившись, офицер доверительно произнес:

– Вот именно, мсье Казанова. Тактические учения. Тренировка, если вам так больше нравится.

– Для обычной тренировки они слишком уж стараются. Вы им пообещали вечером костер на пляже и пение под гитару?

Лейтенант, не сумев скрыть раздражения, стиснул рукой в перчатке белый ремень.

– Мсье Казанова, не думаю, что должен рассказывать вам что-то еще. Мы на вас рассчитываем. Серьезно. Вы играете решающую роль в том, что касается местных жителей и туристов. Я говорю искренне. Ваша задача – убедить их, что нет никакой опасности, никакого повода для беспокойства.

Решающая роль? На его-то должности? Симон Казанова не верил ни единому слову Дюллена.

Из крепости вышли еще три охранника с немецкими овчарками, похоже, отсидевшими двадцать лет в заключении – если судить по тому, как они натягивали поводки, принюхиваясь к вольному воздуху.

– Полагаю, собаки тоже тренируются, – заметил Симон. – Им же тоже надо размять лапы.

Офицер и глазом не моргнул, стоял все так же прямо в своем безупречном мундире, смотрел из-под козырька.

– Лейтенант, – начал Симон, стараясь не отводить глаз, – давайте начистоту. Если хотите, чтобы я с вами сотрудничал, будьте поразговорчивее.

Лейтенант поправил козырек, не сдвинувшийся ни на миллиметр. Веки прикрыли глаза подобно двум железным занавесам. Улыбка исчезла. Тело напряглось, как у классного надзирателя, когда тот свистком оповещает об окончании перемены.

– Я сказал все, что вам надо знать, мсье Казанова. А теперь займемся каждый своей работой. Я знаю, что должен делать. Вы тоже. Постарайтесь, чтобы на острове Морнезе не случилась паника.

Кинологи уходили в ланды, двигаясь прямо на юг. За ними, держа строй, следовал десяток тюремных охранников, методично прочесывавших территорию. Симон Казанова не сдавался.

– Прибрежные жители слышали выстрелы рядом с кладбищем. Туристы звонили в мэрию.

Лейтенант Дюллен хотел было одернуть наглеца, но не успел. Красно-белый «пежо», зигзагом пробравшись между военными автомобилями, припарковался, подняв облако пыли, в нескольких сантиметрах от рвов.

Симон разглядел на дверце логотип «Островитянина», местной газеты. На водителя тут же наставили три автомата. Он не спеша вылез из машины, улыбаясь, вскинул руки:

– Спокойно, парни. Я всего лишь хозяин «Островитянина», местной газеты. Дидье Дельпеш. Я не военный репортер.

Симон знал Дидье Дельпеша. Вернее, знал его в лицо и был о нем наслышан. Дельпеш издавал «Островитянина», единственную газету на Морнезе. Весь год она выходила раз в неделю, но на два летних месяца становилась ежедневной и тираж ее вырастал в десять раз. Несколько тысяч экземпляров. Раньше Дидье Дельпеш работал в «Либерасьон», потом ушел на вольные хлеба и основал собственную газету. Наверное, ему порой приходилось нелегко, но газета делала его влиятельной фигурой. Он был со всеми знаком. На Морнезе от него некуда было деться. Он вечно болтался в сент-арганском порту, с легкостью переходил на «ты» и запоминал имена. Крепко пожимал руку, не стеснялся обниматься и целоваться с мужчинами. Обладал отточенным стилем, писал цинично и смешно. Симон не мог этого не признавать и с удовольствием читал его статьи.

И наконец, Дельпеш в свои пятьдесят лет был настоящим мачо. Не скрывал возраста и седины, любил белые рубашки. Хищник. Лето было его временем: фотографии местных красоток, сделанные камерой с крутым телевиком, какие теперь редко встречаются. Бредовые гороскопы. Куча хороших кадров со всего побережья. «На самом деле, – думал Симон, – Дельпеш развлекается на всю катушку, выпуская свою газетку».

Журналист почти с вызовом продолжал держать руки над головой. В этой своей белой рубашке, распахнутой на седеющем торсе, он выглядел героем-освободителем, в одиночку и без оружия вышедшим на бой против тирана, – словно прямиком с картины Гойи.

Лейтенант Дюллен приблизился к журналисту и исполнил ему ту же песню, что и Симону. Нет, на острове ничего тревожного не происходит. Да, речь идет о простой тренировке. Нет, население острова не подвергается ни малейшей опасности.

Дельпеш, которого все еще держали под прицелом, слушал почти с радостным видом и явно верил Дюллену не больше, чем если бы тот сообщил, что репетирует со своими людьми «Лебединое озеро» к празднику местного святого.

– Я действительно рассчитываю на ваше чувство ответственности, – заключил Дюллен, обращаясь одновременно к Дидье Дельпешу и Симону.

Ответа он не ждал. В облаке охристой пыли выехал последний джип. Лейтенант помахал свите, и вооруженные охранники вернулись в цитадель – за исключением двоих, замерших у моста с таким серьезным видом, будто заступили на пост у Букингемского дворца. В окрестностях пенитенциарного центра Мазарини снова воцарилось спокойствие. Опять стало слышно, как чайки дразнят заключенных, пролетая вплотную к бойницам крепости, узким щелям свободы.

– Ты-то что об этом думаешь, мальчик? – спросил Дельпеш. – Они над нами издеваются, да?

Симону не понравилось ни то, что журналист назвал его мальчиком, ни то, что он сам ответил на свой вопрос. И все же он послушно кивнул.

– Что они, по-твоему, затевают? – продолжал Дельпеш. – Я считаю – кто-то сбежал из тюрьмы. Ничего другого в голову не приходит. Так что они тянут время, надеются поймать его до того, как придется протрубить тревогу и перепугать население. Эвакуировать кемпинги, устраивать облаву в ландах, прочесывать пляжи… Они сильно рискуют, правда?

Симону удалось вклиниться в монолог журналиста:

– Необязательно. Если положить на одну чашу весов размер острова, эти несколько квадратных километров, а на другую – имеющиеся ресурсы, тот отборный отряд, который мы только что видели, то весы вряд ли склонятся на сторону беглеца.

Дельпеш смерил его взглядом:

– Ты на острове новичок?

Симону и это не понравилось, но он стерпел.

– Тебя наняли на лето, чтобы обеспечить безопасность отдыхающих, так, да? Видишь ли, мальчик мой, на ту чашу твоих весов, где беглый арестант, надо добавить несколько гирек. К примеру, все, что ты видишь на острове Морнезе, это кемпинги, площадки для игры в петанк, семейные прогулки на велосипедах и девушки топлес. Но ты наверняка слышал, что под всем этим монахи за восемь веков выкопали настоящий лабиринт, километры коридоров, которые начинаются от аббатства Сент-Антуан. И теперь ни у кого нет планов этих подземелий.

Симон хотел ответить, но не успел. Дельпеш продолжил:

– И еще не надо забывать, что с 1794-го по 1946-й остров Морнезе был каторгой, тогда соседями честных островитян были самые отъявленные бандиты Франции и Наварры. Ведь отношения таким образом завязываются, правда? Ты вряд ли мне поверишь, мальчик мой, решишь, что я делаю рекламу своей газете, но на острове Морнезе самая высокая плотность жулья на квадратный километр во всей Франции. Так что если этот беглый арестант хоть как-то подготовился, то они не скоро его поймают даже со своими биноклями и псинами, и вся эта тайная операция может обернуться очень фигово!

Дельпеш улыбнулся, вытащил компактную камеру и сделал несколько снимков цитадели. Симон решил, что журналист драматизирует ситуацию. Естественно – страх повышает продажи.

Сам он на это не повелся. Дельпеш повернулся к нему:

– Ты работаешь в мэрии? Кажется, я тебя уже видел. Может, будешь собирать для меня информацию?

Симон вздохнул. Этот тип не отцепится. Упрямый, как чайка, нацелившаяся на пакет чипсов.

– Послушай, мальчик, с виду ты сообразительный. Ты…

У Симона завибрировал телефон.

Клара.

Он извинился и отошел на несколько шагов. Дельпеш явно будет подслушивать, этот наверняка способен даже по губам читать.

– Каза? Это Клара. Возвращайся в мэрию, ты мне нужен.

– Это срочно? Я возле тюрьмы, тут что-то затевается, и…

– Возвращайся, говорю! – перебила его Клара. – Речь именно о тюрьме! Я только что получила свежие новости. И очень паршивые. Мы крупно влипли, Каза!

7
Папа!

Среда, 16 августа 2000, 16:37

Вблизи порта Сент-Аргана, остров Морнезе

Арман, все так же лежа, приоткрыл один глаз.

– Не спишь? – спросил он.

– Нет. Думаю.

– Правильно делаешь, дураком не останешься. Разбудишь меня к аперитиву?

Арман снова закрыл глаза, повернулся на бок и почти бессознательно сунул руку в плавки. На его губах появилась довольная улыбка. Наименее дебильный из всех ребят в этом лагере – но все равно озабоченный.

Что я здесь делаю?

Море спокойное, где-то у самого горизонта маячат белые треугольники парусов. На этот раз меня все устраивало – море, штиль, парусник. Мне надо было подумать.

Полгода назад, листая каталог лагерей для подростков, я наткнулся на этот унылый и скучный парусный лагерь, но он находился на острове Морнезе.

И немедленно всплыли воспоминания, дремавшие близко к поверхности. Точнее, впечатления. Солнце и большие столы, за которыми сидят взрослые. Тень от креста Святого Антония. Камни и пыль. Кажется, цитадель. Или маяк, точно не скажу.

Я сижу в дядином псевдовольтеровском кресле. Святотатство!

Чем строже я приказывал себе образумиться, тем сильнее мне хотелось вернуться на Морнезе.

И все из-за сомнения, от которого я не мог отделаться с того дня, когда няня сообщила мне о смерти отца, упирая на то, что это был несчастный случай. Слишком упирая.

Я долго размышлял. Если это не было несчастным случаем, значит, мой отец, скорее всего, покончил с собой. Я всегда так считал с тех самых пор, как дорос до мыслей о подобных вещах. Свою роль сыграли и намеки из подслушанных разговоров Тьерри и Брижит. В аббатстве случилась какая-то беда, что-то серьезное. Трагическое происшествие. Команде пришлось прекратить раскопки и в страхе бежать с острова. Мой отец отвечал за работу, он возглавлял товарищество или что-то такое. Наверное, из-за этой истории он покончил с собой, а мама не перенесла и нарочно разбилась на машине. Официально – еще один несчастный случай, на самом деле – еще одно самоубийство.

Вот к чему я пришел после того, как десять лет складывал вместе краденые обрывки разговоров и разрозненные улики. И вот на какой версии остановился.

Наиболее правдоподобной версии…

Той, в которую меня поневоле заставили верить.

Я долго выстраивал гипотезу преступления. Меня защищали от чудовища! Мои родители были убиты. Меня поспешно увезли с острова Морнезе под охраной, может быть, целого отряда полицейских, которых я, маленький, не заметил. Я был ребенком. Я был в опасности. Синдром Гарри Поттера. По дороге в школу я смотрел, не сопровождают ли меня невидимые телохранители.

Те времена прошли, хотя иногда я все еще продолжал искать улики. Помню, как высматривал признаки страха у окружавших меня взрослых. Лежа в постели, настораживался, если где-то в городе внезапно начинали завывать сирены, за окном шуршали шины, вспыхивали мигалки. Сейчас явятся полицейские. Они придут за мной.

Это помешательство прошло. Тем более странным было безотчетное желание вернуться на Морнезе. Странным и в то же время объяснимым.

Со временем в глубине души поселилась убежденность. Маленькое сомнение день ото дня все разрасталось и несколько лет назад превратилось в уверенность, которая окрепла за последние месяцы.

Мой отец не умер!

К такой мысли меня подталкивал целый ряд признаков. Например, моя тетя Брижит до сих пор не вычеркнула папино имя из своей записной книжки. Она каждый год ее меняла, переписывая на страничку с буквой «Р» все имена нашей семьи: «Реми Мадлен», моя бабушка… и «Реми Жан», мой отец. Вот уже десять лет она переписывала из книжки в книжку один и тот же адрес: «1012, шоссе де л’Аббе» – дорога, ведущая к аббатству, – и тот же номер телефона. Я ни разу не решился позвонить по этому номеру или написать на этот адрес. Думаю, боялся прямого ответа. Я так и не научился принимать реальность, привык к намекам и недомолвкам.

Конечно, улика может показаться незначительной – всего-навсего имя и адрес в записной книжке, но были и другие, много других. Так что, увидев в этом каталоге лагерей для подростков «остров Морнезе», я и не посмотрел на то, чем там занимаются, парусным спортом или макраме. Я лишь подумал: «Это знак судьбы, единственный шанс, который нельзя упустить, сейчас или никогда». Вечером вернулись Тьерри и Брижит, я сказал им, что согласен ехать в лагерь, что не буду все лето путаться у них под ногами и что сделал выбор.

Дядюшка с тетушкой были в восторге.

До тех пор, пока я не объявил, что выбрал лагерь с парусным спортом. Вот тут-то они заподозрили подвох – парусным спортом я не увлекался. И тогда я показал им картинку в каталоге и решительно – чуть ли не впервые за десять лет – произнес:

– Я хочу поехать туда!

Они смертельно побледнели.

– Думаешь, это удачный выбор? – спросил Тьерри.

Сказать больше означало нарушить табу.

В тот момент я едва не взорвался, меня бесило, что они никогда не упоминают моего отца. Но нет. Мы, все трое, знали, почему я хочу поехать на остров Морнезе. Мы, все трое, знали, почему им не хочется, чтобы я туда ехал. Мы разговаривали, зная, какие слова под запретом. Так зачем их произносить? Это был дурацкий, бредовый разговор, но по-другому повернуть его было невозможно.

– Хочу поехать туда, – уперся я.

Спокойно и твердо.

Брижит полистала каталог, попыталась соблазнить меня театром или ролевыми играми, тем, что могло бы меня увлечь, но оба быстро поняли, что я не уступлю. И Тьерри – а решал всегда именно он – в конце концов сдался.

– Ну, раз ему этого хочется…

Вот так и вышло, что в тот день, 16 августа 2000 года, я мерз на паруснике посреди Ла-Манша, а тупой тренер орал на меня. Ему не нравилось, что я боюсь откренивать.

И так уже десять дней!

Арман продолжал спать. Я опустил руку в воду, чтобы почувствовать холод.

Я точно для этого не создан. Вдали, за западе, возвышался маяк Кандальников, и на мгновение мне привиделись каторжники, которых насильно везли на работы на остров Морнезе. Отец Дюваль иногда рассказывал нам историю острова во время посиделок после ужина. Он был неплохим рассказчиком, но большинство подростков во время навязанных им уроков истории хихикали или приставали к девчонкам.

Веками маяк Кандальников был последним, что видели тысячи каторжников, навсегда покидая мир свободы.

Покинуть Морнезе.

Вернуться на Морнезе?

Собираясь вернуться на остров, я не забыл списать из тетушкиной записной книжки старый папин адрес – шоссе де л’Аббе, 1012. Не попасть на это ведущее к аббатству шоссе невозможно, оно тянется от Сент-Аргана, столицы острова, к причалу парома, в сторону континента, проходя мимо расположенного посреди острова аббатства Сент-Антуан. Можно сказать, оно идет вдоль берега моря. Единственная проблема – на этом шоссе не оказалось дома № 1012!

Нумерация здесь была по расстоянию, номер 1012 означал, что от порога дома до мэрии Сент-Аргана ровно 1012 метров. Но на расстоянии 1012 метров от мэрии находилось… поле! Маленькое кукурузное поле. Чуть ближе – старая ферма под номером 927. Чуть дальше – другая ферма, под номером 1225.

А между ними – ничего.

Ошибиться я не мог, по этой самой дороге мы каждый день ходили на занятия и обратно. Мне удалось поговорить с фермером, и он заверил меня, что между двумя фермами никогда никакого дома не было. Только поле. Шоссе заканчивалось на отметке 1521, слева было аббатство, справа – дикий, пустынный полуостров, где разместился наш лагерь.

Загадка.

Может быть, Брижит ошиблась, переписывая адрес? Может быть…

А что я, собственно, искал на острове Морнезе, зачем вернулся сюда? Не стану ходить вокруг да около, мне представлялось, что воспоминания так и посыплются на меня, что на месте я все так и увижу заново. Аббатство Сент-Антуан. Порт Сент-Аргана. Маяк Кандальников. Цитадель Мазарини. Рубиновая бухта. Дикий полуостров. Я думал, что шесть первых лет моей жизни пройдут у меня перед глазами, будто фильм.

Результат оказался нулевым – полное разочарование.

Воспоминаний у меня, можно считать, нет.

К тому, что было, ничего не прибавилось.

И я почти ничего не узнал на острове. Аббатство за эти годы окончательно разрушилось, туда лишь изредка забредали случайные туристы. Окрестности Сент-Аргана и порта были теперь хаотично застроены унылыми, безликими домами. Повсюду, откуда было видно море, то есть почти по всему острову, как грибы выросли кемпинги. Цитадель, маяк, Рубиновая бухта выглядели в точности как на фотографиях, которые я восемь лет тайком собирал дома, в Кормей-ан-Паризи. Обыкновенные виды, ничего особенного.

Обычный остров без всяких красот, куда летом толпами валят туристы.

Скучный и насквозь продуваемый ветром.

Я все это ненавижу. Ничего таинственного. Заурядный современный остров обывателей во вьетнамках и парусиновых панамах. Перенаселенный. Здесь невозможно побыть в одиночестве, собраться с мыслями. До приезда в лагерь я надеялся напасть на след отца и узнать тайну его исчезновения.

Обшарить аббатство.

Рыскать повсюду. Находить.

Ничего! Ровным счетом ничего! Ни малейшего следа чего бы то ни было.

Я томился в лагере для подростков, где мне было совсем не место. День за днем я сталкивался с очевидной, неотвратимой реальностью: моя личная история была удручающе банальной. Я жил здесь в детстве, до шести лет. Потом мой отец умер, погиб в результате несчастного случая, какого-то местного происшествия. Возможно, покончил с собой. То же самое можно сказать о матери. Я остался сиротой. Мы покинули остров. Никто из аборигенов не помнит этих давних событий.

Или никому нет до них дела.

Возможно, папа изменял маме. Возможно, у него были долги. Несомненно, что-то там было – мутное, но ничего таинственного. Я сам вдали от острова моего детства придумал все это кино.

Мне оставалось свалить в одну кучу и выкинуть все свои бредни, набраться смелости и поговорить об этом с Брижит, Тьерри или бабушкой Мадлен. Вести себя по-взрослому. Расстаться с детством, с воображаемым миром, населенным готовыми воскреснуть умершими и королевскими сыновьями, от которых скрывают их благородное происхождение и отдают на воспитание крестьянам, чтобы те тайно растили их вдали от дворца. Мне оставалось повзрослеть, разделаться с прошлым и смотреть в будущее.

В конце концов поездка на остров Морнезе оказалась полезной.

И даже необходимой.

Она дала мне возможность поставить на всем этом крест.

Окончательно.

Плеск волн убаюкивал. Открыты у меня были глаза или закрыты? Наверное, закрыты. Во всяком случае, я был погружен в собственные мысли. Впервые за десять дней я настолько ясно все понимал.

Мой отец умер, и мне надо было приехать на остров, чтобы это осознать, рассчитаться с детством и его призраками.

Прощай, папа!

Я всегда мучился с этим словом – «папа», мне невероятно трудно было его написать, произнести и даже подумать.

Но это в последний раз, и я готов сделать усилие.

Прощай, папа.

Решено – отныне я стану самостоятельным!

В этом дебильном лагере мне осталась всего неделя, и я продержусь. К тому же через четыре дня меня навестят Брижит и Тьерри. Приедут в мой день рождения, 19 августа. Они тоже воспользовались случаем вернуться на остров. Может, хотят присмотреть за мной. Может, им тоже надо поставить крест на смутном периоде их жизни. Или соскучились по старым друзьям? Не исключено, что они просто решили доставить мне удовольствие.

Нет, я не превратился в наивного дурачка.

После лагеря мы проведем вместе на острове несколько дней.

Я похороню прошлое.

Здравствуй, жизнь!

Я открыл глаза и окунулся в солнечный свет. Мне было хорошо, очень хорошо. Наш парусник незаметно отнесло течением. Арман все еще спал. Я немного посидел, не думая ни о чем, но внезапно затарахтел мотор лодки Йойо и Стефани, я дернулся, Арман проснулся.

– Хватит отдыхать! – заорал Йойо. – Возвращаемся. И я надеюсь, что на этот раз мне не придется тащить вас на буксире!

Что правда, то правда, нам редко удавалось самим добраться до входа в порт. Ветер всегда исхитрялся дуть в свое удовольствие и не туда, куда надо. Я тряхнул сонного Армана:

– Давай, друг, шевелись.

Несколько секунд он тупо на меня таращился.

– А? Что?

– Пора возвращаться!

– Не будем ждать, пока они возьмут нас на буксир?

– Йойо, похоже, сегодня не настроен нас тащить.

– Этому придурку больше нравится прохлаждаться со Стеф. Не выйдет! Клиент всегда прав. Зарплату он получает от нас. Йойо платят не за то, чтобы он у меня под носом клеил подружку.

– Арман, ты увлекся…

Но он размахивал руками до тех пор, пока не вернулись Йойо со Стефани.

– Йойо, у нас не получается.

– Да вы и не пробовали, – вздохнула Стефани.

– Пробовали – не вышло!

– Арман, ты чистое наказание! – Йойо разозлился.

– Ты прекрасно знаешь, – ответил недомерок, – что даже если мы будем очень стараться, то раньше чем к двум не доберемся. А к этому времени все девчонки на пляже уже оденутся.

Стефани расхохоталась, а Йойо вздохнул.

– В последний раз тащу эту обузу. Завтра я вас разделю!

– Завтра у нас нет занятий, – возразил Арман. – Завтра четверг, а по четвергам мы на стоянке.

– Тем лучше, отдохнем от вас, – сказал Йойо, накидывая канат.

Тренер доставил нас в порт на буксире, мы добрались раньше всех. Многие возмущались, видя, что мы их обгоняем.

– Под парусом, как все! – орали они во все горло, стараясь перекричать шум мотора.

Арман, окончательно проснувшись и разгулявшись, выдавал направо и налево неприличные жесты. Ветер, как мне показалось, разом утих. Наши из лагеря трудились в поте лица без особых результатов. Вытащив лодку на песок, я сел рядом и стал ждать отстающих.

Небо было ясное. Солнце пригревало сквозь тесный спасательный жилет, я чувствовал приятное тепло.

Арману все было мало. Стоя на пляже и выпрямившись во весь полутораметровый рост, он вопил остальным:

– Чего вы там копаетесь? Шевелитесь! У нас полно дел. У меня сегодня вечером свиданка.

Почти всех это смешило. Они-то обожали ходить под парусом. Фанаты. Так что глупые шутки Армана их не задевали. В конце концов я решил, что мне здесь скорее хорошо. Солнце иногда проглядывает. Вокруг ровесники, почти всегда готовые повеселиться. В лагере есть несколько девушек – правда, ни одну настоящей красавицей не назовешь, хотя я с самого начала с ними почти не разговаривал, а девушки часто хорошеют, когда узнаешь их получше. Они, наверное, примерно так же думают про нас. Последние дни в лагере могли бы пройти приятно, если бы я немного постарался, если бы оставил призраков в чулане и согласился быть нормальным подростком.

Не зацикленным на себе.

Договорились?

Воспрянув духом и преисполнившись лучших намерений, я схватил свой парус и потащил его в лагерь. Через стоянку я прошел, не задев ни одной припаркованной машины.

Впервые!

Порт к концу дня оживал, террасы кафе заполнялись. Несколько торговцев продавали свежий улов, и туристы с детьми толпой валили фотографировать умирающих крабов и креветок. Улица была пуста. Только один белый фургон стоял как раз напротив, ждал, пока туристы разойдутся и можно будет проехать.

Видя, что мне неудобно тащить огромный парус, водитель высунул руку в открытое окно и махнул, чтобы я переходил через дорогу. Так что я двинулся вперед, подняв голову, чтобы поблагодарить смотревшего на меня шофера.

Это был он!

Едва увидев лицо, я сразу понял, что это он. Не кто-то похожий на него, нет.

Взгляд, выражение и черты лица – у меня не осталось и тени сомнений. Хотя он носил бороду, которой в моих воспоминаниях не было.

Это он.

Фургон покатил дальше, шофер и не взглянул на меня, но, каким бы невероятным это ни показалось, меня переполняла уверенность.

Водителем фургона был мой отец.

Машина скрылась в конце порта, а я не успел, да и не сообразил запомнить номер. Или хотя бы побежать следом. Так и стоял с мокрым парусом в руках и сумятицей в голове.

Я не сомневался, что этот человек – мой отец.

Живой.

8
Без паники

Среда, 16 августа 2000, 16:40

Дорога, ведущая к аббатству, остров Морнезе

Симон Казанова ловко переключал скорости своего железного коня. Велодорожка расстилалась под колесами длинной лентой вдоль Ла-Манша. Подача адреналина закончилась, и Симону казалось, что он выглядит довольно глупо, когда вот так крутит педали, привстав в седле. Он подумал, что в фильмах герои, которых призывают на помощь, обычно седлают чистокровок с объемом двигателя 500 кубов, а не служебные внедорожники мэрии.

До Сент-Аргана он домчался меньше чем за десять минут и пулей пролетел через него, не обращая внимания на прохожих. Он знал наизусть переулки с красными ставнями, узкие проходы между лотками торговцев и тротуаром. Проехал в обратном направлении через центральную площадь со статуей Мазарини и, не сбавляя скорости, влетел во двор мэрии, которая находилась сразу за портом. Меньше чем в метре от ступенек крыльца Симон нажал на оба тормоза, позволив себе управляемый занос на гравии. Бросил велосипед и взлетел по трем ступенькам к дверям.

Клара его ждала. Она протянула Симону лист бумаги.

– Я знаю, что не должна, что это не подлежит разглашению, но в мэрии никого нет, только мы с тобой. Так что читай, Каза.

Это была распечатка письма, отправленного меньше четверти часа назад.

Взгляд скользнул вниз, где стояла подпись директора тюрьмы. Текст занимал одну страницу.

Господину мэру Сент-Аргана.

16 ч. 31 мин. Двое заключенных пенитенциарного центра Мазарини на острове Морнезе, Жонас Новаковски и Жан-Луи Валерино, объявлены в розыск. Они бежали во время транспортировки из центра Мазарини на континент. Заключенный Жан-Луи Валерино, осужденный за мошенничество, отбыл почти весь срок, его должны были освободить через два месяца. Жонас Новаковски на первый взгляд куда более опасен, он несколько раз был осужден за вооруженные нападения и нанесение тяжких телесных повреждений представителям закона. Ему оставалось провести в заключении семь лет. Служба безопасности пенитенциарного центра не сомневается, что беглецы будут пойманы очень быстро. Мы уверены, что они не могли покинуть Морнезе. Для того чтобы облегчить их поимку, в настоящий момент наиболее важным представляется избежать паники, особенно сейчас, когда на острове много приезжих. Вот почему, господин мэр, мы просим вас как ответственного за городскую безопасность сохранять все с этим связанное в строжайшей тайне. Мы будем держать вас в курсе и сообщим, как только у нас появятся новые сведения.

Симон ликовал.

– Мэр, кажется, в Доминикане?

– Да!

– Надо любой ценой его известить.

– Уже сделано, – спокойно доложила Клара.

Симон подумал, что всегда считал ее дурой, а она иногда оказывается на удивление толковой секретаршей. Уже сумела связаться с мэром, Бертраном Гарсья, нашла его на другом конце планеты.

– Вот как?

– У меня есть номер его мобильника. Я поговорила с ним десять минут назад.

– И что?

– И ничего. Он не собирается возвращаться из Африки. Распорядился ничего не делать, ничего не говорить, предоставить действовать тюремщикам, или полицейским, или армии. В конце концов, это их работа!

Симон пожал плечами и не стал указывать Кларе на пробелы в ее географических познаниях. Несколько минут он метался по комнате, как лев по клетке. Дидье Дельпеш угадал верно. Или почти, поскольку отряд, рассыпавшийся по всему острову, искал не одного беглого арестанта, а двух! Повернувшись к Кларе, Симон спросил:

– А я что должен делать для безопасности острова?

– Ничего! Приказ мэра, Каза. Ничего не предпринимать, не гнать волну…

– Ты же меня знаешь.

– Вот именно… Ну и дура же я. Не надо было давать тебе это письмо.

Клара, считая задание выполненным, развернула стул к компьютеру. Новость явно не слишком ее напугала. Симона такое безразличие изумило. Изумило, но не так уж и удивило.

Он больше месяца провел рядом с Кларой в покинутой всеми мэрии и успел ее узнать. В свои тридцать восемь она принадлежала к тем женщинам, которые то и дело с кем-то расстаются. Изменница местного разлива. У нее была досадная склонность влюбляться в мерзавцев и мгновенно прыгать к ним в койку. Однако Симон не мог не признать, что Клара была довольно привлекательна. Стройная блондинка, уже в июне отлично загоревшая. Черты лица не слишком правильные, но что касается фигуры – тут ее усилия, должно быть немалые, окупались, она практически не уступала молоденьким официанткам из портовых ресторанов. Зато по части работы ей было до шустрых официанток далеко, поскольку почти весь рабочий день Клара торчала в интернете, ходила по сайтам караоке. Она специализировалась на песнях Мишеля Берже и их исполнителях. Симона это бесило, как и манера называть его Каза. После школы от него это прозвище отлипло.

Симон растерянно смотрел на Клару, которая скачивала запись Франс Галль.

– И мы так и будем здесь сидеть? – спросил он.

Клара обернулась:

– Не горячись, Каза. На острове площадью пятнадцать квадратных километров этим парням далеко не уйти. Кстати, тебе не кажется, что глупо бежать на острове? Здесь гораздо труднее спрятаться.

Симон начал закипать.

– А тебе не приходило в голову, что тюрьмы потому и строят на островах?

Клара надела наушники.

Бабакар

Где ты?

Где ты?[3]

Симон перечитал письмо.

– Клара! – заорал он, и секретарша неохотно сняла наушники:

– Что?

– Ты в курсе всех местных происшествий за последние сорок лет, слышала что-нибудь раньше про этих двоих беглецов?

Клара выпрямилась, как будто хотела, чтобы Симон полюбовался ее загорелой грудью в вырезе блузки.

– Сорок лет назад я еще не родилась, малыш!

– Ладно, шучу, ну так что?

– Про Жонаса Новаковски ровным счетом ничего не знаю, он не местный. Зато Жан-Луи Валерино…

– Зато?

– Зато его я знаю отлично. Лет десять назад он работал в мэрии. Мы пересекались два года, когда я только пришла. Он попался на налоговых махинациях, мухлевал с тендерами и государственными контрактами. Отдавал объекты тем, кто отстегивал самый большой процент. Представляешь себе схему?

– Представляю… А дальше что?

– Дальше ничего. Года два назад был большой скандал. Замараны оказались все, но за решетку попал только Валерино.

– И это все?

– Все. Но ты же меня знаешь, если я могу избежать пятен… Предпочитаю чистых людей.

Симон помолчал.

А когда Клара вернулась к своей песне, он внезапно выскочил из мэрии и вскоре вернулся с большой стремянкой.

– Зачем тебе эта лестница, Каза? Собрался подглядывать за девчонками в порту?

– Все муниципальные архивы хранятся на чердаке?

– Влипнем мы из-за тебя, Каза, – вздохнула Клара.

9
Мигалки в ландах

Среда, 16 августа 2000, 17:10

Дорога, ведущая к аббатству, остров Морнезе

– Заткнись! – крикнул я Арману, не дав ему рта раскрыть и помешав испробовать на мне одну из его излюбленных тупых шуток.

Хорошо, что он быстро соображал, не стал настаивать и отправился приставать к кому-нибудь еще, у кого настроение получше.

Мне требовалось уединиться. Я машинально делал то же, что все. Убрать паруса, переодеться в сухое, пешком двинуться в лагерь. Покинуть порт, пересечь городок Сент-Арган, пройти по площади 20 Мая 1908 года мимо статуи Мазарини, шагать по улочкам с красными ставнями до выхода из городка. Один и тот же маршрут, одни и те же действия вот уже десять дней.

Я мог все это проделать, не отрываясь от своих мыслей.

Мой отец жив! В самом начале у меня в голове словно образовались два полюса.

С одной стороны – все, что было в этой ситуации невозможного. Иррационального. Сирота, которого все уверяли, что отец умер… встречает его десять лет спустя вполне живым! Спятить можно.

Но с другой стороны, на противоположном полюсе – логическое развитие событий.

Я рассуждал на ходу, и мерный шаг помогал выстраивать мысли. Нет, если хорошенько подумать, в этом нет ничего иррационального. Все выглядит очень логично. Последние слова моей матери – ее предсказание – были совершенно ясны. Когда-нибудь ты с ним встретишься.

Что она имела в виду?

Что он уехал далеко… Но не умер?

Все становится понятным. Прежде всего – мои глубинные чувства. То, что шестилетним я не плакал. То, что следующие десять лет после этого не грустил. Отсутствие нормальной реакции, той, какую ждут от ребенка, узнавшего о смерти отца, – слез, истерики, депрессии. Чем еще можно объяснить это безразличие, если не тем, что я знал – меня обманывают. Мой отец жив. Он меня ждет.

Разумеется, я подумал и о том, что вообразить отца живым – удобный способ избавиться от чувства вины. Тайная работа моего бессознательного.

Идущие впереди Йойо и трое наших затянули «Самый долгий день», они не столько пели, сколько орали в такт шагам, громко топая по пыльной дороге. «Под огнем, под обстрелом… порохом и пушками… мы пойдем к победе… потому что это самый долгий день»[4]. Этим кретинам нравилось маршировать под самые бездарные военные песни, и больше всех – Йойо. Когда они не могли вспомнить слова – свистели.

Укрыться в оболочке.

Черной оболочке моего траура.

Я не видел отца мертвым. Я не видел его тела. Я никогда не был на его могиле. Я даже не знал, как он умер. Разум ребенка, не испытывающего скорби, изобретает всевозможные уловки, чтобы не признавать смерти. Все это я читал. Прочел кучу книг, бродил по сайтам, посвященным скорби, знаком со всеми теориями примирения со смертью. Но этого оказалось недостаточно, чтобы пошатнуть мою уверенность… Просто-напросто потому, что мой отец был жив, а меня все эти годы обманывали!

Мы вышли из Сент-Аргана и двигались мимо новых построек. Маленькие страшненькие белые двухэтажные домики. Все одинаковые. Они казались оскорблением рядом с гранитными домами в центре Сент-Аргана, с хуторами и фермами Морнезе. Сегодня утром, на пути туда, современные здания выглядели заурядными, не более того, а теперь – непрочными и одновременно зловещими, будто кто-то расставил путешественникам западни. Скрытая тюрьма для туристов. Пейзаж, который я несколько часов назад находил безвкусным, внезапно сделался таинственным.

Впереди оставались еще пять километров длинного шоссе, которое тянулось через пустынные ланды. Чтобы не соваться под машины, мы шли по велосипедной дорожке. Шорох высоких трав под ветром внезапно растревожил мне душу. Вдали, как почти из любого места на острове, виднелся крест аббатства Сент-Антуан. Он стоял на невысоком пригорке – феодальной глыбе, как уточнил отец Дюваль. Этот крест выделялся на фоне начавшего уже темнеть неба и придавал пейзажу сходство с плохим фильмом ужасов. Остальные, не разделяя моего мрачного взгляда на окрестности, усердно насвистывали мелодию из «Большого побега».

Казалось, под сумрачным небом открывалась потаенная сторона острова. Порождения ланд, призраки монахов. Я знал о подземных ходах, связывающих аббатство Сент-Антуан с цитаделью Мазарини, с сент-арганским портом, с пляжами Рубиновой и Чаячьей бухт. Целая сеть подземелий, настоящий лабиринт, в котором мой отец вел раскопки. Мне чудилось, будто веселые и нестройные завывания Йойо и ребят, топот их сапог по пыльной дороге будят существ, дремлющих внизу, в недрах острова. Вроде этих современных домов-кубиков, которые одним своим присутствием оскверняли священные места.

Что-то нарушилось.

Нынешний Морнезе не был островом моего отца и моего детства, и все же тот, прежний, существовал – погребенный, скрытый, ожидающий и готовый появиться снова.

Как и мой отец.

Дорога слегка отклонялась в сторону моря, сужалась и триста метров шла над самым красивым пляжем острова, над знаменитой Рубиновой бухтой. Странно, что ее так окрестили, когда пляж был окружен деревьями и кустами, которые под ветром переливались всеми оттенками зеленого.

Рубиновая бухта?

Я впервые задался вопросом, откуда взялось такое странное название. Почему красный цвет? Чью кровь должна была унести с собой вода с пляжа, чтобы такое говорящее название сохранилось в преданиях? Рубиновая бухта. Кровь моряков, напоровшихся на рифы во время отлива? На эти сотни скал, которые обнажаются в открытом море, когда вода уходит? Здесь самые сильные приливы и отливы во всей Европе. Стефани хотела, чтобы мы запомнили названия скал. Я их путал. Кипящий Камень. Спящий. Три Брата. Девственник… Я так же неспособен был запомнить названия скал в открытом море, как и названия созвездий в ночном небе.

Возможно, все гораздо проще и название связано с цветом, который чаще всего здесь встречается. Красный. Почти у всех домов на острове такие ставни, особенно в Сент-Аргане. Остров красных домов, как Бель-Иль-ан-Мер – остров синих ставен. Знаменитые красные тона Морнезе, расхваленные во всех туристических проспектах Нормандии и не только, – что они скрывают?

Подростки горланили песню британских военнопленных из фильма «Мост через реку Квай», но, кажется, только я видел связь между песней и островом, известным своей каторжной тюрьмой. Развалины аббатства остались слева, мы подошли к большому перекрестку. Справа – дикий полуостров и наш лагерь. С противоположной стороны, на северо-западе, можно было разглядеть тюрьму Мазарини.

И вдруг отряд умолк.

Несмотря на расстояние, мы заметили непривычное оживление у ворот крепости. Много штабных автомобилей, фургоны, крики, собачий лай. Обычно там все было спокойно, разве что несколько не бросающихся в глаза полицейских, немногочисленные туристы, но сейчас мы ясно различали свет вращающихся мигалок, его ни с чем не спутаешь.

Там суетилась целая толпа.

– Пойдем посмотрим? – предложила Мадиха.

Все радостно согласились.

Йойо колебался, хотя его тоже разбирало любопытство, но Стефани была начеку.

– Еще чего, и речи быть не может! Возвращаемся в лагерь!

Ребята смирились, пусть и неохотно.

Арман, пожав плечами, сказал:

– Всего-навсего заключенных переправляют. Привезли кого-нибудь или увозят. В тюрьме такое, наверное, раза три за день происходит. Нечего так возбуждаться из-за пары джипов и трех мигалок…

Никто не осмелился возразить. И я не стал, но подумал, что он не прав. В другие дни заключенных перевозили без всякой такой помпы. В крепости затевалось что-то важное, непривычное, ненормальное, но меня это не касалось, у меня были другие заботы.

В лагерь мы вошли уже без песен – отряд не мог промаршировать перед отцом Дювалем гусиным шагом под звуки трубы.

– В душ, скунсы! – заорал Йойо.

Отец Дюваль вышел на порог своего кабинета – кое-как отремонтированного курятника – и глядел на нас со своей неподражаемой улыбочкой священника, которая, в зависимости от настроения, могла выражать и христианскую доброту, и откровенную насмешку.

Отец Дюваль поддерживал в лагере железную дисциплину. Священнику было за семьдесят, и он представлял собой гремучую смесь «зеленого» с полувоенным. Лагерь расположился в старых фермерских постройках, посреди наименее населенной части Морнезе. Мы были заперты на этом полуострове, в древних зданиях, чьи стены кое-как держались, и там можно было устроить для нас нечто вроде телячьих загонов. Спали мы в военных палатках, натянутых среди коровьих лепешек. Свободное время было строго отмерено – не больше часа. И никогда поодиночке. Между парусным спортом и совместной работой времени оставалось немного. Словом, уединиться было почти невозможно.

Стефани, в свою очередь, выкрикнула распоряжение:

– Эмили, Нико, Одри – через двадцать минут на кухню!

Все общие работы мы выполняли группами по трое: готовили еду, мыли посуду, убирали… Дежурства повторялись довольно часто, через каждые шесть дней. Я был в наряде накануне, так что в ближайшие дни меня трогать не будут.

Повезло.

В этом я тоже увидел один из маленьких знаков судьбы.

10
Разбойничий остров

Среда, 16 августа 2000, 17:15

Мэрия Сент-Аргана, остров Морнезе

Симон Казанова шел по коридору мэрии, задрав голову – искал люк чердака.

– Не валяй дурака, Каза, – вздохнула Клара.

Тот, не ответив, поставил стремянку под люком, без труда его открыл, подтянулся на руках и оказался на пыльном чердаке мэрии. Он совершенно точно знал, что ищет – муниципальные архивы крепости Мазарини. Тюрьма, заключенные. Симон умел обращаться с документами такого рода: изучая пять лет публичное право, он не раз бывал на стажировке в органах местного самоуправления и разукрупненных государственных службах. Стратегическое благоустройство – в этом он разбирался. Планы отторжения земли, право преимущественной покупки и выселения, договоры на государственные поставки.

Симон решил, что на чердак никто не поднимался годами. Толстый слой пыли, запах плесени и мышиного помета – он почувствовал себя спелеологом. Симон постарался сосредоточить поиски на том, что могло касаться крепости, – перестройки зданий, муниципальных решений, реакции объединений местных жителей. Владельцы загородных домов точно искали способы закрыть пенитенциарный центр, поскольку нелегко, надо думать, совместить строго охраняемую тюрьму с развивающимся туристическим объектом.

Он довольно быстро наткнулся на коробки с архивами, на которых большими буквами черным маркером было написано: «ЦИТАДЕЛЬ МАЗАРИНИ». В первой, самой тяжелой, лежала одна толстенная книга, том в семьсот страниц. Докторская диссертация, защищенная в 1957 году, автором был некий Даниель Садурнан, преподаватель из Кана. У диссертации было странное заглавие: «Разбойничий остров». Подзаголовок оказался более ясным: «Исследование тюремного населения каторги острова Морнезе с 1794 по 1946 год». 1794-й – это год, когда крепость превратили в каторгу, а 1946-й – год, когда ее превратили в тюрьму, а главное – перестали отправлять преступников с Морнезе в Кайенну[5] или на другие каторги на заморских территориях.

Диссертация выглядела историческим трудом, которому профессор посвятил свою жизнь. Симон прислонился к неудобной чердачной балке и погрузился в чтение семисот страниц. Должно быть, он одним из первых читал этот кирпич. Симон настроился на длинное и нудное чтение, сухое перечисление усыпляющих сведений, однако, едва взявшись за введение, испытал смешанное чувство мгновенно пробудившегося любопытства… и странного беспокойства.

Даниель Садурнан начал с неожиданного упоминания о Тасмании, острове к югу от Австралии, размерами не уступающем Бенилюксу. Тасмания была населена аборигенами-меланезийцами. Англичанам пришло в голову превратить весь остров в тюрьму, как французы позже поступили с Новой Каледонией. Шестьдесят восемь тысяч квадратных километров острова Тасмания стали тюремным двором. Каторжники могли обрабатывать землю, иметь ферму, жить нормально – при условии, что оставались на острове. Через несколько поколений все аборигены вымерли из-за эпидемий, завезенных каторжниками, и, как неизбежное следствие, Тасмания оказалась заселенной одними рецидивистами, все ее население составляли преступники, осужденные за кражи, предательства или убийства. Они женились, у них рождались дети. Шло время. Остров открылся миру. Сейчас там более пятисот тысяч жителей. И практически у каждого есть предок-преступник.

Симон недолго искал связь между Тасманией и Морнезе. Во введении к диссертации все было ясно сказано. Между 1794-м и 1946-м через каторгу острова Морнезе прошли 12 538 арестантов. Для них это был лишь этап на пути к месту назначения. Чаще всего узники проводили на острове несколько месяцев в ожидании судна, уходящего из Гранвиля. Но Даниель Садурнан изучил архивы каторжной тюрьмы, отчеты нескольких начальников цитадели, найденные в архивах департамента, а также нотариальные акты, завещания и дарственные, составленные на острове.

И пришел к ошеломляющему выводу.

Каторжники, прибывавшие с этапом на остров Морнезе, были по большей части политическими заключенными, опальными аристократами, анархистами, но чаще всего – разбогатевшими преступниками. Во всех случаях узники крепости были людьми более богатыми и влиятельными, чем бедные местные крестьяне, они прибывали сюда под охраной жандармов в бронированных фургонах, а затем, закованные в кандалы, в трюмах судов отправлялись к другим континентам.

И очень быстро на острове завелась доходная практика. Арестанты, у которых были средства, платили за то, чтобы на каторжные работы вместо них отправлялись другие.

Такая практика предполагала молчаливое соглашение между всеми: каторжниками, крестьянами, тюремными сторожами и тюремным начальством, и самые опасные преступники в этом не участвовали. Кроме того, узники, нашедшие себе замену, обязывались жить на острове. На континенте они были преступниками в розыске, на острове пользовались своего рода свободой под надзором. Вместо каторжников, которые могли купить себе условное освобождение, отправляли местных бедняков, которым нечего было терять. Лишь бы на судно в Гранвиле загрузилось в точности столько каторжников, сколько было предусмотрено. Иногда некоторые добровольно соглашались попытать счастья и торговались из-за платы за обмен. Сын или отец ввязывался в это ради спасения слишком большой семьи. Бывало, что некоторые родители продавали сына, а то и дети – больного отца. Изредка подкупленная островная жандармерия тайком сплавляла перебравшего одинокого парня.

Такое практиковалось не только на Морнезе. По словам историка, облавы ради подмены на галерах были обычным делом в окрестностях любой каторги мира. Даниель Садурнан подавал это как секрет Полишинеля. Но главным вопросом – и в первую очередь автор в своей диссертации задавался именно им – было определение количества таких случаев. Историки в большинстве своем рассматривали обмены на каторгах как маргинальные, сводили их к продажности одного охранника или одного судьи. По мнению Даниеля Садурнана, у острова Морнезе было два существенных отличия – здесь обмены были напрямую организованы руководством пенитенциарного центра, и такая практика существовала долго. По его мнению, больше нигде во Франции подобного не встречалось. Автор диссертации предполагал, что от 15 до 25 процентов каторжников, прибывших на пересыльную каторгу, не покидали остров и оставались жить на Морнезе. В сумме это давало две с половиной тысячи человек. Некоторые впоследствии вызвали на остров семьи, но чаще женились на местных.

Две с половиной тысячи каторжников на свободе – не так уж и много. Но не на острове с населением меньше трех тысяч жителей.

Остальное – большую часть диссертации – составляли доказательства и свидетельства. Все выглядело серьезным, точным, безупречным. Насколько Симон мог оценить, работа была превосходная, настоящий научный исторический труд.

Балка все ощутимее впивалась в спину. Симон пролистал страницы до заключительной главы. Даниель Садурнан высказывал смелое предположение. Какие последствия могли иметь тюремные обмены в течение ста пятидесяти лет для сегодняшнего острова? По его мнению, у 40 процентов жителей острова был предок-преступник, и это нижний предел. Он сумел отследить только официально зарегистрированные случаи – те, где нашел след, имя, доказательство. У автора не было возможности подсчитать сделки, которые совершались неформально, подпольно, а так, несомненно, делалось чаще всего.

Даниель Садурнан оставлял место для сомнений: криминального гена не существует, никто и никогда его не выделял. Можно наивно думать, будто преступники перевоспитались, вернулись на истинный путь и всю оставшуюся жизнь возделывали землю острова, любили жен и растили детей. Но можно представить и другое – что они продолжали преступную деятельность и приобщали к ней своих детей. И внуков.

Совершенно очевидно, что Морнезе – не Сицилия, на острове нет ни организованной преступности, ни мафии, ни сведения счетов между бандами. Это спокойный остров. Здесь регистрируется не больше преступлений, чем в других местах. Но веками ходили слухи, что остров служит бандитам тыловой базой. Морнезе иногда называли «разбойничьим островом». Из осторожности и по уговору с тюремными властями на острове не воровали. Впрочем, там и красть было нечего. Многие англо-нормандские острова, Джерси, Гернси, Сарк, Ориньи, уступленные Францией Британской короне, стали богатыми курортами для англичан, тоскующих по югу, и даже налоговым раем с особым статусом. Маленькие нормандские острова, позабытые и оставшиеся французскими, Шозе, Татуи, Анере, Морнезе, напротив, впали в крестьянскую бедность. Преступления совершались на континенте, в Англии, в Европе. Остров служил лишь убежищем, мозговым центром, юридическим адресом, как сказали бы теперь. И веками шли разговоры о пресловутом сокровище острова – сокровище, погребенном в его недрах, знаменитом Безумстве Мазарини.

Но главное – «остров разбойников» не сделался пристанищем преступной организации, как Сицилия, на нем попросту образовалась необычайная географическая концентрация опасных и бессовестных людей, не соблюдающих законы. Однако чаще всего эти люди никак не были связаны между собой.

Даниель Садурнан завершал свой труд вопросом без ответа: «Кто может знать, что осталось от них теперь?»

Изумленный Симон захлопнул диссертацию. Он впервые встретился со скрытой стороной острова, таящейся за туристической витриной, и с книгой в руках спустился к Кларе, которая так и сидела в наушниках.

– Выыыыключи!

Она неохотно согласилась уделить ему немного времени, и Симон начал вкратце пересказывать ей прочитанное. Клара слушала, надув губы и со скучающим видом разглядывая лак на своих ногтях. Когда Симон закончил, она делано расхохоталась:

– Нет, вы, интеллектуалы, точно малость свихнутые.

Симон разозлился.

– Послушай, Клара, это серьезный труд. Диссертация. Все, что пишет автор, подкреплено доказательствами – семьсот страниц доказательств!

– Каза, – вздохнула Клара, – я тут тридцать лет загораю на пляже, и у меня нет ощущения, что кругом одни серийные убийцы.

– У тебя – да. Это все витрина. Но ты местная и должна знать какие-нибудь примеры. Может, соседи? Или кто-то у тебя в семье?

Симон сразу нащупал болевую точку. Клара отрезала:

– Моя семья – другое дело, это не пример.

Симон понял, что перевес на его стороне, но заметил, что секретарша в смятении. Может, она знает куда больше?

– Ну? – поторопил Симон. – Поподробнее!

Клара вздохнула, ей было неловко, но явно хотелось выговориться.

– Да рассказывать-то особенно нечего, мой отец-подлец вместе со своим братцем много чего навалял на континенте. Всякие темные делишки. Они оба уже много лет за решеткой.

– В Мазарини?

– Нет, на большой земле. В предместье Парижа. Мама просто убита горем. А для этих придурков, обоих моих старших братцев, отец и дядя – герои и пример для подражания.

– Вот видишь… – не утерпев, заметил Симон.

– Только не надо обобщать! – огрызнулась она.

Симон мысленно обругал себя: «Идиот! Не мог придержать язык».

– А твои одноклассники? Знакомые тебе семьи местных уроженцев? У них такая же история?

– Хватит, – буркнула Клара. – Мне уже страшно…

– Этого, несомненно, никто никогда не изучал, но может оказаться, что Морнезе удерживает мировой рекорд по числу заключений под стражу. Остров невелик, но проверить нелегко, особенно если все преступления совершались в других местах.

– Довольно! – почти закричала Клара. – Ты меня совсем запугал. Теперь мне кажется, что вокруг одни бандиты. Все, кого я знаю, немного мутные.

Симон улыбнулся:

– Я тебе уже месяц твержу, что ты встречаешься только с мерзавцами. Но, похоже, это не твоя вина. На острове выбирать не из чего, других просто не водится.

– Шутки у тебя…

Симон понял, что Клара прокручивает в голове список типов, с которыми познакомилась на острове и с кем лучше бы не иметь ничего общего.

– Все – темные личности. У всех в жилах течет кровь преступников. Даже у тебя, Клара. Сама когда-нибудь убедишься. Совершишь преступление под воздействием страсти.

Теперь Клара выглядела по-настоящему испуганной, да и Симон внезапно разволновался. Сейчас она была такая трогательная в открытой белой блузке и джинсовой мини-юбке, Симон был почти готов обнять ее и начать утешать. Вряд ли дело зашло бы дальше, она, конечно, хорошенькая, но для него старовата.

Клара вскочила:

– Это не смешно, Каза. Совсем не смешно. После всего того, что ты наплел, я смогу думать только о беглых психах…

– Особенно опасен один, – поправил ее Симон. – Этот Жонас… как его там. Жан-Луи Валерино производит впечатление мелкого жулика. Я бы не удивился, если бы оказалось, что Жонас выбрал его, потому что тот хорошо знает остров. В ближайшие несколько часов кто-нибудь найдет в укромном месте труп твоего бывшего коллеги.

– Прекрати!

– Ах да, вот еще что, чуть не забыл. Что это за история с сокровищем, зарытым в землю острова? Безумство Мазарини. Историк о нем упоминает.

Клара непонимающе уставилась на него:

– Ты сегодня решительно взялся за сказки и легенды.

– Ну и?

– Не меня надо спрашивать о Безумстве Мазарини, это по части Дельпеша.

Дельпеш, ну конечно… Симон был в курсе их отношений, знал, что Клара запала на местного журналиста, а для того она лишь источник сведений обо всем, что творится в мэрии, ценный осведомитель. Клара романтична. Ей нужны свидания в ресторанах, ночные клубы, прогулки по пляжу, а Дельпеша интересует только информация. Клара сама рассказала об этом Симону.

Дельпеш норовил побольше у нее выведать, а Клара норовила подольше его потомить. Иногда Дельпеш делал вид, что ему не больно-то и надо, или говорил, что получит сведения в другом месте. Бывало, что он в самом деле уходил после аперитива, и Клара проигрывала вчистую, так что ей тоже приходилось быть осмотрительной. Она его приманивала. Закидывала наживку в ресторане, чтобы удержать до дискотеки. Чуть позже, милый… Иногда она не выдерживала. Дельпеш смотрел на нее влюбленными глазами, сулил луну с неба, и она выкладывала сенсационные новости за десертом, а в одиннадцать вечера уже была дома – в полном одиночестве.

– Так, значит, главный специалист по сокровищам Мазарини у нас Дельпеш?

– Он каждое лето заново это повторяет, – ответила Клара. – Историю с Безумством Мазарини. Вообще-то я думаю, что он на нее всех и подсадил. Сам понимаешь, история про сокровища хорошо продается. Я ни разу не прочитала внимательно, но ты найдешь кучу статей в «Островитянине» за прошлые годы.

– Вечнозеленая тема, – сказал Симон.

– Что?

– Да нет, ничего. Продолжай. Насчет сокровища – это серьезно?

– Еще бы! Ловушка для туристов. Сколько себя помню, столько слышу про сокровище. Про клад, зарытый где-то на острове.

– И это называется Безумством Мазарини?

– Да, но я толком не вникала. Как-то оно связано с ним, с этим Мазарини. Кажется, он знаменитый художник.

На мгновение Симону показалось, что она нарочно притворяется, придуривается.

– Господи, Клара, он кардинал! Можно сказать, премьер-министр. Это его статуя установлена на площади!

– Ну и ладно. Не держи меня за дуру. Так вот, этот Мазарини вроде бы иногда приезжал на Морнезе и в одном письме написал, что на острове есть сокровище, такое сокровище, на которое зарились все короли и принцы Франции. Ходят слухи, будто потом кто-то к сокровищу подобрался, но умер, так и не успев ничего рассказать. Еще говорят, что в начале века сокровище нашел один молодой крестьянин из местных. Но в четырнадцатом году он ушел на войну и не вернулся, в общем, погиб, и с тех пор… ничего нового, пока Дельпеш не стал каждое лето напоминать об этой истории, из-за которой по всему острову рыщут туристы с лопатами. Сам понимаешь, никто никогда ничего не находил.

Легенда разожгла любопытство Симона, и он подумал, что надо поговорить об этом с Дельпешем.

– Ты прямо как ребенок, Каза, – вздохнула Клара. – Я тебе говорю, что по острову свободно гуляют два психа, а у тебя на уме только бредни про сокровища. Мэр, возможно, сделал глупость века, решив никому не сообщать. Если хоть что-то пойдет не так, скандал выйдет грандиозный. Тебя это радует?

– Тебя, Клара, это тоже должно радовать.

Секретарша непонимающе уставилась на Симона:

– Почему это, Каза?

– Хватит называть меня Каза! Мое имя Симон! Но для тебя все складывается удачно. У цитадели я встретил Дельпеша. Он уже почуял сенсацию, даже попытался у меня что-нибудь выспросить. Не удивлюсь, если он сейчас болтается около мэрии в надежде узнать побольше.

– Ага, как же. – Клара внезапно посерьезнела. – Про это я ничего не могу рассказать. Меня уволят!

– Вот именно. Ты-то это знаешь, а он – нет. С двумя сбежавшими психами, если только их сразу не поймают, ты сможешь целую неделю мурыжить Дельпеша – розы, ужин при свечах и все такое прочее…

– И поездка в Венецию! – прибавила она, оживившись.

Симон вышел на крыльцо. День подходил к концу. Перед мэрией стояла машина Дельпеша с логотипом газеты, сам он ждал на тротуаре, спокойный, расслабленный, с сигаретой в зубах. До семи оставалось всего ничего, мэрия вскоре закроется, Клара выйдет. Дидье Дельпеш кивнул Симону, как приятелю, но не сказал ни слова – ястреб был уверен, что добыча у него в когтях.

11
Опасная несдержанность

Среда, 16 августа 2000, 19:15

Лагерь на диком полуострове, остров Морнезе

Остаток вечера пролетел очень быстро. Душ – как всегда, холодный. Иногда я выходил в мокрой одежде, потому что вешал ее слишком близко к струе, иногда в грязной, если вещи падали на землю.

Иногда – и то и другое.

Сегодня шорты и майка были всего-навсего влажные. Ужин оказался не таким отвратным, как в другие дни, – может, потому, что в команду дежурных входили две девушки из наших пяти. Даже картошка в запеканке с мясом почти пропеклась. После ужина у нас было свободное время, делай что хочешь. Ко мне подошел Арман, предложил поиграть в таро. Я ответил, что ложусь спать, и он уставился на меня круглыми совиными глазами:

– В четверть десятого?

Я держался загадочно – и не только для того, чтобы он отстал, просто хотел проверить на нем, ощущается ли атмосфера загадочности, которой я, как мне казалось, себя окутал.

– Извини, Арман, мне надо разобраться с одним делом.

– О чем ты? Замутил с кем-то?

– Мне не до того. Сегодня вечером случилась невероятная вещь, от которой и спятить недолго. Так что надо навести порядок в голове. Разработать план.

– План?

Обычно он успешнее поддерживал разговор. Значит, я подцепил его на крючок.

– Ага, план. И вообще-то мне понадобится твоя помощь.

– Никаких проблем, – небрежно бросил Арман и тут же добавил: – Раз так, воспользуюсь случаем и пойду по бабам. Мне кажется, Ванесса только того и ждет. Я побежал, надо ковать железо, пока горячо. Тем более если в ближайшие дни придется заниматься тобой.

Арман уверен, что я ему лапшу на уши вешаю. Вот и отлично. Когда завтра утром выложу свою историю, сам увидит, блефую я или нет.

Арман ушел. Все остальные разбрелись кто куда. Одни разговаривали, другие пели под гитару, кто-то играл в футбол. Мне было хорошо в одиночестве. Я не спеша причесался – волосы у меня прямые и чуть длинноваты, но не настолько, чтобы это выглядело действительно вызывающе. Почистил зубы. Переоделся в сухую футболку. Потом пошел в пустую палатку, куда по ночам набивалось двенадцать человек. Большая армейская, она была разделена занавеской на две половины, с одной стороны семь парней, с другой – пять девчонок. Залез в спальник и попытался привести мысли в порядок.

Мне было удивительно хорошо. Я не связывал это напрямую с тем, что мой отец оказался жив. Эйфория, оттого что воскрес человек, которого я любил, которого считал умершим и которого снова увидел? Нет, мной владело другое чувство.

Я всего лишь хранил в памяти его лицо и немногие обрывочные картинки прошлого.

Ничего такого, о чем можно было сказать: «Я любил отца».

Не чудовищно ли так думать?

И не обманывал ли я себя и на этот раз, думая так?

Ответа у меня не было, я всего лишь отметил, что ощущение утраченной и возвращенной любви не главное. Главным было другое – логика цепи событий подтверждала мои догадки. Каждое из предположений казалось бредом, грезой, фантазией, и тем не менее все они оказались верными, я нисколько в этом не сомневался.

Я с самого начала был прав!

Эта уверенность наполняла меня невероятной силой, я чувствовал, как эта сила в меня вливается. Чувствовал свое превосходство над всеми остальными парнями и девчонками в этом лагере. Мой статус сироты и так ставил меня в особое положение, а уж теперь… На такое я и не надеялся. Арман с его картами таро и нелепыми любовными планами; Мадиха с ее воровством по мелочам в портовых сувенирных лавках – солнечные очки и прочая ерунда; футбол и убогие шутки – словом, то, чем занимались остальные в лагере, выглядело таким ничтожным. Запросы у них ограниченные и предсказуемые. Они все еще обсуждали последние нашумевшие кровавые ужастики. «Театр смерти», «Ведьма из Блэр». Для меня с этим покончено, я больше не смотрю ужастики для подростков, которым недостает сильных ощущений.

Я сам оказался внутри фильма.

Я стал его героем.

Мне повезло. Именно так я думал. Повезло! Как подростку, который понимает, что он самый талантливый в своем поколении, лучше всех играет на каком-нибудь инструменте, или бьет по мячу, или божественно танцует. Такой подросток уверен, что никогда не будет таким, как все, не окажется в стаде. Какое это чудо, когда тебе шестнадцать лет и ты уверен, что будешь единственным там, куда направишься.

Остальные одиннадцать пришли укладываться спать, девчонки – на своей половине, парни – на своей. Я притворился спящим. В этой игре я был чемпионом с шестилетнего возраста. Я мог продержаться сколько угодно, накрывшись с головой одеялом и мерно дыша. Тело приподнимается и опускается, время от времени ворочается. Но разум и не думает спать, он начеку.

– Папенькин сынок уже дрыхнет?

Это голос Мадихи. Как только воспитатели уходили, она перебиралась из девчачьей спальни к мальчикам и устраивалась на свободной кровати. Не для того чтобы нас клеить, все знали, что она встречается с восемнадцатилетним парнем, он ждет ее дома, в предместье Руана, но она предпочитала наши разговоры той чуши, которую несли девчонки. Мадиха, альфа-самка. Заводила в нашем коллективе, главнокомандующая казармой.

Папенькин сынок! Я ликовал. Когда Мади все узнает, ее предместье, ее дом, ее братья-арестанты – весь этот семейный детерминизм мало чего будет стоить.

Начался классический ритуал.

Конкурс пердежа. Симуляция оргазма. Шутки одна глупее другой.

– Хватит дрочить, Дав, дыру в матрасе протрешь.

Понемногу разговоры стали более осмысленными.

– Все-таки сиськи у Стефани – это что-то! – Голос Давида. – В лодке у меня стоял всю дорогу.

– И такие крепкие, – подхватил Арман.

– Ты-то откуда знаешь?

– А я потрогал.

Вся палатка хохочет. Даже я, поскольку научился смеяться под одеялом, затаив дыхание.

– Ты их потрогал? – переспросил Кевин.

– Ага, – сказал Арман. – Почти. Я их задел. Будто бы нечаянно. Просто дотронулся и сразу извинился.

Тишина.

Надо же, кретины верят всему, что сочиняет Арман! Эти дебилы все еще не раскусили его?

– Правда? – спросил кто-то – кажется, Йохан.

– Ага, – подтвердил Арман. – Говорю тебе, твердые, как дыньки.

– Может, они ненастоящие? – Я узнал голос Юго. – Пластиковые титьки.

– Силиконовые, кретин! – крикнул кто-то неопознанный.

– А они не бибикали, когда ты лапал Стеф?

Это Мадиха! Очко в ее пользу! Я улыбнулся.

А в палатке раздался дружный смех.

Слишком дружный.

Я отчетливо расслышал шум шагов снаружи, шорох гравия. Мадиха метнулась на половину девочек. А потом сразу луч фонаря в лицо каждому из семерых парней. Йойо заорал:

– Скоро этот бардак закончится? Сколько можно, каждый вечер одно и то же!

– Да ладно, – отозвался Йохан, – мы же не дети.

– Так докажи это! Здесь некоторые спать хотят. Прояви уважение.

– Это кто же? Кому хочется спать? – спросил Юго.

Кретин Йойо направил фонарь на меня.

– Колену Реми, например.

Ну и придурок, я же ни о чем его не просил! Опять сделал все, чтобы восстановить против меня остальных. Да еще прибавил:

– Он лег спать в девять, потому что совсем вымотался. Ему и так с парусом нелегко приходится!

Да, такого кретина поискать! Я еле сдержался, чтобы не выскочить из спальника и не затолкать ему в глотку его же фонарь. Терпение. Пока молчу и притворяюсь спящим, ситуация у меня под контролем.

– А нам надо работать, – продолжал Йойо, – готовиться к завтрашнему дню. Так что будьте любезны, болтайте молча.

Еще один взрыв смеха.

– Ладно, Йойо, будем болтать молча, – согласился Кевин.

Йойо решил договориться по-хорошему.

– Я на вас надеюсь, ребята. Мы тоже вымотались.

Несколько голосов ответили «ага» и «ладно». Йойо, видимо, остался доволен. Он справился. Но Арман завел все по новой:

– А нельзя, чтобы в следующий раз нас навестила Стефани?

– Она не может, уже разделась догола! – подхватил Йохан.

– Ничего страшного, – отозвался неизвестно кто.

Арман подал очередную реплику:

– Ребята, будьте так добры, отпустите Йойо к Стеф. Им надо поработать вдвоем…

Вся палатка снова грохнула, и Йойо ушел в ярости, пригрозив напоследок:

– Если не прекратите, натравлю на вас отца Дюваля!

Никто не решился спросить, голого или одетого.

Отец Дюваль – тяжелая артиллерия, перед ним даже Мадиха и Арман стелились. Его реакцию невозможно было предвидеть, но в лагере поговаривали о страшных наказаниях. Отец Дюваль редко куда-то ходил. Почти всегда водить доставалось Йойо. Я не часто участвовал в ночных словесных поединках, но слушать мне нравилось. Вот только в тот вечер Йойо на мне оттоптался. Как только он ушел, Мадиха откинула занавеску и вернулась в нашу спальню.

Она заговорила первой, тише, чем раньше, почти шепотом, словно боялась меня разбудить:

– Этот папенькин сынок всех уже слегка достал. Знаю я таких подлиз, у нас в интернате их полно. Надо ему объяснить, что к чему.

Она говорила обо мне.

Не отвечать. Притвориться спящим. А потом, когда настанет подходящий момент, действовать.

Постепенно все затихли. Каждую ночь непременно находился человек, готовый напоследок ляпнуть какую-нибудь глупость, и раз никто ему не ответил – значит, все закончилось. Обычно в последний раз слышался скорее шепот, чем голос: «Эй, вы там спите?» – и на этом все.

Мне оставалось прожить в этом лагере всего несколько дней, в субботу должны приехать Тьерри и Брижит. Я любой ценой хотел найти отца до их приезда, потом это будет намного сложнее. Нарушить табу. Объясниться. Поверить им?

Во что поверить?

Надо было действовать.

Я перебирал в голове вопросы, на которые требовалось найти ответы. Что делал на этом острове мой отец? Где он жил? Как его теперь зовут? И главное – почему мне внушили, что он умер десять лет назад?

Я должен был начать с нуля. Все проверить. Имена и места представлялись само собой разумеющимися: позвонить бабушке Мадлен; навестить няню Мартину, если она по-прежнему живет на острове; сходить в аббатство Сент-Антуан, чтобы поискать сведения о происшествии десятилетней давности и команде моего отца. Может быть, найти журналиста из «Островитянина», местной ежедневной газеты, ее редакция находится в Сент-Аргане, и там наверняка есть архивы. Так что работы выше крыши… И решимости мне хватает.

Чего у меня нет, так это времени.

Нам дают час свободного времени, этого мало, да еще приказано держаться группами. И как мне действовать? Все рассказать отцу Дювалю или Йойо? С таким же успехом можно напрямую оповестить Тьерри или Брижит, после чего мне шагу спокойно не дадут ступить. Поговорить со Стеф? Почему бы и нет? Хотя это кажется слишком рискованным. Она не станет прикрывать несовершеннолетнего сироту в такой безумной истории.

Бежать?

Да, это выход. Но чтобы заниматься поисками, надо действовать в открытую и в общественных местах, потому бежать и прятаться совершенно бессмысленно. И кроме того, побег на острове… Нет, единственное решение – простое и очевидное: подключить пару друзей, которые прикроют меня в случае необходимости.

Я собирался покинуть лагерь уже завтра, и как можно раньше. Если бы меня стал искать кто-то из взрослых, в дело вступили бы сообщники: «Колен? Он спит в палатке», «Вышел пописать, сейчас вернется», «Я пять минут назад его видел, он пошел письмо отправить», «Он чуть дальше в поле, читает, хотел побыть один».

Арман, разумеется, самый подходящий для этого человек. Он бы все понял и соврал бы прекрасно, у него есть и воображение, и уверенность. Но тут проблема – мы с ним неразлучны, он не сможет долго меня прикрывать. Мое отсутствие очень скоро покажется подозрительным.

Нужен еще один помощник. По возможности – самый умный в нашей компании после Армана и посмелее, чем он, чтобы хватило решимости защищать меня перед Йойо и даже отцом Дювалем. И чтобы никто не смог заподозрить, что мы сговорились. Имя пришло в голову немедленно.

Мадиха.

Главнокомандующая – идеальная сообщница.

Осталось ее уговорить.

Было два часа ночи.

Я пару раз тронул Мадиху за плечо, присев на корточки у ее кровати. Она неохотно приоткрыла один глаз.

– Ты правда встречаешься с Арманом?

Она помедлила, убеждая себя, что ей это не приснилось. За секунду до того, как она схватит меня за шиворот и, скорее всего, обругает последними словами, я отодвинулся и шепотом повторил:

– Ты правда встречаешься с Арманом?

Мадиха инстинктивно ответила тоже шепотом:

– Ты спятил?

– Говорят, что ты встречаешься с Арманом.

– Ты меня разбудил, чтобы поделиться со мной этой бредятиной?

Она села на постели. Я подумал: «Похожа на кобру, готовую к броску».

– Это не бредятина, мне Арман сказал. Вы, оказывается, целуетесь в туалете. И не только. Я вас видел, мы вдвоем это подтвердим.

– Ты больной на всю голову. Да тебя убьют!

Я сел на ее кровать, не спросив разрешения.

– Кто убьет-то? Думаю, остальные скорее повеселятся, узнав, что ты трахаешься с очкастым недомерком. Ты же знаешь парней, а девчонки еще хуже. Мади и Гремлин. Сама понимаешь, Арман отлично умеет раздувать слухи, и я тоже, вот увидишь. У папенькиного сынка и подлизы воображения хватит. – Я сделал короткую паузу. – По твоему авторитету будет нанесен серьезный удар! И не забудь про дружка, знаменитого дружка, который ждет тебя. Если до него дойдут слухи…

Она сверлила меня взглядом черных глаз.

– Не знаю, во что ты играешь, папенькин сынок, но погоди минутку, я сейчас встану, схожу за ножиком, вернусь и прирежу тебя!

– Ага, валяй, а я тем временем нассу в твою постель.

– Что ты сказал?

– Думаю, ты все прекрасно расслышала. Я нассу на твою койку. Может, дождусь завтрашнего утра, когда все пойдут в душ… Или сделаю это среди ночи, пока ты будешь спать.

Мадиха все еще не понимала.

– Ты извращенец, да? Грязный извращенец. Да я соберу народный суд, и они с тобой разберутся. Уверена, когда я все расскажу остальным, тебе яйца оторвут.

Я заставил себя улыбнуться. Я был уверен в себе – во всяком случае, выглядел уверенным.

– И ты думаешь, тебе поверят? Поверят, что в твою постель отлил папенькин сыночек, который дрыхнет без задних ног? Воображаешь, что они это проглотят? Может, и сделают вид, что поверили, доставят тебе удовольствие, но как же они будут ржать у тебя за спиной! Грозная Мади писается в постель!

До нее дошло. Кобра обмякла, превратилась в диванную подушку. Я догадывался, о чем она думает: одно дело, если весь лагерь поверит, что она целовалась с Арманом, но если ее будут называть зассыхой… ужас! Хихиканье за спиной. Она не сможет защититься. Тут хоть убеждай, хоть объясняй, хоть угрожай – все равно все будут думать, что она дует в постель по ночам.

– Я тебя убью, – спокойно заявила Мадиха. Кобра дернулась в последний раз. – Собственными руками.

Она сделала вид, что хочет встать. Я удержал ее:

– Сиди спокойно! Или я подниму шум и разбужу остальных, а сам рвану в постель. Но вернусь через час, или завтра, или послезавтра. Ты не сможешь все время следить за мной, надо же когда-то и спать!

Мадиха посмотрела на меня с уважением, чего я и добивался. Она поняла, что я не боюсь. Должно быть, умела распознавать решимость и удивилась, открыв это качество во мне сегодня ночью.

– Чего ты хочешь? Это из-за того, что я тебя обзывала?

– Нет. Мне по барабану.

Я выдержал очередную рассчитанную паузу.

– Мади, ты должна мне помочь.

По глазам было понятно, что она считает меня опасным психом. Тем лучше.

– Я должна тебе помочь?

– Ага.

И тут я выложил ей свою историю, всю, от и до, уложился в полчаса. Мади выглядела уставшей, но слушала завороженно. Ни на мгновение не усомнилась в моей версии, не лезла с идиотским вопросом: «А ты уверен, что это на самом деле твой отец?» В ее глазах я стал совсем другим человеком. Она увидела во мне таинственность. Казалось, теперь я могу просить о чем угодно, Мади ни в чем мне не откажет. Теперь она, похоже, гордилась тем, что я выбрал ее доверенным лицом. Когда я собрался вернуться в постель, она сказала:

– Ладно, Колен, я тебя прикрою. Ты правильно сделал, что обратился ко мне. – И весело прибавила: – Незачем было угрожать, что нассышь мне в постель. И уж тем более врать про Армана!

– Ты легко отделалась, – ответил я. – Я сначала подумывал рассказать, что ты затаскивала к себе под одеяло девчонок.

– А с чего ты взял, что я этого не делала?

12
Полуночное купание

Среда, 16 августа 2000, 23:49

Пляж у Рубиновой бухты, остров Морнезе

– Пойдешь купаться?

Кандис лежала рядом с Симоном. На ней было коротенькое платье из ткани, похожей на лен. Светло-желтое. Пляж освещал лишь один фонарь, да и тот вдалеке, и в темноте девушка сливалась с песком, Симон видел только загорелые ноги выше колен, руку, которая шарила по его груди, пытаясь расстегнуть рубашку, и хрупкие плечи. Светлые волосы Кандис тоже терялись на фоне золотистой ткани и песка, казалось, лицо девушки парит в воздухе, прелестное лицо с кошачьими глазами и улыбкой.

Симон не шевелился. Он не мог заставить себя думать ни о чем другом, кроме истории с беглыми арестантами и диссертации, в которой остров Морнезе представал логовом мафии. Кое-чем он поделился с Кандис, не вдаваясь в подробности и не называя имен. Она выслушала его терпеливо и с пониманием, ожидая продолжения. Ее, похоже, возбуждало, что Симон к ней не пристает.

Дерзкая, рискованная… и сиюминутная тактика.

– Кандис, ты ведь продаешь билеты в развалины аббатства? – спросил Симон. – И учишься на историческом, правильно?

Верхняя пуговица рубашки отлетела. Рука принялась исследовать его грудь. Он поежился от холодного прикосновения браслета.

– Я на пятом курсе. Пишу работу об античных тиранах. Точнее, о Периандре Коринфском. Бессовестный тип, который убил мать и жену. Мне очень нравится… Не знаю, какую работу смогу найти с таким образованием, но хотя бы на это лето удалось пристроиться в аббатство, на берегу моря… Кстати, купаться пойдем?

Отскочила вторая пуговица. Умелая рука двигалась все ниже, браслет перекатывался по его коже. А Симон гнул свое:

– Ты, наверное, хорошо знаешь историю аббатства Сент-Антуан? Подземелья, спрятанные сокровища, Мазарини?

Третья пуговица.

– Я здесь на каникулах, милый мой! Извини, но я пришла к тебе не для того, чтобы поговорить про развалины, где за день и десятка туристов не наберется. Уж скорее ты должен мне что-нибудь рассказать. Ты ведь отвечаешь за безопасность на этом бандитском острове? У тебя наверняка припасено для меня какое-нибудь подозрительное дело, убийство, что-нибудь волнующее.

– Ты себе даже представить не можешь. Но ты ничего не узнаешь. Извини. Не подлежит разглашению!

– Как хочешь.

Пальцы Кандис потеребили светлые волосы на груди Симона, потом внезапно вспорхнули.

– Если не можешь решиться, то пойду одна!

Кандис вскочила. Платье соскользнуло на песок.

Красавица знала, что делает.

Разбойники острова за два столетия, Жонас Новаковски и Жан-Луи Валерино, Мазарини со своими монахами – все они словно по волшебству исчезли. Стоя над Симоном, девушка с обезоруживающей естественностью продолжала раздеваться. Небрежно брошенный лифчик растворился в сумраке, будто его и не было.

Сердце Симона отчаянно колотилось.

Девушка приподняла ногу, удерживая равновесие, как прима-балерина, и кружевные трусики скользнули вдоль одного, затем другого бедра.

Симон целомудренно отвел глаза.

На миг.

Кружева внезапно легли ему на лицо, накрыв глаза, нос и рот.

Почти все органы чувств. Ну и меткая эта чертовка!

– Так тебе и надо.

Смех веселой нимфы прозвенел над Рубиновой бухтой.

– Это… это запрещенный прием, – пробормотал Симон.

Кандис уже шла к морю.

Волны набегали на песок метрах в двадцати от них. Легкая пена тянулась светлой чертой, рисуя странные, изменчивые линии, будто слова, небрежно написанные и брошенные в океан, – пусть плывут к континенту, чьи огоньки угадываются вдали.

Симон сел. Взгляд поднимался от удалявшейся восхитительной попки к тонкой талии, на которую налез бы и детский спасательный круг, вдоль обнаженной спины, будто притягивавшей слабый свет.

Совершенство.

Тень удлиняла силуэт Кандис, теперь она казалась рослой богиней.

И вот богиня исчезла в воде. Прошло всего несколько минут – Симон даже не успел встревожиться или присоединиться к ней, – а она уже вышла на берег. Улыбающаяся. Мокрая. Бесстыжая.

От холода соски встали торчком, она выгнулась, подставила лицо, груди, низ живота лунному свету.

И мужскому взгляду.

Симон не обманывался – все это продумано, каждый жест просчитан и отрепетирован. И он, конечно, не первый видит этот спектакль. Но не все ли равно, сейчас-то он единственный зритель.

Кандис не спешила, она шла мелкими шажками, подбиралась к нему бочком, словно сексапильный краб. Как будто и песок хотел насладиться прикосновением к ее голым ногам.

«Девушка с эротической открытки, – подумал Симон, – безупречное тело в лунном свете».

Всем шлю поцелуи с Морнезе.

Глянцевая бумажная куколка – и через несколько мгновений он прижмет ее к себе и почувствует ее тепло.

Симон продолжал сидеть. Кандис подошла еще ближе.

Слишком медленно. Симону стало невтерпеж.

Ее загар не уродовала ни одна светлая отметина. Каким чудом, она же весь день сидит в своем окошке?

Женская тайна.

Еще несколько сантиметров.

Она стояла перед ним. Прелестная Кандис была натуральной блондинкой.

Кандис толкнула Симона, опрокинула на песок и чувственным голоском протянула:

– Ну что, мой детектив, так и не расскажешь про какое-нибудь ужасное расследование?

Улеглась на Симона. Мокрая.

Не спеша поцеловала в губы, сползла на грудь.

– Мой маленький Брюс Уиллис. Только мой…

Сползла еще ниже. Симон закрыл глаза, желание было таким сильным, что он запутался, не знал, куда девать руки, то тянулся к заду Кандис, то теребил пряжку ремня.

В темноте что-то грохнуло.

Выстрел.

В нескольких метрах от них.

Симон, повинуясь рефлексу, извернулся, закрыв своим телом девушку, продолжавшую его целовать.

Наступила тишина.

– Жди здесь! – приказал он Кандис. Она осталась лежать. Живая. Дрожащая.

Симон полз по песку. Грохнуло где-то севернее. Это явно выстрел. В темноте он почти ничего не видел перед собой.

Если подумать, стрелять могли и дальше, ветер относит звук на сотни метров. Пляж Рубиновой бухты был самым большим на острове, несколько километров длиной. Симон приподнялся и продолжил двигаться согнувшись, почти на четвереньках. Выстрел среди ночи на пляже. Два беглеца, Жонас Новаковски и Жан-Луи Валерино.

Прозвучал второй выстрел.

Симон на несколько секунд замер, потом выплюнул песок, который набился в рот, когда он бросился ничком, и снова пополз.

Второй выстрел тоже донесся с северной стороны. Десять метров? Пятьдесят? Сто?

Как определить?

Симон застыл. Теперь он знал.

Ровно двадцать метров.

Два тела лежали на песке прямо перед ним, одно поверх другого. Убиты чуть ли не у него на глазах.

Симон снова пополз, не задумываясь, не просчитывая. До тел оставалось всего несколько метров, и невидимый убийца мог продолжать целиться.

И он идеальная мишень.

И все же Симон упорно продвигался вперед. Рука коснулась серой полотняной куртки, потом тела. Симон вздрогнул. Он впервые касался трупа. Тело было еще теплым.

Труп дернулся, рука с силой обрушилась на грудь Симона. Падая, он сумел ухватиться за полу куртки, и они покатились по песку. Симон ненадолго одержал верх и попытался заломить противнику руку.

– Не дергайся, а то сломаю.

Вместо ответа человек второй рукой ухватил его за волосы. Симон взвыл от боли и выпустил противника. Тут же последовал удар в живот, Симон скорчился. Человек решил, что может встать, но Симон не сдался, перекатился по песку, увлекая его за собой, ткнул кулаком в плечо, в поясницу. Противник зарычал. Он был килограммов на десять тяжелее Симона.

– Ублюдок, – прохрипел человек, вскакивая.

– Служ… служба безопасности острова, – выдохнул Симон, тоже рывком поднимаясь.

Магическое заклинание.

Человек замер. Мужчины, измотанные короткой, но яростной борьбой, уставились друг на друга. Тишину разорвал женский голос, метрах в двух позади них. Второй жмурик не мертвее первого, подумал Симон.

– Хватит, Дени!

Симон икнул. Перед ним стоял человек лет пятидесяти, рубашка на выпирающем животе была разорвана. С виду вполне приличный обыватель. Женщина у него за спиной была примерно того же возраста, она прикрывалась какой-то тряпицей. Взгляд Симона скользнул вниз, на песок, уперся в красные стринги, валявшиеся рядом с юбкой, тоже красной.

Женщину трясло.

– Вы… вы тоже слышали выстрелы? – пробормотал Симон.

– Да, – сказал толстяк. – Мы не знали, откуда стреляют, подумали, что это в нас. Особенно после второго выстрела. Я… я прикрыл собой Сюзанну. Мы… мы притворились убитыми.

Влюбленная парочка. Скорее всего, они обошлись без стриптиза и ночного купания, но все же парочка.

Симон мысленно обругал себя за тупость.

– Это… что это было? – спросил Дени.

Симон не ответил. Кажется, на пляже все успокоилось. Делать нечего, разве что, дождавшись завтрашнего утра, идти с заявлением в полицию. Наверняка найдутся и другие свидетели. Другие пары.

А может, и парочка трупов обнаружится где-нибудь на острове.

13
Недоверчивая сова

Четверг, 17 августа 2000, 02:47

Лагерь на диком полуострове, остров Морнезе

Возвращаясь в постель, я снова почувствовал в себе огромную силу. Ничто меня не остановит.

В пять утра, когда все, в том числе Мади, еще спали, я разбудил Армана. Он уставился на меня совиными глазами, я его растолкал окончательно и выложил свою историю. Пока я рассказывал, он несколько раз засыпал, и мне приходилось его трясти. Я старался подольше держать его в напряженном ожидании, не говорить раньше времени, что видел в порту живого отца. Когда я дошел до эпизода с угрозами на кровати Мади, до их выдуманного мною псевдофлирта, Арман мгновенно проснулся.

– Ты правда это сделал? Я не буду встречаться с этой валькирией!

– С этой чем?

– С валькирией. Это воительницы из северной мифологии, они утаскивают мужчин в ад.

– Вот уж кто не нордического типа, так это Мади.

– Ничего, я знаю, о чем говорю. Международное сообщество деспотичных баб, которым нравятся только накачанные придурки.

Я вздохнул, потом рассказал про свою вторую угрозу – нассать Мади в постель. Мне показалось, что это он воспринял как рыцарский поступок. А под конец я выложил про белый «форд» и моего живого отца, который вел фургон. Арман тут же откликнулся, но совсем не так, как я ожидал. Он посмотрел мне прямо в глаза и сказал:

– Колен, ты бредишь! Я ни на секунду не поверил в твою историю.

– Ты мне не веришь?

– Нет!

– Думаешь, я трепло?

– Нет, я не думаю, что ты треплешься или врешь. Просто ошибаешься. Подумай, как ты мог узнать своего отца, если много лет его не видел? Человек забывает лица людей, которых последний раз видел, когда ему было шесть лет.

– Да в шесть лет люди запоминают! А лицо своего отца я вот уже десять лет вижу каждый день. Каждое утро и каждый вечер! Через несколько дней после гибели родителей мои дядя и тетя дали мне фотографию папы и мамы. Увеличенную. В рамке. Я поставил ее на тумбочку у кровати. Они никогда со мной не разговаривают о моих родителях, но хоть это сделали. На фотографии мы втроем – я, папа и мама. Мы все улыбаемся, стоим на фоне аббатства, под солнцем острова Морнезе. Лица крупным планом. Так что сам понимаешь…

– Угу…

– А чуть больше года назад я рылся в дядиных ящиках и нашел коробку с фотографиями. Мои фотографии от нуля до шести лет. И десятки снимков родителей, на острове и даже до того. Их свадебные фотографии. Отпускные. Я даже фильм нашел!

– Фильм?

– Да, видеокассету. Коротенький фильм, моя тетя сняла его на портативную видеокамеру здесь, на острове. Там минуты три, не больше.

– И что там, на этой кассете?

– Почти ничего. Взрослые едят под открытым небом, рядом с руинами. Я на этой кассете тоже есть, мне там пять или шесть лет. Играю рядом.

– И на этой кассете есть твой отец?

– Да.

– Твой отец и твоя мать?

Я на мгновение замялся.

– Да.

Я и в самом деле узнал отца и мать. Мама все время смеялась. Она держала большую тарелку с нарезанными овощами и угощала сидящих за столом – красивая, радостная. Но отец сидел не рядом с ней. Он был на другом конце стола, рядом с очень молодой и очень хорошенькой девушкой, спортивной, рыжей, с очень короткой, под мальчика, стрижкой, и одежда у нее тоже была очень короткая. Камера медленно двигалась вдоль стола, снимая всех общим планом. Мой отец под столом – мама не могла этого видеть, она была напротив – гладил голую ляжку девицы. Поведение отца было недвусмысленным. Он это проделывал незаметно, но долго, даже залез под юбку. Судя по моему возрасту, фильм был снят за несколько месяцев до гибели родителей.

– За десять лет люди стареют, – продолжал убеждать меня Арман.

– Не настолько. С тридцати пяти до сорока пяти не так уж и стареют. И потом, какого черта, если я говорю, что узнал его, можешь ты поверить или нет?

Армана и это не убедило.

– Ты видишь то, что хочешь увидеть. Из-за предсказания твоей мамы, ты мне сам рассказывал. «Ты еще встретишься с папой». Ты думаешь, что твой отец жив, а на самом деле она говорила про рай и боженьку. Логично? И вот ты возвращаешься сюда, надеясь снова увидеть отца живым, и принимаешь за него первого встречного, который на него похож. Как утенок, который принимает за свою маму первое, что увидит, вылупившись из яйца, даже если это покрышка или башмак. Говорю тебе, все логично.

– Арман, там не только мамино предсказание. Есть еще и доказательства. Куча доказательств.

Арман приподнялся на постели и посмотрел на меня с улыбкой, как следователь на адвоката какого-нибудь мафиозо.

– Валяй, я слушаю.

– Видишь ли, мои дядя и тетя знают, что папа жив. Они никогда не упоминают о нем при мне, но иногда проговариваются. Когда Тьерри или Брижит созваниваются с давними друзьями, которые остались на острове, я вылавливаю из разговоров фразы типа «передай ему привет, скажи, что все в порядке, Колен здоров». А когда я спрашиваю, кому это – ему, они всегда смущаются и говорят: никому, ты его не помнишь.

– И это ты называешь доказательствами? – зевнул Арман.

Он меня достал! Мади приняла мою версию, не задав ни одного вопроса.

– Это еще не все. Тьерри и Брижит говорят о моем отце в настоящем времени, например: «Жан, он такой», «Жан так думает»… Но никогда не произносят его имени в моем присутствии – только когда говорят между собой и думают, что я уже сплю. А я со временем прямо-таки профессионально научился притворяться глубоко спящим.

– Повезло.

Глаза у Армана закрывались сами собой. Я встряхнул его за плечи:

– Подожди! Я не закончил! Я собрал и другие доказательства. Задолго до кассеты я нашел в старом альбоме с семейными фотографиями, спрятанном в шкафу в спальне дяди с тетей, открытки с подписью «Жан». А мне было категорически запрещено туда залезать. Я порылся и нашел с десяток открыток, полученных за десять лет, первая была послана, когда мне еще и семи не исполнилось. Все отправлены с острова Морнезе или откуда-нибудь поблизости, с пляжей или из городов на берегу Ла-Манша, из Портбая, Барневиля, с Шозе, из Сиувиля. И во всех ерунда вроде «погода хорошая, только ветрено; у меня все в порядке, надеюсь, у вас тоже; думаю про малыша». А главное – слушай внимательно: все подписаны «Жан». Что ты на это скажешь?

– Что на берегу Ла-Манша не один Жан, балда, и что ты наверняка не знаешь почерка своего отца.

Этот тип способен рассуждать, засыпая на ходу. До чего же он меня бесит!

– Допустим, но это обычные открытки, зачем же их спрятали? Сохранили и спрятали?

– Понятия не имею. Но разве не все так поступают? Хранят разное барахло?

– Погоди! Еще как-то раз я нашел в корзине для стирки, на дне, записку от Брижит: «Звонил Жан. Свяжись с ним завтра, пока Колен будет в театральной студии». Я это не выдумал!

Арман опять зевнул, посмотрел на свою руку и, кажется, пожалел, что на ней нет часов.

– Если правда хочешь знать, я думаю, что постоянно шпионить за дядей и тетей, везде шарить, выворачивать карманы или рыться в ящиках, как только тебя оставят одного, – это поведение парня, у которого едет крыша и которому лучше бы сходить к психологу.

Ну до чего тупой!

– Вот зануда! Есть еще Мадлен, моя бабушка с папиной стороны. Она единственная в открытую произносит при мне имя Жан. Я каждый раз дергаюсь. И вижу, что дядю и тетю это тоже страшно смущает. Они незаметно делают ей знаки, чтобы молчала, но она не слушается. И говорит о моем отце в настоящем времени. И всегда что-нибудь хорошее, например: «У твоего отца богатое воображение, как у тебя». Тьерри каждый раз на нее глазами сверкает, но…

– А почему ты с ними не поговоришь откровенно? – перебил меня Арман.

– С кем?

– С дядей и тетей, балда! Не с призраком же твоего отца. Они в субботу точно приедут? На твой день рождения? Тебе надо только подождать!

Я взорвался, рискуя разбудить всю палатку:

– До тебя не доходит?! Если от меня десять лет скрывают правду, если мне врут, значит, есть из-за чего, и это важно. Что-то серьезное и, может, даже опасное. Они так запросто не расколются!

– Ты прав, – прошептал Арман, – мне не понять. Если хочешь, я тебе помогу. Завтра. Может, развлекусь. Только не рассчитывай, что я как дурак поверю в твою историю с живым мертвецом.

Арман повернулся на бок и почти мгновенно уснул. Или тоже профессионально притворился?

Я вернулся в постель.

Ждать субботы? Поговорить с дядей и тетей? Так было бы намного проще.

Вот только это невозможно.

Десять лет недомолвок не перечеркнуть.

Арман ничего не понял, он слишком рациональный, у него слишком взрослый ум. Я ни на секунду не соглашался с тем, что он может оказаться прав. Что я все навыдумывал. Что принимал желаемое за действительное.

А вот Мади мне поверила.

К шести утра я заснул.

Меня разбудил леденящий душу смех.

Надо мной склонилась темная фигура. Я различал только черный монашеский капюшон без лица и два безумных красных глаза.

Беззубый рот.

И замогильный голос завывал: «Безумство Мазарини, Безумство Мазарини!»

Безликая тень наклонилась надо мной, как будто хотела всосать. Как будто я мог уместиться под ее капюшоном.

Я огляделся. Все остальные кровати были пусты. Я ущипнул себя, чтобы убедиться: это просто кошмар, сейчас проснусь.

Но мне это не снилось.

И я не спал.

Я был в палатке один на один с ходячим ужасом.

14
Оставление водителем места ДТП

Четверг, 17 августа 2000, 08:30

Порт Сент-Аргана, остров Морнезе

Полусонный Симон Казанова сошел вниз из тесной студии над «Большим бакланом», где поселился на два летних месяца. Он не выспался – хорошо, если пять часов удалось урвать. Накануне, после выстрелов на пляже у Рубиновой бухты, он вернулся к Кандис. Она так и ждала его голая, и ни сантиметра гусиной кожи, как будто и под луной способна была загорать. Они наскоро перепихнулись. Невыразительно. Во всяком случае, он. Симон не мог себя заставить думать о чем-нибудь, кроме тех беглых зэков и выстрелов. Расстались они около часа ночи, Кандис надо было в девять открыть окошко кассы в руинах аббатства Сент-Антуан. Она, кстати, разочарованной не выглядела и сама назначила ему свидание сегодня вечером, на этот раз в своей квартире. Симон отчаялся понять женскую психологию.

Когда он вышел на площадь, взгляд сразу привлекла реклама «Островитянина». Дидье Дельпеш завел привычку с утра пораньше расклеивать на всех улицах Морнезе красно-белые листки с заголовками своей газеты.

Сегодня утром Дельпеш пошел напролом. Заголовок был кричащий: «Паника на острове Морнезе: двое заключенных все еще в бегах!»

Симон купил газету у стойки бара, не вступая в разговор с хозяином, хотя тому явно не терпелось все обсудить. Прошел несколько десятков метров до площади 20 Мая 1908 года.

Городок просыпался, оживление уже чувствовалось. Тираж «Островитянина» должен был подскочить до небес.

Симон решил немного посидеть на одной из тяжелых гранитных скамей на площади, напротив статуи кардинала Мазарини, а уж потом идти в мэрию. Бегло просмотрел первую полосу газеты. Что и говорить, главный редактор Дельпеш управился быстро. Не иначе, из Клары вытянул информацию.

Мысли Симона разбредались.

Он подумал про ночные выстрелы на пляже. Какая у него самого роль в истории с беглыми арестантами? Никакой, разумеется, разве что в полицию сообщить. Но он не откажется поучаствовать в расследовании и сыграть собственную партию.

Симон не считал себя умнее или хитрее всех, но сознавал, что у него есть важное преимущество – решимость, возможно даже чрезмерная. Он знал за собой ослиное упрямство. Там не на одного осла хватило бы, а на нескольких. В девять лет он сложил пазл из двух тысяч деталей с изображением Мон-Сен-Мишеля, а над последними тремя сотнями деталек, где не было ничего, кроме голубого неба, упорно трудился три месяца. В выпускном классе он полгода, с декабря по май, клеил девчонку, которая не была привлекательнее других и с ума не сводила, просто не сдалась с первого раза. Он полгода ломился к ней в комнату и бросил ее через неделю после того, как она его впустила. На последнем курсе он две недели преследовал своего преподавателя по общественному праву, даже добыл его личный электронный адрес и номер мобильника, потому что преподаватель забыл добавить полбалла к его оценке за письменную работу. Средний балл у Симона так и так выходил достаточный, но для него это было делом принципа. В конце концов он поймал неуловимого парижского профессора на вокзале, отдал ему свою работу и заполучил заслуженные полбалла, а также стойкую ненависть до конца года – не только этого преподавателя, но и всей администрации факультета.

Сложив газету, Симон двинулся в мэрию.

Он улыбался, представляя лица мэра и начальника тюрьмы, читающих первую полосу «Островитянина». С государственной тайной промашка вышла. Мэру Гарсья придется раньше, чем намечено, вернуться из Доминиканы. «Так ему и надо! – подумал Симон. – Нечего было платить мне такую нищенскую зарплату».

Под ногами уже скрипел гравий двора, и взгляд Симона задержался на фронтоне здания. Как ни странно, там было выбито только слово «Свобода», два других – «Равенство» и «Братство» – отсутствовали. Он пробовал найти объяснение этой республиканской особенности, но никто не смог ему дать точного ответа. Места не хватило? Средства закончились? Мастер внезапно скрылся? Упущение? Несчастный случай? Вандализм?

В нескольких путеводителях было предназначенное для туристов ироническое упоминание об этой особенности Морнезе. Но со вчерашнего дня, после чтения диссертации Садурнана о разбойничьем острове, Симон не мог отделаться от другого предположения: что, если мэр – не Гарсья, а тот, кто построил здание, намеренно велел выбить это единственное слово «Свобода»? Потомкам каторжников ни равенство, ни братство ни к чему.

Симон попытался отогнать странные мысли. Все это давно мхом поросло, значение имел только сегодняшний день, а он начался беспокойно. Мысли Симона переключились на Клару.

Бедная Клара!

Секретарша была на месте, сидела перед выключенным компьютером. С несчастным лицом. Симон понял, что и в самом деле источник утечки – она.

Экземпляр «Островитянина» лежал рядом с клавиатурой.

«Сегодня караоке отменяется», – подумал Симон.

– Привет, Клара.

Нет ответа.

– Дуешься? Не выспалась?

– Вот именно что выспалась! – взорвалась Клара.

Симон заразительно расхохотался, а следом за ним улыбнулась и Клара.

– Значит, ты ему все выложила?

– Ну да…

– Давно?

Она потупилась:

– Стыдно сказать…

– Когда?

– За аперитивом!

«Вот бедняжка, – подумал Симон. – Ни ресторана, ни мохито под дискотечную музыку, ни койки. Ничего! Всего-навсего кир с простым белым вином, даже не кир-рояль!»

Клара продолжала:

– Без четверти девять я уже сидела перед телевизором. Фильм смотрела с самого начала, ничего не пропустила.

– Ну и дура. Зачем раскололась? Ты же знаешь Дельпеша.

Клара улыбнулась, сверкнув белоснежными зубами.

– Против этого гада не устоять. Он на меня надавил. Уверял, что это вопрос жизни и смерти. Он знал, что в цитадели что-то случилось, ему просто надо было выяснить имена и время. И говорил: «Если завтра найдут задушенного ребенка, который попался со своим велосипедом на пути одному из сбежавших, виновата будешь ты».

– Но ты же не повелась?

– Нет… не совсем. Но за аперитивом он вроде бы собрался уходить. Сказал, что его раздражает моя ребячливость. Что это не игрушки, а серьезное дело. Пообещал, что если я назову имена и расскажу подробности, то он за час напишет статью, а потом придет ко мне.

– И что?

– И ничего. Через час позвонил и сказал, что не успевает. Заметь, Каза, некоторая логика в этом есть. Обстоятельства исключительные.

Симон захохотал.

– Ты всерьез на него запала. Завязывай с этим, Клара. Найди себе хорошего мужа.

– Красивого мужа, – поправила она. – А хороший он или нет, мне все равно!

Симон наклонился к ней и дружески погладил по спине. Сел рядом, и они стали вместе читать статью. Дельпешу удалось за рекордно короткий срок воссоздать биографии обоих беглецов. Жизнеописание Жонаса Новаковски выглядело устрашающе, список совершенных им преступлений занимал целую страницу, среди прочего там были три доказанных убийства. Дельпеш исхитрился раздобыть даже фотографии объявленных в розыск преступников.

Клара не утерпела:

– А Дельпеш крутой, правда?

– Ага… А уж какая паника из-за него на острове поднимется – подумать страшно!

Раздался телефонный звонок, Клара сняла трубку, и Симон увидел, как она побагровела, пытаясь хоть что-то промямлить в ответ.

– Я… я… я соединю вас с более компетентным сотрудником. – И протянула трубку Симону, испуганно шепнув:

– Это гранвильская полиция!

Симон уверенно представился:

– Служба безопасности острова Морнезе, мэрия Сент-Аргана.

Собеседник не дал ему продолжить.

– Отлично. Вы-то нам и нужны. Мы только что получили срочный звонок с пляжа у Рубиновой бухты. Мать семейства в полной истерике. Она говорила бессвязно, но мы поняли, что речь идет о трупе. Похоже, это серьезно. Мы уже едем, но вы, наверное, доберетесь раньше.

– Не сомневайтесь, мигом домчусь! – выкрикнул Симон Казанова.

15
Руины воспоминаний

Четверг, 17 августа 2000, 08:45

Лагерь на диком полуострове, остров Морнезе

Монах без лица все ниже склонялся надо мной. Я чуть было не завопил – и тут услышал у него за спиной голоса этих кретинов. Безумный монах откинул капюшон – и я увидел веселое лицо Йойо.

– Подъем, монашек! Его высокопреосвященство ждет вас. Все остальные бенедиктинцы уже молятся в зале капитула.

Он кое-как осенил меня крестным знамением и ушел.

– Лег первым, встал последним, – донесся голос Армана. – Колен, ты, верно, сил набрался выше крыши.

Он явно считал, что меня уже пора прикрывать. На самом деле я ночью почти не спал и вышел из палатки, не до конца проснувшись. Юго, ветеран, который уже пять лет ездил в лагерь, все нам рассказал.

– Здесь каждый год так. В свободный день, когда мы не ходим под парусом, они устраивают игру в поиски клада. У них все хорошо обкатано. Костюмы слегка поистрепались, но на новичков всегда производят впечатление. А старичков просят раньше времени не разболтать. Нормально, да?

– А дальше что? – спросил Арман.

– Разбиваемся на команды и на весь день уходим искать подсказки. Нам дают такой типа пергамент с вопросами про остров. Маршрут размечен клочками жатой бумаги, у каждой команды свой цвет.

– Супер, – вздохнула Мади.

Стефани тоже оделась монахом и в таком виде выглядела не слишком сексапильно. Отец Дюваль в красной рясе изображал кардинала.

– Тебе не кажется, что у старичка Дюваля мания величия? – шепнул мне Арман.

Кардинал и два монаха толкнули хорошо отрепетированную речь. Нам следовало найти клад, проявив себя смелыми, хитрыми, умными и ловкими. Знаки были верные и неверные. Подсказки и ловушки. Нам раздали «пергаменты» из плотной цветной бумаги с несколькими десятками вопросов и добавили, что мы должны разбиться на команды по три-четыре человека.

Мади с Арманом подошли ко мне, злобно переглядываясь.

– Это выглядит подозрительно, – тут же высказался Арман. – Мы трое, вместе.

– Да, – сдержанно согласилась Мади.

Арман уставился на нее. Мади была выше его ростом сантиметров на тридцать и заметно шире в плечах, в бейсболке и темных очках, майка свободно болталась на плоской груди.

– Не могла бы ты, – обратился он к Мади, – правдоподобия ради подарить мне французский поцелуй?

– Шел бы ты со своим правдоподобием знаешь куда?

Арман встал на цыпочки, как будто хотел полюбоваться своим отражением в стеклах ее очков.

– Я пошутил, старушка. Ты совершенно не в моем вкусе, мне нравятся только девушки с мозгом и большими буферами. А у тебя всего этого нет!

Мади замерла в боевой позиции капоэйры.

– У тебя, головастик, скоро не будет ни яиц, ни твоей воробьиной пипки.

День начинался многообещающе.

Арман не сдавался.

– Мы с тобой два мужика, – продолжал он, глядя на меня, – и в идеале нам надо найти девчонку. Настоящую.

– И все ей рассказать? – спросила Мади.

– Мы не собираемся оповещать весь лагерь, – сказал я.

– Надо было мне ночью забраться к девчонкам со своей воробьиной пипкой, чтобы сделать пипи им в постель.

Мади поняла, что Арман в курсе, и смолчала. Этот придурок может все загубить. К счастью, с Мади я сделал удачный выбор. У нее крепкие нервы, и она не ввязывалась в философские споры.

– Настоящие девчонки не умеют держать язык за зубами.

Почувствовав, что Арман сейчас выдаст очередной грязный намек, я сказал:

– Ладно, все. Мы втроем в команде. За поворотом я сваливаю.

Мы взяли с собой чем перекусить и с «пергаментами» в руках потянулись из лагеря. Было прохладно, но небо уже наливалось синевой. Легкий ветерок щекотал ноздри запахом йода и разносил в вышине над головами приглушенные крики чаек.

Чудесный день.

Арман разрушил очарование момента.

– Ну ты нас и втравил, Колен, – проворчал он. – Весь день будем торчать с ней как идиоты. И все из-за твоего бреда.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Имеется в виду Памела Андерсон, исполнительница одной из главных ролей в «Спасателях Малибу». – Здесь и далее примеч. перев.

Вернуться

2

«Жандарм из Сен-Тропе» (1964, режиссер Жан Жиро) – знаменитый фильм с Луи де Фюнесом в главной роли.

Вернуться

3

Отрывок из песни «Бабакар», слова и музыка Мишеля Берже © Universal Music Publishing, 1987.

Вернуться

4

Фрагменты песни «Самый долгий день», автор слов Эдди Марне, композитор Пол Анка.

Вернуться

5

Кайенна – административный центр Французской Гвианы, заморского департамента Франции и единственного в обеих Америках европейского континентального владения.

Вернуться