Жорж Тушар-Лафосс
Хроники «Бычьего глаза» Том I. Часть 2
Правление Людовика XIV (1659–1671)

Хроника частных апартаментов двора и гостиных Парижа при Людовике XIII, Людовике XIV, Регентстве, Людовике XV и Людовике XVI

ООО "Остеон-Груп" Москва-Ногинск – 2020

При участии изд-ва "Майор"

© Перевод с французского под редакцией Л.И.Моргуна. 2020

Глава I. 1659–1660

Двор без хлеба. – Статс-дамы, спящие на соломе. – Бархатные шапочки и кардинальская шапка. – Епископ-полковник. – Графини генерал-майоры. – Людовик XIV присутствует при царствовании Мазарини. – Кардинальские мушкетеры. – Великий Конде на коленях. – Вольная мысль госпожи Шеврез. – Пышность Мазарини и простота двора. – Неловкость этикета перед пиренейскими конференциями. – Итальянское шутовство кардинала. – Пышное шествие уполномоченных. – Позолоченное рагу. – Инфанта умирает со скуки. – Костюмы придворных в Сен-Жан-Люз. – Мария-Терезия: ее глаза, талия, корсет. – Церемония вступления молодой королевы в Париж. – Парламент верхом. – Описание тогдашней иллюминации. – Черная дама: кто была она.

Пиринейский трактат возвратил нам мир и принца[1]; Конде, пожал руку Тюренну, своему победителю при Дюнах, и примирение этих двух великих людей освобождало нас от страха за междоусобную войну[2], которую могло возжечь только их разъединение. Значит не будет более ни баррикад, ни фрондеров, ни мазариниевской партии. Вдовствующая королева со своим двором не будет блуждать вне столицы без денег, без белья, без хлеба. Статс-дамы не будут более спать на соломе в окрестностях Парижа; придворные ее величества не станут рубить дрова своими шпагами, чтобы не дать замерзнуть Анне Австрийской и ее дамам.

Кардинал вступил в Париж более могущественным, чем когда бы то ни было. Парламент принял его отлично: большие парики этого учреждения склонились перед ним. Вот и бархатные шапочки наших президентов покорились кардинальской шапке его эминенции. Стоило делать столько шума с 1648 по 1653 г., убивать столько честных людей, очернить столько репутаций для того, чтобы выказать кардиналу больше покорности, чем он требовал, прежде того, как парламент выслал против него подворотную кавалерию[3] и Коринфский полк[4], командиром которого был коадъютор Риза, несмотря на свою митру, посох и фиолетовые перчатки. Что касается меня, я проводила целые часы в моленной, прося Бога избавить от Фронды; я никогда не желала быть в числе графинь-генералов находившихся под командой герцогини Лонгвилль.

После всех этих передряг Мазарини сделался опять как бы королем; Людовик XIV только присутствует при царствовании своего первого министра. По улицам то и дело, что сталкиваешься с мушкетерами его эминенции: это все красивые молодые люди, платье которых вышито золотом; между тем, как у королевских гвардейцев часто бывают разорваны штаны так, что опускает глаза иная фрейлина королевы – а эти фрейлины, как известно, не робкого десятка.

Великий Конде не может утешиться, что согнул колено перед кардиналом, когда его светлость являлся ко двору в Амьене. Действительно было жестоко выказать подобное уважение тому, кого принц третировал прежде так бесцеремонно и называл il signor faquino даже в письмах. Но победитель при Рокруа, Фрибурге, Ленце, Нордлингене воевал с Францией во главе испанской армии; кардинал, положим, и бездельник, – не может ни в чем упрекнуть себя. Необходимо было смирить перед ним гордую отвагу, привыкшую все покорять, и которая до тех пор еще никому не покорялась. Первый министр повел принца к вдовствующей королеве, где находился король, перед которым великий Конде стал на колени и просил прощения. Когда знаменитейший из наших генералов склонил увенчанное чело к ногам короля, Людовик XIV мало помнил о том, что его родственник прежде сделал для славы; но воин отомстит ему: он снова разобьет его неприятелей.

В ожидании, Конде является в Лувр с нахмуренным челом, и никто не старается утешить его, потому, что он в немилости. Впрочем, госпожа Шеврез утверждает, что одной только госпоже Лонгвиль удается развеселить брата… Она прибавляет при этом странные вещи, но герцогиня видит везде и во всем одни любовные стремления: в ее глазах любовь – всеобщий двигатель, и я не удивляюсь, если в этом главную ноль играет ее воображение.

Наконец у нас есть молодая королева; два месяца как совершился брак Людовика XIV с инфантой Марией Терезией Австрийской, единственной дочерью Филиппа IV; но двор прибудет в Париж только завтра.

Мазарини выехал из Фонтэнебло в июле 1669 г.; его сопровождали шестьдесят знатных особ: в том числе архиепископы Лионский и Тулузский, маршалы Граммон, Клерамбо и Виллеруа. Конвой его эминенции состоял из ста мушкетеров и двухсот пехотинцев, а свита из шестнадцати пажей, тридцати оруженосцев, полутораста ливрейных слуг и восьми фургонов, запряженных шестерками. Семь карет предоставлялось для особы первого министра; кроме того вели сорок лошадей без особого назначения.

В то время, когда этот поезд шумно направлялся в Сен-Жан-Люз, принимая на пути всевозможные почести, двор, настолько, же скромный, насколько была пышна кардинальская обстановка, следовал в Бордо малыми переходами. Прибыв в этот город, двор остановился в древнем замке Тромпетт, где дул повсюду сквозной ветер и обои висели в лохмотьях.

Когда Мазарини прибыл в Сен-Жан-Люз, дон Люис Гаро остановился в Фонтараби. Оба эти уполномоченные были горды и ревностны к достоинствам своих дворов. Дело шло о первом визите; целый месяц прошел в обмене нот, в спорах о разрешении важного вопроса о первенстве. Мазарини пытался выйти из щекотливого положения посредством итальянской хитрости: он слег в постель в надежде, что по случаю его нездоровья, дон Люис примет на себя инициативу дипломатической вежливости, приедет к нему, а его эминенция, приняв испанца в постель, избавится от необходимости, провожать его. Действительно это была бы большая победа над церемониалом. Но кастильская гордость не пошла на эту приманку, и публичные переговоры начались на острове Фазанов[5], не быв предшествуемы никакими частными посещениями.

Кардинал хотел по крайней мере отличиться преимуществом пышности, в которой не мог сравниться с ним соперник: на свидание он поехал в карете, сопровождаемый тремя французскими маршалами, генерал-фельдцейхмейстером, двумя архиепископами и двадцатью другими прелатами. Ему предшествовали четыреста гвардейцев с офицерами. За рядом двенадцати карет следовало двадцать великолепных верховых лошадей, покрытых попонами, на которых были вышиты гербы его эминенции, и ведомых конюхами в пышной одежде. Потом ехали кардинальские пажи и слуги в богатейших ливреях.

Люис Гаро со своей стороны приближался с двумястами пятьюдесятью конных телохранителей в шлемах, обнаженными мечами и что всего удивительнее – в ливрее испанского первого министра. Офицеры, которых его превосходительству хотелось выделить из ряда слуг, были одеты в зеленые бархатные кафтаны с золотыми галунами, на которых резко отделялись красные шарфы. За ними следовал – Люис в носилках, предшествуемый восемью трубачами в зеленом же бархате, в руках у которых были блестящие, серебряные трубы. Шествие замыкалось пятнадцатью каретами с дворянами и прелатами.

Когда оба министра вступили на остров, строжайший этикет рассчитал число вельмож, пажей, конюших и телохранителей, их сопровождавших. Зала для конференции была устроена наполовину из ковров испанского первого министра, наполовину из кардинальских; для каждого из них поставили по креслу и маленькому столику; двери обе их галерей, по которым они вошли, вверены были охране капитанов французскому и испанскому. Только два государственных секретаря присутствовали при уполномоченных для написания статей: при Мазарини находился Лионн, при дон Люисе Колома.

Таковы были предварительные распоряжения, длившиеся четыре месяца; все хитрости, все тонкости извилистой политики обоих дворов были исчерпаны при этих продолжительных свиданиях. Мазарини употреблял тысячу и одну уловку своей итальянской хитрости, чтобы ловчее обмануть; дон Люис настойчиво держался своей осторожности, характеризующей его нацию, чтобы не поддаться обману. Наконец мир был подписан и брак условлен, но торжество отложено до 7 июля.

По закрытии конференции герцог Граммон отправился в Мадрид просить руки инфанты; эскуриальский двор принял этого посланника с особенной пышностью, ибо на пире, данном ему кастильским адмиралтейством, подали семьсот золоченых блюд, к которым никто не мог прикоснуться, так как французский посланник должен был ужинать у себя.

Испанский король немедленно отправился с дочерью в Сен-Себастиан, куда и прибыл 27 мая 1660 г. на праздник Тела Господня. Когда по окончании вечера дворянин, вручивший письмо Людовика XIV Марии-Терезии, спросил у этой принцессы, которая велела передать много любезностей вдовствующей королеве, – не имеет ли она чего сказать королю, инфанта отвечала: – Боже мой, разве же я не просила вас три раза передать королеве моей тетушке, что я умираю от нетерпения ее видеть. Скажите только это. – Трудно более тонким образом скрыть нетерпение выйти замуж; но вероятно то, что посланник, отдавая отчет о нетерпении, от которого умирала испанка, не адресовался к тетке.

На другой день оба двора съехались в Сен-Жан-Люз; они соперничали в роскоши и великолепии. Испанцы выказывали больше драгоценных камней, но французы превосходили их в щегольстве и изяществе костюма. Плащи и кафтаны придворных испанского короля отличались массивным тяжелым шитьем, а шляпы кастильских вельмож были плоские, перья жидкие. Одним словом все в костюмах этого двора обличало отсутствие грации и вкуса. Наши же дворяне, напротив, соединяли с блеском и богатством щегольство и изящество. У молодых людей из свиты короля, как Сен Тьерри, Бриен, Кавоа, Вард, Гишь, Пегиллен серые моаровые плащи обшиты были золотыми кружевами или из черной венецианской материи с серебряными кружевами в шесть рядов и подбиты золотой или серебряной тканью, смотря по наружному украшению. Под этими плащами виднелись кафтаны из серебряной или золотой парчи с черными богатейшими кружевами. Шляпы их украшались белыми перьями, схваченными алмазной петлицей.

Молодая королева, как сказывал мне Сувре, была прекрасна, но немного бледна; в больших ее глазах много выражения; как бы там ни говорили, но они совсем не лишены того испанского красноречия, которое обещает много, а обыкновенно дает больше. Талия Марии-Терезии стройна, но теряет от дурно сшитого платья и излишества украшений, которые государыня отбросит, когда ее туалетом займется французская гофмейстерина. Все наши молодые люди кричат против корсета королевы, который безобразит грудь ее. Вероятно мадридские модистки весьма неопытны, чтобы портить подобным образом то, что хорошо, между тем, как парижские так искусны, что умеют и нехорошее выказать в привлекательном свете.

Здесь оканчивается рассказ барона Сувре и я продолжаю передавать свои наблюдения.

Я возвратилась домой усталая, ослепленная, измученная. Король и королева въехали сегодня в Сент-Антуанские ворота, еще недоконченные. Шествие продолжалось двенадцать часов среди ликующего народа. Все парижане с рассвета на ногах, чтобы любоваться один, два, три, даже десять раз великолепным зрелищем. Ни формы, ни цвета домов нельзя было узнать – так их украсили обыватели, каждый по своим средствам. Мостовая покрыта была розами, жасминами, гвоздиками, миртами и множеством других цветов; кареты катились без шума по этим мягким душистым коврам. Королева, блистая нарядом и красотой, проехала через весь Париж, сидя в богатейшей древней колеснице; воздух оглашался звуками музыки, помещавшейся на других, менее роскошных колесницах, среди восторженных кликов народа. Король верхом, следуя возле молодой супруги, казалось, разделял всеобщую радость; возбуждению которой много способствовала мужественная его красота и богатый костюм с драгоценными камнями миллионов на семь.

Но так как во всем в мире есть своя забавная сторона, то в сегодняшней церемонии утешили нас члены парламента. Да и кто не смеялся бы при виде президента, королевского прокурора, советников, секретарей, в своих беретах и судейских мантиях, развевавшихся по ветру, – верхами, со шпорами; привязанными к башмакам, которые ехали впереди двора, словно кавалерийский отряд. Испанская инфанта, которая без сомнения, никогда не видела конного парламента; закрыла рот платком… Я никогда не встречала, более комизма в серьезном.

В этот вечер все дома иллюминованы; везде на дверях отелей, в больших бронзовых канделябрах горят разрисованные и позолоченные восковые свечи. Буржуа привесили у окон разноцветные бумажные фонарики; некоторые вельможи подражали им, только велели нарисовать свои гербы на этих транспарантах.

Оканчивая это описание, я не могу умолчать о словах одной дамы в черном платье, которая стояла возле меня в улице Ферроньери, во время прохода шествия. Дама эта, будучи поражена красивой, благородной наружностью короля, более чем красотой королевы, красноречиво выхваляла блестящие качества этого государя. При взгляде на него, в ее глазах отражалась вся душа; грациозная грудь ее быстро приподнимала черную одежду. Не в состоянии удержаться от необходимости высказать свое удивление, она сказала довольно громко своей соседке: «О, королева должна быть довольна мужем, которого, выбрала»! Я просила знакомых узнать имя этой пламенной наблюдательницы, и мне назвали вдову поэта Скаррона.

Глава II. 1661

Возобновление двора. – Госпожа Соассон. – Старинный вид Лувра. – Тюильрийские собрания. – Сундуки, и сундучки. – Голодный стол у королевы. – Посланник ощупью. – Ужин ограбленного короля. – Комнаты фрейлин. – Больной Мазарини. – Дипломатия и лекарство. – Секретная нота. – Появление «Школы мужей» Мольера. – Пожар в Лувре. – Духовник королевы. – Щекотливость Марии-Терезии. – Монах пожарный. – Описание дворца Мазарини. – Смертный приговор Кардиналу. – Печальное прощанье министра с богатством. – Игорный долг при кончине. – Ужас. – Кокетство умирающего. – Скупость на смертном одре. – Кольбер швейцаром. – Последние советы Мазарини Людовику XIV. – Смерть кардинала. – Его портрет. – Его эпитафия.

Двор принял новый вид, со времени переселения в Лувр молодой королевы: графиня Соассон, назначенная в правительницы дома ее величества, потихоньку обновила весь старинный церемониал, который вдовствующая королева сохраняла потому, что он напоминал ей молодость. Графиня Соассон, привыкшая к итальянской роскоши своего дяди, чрезвычайно недовольна устарелой внутренностью дворца наших королей; эти высокие окна, состоящие из множества мелких стеклышек, обделанных в свинцовый переплет, эти зеркала из многих узких составных частей, когда Венеция присылает нам их в три и четыре квадратных фута; эти столбы, беспорядочно увешанные аркебузами; наконец, все это обветшалое великолепие, которое делается смешным при сравнении его с щегольским убранством во дворце кардинала, до такой степени ненавистно графине, что она согласилась перевести собрания королевы в Тюильри, на что ее величество изъявила согласие.

Дамы нового двора и фрейлины Марии-Терезии, которые все молоденькие и хорошенькие, громко жалуются на отсутствие даже старой мебели в своих комнатах; они хотели бы заменить неуклюжие сундуки, в которые принуждены втискивать свои наряды, сундучки, куда они прятали свои золотые вещи. Но все преобразования не могут совершиться разом. Стол ее величества уже гораздо лучше прежнего, ибо метрдотели регентши были известны во всей Европе своей неловкостью и скряжничеством. Еще не забыли, как в 1645 г. когда королева хотела угостить польских посланников в Фонтэнебло, за первым блюдом недостало говядины. В довершение бедствия, иностранцы эти после пиршества, должны были проходить по длинным галереям и комнатам, которые забыли осветить. Недавно еще господин Лионн получил приказание угостить при дворе первых испанских вельмож, присланных во Францию для заключения мира, и каково же было его положение, когда он узнал, в момент подачи, ужина, что все блюда были на дороге расхищены офицерами и служителями, и эти блюда, отнятые у похитителей в амбразурах окон, в чуланах, в коридорах, появились на королевском столе опустошенными на половину.

Вдовствующая королева довела до такой степени забвение этикета, что до женитьбы Людовика ХIV, дамы, состоявшие при ее особе, не имели стола во дворце. «После ужина королевы, рассказывала мне госпожа Моттвилль: – мы питались объедками то на углу сундука, то стоя, утираясь полотенцами и довольствуясь иногда одним хлебом».

Во время обновления придворных обычаев, духовник Марии-Терезии, испанский монах, необыкновенно сурового нрава, кричит и выходит из себя против молодости, окружающей ее величество. Комнаты фрейлин в особенности служат предметом его суровых укоров…

Кардинал отменил у себя выходы и по вечерам принимает только игроков. Он возвратился из Сен-Жан-Люза больным и до сих пор не может еще поправиться. Король созывает совет в спальне первого министра; часто принимаются там и посланники, при которых его эминенция не стесняется в приеме разных лекарств, что этим иностранцам кажется не совсем дипломатическим. Государственные секретари приходят поочередно работать у постели кардинала; Бриенн, сумевший еще прежде заслужить доверие кардинала, призывается чаще товарищей: живой и блестящий ум молодого графа развлекает немного хилого итальянца. Но голова эта еще слишком молода для восприятия государственных секретов, а в особенности частных тайн, честолюбивого распорядителя судеб Франции. Вот случай, который мог бы погубить первого министра, если бы получил огласку: Бриенн не мог не рассказать его девице Меннвилль, ибо любовь ничего не умеет скрыть; но девица Меннвилль, которая не может похвалиться скромностью, также как и верностью управляющему Фуке, рассказала все, герцогу Дамвиллю, от которого я и слышала.

Бриенн писал депеши под диктовку Мазарини, прикованного к постели припадком подагры. Его эминенции встретилась надобность в каких-то бумагах, хранившихся в шкатулках, которые стояли у кровати, и он отдал ключи государственному секретарю…. Но, вследствие неточного указания, граф отпер не ту шкатулку, а, желая удостовериться – ту ли он взял бумагу, он прочел надпись на связке:

«Акт, по которому Испанский король обещал мне не противиться назначен моему на папский престол после смерти Александра VII, с условием, что уговорю французского короля довольствоваться городом Авеном вместо Камбрая, которого требовал от его имени у Испании».

Бриенн, читавший эту заметку на ходу, вдруг остановился, словно прикованный удивлением, которое замечено было на лице графа кардиналом.

– Вы ошиблись шкатулкой, воскликнул побледнев Мазарини.

– Действительно, монсеньер, и клянусь вам, что случайная ошибка…

– Знаю, молодой человек, вы не могли угадать, что там находится этот акт… Но если, как я полагаю, вы в душе согласитесь, что тиара весьма стоит нескольких лачуг, обнесенных рвом, то будете настолько умны и рассудите, что звание государственного секретаря стоит дороже нескромности. Я не скажу больше.

– Прошу вашу эминенцию верить, что моя преданность, мое уважение…

– Хорошо, mio caro, но интерес, любезный интерес – вот решительный повод. Ну, прибавил кардинал, принимая вдруг веселый тон: – что вы скажете?

– По моему мнению, ваша эминенция будете также хорошо носить тиару, как носите в настоящее время корону.

– Тс! Льстец!

– Сидеть на римском престоле – нетрудная обязанность: сжимать одну руку, чтобы давать благословения каждому приходящему и держать другую раскрыв для получения червонцев с христианства – вот и вся тайна искусства царствовать в Ватикане.

– Да, убежище довольно приятное для первого министра.

– И я желаю, чтобы оно скорее досталось вашей эминенции: я надеюсь, что вы не откажете присоединить ко всем своим милостям отпущение и для меня.

– Увидим; но вы не торопитесь увеличивать массу грехов, ибо экипаж, который должен увезти их, ненадежен.

В эту минуту кто-то вошел к кардиналу и помешал продолжению разговора; Мазарини успел только рекомендовать молчанье, приложив палец к губам, на что государственный секретарь отвечал приложением руки к сердцу. Девица Меннвилль, герцог Дамвилль и я знали цену этой скромности, обещанной с такой преданностью: будущий папа не рассчитывал бы на нее, если бы знал, что Бриенн был влюблен.

Я видела на палеройяльском театре веселую комедию в трех актах и в стихах под заглавием «Школа мужей». Пьеса эта, принятая публикой очень хорошо, принадлежит Мольеру, который обнаруживает много ума и необыкновенно верную наблюдательность. Господин Визе, редактор «Любовного Меркурия» уверяет, что у Мольера много недостатков; но Корнель говорит, что это комическая голова, устроенная по образцу Теренция, а я охотнее разделяю суждение автора Цинны, нежели мнение маленького журналиста. Монсье, которому посвящена новая комедия, весьма благосклонно принял эту дань; его высочество после представления приказал позвать к себе поэта и обещал ему покровительство.

Почувствовав себя лучше, кардинал захотел присутствовать при репетиции балета Бенсерада, который должен был идти через несколько дней в Лувре в портретной галлерее. Мне хвалили великолепные декорации. Роскошной его обстановкой заинтересовали также и молодую королеву, так что духовник не мог отговорить ее не присутствовать на балете, несмотря на все громы его против этого зрелища, названного им безнравственным. Но тут на помощь красноречию монаха явился пожар: несколько искр, попавших в декорацию, превратили ее в пепел; пламя не пощадило также и королевских портретов, писанных Жане, и Пробусом, а равно и плафона, на котором Фремине изобразил Генриха IV в виде Юпитера, поражающего лигеров в образе Титанов.

Кардинал, вынесенный на руках телохранителей, удалился в свой великолепный дворец в улице Нев-де Пети-Шан, не заботясь об участи обеих королев и короля; к счастью наиболее преданные слуги во время спасли их величества. Надобно было послушать, как духовник молодой королевы гремел по поводу этого пожара, посланного, как он говорил, самим Богом, для предупреждения кардинала, своего неверного служителя, что он не одобрял ни безнравственных театральных зрелищ, ни требуемых ими безумных расходов. Мария Терезия, наделенная слабым характером, поверила этим суеверным объяснениям; она горько оплакивала свой грех и искупала его сокрушением и усиленными молитвами. Таким образом, инфанта, удаляясь от всего, что льстило ее блестящему супругу, способствует сама к охлаждению пламенной его любви к ней и приготовляет неверности, к которым он очень склонен.

В то время, как испанский поп употреблял в свою пользу обстоятельство пожара, один августинский монах с опасностью жизни старался потушить его. Этот монах проникнутый более осязательным рвением, нежели собрат его проповедник, велел привязать себя к потолку железной цепью, и, вися среди пламени, сбрасывал сверху горевшие столбы и перекладины. Не знаю, заслужит ли этот полуобожженный человек награду, но, конечно, рвение его больше нежели, у духовника королевы.

Кардинал находит некоторое удовольствие среди роскоши и богатств, собранных в его дворце; вид этой пышности облегчает ему на мгновение болезнь, быстро разрушающую его жизнь, изнуренную удовольствиями и трудом. Его возят в кресле по длинному ряду пышных комнат, из которых каждая стоила не менее тридцати тысяч экю; бронза, барельефы, статуи, картины, все это было там в изобилии, но расположено со вкусом, присущим итальянскому декоратору. Роскошь и щегольство мебели отвечают великолепно покоев.

Прогуливаясь по своим залам, Мазарини захотел также видеть и библиотеку в тридцать тоазов длины, которую Габриель Поде по его приказанию, собрал с большими издержками во Франции, Голландии, Фландрии, Англии и Италии. Наконец даже его эминенция велел отнести себя в свои огромные конюшни, на которые иностранцы смотрят, как на восьмое чудо. Кардинал улыбнулся при виде великолепно вышитых попон, и которых отцы театины[6] так настойчиво просят у него для украшения храма.

Но подобное развлечение не надолго облегчило существенные страдания Мазарини, которые дошли до такой степени, что он потребовал консилиума: я узнаю все подробности от доктора Гено, который один из всего ученого собрания решился сказать правду больному. Истина действительно была горькая. У меня записана любопытная сцена, происходившая по этому случаю между ученым доктором и кардиналом.

– Я нашел, сказал он мне: – его эминенцию в спальне; он лежал, опрокинувшись в кресле. – «Это вы, Гено»? спросил он меня не оборачиваясь: «Да, монсеньер». – «А, тем лучше; я ожидал вас с нетерпением; заприте дверь, садитесь возле меня, и ми побеседуем». – «Увы, я хотел бы поговорить с вашей эминенцией о предмете менее печальном, нежели тот, который приводит меня к вам». – «Неужели вы полагаете, что я ожидаю от вас рассказа о новой комедии! Я предвижу, что вы хотите сказать и приготовился». – «Не следует льстить вашей эминенции». – «Нет, время лести для меня прошло… Вы пришли объявить мне смертный приговор». – «Да, но лекарства наши могут продлить вам жизнь». – «Сколько времени, Гено»? – «По крайней мере, два месяца, монсеньер». – «Это больше, нежели я надеялся». – «По крайней мере, достаточно для приготовления к этому страшному путешествию». – «Да и нет, друг мой: этого было бы достаточно, если бы речь шла об устройстве земных дел. «Но там выше… О, доктор! какой отчет»! – «Не теряйте бодрости, монсеньер; в шестьдесят дней можно исходатайствовать отпущение, особенно кардиналу и первому министру». – «Без сомнения, мне ревностно будут служить важные духовные лица, жаждущие моих аббатств и моих сокровищ. Но верховный судья!.. Наконец я употреблю на молитву время, которое вы мне обещаете… Поговорим о вас, Гено. Я очень доволен за откровенность, с которой вы принесли мне смертный приговор: пользуйтесь же не многими минутами, какие мне остались, устроить себя при моем содействии; что же касается меня, я воспользуюсь вашим советом. Прощайте, друг мой, прибавил его эминенция, протягивая мне пылавшую руку: – подумайте хорошенько о том, что я могу сделать для вас, и заходите почаще».

Гено обещал мне дальнейшее продолжение этого разговора и сдержал свое слово.

– Первый раз, как пошел к Мазарину, сказал доктор: – я проходил небольшую галерею, примыкавшую к его комнатам и остановился посмотреть фреску Жюля Ромэна, изображавшую торжество Сципиона. Послышался шелест туфлей кардинала, которые он тащил по паркету, не будучи в состояния поднять ног: больной, который не мог видеть меня, тяжело вздыхал и разговаривал сам с собой, останавливаясь перед иными картинами». – «Все это надобно оставить; говорил он и, пройдя несколько шагов направо или налево, – продолжал: – все это надобно, оставить… и это… Мне стоило такого труда приобретать… О, я не могу кинуть моих богатств без сожаления, ибо не увижу их там, куда иду… куда иду! Боже мой, когда я подумаю об этом»! При этом восклицании, которое меня растрогало, я не мог удержаться от вздоха. Кардинал услышал. – «Кто там»? спросил он. – «Я, монсеньер, отвечал я: – и пришел по приказанию вашей эмипенции». – «А, хорошо, я очень рад видеть вас, доктор… Дайте мне руку, я так слаб, что легкий меховой халат составляет для меня тягость». – «Вы напрасно ходите». – «Согласен, но видите ли эту прекрасную картину Корреджио, эту Венеру Тициана и несравненный потоп Каррача – я хотел попрощаться с ними». – «Вы всегда будете еще иметь время для этого». – «Не так много, любезнейший Гено, если впрочем, посоветовавшись со своими собратьями, вы не найдете…» – «Возможности более продолжительного срока, – нет, монсеньер, не следует питать подобной надежды». – «Вы правы, друг мой, гораздо же лучше окончить дело таким образом, что как будто развязка гораздо ближе, и если она случится гораздо позже…»

– Право, сказал Гено, продиктовав мне этот разговор: – я не имел бодрости уничтожить упрямую надежду, котирую не переставал питать бедный кардинал, несмотря на мою откровенность. Опершись на мою руку и передвигая с трудом ноги, он возвратился к картинам, когда ему доложили, что пришел государственный секретарь с чрезвычайно важной депешей, – «я не могу его принять, отвечал первый министр: – я не в состоянии заниматься делами». – «Так и прикажете отвечать, ваша эминенция»? – «Вы можете, кроме того, прибавить, что он должен обратиться к королю и делать что хочет… Мое время прошло, теперь очередь его величества.

У меня теперь в голове много дел, совершенно не похожих на интересы королевства… Смотрите, продолжал Мазарини, обращаясь к картинам: – смотрите на это последнее произведение Альбано[7]…Прощай же, нежная и грациозная кисть, прощай»!

Молодой граф Бриенн, без сомнения будет находиться в комнате кардинала до последней минуты, но он там не один. Обществу игроков дозволено заниматься игрой в двух шагах от постели его эминенции, который следил за ней, а если не мог сам видеть, то справлялся через своего камердинера Бернуина. Вот что сказал мне Сувре – один из участников этого предсмертного банка.

– Я играл за кардинала и, взяв хороший куш, поспешил уведомить его об этом. – «Это хорошо, отвечал с улыбкой Мазарин: – но в постели я гораздо больше проигрываю нежели выигрываю в байке».

Вообще первый министр в последние дни выказывает странную смесь сожаления и смирения. То он говорит о своей смерти спокойно и хладнокровно, почти весело, то обнаруживает трусость, боязнь. Бриенн, от которого я слышал нижеследующее, вошел однажды в спальню Мазарини. Кардинал дремал перед камином, прислонившись к спинке кресла; по телу его пробегала дрожь; губы его шептали что-то невнятно. Граф боялся кризиса и крикнул Бернуина, который потряс больного за руку, чтобы вывести его из этого тяжкого положения.

– Что такое, Бернуин? – спросил кардинал, просыпаясь. – Чего от меня хотят? Я ведь знаю, Гено мне сказывал.

– К черту Гено и его предсказания! – воскликнул верный служитель.

– Да, Бернуин, да, Гено мне говорил, и я уже никак не ускользну: надобно умирать.

– Господин Бриенн пришел, – продолжал камердинер, который хотел отвлечь кардинала от печальных мыслей.

– Пускай войдет. Я умираю, бедный друг мой, – продолжал он, увидев графа.

– Эти мрачные мысли, – сказал государственный секретарь: – причиняют вашей эминенции гораздо больше вреда нежели самая болезнь.

– Это правда, но Гено сказал, а он хорошо знает свое дело.

– Этот разговор меня растрогал, прибавил мне потом граф: – и слезы невольно покатились у меня из глаз. Первый министр заметил это, протянул мне руки и нежно поцеловал. Смрадное дыхание едва не задушило меня.

– Я очень огорчен, но чувствую что необходимо умереть, – прибавил он, прикладывая руку к сердцу и повторил: – Гено сказывал, Гено сказывал.

Недавно кардиналу пришла очень странная мысль для умирающего: он потребовал, чтобы его выбрили и завили ему усы, набелили исхудалое лицо и, нарумянили щеки и губы. И вот он оказался свежим, румяным, словно человек в цветущем здоровье. Это была смерть, покрытая лаком жизни, блестящим, но, увы, очень ненадежным. Замаскировавшись подобным образом, Мазарини, приказать пронести себя в кресле по саду. Он старался говорить весело и развязно с придворными, которых встречал, стараясь обмануть своих врагов этой улыбкой. Но никто не поймался на последнюю удочку изворотливого итальянца, который, даже умирая, хотел показаться политиком. Этот бесплодный опыт заставил только некоторых сказать: «обманщиком жил и обманщиком хочет умереть».

Подобное насилие над истощенной природой ускорит только кончину больного. Он лишился чувств в кресле и его принуждены были перенести в постель. Он уже не встает с нее.

Кардинал еще не думал серьезно о делах своей совести; вчера только он первый раз позаботился об этом и потребовал в Венсен, куда велел перенести себя, Жоли, священника Сен-Никола-де-Шан. Знатные не могут иметь тайн, да же относительно исповеди: не скажу, как дошли ко мне следующие подробности исповеди первого министра, но за верность ручаюсь. Духовник потребовал от умирающего полного признания во всем, в чем он мог упрекнуть себя касательно приобретения громадных богатств[8].

– Увы, отвечал его эминенция: – все это благодеяния короля.

– Знаю; но очень важно определить, что вам дано его величеством, и что вы взяли сами.

– К чему это определение, отец мой?

– А к тому, что вы можете удержать богатства, полученные от щедрот короля, что же касается остального…

– Продолжайте!

– Надобно возвратить.

– В таком случае, отец мой, все следует возвратить.

Он так выразился в эту минуту, но через час доказал, что душа его, всегда жадная к богатствам, не только была далека от возвращения незаконных приобретений, но старалась еще о приумножении богатств. Президент контрольной палаты, Тюбеф привез ему ничтожную сумму, пятьсот франков, проигранных в карты. Мазарини взял и несколько раз пересчитал, любуясь золотом, которое так любил. Спрятав деньги в шкатулку, которую велел подать себе на постель, первый министр начал показывать все свои драгоценные камни Тюбефу, который видя это старание в подобную минуту, ожидал получить какую-нибудь дорогую вещь. Он надеялся тем более, что кардинал несколько раз, взвешивая на руке драгоценности, сказал:

– Я желаю передать вашей супруге…

– Что? – спросил наконец Тюбеф, слушая недоконченную фразу.

– Мое искреннее уважение, – прибавил скупой итальянец, запирая шкатулку.

Бедный президент покраснел от стыда и ушел, унося только лишнее смущение.

А между тем ни Жоли, ни театинский монах, исповедующий кардинала в эти последние минуты, не хотят давать ему разрешения, пока он не возвратит приобретенных нечестно богатств… Вчера носился при дворе слух, что вследствие увещаний он согласился возвратить все королю. Если так, оба духовника будут довольны; но умирающий не сознался этим строгим казуистам в том, что, как говорят, делая эту общую уступку, он будто бы имел уже в руках декрет Людовика XIV, которым король оставлял за кардиналом все, приобретенное последним во время министерства.

Папский нунций, который для отпущения перед смертью грехов члену священной коллегии не имел предписания останавливаться над мелочными требованиями совести, исполнил эту обязанность сегодня утром в комнате кардинала. Его эминенция отвечал ему по-итальянски: «Прошу вас передать его святейшеству, что я умираю его слугой, и что чрезвычайно обязан ему за отпущение, в котором, сознаюсь, я весьма нуждался. – Поручите меня его святым молитвам».

С этой минуты только король, Теллье и Жоли могли доходить до кардинала. Его первый чиновник Кольбер стоит в темном проходе между гардеробом и спальней и спрашивает фамилию у всех проходящих для доклада министру. Никто не может пройти самовольно.

Трудно согласить все, что рассказывают о тайных наставлениях, которые при последнем свидании будто бы дал королю тот, кто девятнадцать лет управлял государством. Одни уверяют, что месяц тому назад Теллье написал их под диктовку кардинала; другие говорят, что его эминенция ограничился словесным советом государю – не иметь первого министра. Третий слух, что умирающий будто бы сказал в заключение следующие слова:

– Научитесь уважать самого себя, и вас будут уважать другие.

19 марта вечером Мазарини не стало[9]. Франция освободилась наконец от подчинения римскому пурпуру; мы свергли иго итальянцев, завезенных к нам Катериной Медичи: с сегодняшнего дня начинается царствование наших королей.

Что сказать о первом министре, сходящем в могилу, как произнести приговор после стольких различных суждений о столь замечательном человеке? Наружности Мазарини был красивой, роста выше среднего, хорошо сложен и грациозен; цвет лица здоровый, нос большой, немного расширенный к низу, глаза живые, зубы белые и ровные, лоб широкий и величественный, волосы каштановые, немного курчавые, борода черноватая и тщательно завитая. Руки у кардинала были красивые, которые он показывал иногда с кокетством; можно сказать он, словно гордился этим преимуществом, столь слабым для мужчины, в особенности для государственного человека.

Таланты Мазарини, конечно, уступали талантам его предшественника; подобно последнему он не приводил всей Европы в движение; он следовал только глубокой политике Ришльё и исполнял то, что этот отец дипломами начертал резкими чертами. Фаворит Анны Австрийской оказал большие успехи в войне нежели фаворит вдовы Генриха IV; но у него было меньше врагов на руках, и он мог противопоставить им Тюренна и Конде. Мазарини был не зол – и вот тому доказательство. Будучи долгое время удручен общественной ненавистью, изгнан парламентом, мучим вельможами, преследуем иногда целой нацией, он не мстил за свои личные оскорбления, когда овладел властью и не пролил крови ни одного гражданина. Терпение было единственным его прибежищем в несчастье; во время могущества он управлял с помощью хитрости, ловкости и часто с помощью коварства. Если он хотел погубить кого-нибудь, то прибегал к искусным внушениям. Боялся ли он стачки принцев, генералов, придворных – политика его необыкновенно ловко сеяла между ними семена зависти или недоверия, держась всегда наготове воспользоваться их раздорами, предоставляя себе способы примирить их по своему произволу. Хитрый, скрытный, вкрадчивый, он осыпал обещаниями тех, кем пользовался; но как только добивался того, чего ожидал от них, то нисколько не заботился об исполнении своих обещаний. И поэтому в последнее время предусмотрительные люди служили ему не иначе как, приняв относительно обещанной награды такие меры предосторожности, от каких он уже не мог уклониться.

Достойно замечания, что с такой наклонностью к недобросовестности, он редко фальшивил в общественных договорах. В частных делах его наилучшие друзья не могли ускользнуть от его изворотливости, хитрости, обмана, которыми он любил опутывать малейшее дело; в общественных интересах он был искренен, раб слова, верен до щекотливости. Портрет его можно заключить двумя словами: это был человек без чести, но великий министр.

Народ, которому Мазарини никогда не хотел помешать петь даже песни, огорчавшие его самого, лишь бы только он платил подати, народ начинает распевать не много громко по смерти этого министра, ибо надеется платить немного менее. Я очень боюсь, чтобы он не ошибся касательно повода этой удвоенной веселости.

Ему сочинили тысячу одну эпитафию; я привожу одну, основанную на всеобщем слухе, что Мазарини, постоянно лелея надежду сделаться папой, назначил тридцать аббатств и пятнадцать миллионов для подкупа священной коллегии и ее единомышленников. Вот эта эпитафия:

«Здесь лежит кардинал Жюль, который для того, чтобы сделаться Папой – приобрел большие богатства; он очень хорошо подковал своего мула, но не ездил на нем верхом».

Глава III. Продолжение 1661

Четыре государя в одном. – Действительные таланты Людовика XIV. – Его качества. – Посещение вдовствующей королевы. – Ее молельня, саржевое платье и деревянные четки. – Проповедь отца Сенно. – Выговор светским дамам. – Взгляд на прошлое Анны Австрийской. – Регентша и Мазарини. – Чистая любовь.

Людовик XIV, по-видимому, не слишком был опечален смертью своего первого министра; это понятно: мы знаем, что наши короли достигают совершеннолетия в пятнадцать лет. Молодому государю естественно хотелось поскорее царствовать без помехи. Мы должны радоваться, что наконец король сам стал у кормила правления, если, как выразился Мазарини, в этом государе есть из чего сделать четырех монархов и одного честного человека. Однако, не в укор памяти покойного кардинала, можно немного встревожиться при виде судеб Франции, вверенных юноше, который выказывал свои способности лишь в танцах, владении оружием и верховой езде. Мало утешения, если припомнить что ловкий кардинал, имевший, конечно, свои причины, держал Людовика XIV ребенка от всего, что могло способствовать его образованию; что этот первый министр поощрял его вкусы к удовольствиям и его неохоту к полезным занятиям; что никогда полезная книга не находилась у короля под рукой, что наконец, письма его – единственные письменные памятники, оставшиеся от него, изобиловали орфографическими ошибками и представляли чрезвычайно дурной женский почерк[10]. Несмотря на все это, Людовик ХIV может быть великим государем, если не изменит своему здравому суждению и живому и проницательному уму, дарованному природой.

Лионн, Теллье, Фуке, которые знают, что я люблю знать обо всем, – обещали мне сообщить подробности о первых советах, на которых его величество будет летать на собственных крыльях. Это наполнит несколько листов в моей тетради: я хочу, чтобы в ней было все. В старости я буду забавляться этой смесью политических обзоров и любовных приключений, воинственных подвигов и литературных новостей, очерков, набросанных утром при дворе, а вечером где-нибудь в маленьком домике. Ни что, мне кажется, не может лучше рисовать с тысячи сторон как эта амальгама вещей серьезных и смешных, геройских подвигов и слабостей, громких слов и ничтожных действий; ничто не будет более французским как этот резкий переход от проповеди к эпиграмме, от парламентского декрета к мадригалу, от панихиды к песне.

Я вчера представлялась вдовствующей королеве, которая со времени смерти Мазарини переселилась в Пале-Ройяль. Я всегда была высокого мнения о могуществе Ришльё при виде этого здания, которое этот министр воздвиг как бы на удивленье потомства[11].

Анна Австрийская проводит большую часть дня в своей молельни: очень мрачной комнате, единственное окно которой расписано изображением Магдалины у подножия креста. Графиня Моттвиль ввела туда госпож Люин, Навайль и меня. Королева, стоя на коленях перед распятием, навешенным на черном бархатном щите, казалось не заметила нашего прихода и продолжала молиться, пока не окончила счета зерен на своих деревянных четках. Ее величество, туалет которой мы имели время рассмотреть, была одета в тонкое саржевое платье темного цвета и без всяких украшений, сделанное под шею. Прическа чрезвычайно простая. Нигде ни малейшей драгоценности. Наконец королева поднялась; она приветствовала нас ласковой, но грустной улыбкой, которая едва скользнула у нее по губам.

– Слышали вы, медам, последнюю проповедь отца Сенно? спросила она, обращаясь преимущественно ко мне.

– Ваше величество, отвечала я в смущении: – признаюсь; что с моей стороны…

– А вы, госпожа Люин?

– Я обязана сознаться…

– Значить только госпожа Навайль…

– Я хотела ехать к обедне, когда меня удержала служба…

– Медам, – сказала строго Анна Австрийская: – вы пренебрегаете вашими обязанностями… Вы грешите, очень грешите, и мне прискорбно видеть, что двор распущен, подобным образом. Графиня, кто ваш духовник? спросила она, обращаясь ко мне.

– Я решилась выбрать отца…

– Как! перебила ее величество, вы еще только намерены каяться? Я уверена, что госпожа Люин…

– Осмелюсь отвечать за графиню и за себя, отвечала, не колеблясь, госпожа Люин: – что мы еще не достигли того возраста, когда душа нуждается в постоянном покаянии, и ваше величество соблаговолите припомнить время своей молодости.

Королева не отвечала, а герцогиня Навайль, взор которой упрекал соседку, что та не говорила и от ее имени, избавилась от вопроса, которого должна была опасаться не менее нас.

– Вы очень смело отвечали королеве, – сказала госпожа Моттвиль госпоже Люин, провожая нас.

– Потому что кроме некоторых личных счетов, я не позабыла, что вы и госпожа Шеврез рассказывали мне о молодости вдовствующей королевы.

– Тс! неосторожная! Могут услышать…

– Приезжайте, мадам, – сказала смелая герцогиня, обращаясь к герцогине и ко мне: – провести несколько часов у меня в отеле. Мы приподнимем завесу прошлого, лет тридцать назад, и вы увидите, отчего ее величество не отвечала на мою откровенность.

Помешали ли герцогине Навайль ее служебные обязанности, боялась ли она неприятных последствий, только вежливо отказалась от приглашения госпожи Люин. Я сгорала нетерпением провести параллель между молодостью и старостью Анны Австрийской и поехала к подруге. Мы заперлись в ее уборной и приготовились слушать.

– Не думайте, милая графиня, – обратилась ко мне рассказчица: – что я хочу выставить в неблагоприятном поведении прошедшую жизнь вдовствующей королевы; в этом случае я воздержусь от суждения, которого, еще не смела произнести, я желаю только показать, что память Анны Австрийской короче выказываемого ею благочестия.

(Здесь мы пропускаем краткий рассказ, который был бы повторением того, что читателю известно из более подробного описания).

Глава IV

Первый совет под председательством короля. – Речь его была ему подсказана. – Несколько слов о Кольбере. – Придворные празднества. – Женитьба Монсье. – Новобрачная предпочла бы старшого младшему. – Портреты Людовика XIV, Генриетты Английской и герцога Орлеанского. – Вечера госпожи Соассон и пале-рояльские. – Знаменитые оргии. – Разбития окна, побитые буржуа. – Ночные прогулки. – Геркулес Сокур. – Предполагаемые отношения короля к Мадам. – Реформатор Кольбер. – Шоколад и парламент. – Великий деятель утром, соблазнитель в полдень, танцор вечером. – Девица Ла Валльер на сцене. – Предохраненная голова Монсье. – Передняя Мадам. – Портрет девицы Ла Валльер. – Любовь к ней короля. – Объяснение. – Парк. – Любовная сцена: буря; умирающая добродетель. – Бескорыстная любовь. – Опытные фрейлины. – Кончено. – Маленькая болтушка.

Мазарини не ошибся: Людовик XIV обещал быть твердым и самовластным государем. Подождем – сбудутся ли другие предсказания кардинала. Его величество уже не раз председательствовал в совете, и если какой-нибудь министр мечтает продолжать своей особой звание первого министра, тот ошибся. «Господа, сказал им государь первый раз, когда явился в заседание: – я собрал вас для того, чтобы сказать вам, что до сих пор я предоставлял ведение дел кардиналу; но пора мне заниматься самому. Вы будете помогать мне вашими советами, когда я у вас их потребую; но я вас прошу и приказываю вам, господин канцлер, не распоряжаться от моего имени, а вас, государственные секретари, не подписывать даже простого паспорта без моего повеления. Поручаю вам отдавать мне ежедневно отчет во всем. Сцена театра изменяется; я усваиваю другие принципы, нежели кардинал в управлении государством, в распоряжениях финансами и внешними сношениями. Вы слышали мою волю, теперь вам, господа, предстоит исполнять ее».

Члены совета поклонились и замолчали в присутствии государя; но они возроптали по выходе. «В этой королевской речи много уверенности, говорили они: – он заявляет план весьма твердо обдуманный для двадцатидвухлетней головы. Не у ног любовницы, не на следах дикого кабана встречаются с подобными внушениями; есть за занавеской какое-то скрытое честолюбие, какой-то личный интерес, замаскированный красивым подобием общественного блага и который освещает и направляет начало царствования, за которое Людовик XIV принимается с твердым положением «я так хочу»!

Так говорил мне вчера министр Телье, и мне кажется это справедливым, исключая честолюбивых видов третьего лица.

Вы припомните этого первого чиновника, который, сидя у маленького столика в коридоре между гардеробом и спальней умирающего кардинала, записывал подобно швейцару имена особ, являвшихся к его эминенции по требованиям этикета. С этим-то человеком государь советуется обо всем: здесь его величество доказывает, что он обладает главным качеством государей, т. е. умеет выбирать доверенные лица. Истинное достоинство никогда не остается в неизвестности; общественное уважение сумело отыскать Кольбера в его скромной должности, а Мазарини, понимавший отлично людей, горячо рекомендовал этого слугу, прямота которого равнялась способностям. «Я вам всем обязан, государь, сказал кардинал в последние минуты: – но думаю, что поквитаюсь некоторым образом с вашим величеством, оставляя вам Кольбера.

Последний при своем великом начальнике изучил все нужды государства; он видел вблизи все злоупотребления, открыл все средства, помогающие горю, но которые первый министр употреблял, лишь соображаясь со своими личными выгодами. Эта опытность, созревшая в тиши кабинета и возмущенная обманами кардинала, предвещает нам счастливую судьбу, если Людовик ХIV будет продолжать следовать советам Кольбера и согласится иногда сдерживать свою суровую волю.

По если справедливы ходящие слухи, предполагаемая реформа не будет благодатна: поговаривают о приведении парламентов в строгие пределы их судебного значения. Предсказывают, что скоро не будет у нас штатов в провинциях и муниципальных учреждений в городах: первые подчинятся управляющим, последние подпадут под власть «королевских мэров».

Двор между тем продолжает нежно покоиться на розах. Празднества, развлечения, балеты, в которых его величество удивляет всех грацией, лишь на несколько дней были прерваны трауром по кардиналу, в который, впрочем, облекался сам Людовик XIV. Удовольствия эти получили новую пищу в женитьбе Монсье, единственного брата короля, с принцессой Генриеттой английской, которую Мазарини, в угоду политике Кромвеля, несколько лет назад заставлял страдать голодом и сидеть взаперти за неимением обуви и одежды. Говорят шепотом, основываясь на значении некоторых взглядов, что эта молодая и умная принцесса, помимо блеска трона, будто бы больше любила старшого сына Анны Австрийской, нежели младшего. Я в самом деле полагаю, скажем по секрету, что между прелестной англичанкой и королем было более симпатии нежели между ней и герцогом Орлеанским. Набросаем эти три портрета.

Людовик XIV большого роста, широкоплеч, строен, с высокой грудью. Цвет лица у него свежий, хотя оно слегка отмечено оспой; глаза живы, блестящи и добры; губы румяны, лоб благороден и возвышен, волосы почти черны. Несмотря на все это, его нельзя назвать красавцем в полном смысле слова; но в нем много ума, движения его пылки, одушевлены и ничто его так не трогает как удовольствия любви. Приятные эти качества легко были поняты и оценены. Мадам, которая вся грация и каждое движение которой обольстительно. Черты Генриетты не совсем правильны, но жаль было бы, если бы они были такими, перестав быть тем, чем они суть в действительности. Ее талия с недостатками, но не знаю, почему она нравилась бы гораздо меньше, если бы была правильной. Мадам причесывается, одевается и держит себя так, что ее хотели бы взять за образец, но которому никто не сумеет подражать. Невозможно иметь более грации в манерах, обворожительности в речах, остроумия в ответах, страсти во взорах. Увы, что этот добрый Монсье будет делать с этими восхитительными качествами, он, которого госпожа Фиенн приветствовала таким печальным образом: «Монсеньер, вы не обесчестите женщин, которые вас посещают, но они вас обесчестят». Вот портрет королевского брата: маленький, толстый, черноволосый; с большими черными глазами, тусклыми и без выражения; рот очень мал к счастью, ибо скрывает дурные зубы. Кроме того движения, походка, манеры женские – и странный вкус ежедневно почти переодеваться женщиной.

Со времени свадьбы Монсье, все порядочные собирались то в Пале-Рояле, где он жил вместе с вдовствующей королевой, то у графини Соассон. Апартаменты последней в Тюильри в особенности служат центром волокитств и тайных интриг. Анна Австрийская, набожность которой увеличивается с каждым днем рано оставляет вечерние собрания. Ей почти всегда следует в этом случае Мария Терезия, которая от робости не может свободно предаваться увеселениям ветреного и крайне распущенного двора. Обе королевы редко остаются на ужин, за которым по отъезде их, веселые, остроумные, и иногда слишком свободные речи сверкают не менее шампанского, вдохновляющего собеседников. Часто Людовик XIV, бросив салфетку в конце оживленного ужина, предлагает танцы; является музыка, и пляс продолжается до утра.

Расходясь с этих маленьких королевских оргий, наши молодые люди любят возвращаться домой пешком; по дороге они разбивают стекла у честных обывателей, ломают вывески, колотят при случае прохожих, – и все это с громким смехом, который волей или неволей разделяет и пострадавшая сторона.

Иногда после этих ужинов блестящее общество расходится по саду под минутным покровительством нескольких факелов, которые вскоре исчезают. Мало кто из наших дам пропускает эти ночные прогулки, в продолжение которых затеваются разные игры.

Когда волокитство составляет сущность отношений, то редко поддерживается долговременно доброе согласие; несколько уже дней замечается охлаждение между обществами тюильрийским и пале-ройяльским. Госпожа Шевррз, которая всегда так удачно наблюдает влюбленных, заметила по ее словам, что король удаляется от графини Соассон, которая, по семейному праву, наследовала в сердце его величества своей сестре Лоре Манчини, бывшей за герцогом Колонной[12]. Если верить моей рассказчице, то Мадам не чужда этой новой неверности короля. Может быть это подозрение и довольно смело; единственное основание, на которое оно опирается – это ежедневные поездки его величества в Сен-Клу, где теперь живет Монсье со своей молодой супругой. Я вскоре узнаю больше.

В то время как вечера проходят при дворе в более и более блестящих празднествах, Кольбер посвящает ночи на занятия серьезными делами, вся слава которых достанется королю. Этот суровый, не чувствительный к соблазнам жизни человек, враг удовольствий, поглощенный трудом, приготовляет в то же время все улучшения, хотя ему и не дозволено предпринимать ни одного по своему произволу. Он не управлял ни финансами, ни военным ведомством, ни дипломатией, ни администрацией, а между тем ему повинуются все эти государственные рычаги: Кольберн то что другие министры – рука монархии, – он душа ее. Множество указов, выработанных этим трудолюбивым реформатором, с первых же дней заслужили Людовику XIV славу короля-законодателя. В продолжение этих серьезных работ, парламент, совершенно уверенный на этот раз не нарушить прав короны, выдал после зрелого обсуждения указ, дозволявший Давиду только продавать и распространять по всему королевству, «известный состав, именуемый шоколадом»[13]. Если бы высшее парижское учреждение занималось только подобными делами, то у нас не было бы Фронды, ни баррикад, ни печального девства Мадемуазель, о котором эта принцесса скорбит больше нас[14].

Король работает по утрам то с министрами, то с Кольбером над великими реформами, которым должны подвергнуться поочередно все части общественного управления. Среди дня король занимается более частным благоденствием многих своих хорошеньких подданных; вечером он танцует в новом балете Бенсерада «Четыре времени года» и еще доставляет этим способом живейшее удовольствие тем из своих подданных, которые присутствуют на представлении. Трудно вести более деятельную жизнь.

Тайна частых посещений королем Сен-Клу мне открылась, наконец по моему возвращении из деревни, где я провела месяц. Его величество не для Мадам так часто ездит в замок брата, хотя весь двор и мог думать об ухаживании короля за невесткой, хотя она сама могла разделять всеобщее заблуждение, и дерзать даже уверять, будто бы она взбешена… обманувшись в надежде. В этом отношении, я вверяю свои мысли бумаге; но в самом деле, если Мадам не служит предметом королевского внимания, то это не ее вина… Людовик XIV ездил один только раз для Мадам в Сен-Клу; все прочие посещения имели целью девицу Ла-Валльер, одну из фрейлин ее высочества. Вот счастливая особа, заступающая место девицы Торнэ[15], Лоры Манчини, принцессы Маргариты Савойской[16], графини Соассон и стольких других имен, теснящихся в списке королевских похождений, во главе которых вписано почтенное имя госпожи Бовэ[17] – первой наставницы нашего государя в приятной науке любви.

Признательность, которая не часто проявляется в этом мире, приковала сердце короля к девице Ла-Валльер. Особа эта в тайне любила Людовика XIV; она часто повторяла своей доверенной подруге, девице Артиньи:

– Ах, друг мой, как мне нравится король! Зачем он так высоко поставлен?

Девица Артиньи не отличалась скромностью и рассказала другим фрейлинам тайну своей подруги. Молва об этом проникла в придворные кружки. Над этой привязанностью часто подшучивали при короле, которому захотелось узнать ту, чье сердце стремилось к нему. Людовик XIV велел указать себе девицу Ла-Валльер в передней у Мадам; она не ослепила его, но понравилась ему. Эта молодая особа – блондинка очень бела и немного тронута оспой; черные глаза ее томны, но, оживляясь иногда, блестят огнем, умом и чувством; рот большой, но румяный; зубы ровные и белые; рост средний, она немного прихрамывает; грудь плоская, руки тонкие – все это плохо говорит о физическом сложении. Поэтому новая королевская фаворитка ни в каком случае не обязана своим торжеством красоте; но это чудо любезности, ума и образования. Разговор ее, достигающий в одно и тоже время слуха и сердца – представляет постоянно смесь прелести и серьезности. Побеседовав с девицею Ла-Валльер в передней, Людовик XIV не замедлил открыть эти блестящие качества, которые он весьма в состоянии оценить. С этих пор чувство признательности, которое побудило его видеть фрейлину, преобразилось в очень явственную любовь. Посещения его в Сен-Клу участились, что заставило утверждать, будто король влюблен в Мадам, чему она и сама поверила. Однако, король мало проводил время с ее высочеством и по целым часам оставался в передней или во фрейлинских комнатах.

В три недели, в продолжении которых велись эти беседы, король чрезвычайно привязался к девице Ла-Валльер; в его присутствии развертывались все нравственные преимущества этой любезной особы, он мог изучить ее возвышенное, искреннее, благородное сердце, которое, как недавно выразился мне Бюси, желает, чтобы тело, к которому оно принадлежит, полюбило что-нибудь. Людовик XIV имел тысячи случаев восхищаться любящим сердцем девицы Ла-Валльер и отсутствием в ней всякого кокетства.

Король, более робкий с этой простой фрейлиной незнатная происхождения, нежели был до сих пор с принцессами, не смел просить у нее признания в склонности, которую обнаружили ему нескромные придворные, но это желанное признание он получил невольно во время последней поездки двора в Венсен. Печально он прогуливался в саду, как вдруг ему показалось, что он услыхал звуки голоса, нежно откликнувшегося в его сердце. Незаметно подкрался он к беседке, в которой разговаривали и, скрывшись за розовыми кустами, подслушал интересный разговор. Беседовали девицы Ла-Валльер и Артиньи. Первая, не подозревавшая столь близко предмета своей страсти, говорила о нем с жаром, выражение которого сверкало у нее в глазах. Людовик XIV, мало привыкший овладевать своими страстями, не мог остаться в засаде, и упав к ногам возлюбленной разразился потоком клятв и уверений. Обе фрейлины сперва испугались этого внезапного появления, потом покраснели и, наконец успокоились. Девица Артиньи, будучи слишком прекрасна для того, чтобы играть второстепенную роль, какая по всему выпадала ей на долю, и слишком разумна, чтобы оставаться третьим лицом при разговоре, который уместен только вдвоем, удалилась потихоньку: ни король, ни девица. Ла-Валльер не думали ее удерживать.

Через несколько дней влюбленные сошлись в Версальском парке; они уже очень хорошо определили взаимное чувство, которое, однако же, выражалось только еще словами. Время было не мрачное, бурное. Людовик ХIV, взявшись рукой за голову, жаловался на болезненное беспокойство, которое, всегда ощущал при перемене погоды.

– Как государь! будучи так молоды! сказала Ла-Валльер растроганным голосом, – Как это мне прискорбно!

– О, одно это слово облегчает меня, – обвивая рукой стан сострадательной девушки, сказал король. – Как вы добры, что принимаете во мне участье! Увы, хоть я государь и обладатель обширного королевства, но возбуждаю сострадание лишь с тех пор, как принадлежу вам.

– Государь, когда я почувствовала любовь, которой была не в состоянии удержать, я видела только вашу особу и хотела бы скрыть от себя все величие, которое вас окружает.

– Разве моя особа не у ваших ног? Но, кажется, эта яркая молния причинила вам вред.

– Очень! она усилила блеск всех ваших орденов, которые меня ослепляют.

– Я их закрою. Забудьте милый друг, забудьте Людовика XIV, и смотрите на меня как на человека, который всю жизнь любит вас.

– Всю жизнь!.. Да, необходимо забыть, что это обещание дано мне молодым государем, который давал его уже столько раз…

И девица Ла-Валльер глубоко вздохнула.

– О, сколько у меня причин быть верным этому обещанию.

– Нет, государь, причин немного… Природа так мало позаботилась обо мне…

– Что вы говорите! Я отдал бы все королевство за один ваш взгляд.

– Вам было бы плохо, государь, если бы все ваши подданные любили вас как я…

– Эта сладостная любовь – единственное блаженство, которым я хочу упиваться… Но, увы, я говорю как счастливец, а может быть, никогда им не буду.

– Не знаю… но если мой рассудок помрачится, я буду достойна сожаления.

Буря усилилась, раскаты грома становились грознее, ветер с шумом наклонял вершины деревьев; король предложил своей спутнице возвратится в замок. Уединившись с ней в глубину кабинета, где часто Людовик ХIII, вел нежные разговоры с девицей Ла-Файетт, король привлек к себе Ла-Валльер.

– Бога ради, оставьте меня верить в чистую любовь, сказала она.

И глаза ее, подернутые темной влагой, ясно говорили, как была слаба ее решимость…

Не смотря, однако же, на цель своих желаний, Людовик был тронут мольбой этого чистого создания, и Ла-Валльер ушла в этот день безупречной.

На другой день влюбленные сошлись в том же месте; но король нашел свою подругу всю в слезах. Перед этим он послал ей великолепный подарок, состоявший из пары серег в пятьдесят тысяч экю, крючок и часы такой же стоимости.

– Я очень несчастна, – сказала Ла-Валльер, рыдая. – Государь, вы меня сравниваете с женщинами, которых покупали взаимность… Эта бедная добродетель, защищавшаяся сколько можно от слабости, которая скоро похитит у меня ваше сердце, без сомнения кажется вам корыстным кокетством…

– Милая моя, вы дурно истолковываете мои намерения, – отвечал король нежным тоном с примесью гордости. – Даю мое королевское слово, что, посылая вам эти безделки, я хотел лишь высказать вам уважение, а не назначил цену за блаженство, которое считаю неоценимым.

Разговор вскоре сделался нежнее, послышались поцелуи… Но упрек девицы Ла-Валльер достиг своей цели: король и на этот раз подавил свои желания, побуждаемые деликатностью, которая никогда не простиралась так далеко.

На следующий день свидание окончилось иначе.

Заметим для памяти, что все подробности падения Ла-Валльер были мне переданы ее нескромной подругой: девица Артиньи не скрыла от меня ничего.

Глава V. Продолжение 1661

Версаль: предположенные украшения. – Главноуправляющий финансами Фуке; поклонники его сундука. – Точащие светляки. – Луидор за десерт. – Слово Фонтэна по этому случаю. – «Золотое Руно» Корнеля и «Четыре времени года» Бенсерада. – Армиданы празднества, в Фонтэнебло. – Великий Конде слугой. – Магдалина Ла-Валльер. – Министр соперник. – Железная маска. – Дитя, найденное между медведями. – Придворный Актеон. – Взрыв королевской любви. – Ярость Мадам. – Молодая королева сердится. – Вдовствующая королева проповедует. – Деваца Ла-Валльер удаляется в монастырь Шальо. – Минута мистического спокойствия. – Волк в овчарне. – По желанию короля фаворитка возвращается в свет. – Возвращение к Мадам.

Я говорила о Версальском замке и возвращаюсь к нему по поводу больших перемен, задуманных королем для украшения этого дворца. Любовь придает очарования каждому месту; возлюбленный девицы Ла-Валльер, бывавший обыкновенно раза два в год в Версале, теперь туда только и ездит на охоту. Все знали не любовь Людовика XIV к этому дому, слабому замку по выражению Бассомпьера, и не легко было догадаться о предпочтении, оказываемом ему его величеством.

Род охотничьей беседки, где король последний раз имел два свидания со своей возлюбленной, которые, по-видимому, привязали его к этому дому, был построен Людовиком XIII в лесу, окружающем местечко Версаль[18]. Ничего не может быть неудобнее этого приюта: комнаты его так тесны, что во время охот покойного короля вельможи его свиты ночевали частью в трактире извозчиков, частью на ближайшей ветряной мельнице. По этому Людовик ХIII имел ночлеги в слабом замке лишь в крайней необходимости, т. е. когда, вследствие усталости от продолжительной охоты не был в силах возвратиться в Париж или Сен-Жермен. Людовик XIV ночевал еще реже в Версальском павильоне; теперь устроена такая великолепная дорога, что король легко может ездить туда и возвращаться в тот же день в столицу.

Новое пристрастие короля к Версали можно только приписать нежным ощущениям, испытанным им в саду этой неудобной лачуги, которая скоро сделается очаровательным приютом. Архитектор Лево показывал мне вчера план, имеющий осуществиться: это великолепно и достойно великого царствования. Я предполагаю, что работы начнутся немедленно.

Замечают, что со смертью кардинала главноуправляющий финансами Фуке не угощает уже с таким великолепием многочисленных поклонников его денежного сундука и столовой. Лафонтэн, который завтракал сегодня у меня с госпожой Курсель, говорил, что наш Плутус[19] бывает по временам скромен до простоты, воздержен почти до скупости. «Я этому радуюсь, прибавил наш добрый и наивный рассказчик[20]: – я люблю Фуке, и мне жаль видеть его окруженным ежедневно этими точащими червями, вся заслуга которых состоит в том, что они разливают перед ним блеск, подобно светлякам, может быть более полезным, которые по вечерам светятся в кустарниках. Хотите судить, продолжал Лафонтэн: – до какой степени алчны придворные? Вот вам новое доказательство. Однажды герцог Фелльяд говорил при мне за обедом у главноуправляющего: – «Знаете ли, маркиз, что вы еще не сравнились в роскоши с покойным Буилльоном. Выслушайте анекдот, который я слышал от отца: это пример, достойный подражания. Приказав в 1639 или 1640 году отчеканить в первый раз луидоры, Буилльон по этому случаю давал большой обед восьми или десяти самым знатным придворным вельможам. Вместо десерта, почтенный хозяин велел подать три больших блюда, наполненных только что отчеканенными монетами. Морбле! это было изысканное кушанье! Надобно было видеть, как знаменитые гости поспешили наложить на него руку. Короче сказать – в одну минуту из блюд все луидоры перешли к ним в карманы, и из боязни, чтобы Буилльон не одумался, каждый не дожидаясь карсты, поспешил выйти из-за стола и возвратиться домой. На другой день только и говорили при дворе, что о любезности финансиста». – «А о вельможах, что говорили? спросил я у Фелльяда». – «Право, любезный Лафонтэн, я ничего не знаю». – «Я вам подскажу, господин герцог. Говорили: вот каким образом денежные люди, в отместку за презрение вельмож, стараются делать их самих презрительными, и предоставляют себе средство посмеяться над их алчностью».

За завтраком кроме госпожи Курсель и остроумного Лафонтэна, присутствовали Бенсерад и девица Скюдери – умы тоже блестящие. Говорили о «Золотом Руне», комедии Корнеля[21], игранной недавно актерами Морэ.

– Авторе падает, сказал нахально Бенсерад: – будет жаль, если у него нет ничего, кроме этого руна для прикрытия своей репутации.

Эта острота поэта заставила всех расхохотаться, исключая нашего доброго рассказчика, который не любит насмешек над Корнелем.

– Договорим о ваших «Временах года», воскликнула девица Скюдери, обращаясь к Бенсераду: – я ничего не знаю более приятного и грациозного. Что вы думаете об этом, Ла Фонтэн?

– Что я думаю о балете «Времена года»? отвечал последний: – в нем зябнешь, – это зима в четырех лицах, и господин Бенсерад был бы очень счастлив, если бы имел хоть «Руно» Корнеля согреть свои «Времена года».

Смех возобновился и можно судить в какую был направлен сторону.

Двор уже восемь дней находится в Фонтэнебло, куда и я последовала за ним. Любовь короля и девицы Ла-Валльер до сих пор почти остается тайной, хотя длится уже около трех недель. Людовик XIV в постоянном упоении, и счастье его отражается на всем окружающем.

Нас обвивает непрерывная цепь празднеств и удовольствий. Вчера была большая охота, на которой дамы присутствовали в особого рода носилках, построенных по этому случаю. Сегодня день прошел в прогулках в огромном лесу, где в разных местах играла музыка, и приготовлены были закуски, которыми угощали предупредительные слуги, переодетые в фавнов, друидов и сильванов. Завтра в парке будет карусель. Каждый вечер мелодические концерты раздаются под сводами аллей, окаймляющих канал; в то время, как дамы, щегольски и легко одетые, гуляют по траве в сопровождении сотни услужливых дворян, при блеске факелов, пламя которых отражается в воде.

В понедельник, при начале ночи, которая не могла затмить садов, замковых дворов и парка – так много было разлито в них света – красивая шлюпка тихо скользила по каналу в виду всего двора, подобно живому поясу. За столом, поставленным на корме, сидели король, обе королевы, Мадам и нежная Ла-Валльер, которая своей почтительной услужливостью к Марии Терезии, хотела невидимо воздать ей в уважении то, что похищала относительно наслаждения. За их величествами стояли гофмейстер-герцог Бофор, и – кто поверит этому? – принц Конде, этот великий человек, пытаясь возвратить с помощью раболепия благосклонность, которую потерял по поводу мятежа, брал блюда, сам ставил их на стол и в своем чрезмерном усердии променял благородную шпагу на салфетку служителя.

Но вот вам и другая штука: Бриенн, самый ветреный из вельмож после Кавоа и Негиллена, только что приезжал ко мне рассказать приключение, случившееся с ним сегодня утром.

– Я обещал королю не говорить об этом никому, сказал, он: – но вы, графиня, олицетворенная скромность, и рассказать вам тайну – не значит обнаруживать ее. Притом же вам известно, что не я причиной, если наши два сердца не составляют одного.

– Рассказывайте же скорее, отвечала я любезному государственному секретарю.

– Представьте, начал Бриенн: – мне вдруг пришло желание поухаживать немного за девицей Ла-Валльер, фрейлиной ее высочества. Проходя через переднюю, я всегда говорил этой милой особе любезности, которые принимались не слишком дурно. И вот вчера я беседую себе спокойно с девицей Ла-Валльер, как вдруг является король. Он довольно резко спросил, что мы делаем. «Государь, отвечал я: – я просил позволения у девицы Ла-Валльер заказать Лефебвру нарисовать ее Магдалиной». – «Магдалиной! Зачем»? спросил король довольно строго. – «Потому что у нее греческие черты, которые мне очень нравятся, а под этим костюмом…» – «Гораздо же лучше изобразить ее Дианой; Она слишком молода, чтобы представлять кающуюся». Я понял, что бросил камешек в королевский огород и, несмотря на девственный вид Ла-Валльер, подумал, что сходство с Магдалиной не было бы далеко… даже и относительно покаяния. Отправляясь сегодня в совет, я беспокоился о последствиях всего этого, когда король, выйдя из гардероба, подошел ко мне, втолкнул меня в кабинет и запер дверь на задвижку. «Бриенн, спросил он меня тотчас же серьезно: – вы любите ее»? – «Кого, государь»? – «Э, вы меня понимаете… Ее, девицу Ла-Валльер»? – «Еще не совсем, государь; но любовь моя была бы не далека от вспышки, если бы…» – «Если бы вы не были женаты, хотели вы сказать». – «Я попрошу ваше величество обратить внимание, что я живу при дворе… – «Говорите, любите ли ее? Не лгите»! – «Клянусь вам, государь, что я еще не влюблен». – «Довольно! Я вам верю». – «Ах, ваше величество, сказал я, тяжело вздыхая; – она вам нравится еще более, нежели мне». – «Люблю ли я ее или нет – не в том дело, а вы извольте, покончить ваше ухаживанье. Оставьте ее портрет и я буду вами, доволен». – «Государь, поспешил я отвечать, обнимая колено короля: – в жизни не скажу ни слова этой девице, простите только, ваше величество, мою невольную вину и никогда не напоминайте о ней». – «Обещаю, отвечал с живостью этот превосходный государь, протягивая мне руку, которую я поцеловал: – но и, вы сдержите свое слово и никому не рассказывайте о предмете нашего разговора». «Вашему величеству известно, что на меня можно положиться». – «Ах, любезный граф, сказал король, как бы обдумав: – не следует относиться легко к супружеским обязанностям, как вы это сейчас сделали». – «Увы, ваше величество, это совершенная истина; довольно уже и того, что человек не всегда гарантирован от исполнения этих почтенных обязанностей».

Я посмеялась от души над приключением Бриенна, и он хохотал вместе со мной, потому что опасность миновала; но надобно сознаться, что этот ветрогон отделался очень дешево.

Среди придворных удовольствий странная новость рассказывается на ухо. Одна личность, и должно быть важная, судя по принятым предосторожностям, отвезена под строжайшей тайной на Маркизские острова, на берег Средиземного моря. Это мужчина высокого роста, чрезвычайно стройный и в богатом костюме… Что касается его лица, о нем нельзя ничего сказать, потому что на нем надета бархатная маска со стальным подбородком, дозволяющая ему есть, и которую он снимает только ночью. Железная маска, как его называют, отличается гордой осанкой, возвышенной речью; все окружающие его, даже сам губернатор, говорят с ним почтительно, сняв шляпу. Король запретил говорить об этом узнике, о котором именно каждому желательно поболтать… Госпожа Монпансье, осмелившаяся спросить о нем сегодня утром в присутствии его величества, увидела, как нахмурил король брови, более страшные для нас, нежели в древности брови Юпитера. Уверяют, что губернатор островов св. Маргариты имеет приказание убить пленника, если бы ему удалось открыться… И еще нельзя говорить об этом! Право, это мучения Тантала.

Чтобы отвратить внимание придворных, слишком занятых железной маской, король однажды велел себе представить на выходе дикого ребенка, найденного между медведями, близ Ковно, в Литве, и присланного Виленским епископом вдовствующей королеве. Мальчик этот уходил вместе с медвежатами, за которыми охотились солдаты. Будучи пойман, он начал реветь подобно медведям, и это были единственные, слышанные от него звуки. В то время, когда королю объясняли средства, с помощью которых намеревались воспитать маленького дикаря и научить его по-французски, вошел граф Бюсси.

– Как! воскликнул он: – этот мальчик, такой милый, кроткий, жил до сих пор между медведями, и его хотят преобразовать по нашему образцу? Как жаль, что испортят такую цельную натуру!

Королю не понравилась эта шутка; все боятся, чтобы она не повлияла вредно на Бюсси, на которого уже и без того смотрят при дворе неблагоприятно за его эпиграммы и злые песенки.

Мило моей двери проходил Бриенн.

– Зайдите, пожалуйста, граф, сказала я ему: необходимо, чтобы вы дополнили мне давешний рассказ.

– Но я, кажется, все уже рассказал вам, графиня.

– Нет, вы еще не передавали мне, что Ла-Валльер была нарисована Лефебвром.

– Без сомнения в виде Дианы, как предполагал король.

– Да, и живописец представил ее среди красивого пейзажа; возле нее Эндимион, весьма похожий на его величество.

– Вот он сам себя обличает.

– А вдали… Но это занимательнее всего…

– Что же такое вдали?

– Лефебвр, нарисовал Актеона, с неизмеримо длинными рогами.

– Забавная мысль!

– Но угадайте – кто этот Актеон?

– Право, не знаю.

– Вы сами, бедный мой граф, и никогда сходство не было поразительнее.

– Увы, я это хорошо знаю.

– Готова биться об заклад, что вы имели повод не зайти ко мне сегодня утром.

– Без сомнения; подобные вещи неприятно разоблачать… Согласитесь, графиня, что шутка оскорбительна… А я так благородно вел себя с ним.

– Чего же вы хотите, это придворная забава… У нас смеются лишь над тем, что щиплет или царапает.

– Послушайте, графиня, Бюсси прав со своими сатирическими куплетами; по крайней мере, он мстит тем, кто его затрагивает, и если его щиплют, то он в отместку царапается. Право, это хорошая война.

И граф ушел ворча.

Тайна королевской войны открыта; несогласие опрокинуло свой факел на двор. Огонь загорелся в Сен-Клу, в Лувре, в Пале-Ройяле. Мадам все еще полагала, что любима королем; обмен стишков между ней и его величеством продолжался в продолжение нескольких месяцев и забавное обстоятельство! Эти рифмованные любезности с той и другой стороны фабриковались маркизом Данжо, писавшим таким образом вопросы и ответы. Не знаю, наверное, до какой степени этот рифмоплет сделался бы посредником в интриге между двумя высокими особами, если бы не последовал неожиданный взрыв, Мадам, конечно, слышала тайком кое-что о любви короля и девицы Ла-Валльер; но она не верила, не будучи в состоянии допустить, чтобы его величество предпочел незнатную девушку, в которой она не находила ни грации, ни красоты, ей, принцессе, рожденной на троне, наделенной всеми физическими и моральными качествами. Однако пришлось уступить очевидности; рассказывают, что, войдя на прошлой неделе в комнату фрейлин, когда был там король, она убедилась собственными глазами.

Не беспокоясь о последствиях, могущих произойти от ее вспыльчивости, Мадам немедленно выехала из Фонтэнебло, не попрощавшись ни с королем, ни с королевами, ни с Монсье; она уехала в Сен-Клу и огласила дворец своими жалобами, а некоторые утверждают, и ругательствами. Мадам горда, кичлива…

– Как! восклицала она: – предпочитать турскую мещанку, дурнушку, сухую, хромую, дочери королей, так сложенной как я; у него значит нет ни деликатности, ни вкуса…

Осторожные люди говорить, что она собственно жалеет лишь о стишках короля, которые любила читать и на которые охотно отвечала; с моей стороны я склонна думать, что она теряет только это. Но госпожа Соассон, которая, по ее собственным словам, лишалась более существенного от новой склонности короля, поджигает ежеминутно Мадам, и заставляет ее высказывать свою ревность с настоящим бешенством. Поверят ли, что взбешенная Генриетта решилась даже пожаловаться королевам на интригу Людовика с Ла-Валльер, не подумав, что этой интриги ничем нельзя объяснить, как только ревностью. Тотчас же на бедную фрейлину посыпались жестокие обидные упреки со стороны молодой королевы. Анна

Австрийская со всей резкостью разгневанной ханжи, присоединила несколько проповедей, приправленных угрозами. Бедная девушка, униженная, растерянная, вся в слезах, бросилась в первую карету и уехала в монастырь Шалльо. Дальновидная настоятельница поспешила раскрыть объятия этой печальной грешнице; монастырская решетка закрылась за последней. Но я знаю короля; решимость интересной отшельницы недолго продолжится.

Людовик ХIV не замедлил узнать убежище девицы Ла-Валльер, а также и оскорбления, принудившие ее к бегству. После довольно сердитой выходки с женой, король отправился в Шалльо; некоторые старые монахини, мало заботившиеся об угождении земному могуществу, хотели остановить его величество у разговорной; но более рассудительная настоятельница сочла, что монастырская решетка должна уступить малейшему прикосновению скипетра, и Людовик ХIV проник во внутренность монастыря.

Девица Ла-Валльер, удалившись в глубину назначенной ей кельи, была далека от мысли, чтобы ее знаменитый возлюбленный подумал вступить в это убежище раскаяния. Сидя у небольшого окна, выходившего в сад, она глубоко задумалась и по временам вздыхала, а ветер с легким шумом качал виноградные кисти, окружавшие оконные решетки. Горькая скорбь молодой отшельницы утешилась немного; скромная душа Ла-Валльер, созданная для нежных впечатлений, предавалась этому тихому блаженству; набожно верила она в силу молитвы и думала позабыть блестящие соблазны света, которые казались ей уже в отдалении. Вдруг послышались голоса и шум шагов в длинном коридоре и эти мужские шаги и голоса впервые раздавались в этом убежище целомудрия или раскаяния. Ла-Валдьер услышала короля, воспоминания о котором уснули было в ней… И вот сердце ее забилось, покаяние исчезло и зажглась земная любовь.

– Боже мой, сжалься надо мной! – воскликнула молодая девушка в момент, когда с шумом отворилась дверь ее кельи.

– Идите, – сказал Людовик XIV, появившись перед ней: – идите! Небо не призывает вас в этот монастырь, и я не потерплю, чтобы страх удерживал вас в этих стенах.

– Государь! Правда, что боязнь заслужить немилость автустейших особ заставила меня искать убежища в этом доме; но теперь я останусь здесь для того, чтобы, увы, испросить прощение в моих грехах.

– Нет, нет, не надейтесь, чтобы я согласился на это; никакой обет не привязывает вас к монастырю… Я не нарушаю ни в чем церковных постановлений, уведя вас отсюда; вы моя, и вы последуете за мной.

– Бога ради, государь, не подвергайте меня справедливому гневу, королевы…

– Королевы! повторил Людовик громко: – ей известно, что она также моя подданная. Гнев ее скоро утихнет.

– Умоляю вас, ваше величество, оставьте меня здесь оплакивать мою невинность, и приобрести, по крайней мере, душевное спокойствие.

– Я вас просил, девица Ла-Валльер, следовать за мною, а теперь я вам это приказываю.

Молодая отшельница перестала возражать. Игуменья подняла ее и проводила до королевской кареты.

Ла-Валльер вздрогнула, когда увидела, что ее везли в Палэ-Ройяль; король заметил это движение ужаса.

– Будьте спокойны, милый друг, сказал он: – вас примут, как следует.

По приезде во дворец, Людовик XIV пошел прямо к невестке, ведя под руку Ла-Валльер.

– Мадам, сказал король вежливо, но повелительно: – я вам очень рекомендую девицу Ла-Валльер.

– Да, государь, отвечала принцесса: – я не иначе буду смотреть на нее как на вашу дочь.

Все эти подробности переданы мне госпожой Шоази, моей родственницей.

Глава VI

Великолепный праздник, данный главноуправляющим финансами в своем замке Во. – Кольбер, строгий судья Фуке. – Придворный доносчик. – Белка. – Гнев Людовика XIV. – Он хочет приказать арестовать Фуке среди бала. – Первое представление «Досадных» Мольера. – Злая острота Мольера. – Кошелек каждому гостю. – Кровопускание, сломанный ланцет и пинок сапогом. – Обращение протестантов; конфеты и кнут. – Путешествие в Нант. – Говядина по королевской моде. – Кучер – знатный вельможа. – Вышитый Аполлон. – Нантский замок: как в нем поместился король. – Фуке и его трехдневная лихорадка. – Молодые островитянки, их танцы, костюм, прелести. – Испытание посредством придворных. – Арест Фуке и его чиновников; ссылка его родственников. – Награжденная преданность маркиза Фелльяда. – Герцог Жевр в отчаянии, что ему не удалось арестовать своего друга. – Архивы Фуке. – Пенсионы, которые он давал придворным друзьям. – Журнал его любовных похождений. – Красавицы, которых он покупал, их письма, их портреты. – Фуке в Бастилии. – Судебная палата для его суда. – Оскорбление, нанесенное в Лондоне испанским посланником французскому. – Кольбер генеральный контролер. – Неугомонная госпожа Шеврез. – Рождение дофина. – Фабер и голубая лента.

Главноуправляющий финансами, Фуке, не предвидел реформ, к которым он стремился, по мнению Ла Фонтэна: хотелось ли ему достигнуть великолепия Буилльона, которого Фелльяд предлагал ему в пример, считал ли он себя обязанным продолжать удовольствия не прерывавшиеся при дворе со времени свадьбы Монсье, но он дал на этой неделе роскошный бал в своем замке Во. Я присутствовала на этом бале. Невиданно еще ничего блестящее, богаче, великолепнее; сам король был ослеплен; прибавляют даже, что его величество выразил неудовольствие. Людовик XIV вообще не любит всего, что стремится соперничать с ним в блеске и роскоши: слабость извинительная в молодом государе, которого Мазарини научал видеть величие только в пышности трона и в покорности подданных.

Здесь будет уместным сказать, что Кольбер втайне подрывает влияние Фуке, не для того, как многие предполагают, чтобы он хотел занять его место, но потому, что все, нарушающее порядок, экономию и правильность, не нравится этому систематическому и расчетливому человеку. Кольбер не питает лично к Фуке ни малейшей ненависти, но ненавидит его беспорядки, бесплодную щедрость, безграничное мотовство, гибельные последствия которых он видит в истощении государства и в новых налогах, которыми необходимо каждый день обременять нацию. Кто хочет достигнуть цели, тот не может всегда выбирать средств для ее достижения. Строгие принципы, которые развивает Кольбер перед королем, контролируя по его приказанию счеты и операции главноуправляющего финансами, опираются на все доказательства, которые могут оправдать их. Этот контролер работает так тщательно, что словно можно подозревать здесь неприязнь.

Но если Кольбер только строгий судья Фуке, то последний окружен более злобными наблюдателями. Чтобы не оскорбить дворянства, я не назову вельможи, который во время бала в Во указал королю, что хозяин в числе архитектурных украшений своего замка велел изваять белку со следующим девизом: Quo non ascendam? (До чего я не возвышусь?) Вельможа простер любезность до перевода латинской фразы. Король, который до тех пор был только недоволен, оказался рассерженным и обращался к Фуке лишь с высокомерием. Через несколько минут после ядовитого замечания вельможи его величество встретил королеву-мать в саду.

– Видали ли вы, сказал он ей: – наглую роскошь этого человека? Неужели же мы будем далее терпеть злоупотребления всех этих господ и не велим их повесить?

– Что за мысль, сын мой, и еще среди празднества, данного для вашего удовольствия.

– Что мне в его ласкательствах! Его роскошь стесняет, оскорбляет меня. Ну, видана ли подобная гордость – взять девизом: «до чего я не возвышусь»? Клянусь, негодяй перестанет возвышаться, ибо я ему отрежу ноги. В эту же ночь я велю арестовать его.

– Ах, сын мой, что вы говорите! Как, будучи у него в доме…

– Я положительно у себя, потому что все, чем Фуке владеет, все он украл у меня.

– Успокойтесь, государь, и отложите на время свое намерение, которое не сделает вам чести, а повредит вашей славе,

– Моей славе! Ну, хорошо, по вашей просьбе, я откладываю наказание этого финансиста; но говорю вам, что он скоро поплатится за свою нахальную роскошь.

Между тем Фуке, далеко не предвидевший своей участи, старался разнообразить удовольствия вокруг королевской фамилии. Мольер нарочно для этого празднества сочинил комедию «Досадные», не подозревая, что в первый день представления этой пьесы, у Фуке будет гораздо более раздосадованных в замке, нежели, сколько он представит их на сцене. Новое произведение модного поэта заставило двор хохотать от души: превосходный комизм, остроумная интрига, естественные характеры и изящная критика не допускают мысли, что все это было писано наскоро, а между тем комедия написана, разучена и представлена в две недели. После спектакля произошла импровизированная сцена, возбуждавшая снова смех, но только на счет бедного Шапелля, очень умного человека, непривыкшего к такого рода неудачам. Этот поэт тщеславился во время представления, что работал в пьесе, которую публика приняла так благосклонно. – «Как вы находите нашу комедию»? спрашивал он у одного. – «Согласитесь, что наши «Доходные» очень забавны», говорил он другому. Дело в том, что Шапелль сочинил одну сцену», из которой Мольер не мог сохранить ни одного слова. И вот единственный автор, входя, узнает, что половину слов похитил у него мнимый сотрудник. – «Ах, любезный друг, сказал Мольер при всех: – это не хорошо. Но я тебя слишком люблю, чтобы сыграть с тобой штуку и показать этим господам сцену, которую ты сочинил». Смех возобновился и Шапелль поспешил вмешаться в толпу.

На другой день, когда эти вельможи, и дамы прощались с Фуке, осыпая его похвалами за празднества, на которых в течение трех дней расточались удовольствия в разнообразных формах, герцог Фелльяд подошел к нему.

Чудесно, маркиз, сказал он: – идея деликатна, прелестна, возвышенна…

Я ничего не поняла из этой недоконченной похвалы; но в дороге мне рассказали, что каждый из гостей нашел в своей комнате по кошельку, наполненному золотом. Я узнала также, что эти господа, не преминули унести деньги.

Король постоянно влюблен в девицу Ла-Валльер: все недоумевают, – чем она могла очаровать его. Вчера, во время охоты в Сен-Жермене, фаворитка упала с лошади, и опасались дурных последствий от этого происшествия. Людовик XIV пришел в отчаяние: он захотел присутствовать при кровопускании, предписанном лекарем. Молодой хирург, которому поручена была эта легкая операция, испугавшись, может быть, присутствия короля, имел несчастье сломать ланцет в ноге у больной.

– Неловкий болван! воскликнул его величество, и королевский сапог отправил на другой конец комнаты смущенного хирурга, который, боясь повторения, схватился с живостью и убежал. Новый Эскулап объявил, что это ничего, вынул кончик ланцета, пустил кровь и ушел столько же довольный своим успехом, сколько первый оператор горевал о неудаче. Посланники различных дворов, которые, не имели надобности льстить французскому королю, нашли удар ногой немного восточным.

Начали роптать, но втихомолку, против указа совета, которым с целью понудить как можно сильнее протестантов обращаться в католичество, постановлено, что мальчики четырнадцати и девочки двенадцати лет могут переменять исповедание без согласия родителей. Этим же указом предоставляется несовершеннолетним, уже перекрещенным, вступать в брак без позволения отцов и матерей. Я ревностная католичка, но мне это кажется уже чересчур. До сих пор действовали при обращении ловкостью, хитростью; в особенности добрые иезуиты делали просто чудеса изворотливости относительно детей. Невозможно выразить, с каким тактом, с какой тонкостью они заставляли переходить этих неофитов от ласки к угрозам, от конфет к кнуту… Я думаю, что и надо было держаться этой системы.

В течение двух недель не случилось ни одного факта, достойного замечания. Король с кажущимся намерением председательствовать в штатах Бретани, но в сущности для того, чтобы арестовать Фуке и овладеть Бель-Илем, ездил в Нант, откуда возвратился только третьего дня. Во время этого путешествия обе королевы, запершись в молельне, не принимали никого; всю святую Париж был печален. С нашим милым государем возвратились движение и шум, но несколько облачков затемняют эту радость. Арест такого значительного лица как министр финансов, не могло не произвести живого впечатления. Обстоятельство это даже возбудило ропот, а иностранцы даже дошли до громкого порицания действия могущественного короля, который снизошел до хитрости, чтобы овладеть своим подданным.

Бриенн, который совсем позабыл мою маленькую фонтэнебловскую колкость, явился ко мне сегодня утром попросить шоколаду, который великолепно готовит моя горничная.

– Хорошо, отвечала я графу: – я напою вас шоколадом, но с условием, что вы расскажете мне подробно о нантском путешествии.

Договор был заключен.

Король уехал из Сен-Жермена в сопровождение принца, обер-камергера Сент-Эньяна, гвардейского капитана герцога Жевра, маршала Вилльруа, гофмейстера герцога, Бофора, Пегюиллена и многих других вельмож. Его величеству пришла странная мысль ехать верхом; но часть его особы, наиболее заинтересованная в исполнении этого замысла, не могла выдержать испытания до конца: надобно было сесть в карету, а как таковой не имелось при свите, то и пришлось взять карету Анжерского епископа. Новая неудача была, однако же, последствием рвения Бофора, менее счастливого нежели усердного, ибо вельможа этот взявшийся исполнять обязанность кучера, имел честь опрокинуть в ров короля Франции. Герцог Сент-Эньян описал в стихах путешествие, в Нант: это поэзия вельможи; автор бесцеремонно обращался с музами. Для сохранения славы настоящих и будущих обер-камергеров я не привожу здесь стихотворного рассказа Бовилльера.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Сокращенное название принца Конде.

Вернуться

2

Она окончилась в 1652 г., но Конде, будучи недоволен двором, оказавшим ему неблагодарность, присоединился к внешним врагам Франции.

Вернуться

3

Парламент выдал указ, вследствие которого каждые ворота должны были выставить вооруженного всадника; вот откуда название подворотной кавалерии. Кавалерия эта, состоя из лакеев, не отличалась подвигами.

Вернуться

4

Коадъютор был in partibus епископ Коринфский, когда стал за парламент, что и дало повод назвать Коринфским полком банду, которой он командовал. Полк этот был разбит в первой же стычке с королевскими войсками.

Вернуться

5

На реке Бидассоа, отделяющей Францию от Испании.

Вернуться

6

Орден монахов.

Вернуться

7

Этот великий живописец умер, в 1660.

Вернуться

8

Современные записки определяют их в сто миллионов, а некоторые даже в двести.

Вернуться

9

Он умер в Венсенском замке, где находился двор, выехавший в тот самый день. Сердце кардинала погребено в церкви театинских монахов, к которым он постоянно благоволил; тело же его похоронено в церкви коллегии Четырех Наций, начатой этим министром и на окончание которой он оставил два миллиона. Мазарин умер пятидесяти девяти лет; можно значит сказать, что он властвовал девятнадцать; кардинальскую же мантию носил двадцать один год. Людовик XIV подписал, не читая, завещание своего первого министра и заставил уважать его последнюю волю. Сто тысяч франков он отказал отцам теативам для перестройки церкви, великолепный алмаз вдовствующей королеве, тридцать дорогих изумрудов Монсье, который получил уже пятьдесят тысяч экю от кардинала. Великолепную картину Тициана дону Люису Гаро, которого Мазарин очень любил. Наконец особым параграфом завещания он заявил волю, чтобы пенсион, выдаваемый им литераторам, был продолжаем и по его смерти. Остальная часть его громадных богатств перешла к наследникам. Мы еще будем иметь случай поговорить об этом.

Вернуться

10

Воспитание короля было до такой степени небрежно, что он едва умел читать в пятнадцать лет. Положитесь в этом случае на меня, говорил Мазарин: – он все узнает очень хорошо; являясь в совет, он осыпает меня замечаниями и вопросами. Кардинал, окружил короля шпионами, такими же детьми, которые являясь играть с ним, ловко уносили книги могущие служить к образованию этого государя.

Вернуться

11

Пале-Ройяль, назывался прежде Пале-Кардинал (кардинальский дворец).

Вернуться

12

У кардинала Мазарина было четыре племянницы по имени Манчини. Олимпия, вышедшая за Соассона, – мать знаменитого принца Евгения; Мария-Анна, в супружестве с герцогом Буильоном; Лора, которую, для прекращения ее интриги с королем, выдали за герцога Колонну; наконец Горгензия, которой кардинал отказал значительную часть своего наследства и выдал за маркиза Мельерэ, с условием, чтобы он принял фамилию Мазарина.

У кардинала был также племянник Манчини, но этот назван герцогом Неверским.

Лора, о которой упоминается здесь, не была красива; она была маленькая плотная, неграциозная, похожая на трактирщицу, но отличалась таким умом и такой любезностью, что король проводил у неё всё своё свободное время. Он любил ее до безумия и женился бы непременно, если бы вдовствующая королева не выказала некоторой твердости в этом обстоятельстве и не воспротивилась его женитьбе.

Вернуться

13

Шоколад был ввезен в Испанию в 1660 г.; распространению его у нас способствовали особы свиты Марии Терезии.

Вернуться

14

В день Сент-Антуанской битвы, мадемуазель, дочь Гастона Орлеанского, велела выстрелить из бастильской пушки по королевским войскам. «Пушка эта, сказал Мазарини; – убила ее мужа…» С этого дня ни один достойный жених не искал руки ее.

Вернуться

15

Девица Торнэ, дочь парламентского адвоката, была хороша, но целомудренна. Людовик XIV, который видел, ее в Тюильри, потерпел положительную неудачу. Эта незнатная особа отвергла желания, которым завидовали все почти придворные дамы: король не добился даже свидания.

Вернуться

16

Маргариту надеялись выдать за короля. Мать привезла ее в Лион с целью благоприятствовать склонности молодых людей, и Людовик XIV искренно привязался к этой принцессе; но так как политика Мазарина поворотилась к Италии, то бедную савоярдку и выпроводили. Она была не хороша собой, но умна.

Вернуться

17

Катерина-Генриетта Беллье, жена Пьера Беллье, и прислужница вдовствующей королевы, которая любила ее за ловкое уменье причесывать, возбудила в Людовике первые впечатления любви. Ему было тогда пятнадцать лет, а ей не менее сорока пяти… Но такова сила первой любви; чувство это было так продолжительно, что Людовик XIV, несмотря на сотни красавиц, окружавших его, еще в 1661 г. обращал иногда свои взоры на госпожу Бовэ, уже устаревшую и которая сверх того окривела.

Вернуться

18

Название Версали, кажется происходит от Гуго Версалис владельца земли, на которой стоит этот город. О ней первый упоминается под 1037 годом в грамоте, данной Адамом из Едом, графом Шартрским монастырю св. Петра в этом городе.

Вернуться

19

Бог богатства.

Вернуться

20

Много сказал Лафонтэн было известно в 1661 году, хотя они напечатаны только в 1664.

Вернуться

21

Довольно посредственная пьеса эта была сперва представлена в замке маркиза Сурдана, в Нормандии, в июле 1660 г. Здесь кстати упомянуть, что маркиз содержал в течение двух месяцев на свой счет двести особ для исполнения пьесы и в продолжение восьми или десяти дней пятьсот человек, собравшихся смотреть ее.

Вернуться