Жорж Тушар-Лафосс
Хроники «Бычьего глаза» Том I. Часть 1
Правление Людовика XIII (1610-1643)

Хроника частных апартаментов двора и гостиных Парижа при Людовике XIII, Людовике XIV, Регентстве, Людовике XV и Людовике XVI

© ООО "Остеон-Груп" Москва-Ногинск – 2020

При участии изд-ва "Майор"

© Перевод с французского под редакцией Л.И.Моргуна. 2020

Коротко об авторе

Жорж Тушар-Лафосс, родился в Ла-Шартр-сюр-ле-Луар 5 августа 1780 г. и умер в Париже 11 декабря 1847 г., – французский журналист, редактор и антиквар. Его коллекция иллюстрированных книг о провинциях Франции является прообразом современных путеводителей.

Бывший военным комиссаром при Первой империи, он стал журналистом при Реставрации и писал для либеральной прессы. Он собрал большую коллекцию исторических анекдотов, взятых из различных словарей XVIII-го века, найденных в его литературного наследия. Он является автором "Хроник Бычьего Глаза" и эта история королевских аппартаментов, рассказанная на протяжении двух столетий, постоянно переиздается до сегодняшнего дня.

Жорж Тушар-Лафосс

ЛЕТОПИСИ КРУГЛОГО ОКНА

Хроника частных апартаментов двора и гостиных Парижа при Людовике XIII, Людовике XIV, Регентстве, Людовике XV и Людовике XVI

«Chroniques de l’Œil-de-Bœuf, des petits appartements de la cour et des salons de Paris sous Louis XIV, la Régence, Louis XV, et Louis XVI»

Том I. ЦАРСТВОВАНИЕ ЛЮДОВИКА XIII

Глава I. 1624

Возобновление старинных зданий. – Лувр Людовика XIII. – Мост Вздохов. – Левый берег. – Поединки чести. – Анна Австрийская. – Госпожа де Шеврёз. – Любовь кардинала, – Ответ графине Альтамира. – Оружейный кабинет. – Людовик XIII. – Письмо Бриенна – Портрет короля. – Суждение отца Коссена.

На рассвете погожего дня, когда еще рои населения не шумят на берегах Сены, облокотитесь на перила Нового моста (Pont Neuf) за бронзовой статуей Людовика XIV. Если воображение у вас богато, а душа поэтическая, то Сена – это магическое зеркало, эта подвижная страница древних летописей, – на своих покрытых белою пеною волнах – прокатит перед вами тысячи, воспоминаний. То вам почудится, что река отражает гладкую бронзу оружия Цезаря, то пенится под нормандскими кораблями, несущими отважных искателей приключений. Иногда отразится пред вами и грустное зрелище— казачий конь, пьющий из завоеванной реки, обыкновенный рокот которой покажется как бы продолжительным вздохом…

По воле мечтательного воображения падают – этот новейший: Лувр, эти богатейшего стиля колоннады, эти пышные набережные, двойной ряд которых окутывается вдали туманным газом, распространяющиеся в отдалении. Слишком мало летописей записано на челе этих вчерашних превосходных зданий; писатель-артист ищет вдохновения под серым цветом – влиянием столетий на монументы. Если они разрушены, мысль, эта послушная сильфида, восстанавливает их искрою своего пламени: – как она воскрешает поколения, заснувшие сном могилы.

Чудо совершается: вот течение Сены в 1624 г. Вдоль правого берега тянется дворец наших королей, крепость, еще окруженная широким рвом, на котором по приказанию капитана гвардии опускается подъёмный мост, где недавно погиб несчастный маршал д’Анкр.

Лувр, построенный Людовиком Толстым, переделанный Франциском I и Генрихом II, продолженный по новому плану Людовиком XIII, сохраняет следы своих первых веков между постройками третьего. Главный корпус, простирающийся от улицы Сен-Тома до реки, представляет затейливые средневековые украшения, в соединении с более осмысленным изяществом итальянской школы. На противоположном крыле две толстые башни с коническими кровлями, оканчивающиеся тяжелыми флюгерами сторожат чёрное, неправильное здание. Беззаботная рука прорезала словно случайно его фасады множеством окон. Отворите их стекла, расписанные разноцветными гербами, вы откроете рубцы Варфоломеевской ночи взрытые аркебузою на готическом портике Сен-Жермена Окзерского. Может быть, у подошвы этого храма увидите вы ещё несколько пятен крови, обрызгавшей эти стены в ту, гибельную эпоху. От этих двух зданий, столь различного характера идут почти под прямым углом две постройки, выходящие одна на улицу Сент-Оноре, другая, параллельная, на Сену. Последняя, называемая «галереей королей», почти окончена, ее редешоссе[1] наружною стороною выходит в небольшой луврский сад, расположенный между зданием и рвом. Видите ли вы за этою виноградною беседкою деревянную арку, которая сообщается с ванною комнатою – это Мост Вздохов. Во время несовершеннолетия Людовика XIII, только один Кончини мог каждую минуту входить к королеве Марии; говорят, что не исключались и молчаливые часы полуночи, отсюда происходит и знаменательное название этого места.

За большим павильоном, откуда Карл IX стрелял в протестантов, начинается большая галерея. Генрих IV велел её построить для соединения своего дворца с Тюильрийским, возведённым Катериною Медичи, вне пределов Парижа, который замыкался Лувром в этом месте. Иностранец с удивлением смотрит на этот продолженный фасад, белые еще камни которого указывают длинную страницу архитектуры, которую проследить до конца утомительно для глазa.

На левом, неровном, гористом берегу реки, изрытом заливчиками, представляются там и сям здания феодального происхождения, с башнями, каланчами, массивными дверями, укреплёнными железом. Возле Нового Моста поднимается двойной каменный цилиндр, образующий башню Нель, стоящую на оконечности садов Неверского отеля. Дальше, под ветвистыми деревьями большого луга Клерков, возвышается дом Маргариты Валуа. Там, покинутая Генрихом IV, она в виду Лувра, вела жизнь, исполненную ханжества и любовных связей, занималась литературою и ветреными развлечениями, предавалась благотворительности и нагло обманывала своих кредиторов. Против Тюильри малый луг Клерков ежедневно дымился кровью дуэлистов, которые за какое-нибудь смелое слово, за двусмысленную улыбку, за простое прикосновение к плащу, бегут резаться на эту арену предрассудков. В этот момент через реку переплывает барка, наполненная дворянами, султаны которых развеваются по ветру; увы, она, может быть, возвратится, облегчённая на половину, ибо не один храбрец падёт от убийственной шпаги. Аббатство Сен-Жермен де-Пре вырезывающееся на голубом небе, часто опускает свои подъёмные мосты для принятия окровавленных жертв луга Клерков; очень часто трезвон высокой колокольни возвещает парижанам, что новые могилы на монастырском кладбище предложили знаменитым почитателям гостеприимство смерти.

Во втором этаже большого Луврского павильона, целый ряд покоев, щедро украшенных живописью, скульптурой, позолотой и инкрустациями, составляет апартаменты королевы. Теперь они заняты Анною Австрийскою, дочерью испанского короля Филлипа III, вышедшую в очень юных летах за Людовика XIII. Но этой пышной роскоши, окружающей её, королева, предпочитает изящную простоту ванной комнаты, соединенной с маленьким луврским сдом посредством Моста Вздохов. Там, скучая, томясь супружеством, которое не представляло никакой прелести, она поверят горе своей фаворитке, герцогине де Шеврёз. Каждый почти вечер эта государыня проводит в этих беседах, которые весёлый нрав наперсницы делает иногда утешительными.

По испанскому обычаю, перенятому от мавров, Анна сидит на бархатных подушках; одною рукою она обняла за талию герцогиню де Шеврёз, сидящую рядом. Королева в зелёном атласном платье, вышитом серебром, и золотом с висячими рукавами, схваченными тремя крупными брильянтами. Тщательно застёгнутые брыжжи не совсем прикрывают роскошную грудь, волнующуюся в этот момент от оживлённого разговора; Из-под небольшой бархатной шапочки с воткнутым пером чёрной цапли, выбиваются обильные светло-русые кудри – довольно редкие у кастильянок. Анну Австрийскую нельзя назвать совершенною красавицею; нос у неё довольно велик, цвет кожи скорее блестящ, чем нежен, и глаза её какие-то зеленоватые, производили бы неприятное впечатление, если бы не покоряли вас своею сверкающей живостью. Природа не огорчила супругу Людовика ХIII толстыми губами, в которых упрекают особ Австрийского Дома; ротик у неё был маленький, румяный, со счастливою улыбкою; наконец, красивый лоб и приятные очертания лица если не придавали её физиономии красоты правильной, то делали её благородной и обворожительной. Руки у неё были прелестной формы и чрезвычайно белые. Она большого роста, талия кажется очень стройною, и корсет её слегка скрадывает излишнюю полноту. Что же касается ноги; то Анна Австрийская била испанка, – и этим всё сказано, и никакой большей похвалы не нужно.

– Как вы думаете, – говорила королева своей любимице, сидя в ванной комнате: – неужели кардинал осмелится поднять на меня свои дерзновенные взоры?

– Право, государыня, он возымел это намерение. Это единственный дерзновенный акт, которой он ещё не позволял, себе, и я убеждена, что он думает попытаться.

– Какой же признак подал вам мысль о том, что он замышляет эту безумную дерзость?

– Я читаю постоянно этот характер, прикрытый плутнями и хитростями. В политике он очень искусен, но в делах любви мало опытен, и я часто забавляюсь его неловкостью, прикидываясь, что разделяю его стремления. Никто легче кардинала не поддается обману, когда вступает на поприще любезности, которое, впрочем, ему очень нравится. Наши женские хитрости превосходят понимание этой тонкой лисицы; запутавшись в сетях женщины и ещё более обманутый собственным тщеславием, он делается покорною игрушкою нашего пола. Я сама не раз доводила этого гордого министра до мелочей искусства нравиться: скрывшись в моем кабинете, ваше величество сами видели, как он ухаживал за мною, переодевшись в костюм кавалера, со шпагою на боку и с перьями на шляпе.

– Правда, и я много тогда смеялась.

– Вы можете позабавиться еще более вздохами его страсти к вашей особе.

– Фи, гадкий! Кто может чувствовать биение своего сердца при сладких словах любви, после такой профанации этого разговора.

– Я знаю людей, способных очистить его для слуха вашего величества… Храбрый, великолепный герцог Монморанси…

– Замолчите, герцогиня.

И в эту минуту судорожно подымалась шемизетка королевы.

– Простите, ваше величество.

– Лучше говорите мне, – возразила государыня, поцеловав свою наперсницу в лоб;. – говорите мне о любезном по своей неожиданности возврате, когда король, победитель беарнских мятежников, появится в моей комнате утром с первыми лучами восходящего солнца…

– Столь же сияющий, как и это светило, но увы…

– Неожиданность, исполненная прелести и приятности.

– Единственное доказательство любезности, полученное вами от королевы… И я не позабыла ни одной подробности. Не давши знать заранее, Людовик вступает в Париж ранним утром в сопровождена пятидесяти четырех вельмож, которые, подобно ему, скачут, сломя голову, предшествуемые четырьмя почтарями, трубящими в рога. При шуме этой легкой кавалькады граждане вскакивают с постелей, тысячи полуодетых любопытных показываются у окоп и сотрясают воздух криками «да здравствует король!» Гвардия, изумленная и почти встревоженная, приступает к защите, и вскоре государь узнан: мосты опускаются, растворяются входы, и войско соединяет с парижанами свои восклицания. Народ толпами провожает быструю кавалькаду до самого Лувра. Король всходит на лестницу, торопливо пробегает покои, здоровается поспешно с матерью, летит к вашему величеству к покрывает вас поцелуями. Я тогда вышла из вашего гардероба, где ночевала.

– Какое приятное воспоминание! Но вам ведь известно всё, герцогиня?

– Конечно все.

– И удовольствие этого возврата окончилось с прелестью неожиданности…

– He стоит и думать об этом.

– Возвратимся в кардиналу. Вы не забудете, герцогиня, запретить ему вход в мой кабинет: его дерзкая любовь для меня невыносимее его дурных услуг, подобная дерзость возмущает меня до такой степени, что я намерена требовать мщения у короля.

– Да сохранит вас Бог от этой мысли! Фортуна первого министра основана на многочисленных услугах, оказанных государству, и неблагоразумно было бы нападать на него открыто: вы гораздо более потеряете, нежели выиграете, выказав гнев этому исполину могущества. Постараемся победить его оружием нашего пола: удар веером, укол булавкой или розовым шипом… Он тщеславен, как никто в мире, позвольте мне напасть на него с этой стороны, и смею обещать, что ваше величество не замедлите ему отомстить посредством его собственного унижения.

– Я буду в восторге. Чрезвычайно странно, что этот человек осмеливается посягать на мое доброе имя, после того как он столько раз нападал на мое счастье.

И высокая грудь королевы снова приподнялась от продолжительного вздоха.

Один порыв дочери Филиппа III, прежде замужества, может дать некоторое понятие о её характере. Французский посланник, заключивший это супружество, откланиваясь ей; спросил, не имеет ли она чего-нибудь приказать передать королю. «Скажите ему, – отвечала Анна: – что я нетерпением желаю его видеть». Ответ этот показался слишком легким графине Альтамира – старшей камерере инфанты. «Ах ваше высочество, – сказала она: – что подумает французский король, когда г-н герцог передаст ему, что вы так, страстно желаете брака?» – «Вы сами учили меня, – возразила наивно молодая невеста: – что всегда надо говорить правду, и я следую этому уроку.» Из этого можно, судя по нраву и привычкам короля, заключить, какую взаимность нашли наклонности королевы в сношениях с своим супругом.

* * *

В глубине большой комнаты, называемой оружейным кабинетом, молодой человек среднего роста, довольно хорошего сложения, с черными волосами, бледным лицом, с грустными взорами отдыхал, полулежа на постели, извлекая звуки из великолепной лютни. Черты его лица были правильны, но подёрнуты грустью; по обыкновению он был молчалив, и когда говорил, то голос его, затрудняясь произношением, приводит eго в нетерпение, переходящее часто в гнев. Платье его, такого же сурового вкуса, как и его нрав, скорее приличествует пожилому человеку, нежели ему, не достигшему, по-видимому, двадцатипятилетнего возраста. Фиолетовый, бархатный плащ, брошенный на кресло, дозволяет видеть его серую куртку с черными атласными вставками на рукавах, и на груди. Кружевной воротник не весьма искусной работы прикрывает голубую ленту, на которой, висит орден св. Духа. Короткие, черные в обтяжку штаны схвачены на боках шелковыми шнурками, и широкая висячая. кружевная оборка оканчивает их ниже колена. Чёрные чулки и башмаки с кисточками на высоких каблуках – дополняли этот почти траурный наряд. Молодой человек, одетый таким образом, был Людовик XIII, король Французский и Наваррский.

Потом он положил свою лютню, взял рог потрубил недолго, потому что по причине слабости груди, получил одышку; за рогом последовал барабан, а потом христианннейший король начал забавляться пусканием фонтанчиков из обрезанных пёрышек.

– Барада, – сказал наконец, государь придворному, который целый час стоял с открытою головою, поднося по временам руку ко рту: – дай мне список моих собак; мне очень досадно, что я до сих пор не знаю его наизусть.

– Вы слишком строги к себе, государь, клянусь честью дворянина – вы отлично выучили имена английских борзых, которых принц Уэльский прислал вам в прошлом месяце.

– Клянусь, эти собаки великолепной породы! Надобно поблагодарить принцa собственноручным письмом.

– Может быть, ваше величество найдете время написать и другое к его высочеству.

– Зачем, Барада?

– В ответ на его настоятельные просьбы относительно брака с принцессою Генриеттой, вашей сестрою.

– О, это дело кардинала, и я думаю, что оно уже приходит к концу.

– Во всяком случае я поздравляю ваше величество, что вы по собственному побуждению послали в Лондон маркиза Эффиа и графа Бриенна.

– По моему собственному побуждению, – повторил Людовик XIII, сверкнув черными глазами: – Да разве же может и быть иначе? Я хочу, маркиз, чтобы вы знали, что если мы иногда вверяем кардиналу кормило правления, то мы умеем в нужное время держать его в своих королевских руках, ревностно заботясь о благосостоянии наших подданных.

– Я это знаю, государь, – отвечал Барада с поклоном. – И у меня в кармане есть доказательство, что английский король считает вас величайшим государем в мире.

– Какое? – спросил король, снова потягиваясь на кровати.

– Письмо Бриенна.

– Прочтите, маркиз.

– Ваше величество простите некоторые лёгкие рассуждения моего друга касательно английского короля?

– Посмотрим, если они покажутся забавными. Во всяком случае, читай.

И Барада начал.

«Не малое было затруднение, чтобы решить, кому долженствовала предстоять честь приветствовать, его британское величество; ибо мы знали, что посланники должны говорить по-латыни и что он мало обращает на них внимания, если они не с длинными бородами. Между тем, мы оба не слишком учёны, и не слишком бородаты. После зрелого обсуждения слово осталось за мною, так как Эффиа признал, что у меня на подбородке больше признаков возмужалости и в голове больше воспоминаний классицизма.

Надобно заметить, что английский государь менее склонен к политике, нежели к ученым спорам; он ловится на фразы своих любимцев и ослепляет их риторическими фигурами, что является причиною ложных взглядов его на дела, которые обсуждает он с помощью, силлогизмов и индукций, как профессор коллегии…»

– Друг ваш, однако же, не жалеет дерзостей относительно короля, моего брата, – перебил Людовик, приподняв немного голову, – впрочем, нужды нет, продолжайте.

– Слушаю, ваше величество. «Странно, что в ответ на мою речь, Яков I дал нашему знаменитому государю, Людовику XIII, титул короля Французского и Наваррского, вопреки английским грамотам, в которых, его христианнейшее величество именуется королем французом, на том основании, что если народы признают этого государя и ему повинуются, то территория французская принадлежит англичанам.»

– Да! – воскликнул король, вскочив: – Пусть попробуют овладеть этою территориею! Клянусь султаном моего отца – я приму их по-свойски!

– Вы изволите видеть, государь, что король Яков сам отказался в пользу вашего величества от неприличия безумных притязаний.

– Если рассудить, то подобное самохвальство может не прийтись к по вкусу французскому королю с пылким сердцем. Оканчивайте письмо.

– «За обедом, который дал нам король, его величество, встав перед десертом, налил свой золотой кубок вином и сказал: «Я пью за здоровье французского короля и за вечный союз дворов Сен-Джеймского и Луврского.» Потом он послал кубок королевскому принцу чрез первого министра герцога Бэкингема, который подал чашу, преклонив колено. После этого он поднёс её мне, а от меня она перешла к Эффиа».

– Этот тон приличнее, сказал Людовик XIII, вставая. – Теперь я надеюсь, что с помощью брака сестры моей Генриэтты с принцем Уэльским я буду в состоянии с Божьей помощью наказать гугенотов моего королевства, не встречая препятствий со стороны англичанина. А теперь поедем, поохотиться в Венсен.

С этими словами Людовик снял со стены лёгкий карабин, для которого сам выковал огниво и потом украсил драгоценною инкрустациею. Он вышел из оружейного кабинета, последуемый маркизом Барада, и скоро во всех частях дворца paздавались звуки рога.

Помимо томления и мрачного расположения духа Людовика XIII, в нём иногда замечались проблески нравственной отваги, искры величия и, может быть, обычная апатия этого государя скорее происходила от его физической организации нежели от несовершенства характера. Достойный наследник Генриха IV в этом отношении, Людовик любил военную славу. Будучи еще молодым, он смело встречал опасности войны, с которою был уже довольно знаком. Ему нравились все телесные упражнения, и он исполнял их искусно и грациозно; но охота была любимою его страстью. Такая явная приверженность к столь утомительному развлечению доказывает обыкновенно сильный и пылкий темперамент, но здесь этот признак оказывается обманчивым. К женщинам Людовик XIII чувствовал какое-то отвращение; их самые соблазнительные прелести внушали ему как бы род ужаса. При их приближении натура его не только молчала, но даже возмущалась. Вот причина той целомудренной репутации, которую приписывали царедворцы этому государю; вот причина дикой суровости его нрава и ненависти его ко всякому роду дебошам и дебоширам. Сюда же относится и бесплодие Анны Австрийской после десятилетнего супружества, и печальное оставление этой государыни.

Вследствие довольно неудачной организации, не чувствуя никакого глyбокого ощущения, он предавался только поверхностным. Когда время не позволяло охотиться, он запирался с своим провожатым, забавляясь ребячеством, предаваясь какому нибудь механическому занятию, рисованию, музыке. Искусство сочинения также было не чуждо его величеству, и в этом роде произведений, естественно драматизм выливался из его души, склонной к печали. В двадцать лет он положил на музыку похоронную обедню, которую велел исполнить в своей часовне.

Таков в Людовик XIII, человек; рассматриваемый с точки зрения социального элемента; взглянем же теперь на него как на монарха. Ни один из его предшественников не был так ревнив к своей власти, ни один из них, может быть, лучше не знал её объёма; но леность, апатия и неспособность воли мешали ему пользоваться ею. Досадуя на иго Ришельё, Людовик чувствовал, сколько громадный талант этого министра придавал славы его государству и сколько обрушивал стыда на его собственную особу; он не мог не питать к нему ненависти и вместе удивиения. Королевский исповедник отец Госсен определил в нескольких словах его политический характер: «Он не говорит всего, что думает, он не знает всего, чего хочет, он не хочет всего, что может». Действительно под внушением естественных мыслей, ум его колебался неопределенно, также, как и воля, и к несчастью, и тот, и другая, будучи одинаково не склонны к злу, как и к добру, сделались непоколебимы в том направлении, какое им дали.

Глава II. 1626

Люксембург. – Путешествие по старому Парижу. – Кардинал Ришельё. – Аббат тогдашнего времени. – Герцогиня Шеврёз. – Спальня герцогини. – Соперничество интриг. – Одежда шута. – Мистификация.

По совершеннолетии Людовика XIII, Мария Медичи велела выстроить в Сен-Жерменском предместье Люксембургский дворец[2], сад которого и образовался из части территории картезианцев. Монахи эти увеличили с другой стороны свои владения, включив в свою ограду забытую римскую дорогу возле улицы Анфер, и замена была выгодна для их монастыря. Люксембург, построенный по плану фантастического дворца Лотти, сначала нравился итальянскому вкусу, королевы-матери. Этот купол, поднятый высоко смелым талантом, эти величественные в своем изяществе павильоны, эти галереи, эта аллегорическая живопись широкой кисти, ярких красок, оживляющая плафоны, эти неуловимые арабески – всё должно было поработить воображение флорентийки, воспитанной на прекрасных образцах. И Мария удалилась в свой новый дворец.

Кардинал Ришельё, в то время простой люсонский епископ и супер-интендант экс-регентши поселился в малом Люксембурге, который он велел построить рядом с большим.

Из Лувра во дворец королевы-матери ведет дорога; еще недостроенная, и все-таки спасибо и за это, ибо перейти через старый Париж – путешествие почти опасное. Извилистые, узкие улицы, грязные, заваленные нечистотами, перерезанные вонючими лужами, вот внутренность этой столицы в 1625 году. По временам вы встретите нисколько пышных зданий. Улицы не мощены, а если и мощены, то с одной стороны, или только местами. Вечером лужи и сточные трубы вровень с землею представляют пропасти, куда попадает прохожий гражданин, если он не запасся фонарем, или если этот фонарь потушили шутя толпы пажей и слуг, которые выбежали на поиски приключений. Избегнув шалостей этих ночных гуляк, не попав куда-нибудь в яму, каких множество полиция оставляет на публичных сообщепиях, вы ещё не можете быть уверены, что дойдете до дому здоровы и невредимы. По всем направлениям караулят множество срезателей кошельков стоят вдоль стен и ловко отрезают кошельки, носимые мужчинами и женщинами у пояса; в то время как и специальные артисты срывали плащи с прохожих; но возвратимся в Люксембург.

В пышной комнате кардинал Ришельё скорее лежит, нежели сидит в широком кресле, обшитом красною материею, дерево которого исчезло под густым слоем позолоты. Вокруг кабинета тянулся шкафы с книгами. Последние кое-где разбросаны. Министр сидит, облокотившись на стол, заваленный письмами, пергаментами, на которых висят государственные печати, планами крепостей, поправленными карандашом его эминенции[3].

Ришельё печален, задумчив, кaкая-то перемена, род усталости замечаются в его чертах; которые он обыкновенно умеет сочинять с таким искусством. Неподвижные губы его не представляют этой тонкой улыбки исполненной почти вceгдa иронией или презрением. Живые и проницательные глаза его как бы отдыхают под длинными ресницами; одним словом, как будто отчаяние овладело пылкою душою министра. Какое же могущество могло обессилить этот громадный талант, которого не одолевало никакое препятствие, не сбивало ни какое противоречие, и который так недавно еще заявлял свои исполинские виды: «Я не успокоюсь до тех пор, пока нe достигну трех намерений, исполнение которых только может навсегда обеспечить славу и спокойствие королевства. Испанец сильно торопит нас в Нидерланды; я с нетерпением желаю расширить наши границы в ту сторонy. Потом надо будет постараться установить поскорее пост на Рейне, во что бы то ни стало, чтобы обеспечить королю владение Эльзасом. Держать в респекте императора и удобнее помогать союзным с Францией государям, царствующим за рекою. Наконец, и я полагаю это важнейший пункт нашей политики, надеюсь нам будет дана постоянная возможность вступления в Италию. Что касается до внутренних вельмож, на этом поле хорошие всходы, а плевелы я вырву с корнем!»

Проекты эти, которые Арман Дюплесси, герцог Ришельё в состоянии был осуществить, в этот момент далеко от его мыслей. Его совершенно: поглощает страсть менее благородная, но столь же честолюбивая. Толстый аббат с цветущим лицом, тройным подбородком и круглым брюхом напрасно разражается остротами и громким смехом, который хочет сделать заразительным: кардинал невозмутим, и по-видимому веселость толстяка даже ему неприятна.

– Довольно, довольно, Боаробер, – сказал он томным голосом: – я имею повод не быть расположенным к смеху.

– А между тем это рецепт, который может принести большую пользу вашей эминенции, и я здесь именно для того, чтобы прописать его. Ситуа сказал: «каждое утро по три драхмы Боаробера, и к чёрту меланхолия!»

– Лекарство это теперь будет недействительно, аббат… болезнь в сердце.

– Тем хуже для вас, монсеньор, ибо у министра, сердце должно бить неуязвимо! Спросите, у отца Жозефа.

– Железный человек, который думает, как автомат, действует, не испытывая ощущений?..

– Э, тут не было бы большой беды, если б не варварская глотка этого, капуцина, которая, Сюрон смешивает с Бургонскии.

– Боаробер! Я теперь бессилен и нерешителен.

– Чёрт возьми! Чтo это вы задумали, ваша эминенция? Статс-секретари служат вам почтительно, дворянство перед вами на коленях, Конде, Конти, Соассон, оба Вандома вас ласкают. Вы можете бравировать герцога Орлеанского, обе королевы боятся вас, король вам повинуется… Какая же причина?..

– Ты назвал обеих королев, – сказал кардинал, подымая брови и сверкнув умным глазами: – одна из них сделала своё, – это совсем выжатый лимон, который следует оставить сохнуть в стороне. В своё время Мария Медичи требовала у меня советов, уважения и ещё более того. Во всём я ответил её ожиданиям! Она допустила меня в совет, это было очень мило за столько услуг, но я успел сам сделаться первым министром и кардиналом. Во всяком случае я хочу ей быть благодарным за фортуну, которую составил себе по её милости. Я окажу ей покровительство, если она будет послушна; эта государыня должна чувствовать, что зависимость теперь уже не может быть с моей стороны. Но не то с царствующею королевою, – прибавил Ришельё вздохнув.

– Вы удивляете меня, монсеньор; разве ваша эминенция не успели воспользоваться отдалением которое король выказывает этой государыне по поводу её бесплодия, в котором, впрочем, как мне кажется, винить её не следует?

–, Именно в этом-то и опасность. Никогда у Людовика XIII не будет потомства, давнишний приговор этот медицинского совета сам его величество вверил своему камердинеру Берингейну; а ты знаешь, Боаробер, что первый министр, понимающий дело, никогда не пренебрегает ничем, что происходит при Дворе. Но ты не верь, чтобы королева-испанка была бесплодна. Конечно, мои предосторожности приняты, зайдут далеко; но я боюсь, чтобы чтобы они не оказались тщетными перед хитростью женщины, которую пожирает огонь, зажженный южным небом. Я сумел даже из покоев Анны Австрийской удалить Гастона, герцога Анжуйского, который уж слишком нежился возле своей пламенной невестки. Впоследствии ухаживание, весьма хорошо принятое, молодого герцога Монморанси было моими стараниями доведено до сведения, ревнивого короля. Я наблюдал даже зa рыцарскими любезностями старого Белльгарда; огонь, лишённый пищи, может за всё схватиться…

– Да, монсеньор, аппетит придаст вкус самому грубому кушанью…

– Но королевский отпрыск, который произошёл бы от этого старого корня, был бы тем не менее опасен. Белльгард, ненавидит меня так, как только может ненавидеть человек. Однако король увядает, и если его не станет…

– Тогда надо попрощаться с министерством, с властью без раздела, с возобновлением верховной властью палатных мэров, кроме стриженого короля, ибо очень жаль было бы обрить красивые чёрные волосы его величества…

– А вместе сказать «прости» и доходным бенефициям, и жирным аббатствам, рассыпаемым в награду за твои балаганные пошлости.

– Я забавляю вашу, эминенцию штуками своего театра, когда вы сошли с вашего.

– Боаробер, дофин нас выгонит, если только…

– Доканчивайте, монсеньор.

– Если, только, не произойдёт…

– Ну?

– От меня…

– Святая Женевьева! Вот уж не ожидал этого…

– Разумное честолюбие – заботиться обо всём для удержания фортуны.

– Однако, монсиньор, глядя на прекрасные глаза королевы, можно сказать, что у вашей политики вкус хорош.

– Оставим шутки, аббат; я питаю к нашей государыне самые нежные чувства, но по слабости, свойственной любви, дрожу перед тою, которая трепещет пpи одном моём имени…

– Нужно терпение. Ваша эминенция не новичок, ваше сердце ободрится.

– Надеюсь. Клянусь честью министра, Анна Австрийская будет моею раньше трех месяцев и наследник престола… Ты меня понимаешь?

– Честь и слава вашей эминенции; этот проект вас достоин. Лучшее средство, какое министр может выдумать, чтобы постоянно пользоваться милостями королей – это производить их самому.

– Несмотря на этот почти пасквильный тон, ты сказал великую истину… Позвони моему камердинеру и вели подавать карету; я поеду в отель «Алансон»[4]; я сошёлся с госпожою де Щеврёз и даже довольно преуспел у неё…

– Если б не так, то вашей эминенции было бы плохо…

– Эти поэты очень злы… Герцогиня имеет большое доверие у королевы; она любит ласку, боится, немилости, и она слишком проницательна, чтобы не видеть, что я держу в руках все нити её судьбы. Она мне послужит.

– Bo всяком случае я советую вашей эминенции остерегаться этакой тонкой штучки – из всех чертей нет хитрей чёрта в юбке.

– Ну-ну, Боаробер, а я скрываю одного поискуснее под моею красною сутаной.

Вошёл камердинер. Ришельё велел ему убрать волосы, которые кокетливо подобрал под скуфью; усы слегка надушил благовонною итальянскою водою и надел обыкновенное платье: плащ огненного цвета, грациозно накинутый на черную шелковую симарру[5] с горностаевым воротником и такою же опушкой. Когда кардинал проходил по своим покоям, они по обыкновению были наполнены дворянами, в числе которых были и самого высшего класса. Сочинив строгую физиономию, приняв обычный гордый вид и улыбаясь, он подошёл к некоторым вельможам, подавая им руку. Он говаривал своим близким, что этот дружественный обычай спас его не от одной опасности, будучи убеждён, что человек, которого вы заставите подать вам руку, не решится, подходя к вам, пустить кинжал в дело.

* * *

Герцогиня де Шеврёз во всём блеске красоты, слава которой должна ещё долго греметь в Европе, щедро пользуется этою драгоценностью. Одарённая здоровьем и пламенным воображением, она никогда никаким принципом не вооружалась против каждой новой любви; и каждый вздох красивого кавалера находил отзыв в её сердце. Будучи первый раз замужем за коннетаблем Люинем, она усеяла это супружество множеством неверностей, ускользнувшими от рассеянного внимания этого государственного человека, более занятого своею карьерою, нежели честью своего ложа. Сделавшись герцогинею де Шеврёз, эта грешная красота не более уважала и супружеские права знаменитого дома Гизов, и к счастью второй муж её оказался ещё рассеяннее первого. У герцога де Шеврёз любовница – честолюбие, – жадная куртизанка, которая от своих любовников требует столько забот, что она не обращает внимания на прочие интриги земного шара.

– Прелести женщины, – говорит иногда госпожа де Шеврёз кокеткам, с которыми ведёт приязнь: – прелести женщины, блистая подобно цветку, исполняли бы только половину своего назначения: почти также как обоняя запах розы, надобно пользоваться и благосклонностью красавицы, если только хоть немного того достойны. Нечего скрывать, мы рождены для благотворительности, и не нам удаляться от неё, когда провидение одарило её такими прелестями.

И так, преданная всецело и почти неосторожно культу любви, госпожа де Шеврёз сделала из своих апартаментов храм этого божества: спальня её, и в особенности уборная по-видимому украшены руками самих граций. Постель герцогини – жертвенник этого прелестного капища, подымается на эстраде, на которую ведут три ступеньки, покрытые персидским ковром с такими яркими и натуральными цветами, словно живые. Чёрного дерева кровать с инкрустациями из яшмы, перламутра и халцедона. Четыре витые колонны, обложенные лазоревым камнем, поддерживают балдахин из голубого дама с черными разводами, обшитый серебряною бахромою. Серебряные ленты и желуди поддерживают драпировку, спускающуюся волнистыми складками. В глубине постели картина Рубенса представляет Селену, с тянущеюся длинною полоскою беловатого света, и которая застает спящего Эндимиона[6] в роще. Богиня; у которой, кажется, трепещет грудь, готова пасть в объятья счастливого смертного; небо прелестнейшей ночи покровом из лёгкого тумана покровительствует нежному таинству, гoтовому совершиться. Комната обтянута дорогими обоями, украшенными золотыми и серебряными цветами пo красному полю. Кресла с резными прозрачными спинками. Сиденья обиты кордуанскою кожею с длинною шелковой бахромою; прибитою золочеными гвоздями. Под венецианским зеркалом, увенчанным артистически сделанными золотыми украшениями, виднеется шкаф на золотых столбиках, на котором счастливые сочетания инкрустации из кораллов, яшмы, сердолика, лазоревого камня с золотою искрою (aventurine) окружают маленькие эмалевые картинки драгоценной работы. Возле постели небольшой черепаховой столик, на котором лежит книга в богатом переплёте: Les Baisers de Jean Second («Поцелуи Иоанна Второго»): каждый культ имеет свой рисунок![7]

Уборная украшена цветущими кустарниками, между которыми вырисовываются окна, расписанные гербами и цветными девизами сообразно с модою предшествовавших веков. Свет ярко отражается в расписанных стёклах. Посреди комнаты туалет, покрытый китайским лаком, на котором поставлено множество хрустальных и серебряных флаконов: благовонный арсенал, который разливает вокруг нежный запах.

Госпожа де Шеврёз занята важным делом прически, когда кардинал Ришельё входит без доклада – так он уверен в добром расположении герцогини. Она ни мало не хочет оставаться в долгу, относительно ф&фамильярности, у этого гордого министра; для того только, чтобы не быть у него в зависимости – она несколько раз притворялась, что слушает его нежности – снисходительная красавица повелевает всегда и никогда не повинуется.

– Ваша эминенция, позвольте мне приколоть этот бант? – сказала герцогиня, дав знак своей горничной выйти.

– Конечно, герцогиня, государственные дела прежде всего; если б я отправлял посланника в момент, когда вы удостоили бы меня визитом, я попросил бы у вас позволения окончить с ним; и в дипломатии дам зеркало – посланник, которого они неохотно заставляют дожидаться.

– Счастье, если оно может нам помочь сделать что-нибудь; что понравилось бы нашим гордым владыкам.

– Вы были бы очень печальны, прекрасные дамы, если б эти владыки не пали к вашим ногам.

– Нe всегда так бывает, и я уверена, что красота иногда осуждена на строгое повиновение. Даже когда она носит корону… Королева, например…

– Увы, – отвечал кардинал, подняв глаза с глубоким вздохом: – вы коснулись струны, которая болезненно звучит у меня в сердце. Бог свидетель – я глубоко сочувствую страданиям этой государыни. Но вы знаете Людовика ХIII, суровость его характера, отдаление от прекрасного пола… Анна Австрийская может выйти из немилости у своего августейшего супруга, только дав ему наследника, а к несчастью…

– Право, господин кардинал, эти доводы весьма рискованны для великого политика. Что сказали б вы о державе, которая, употребив искусного посредника, начала бы жаловаться на дурные результаты от

переговоров? Я знаю королеву и морально, и физически, и если у Людовика XIII нет ещё потомства, то я не ошибусь, сказав, что это надобно отнести к вине посредника.

– Очень бы мне хотелось поверить этому; но что вы хотите, герцогиня, короли никогда, не желают быть погрешимы.

– Между тем чрезвычайно тяжело для королевы переносить порицание в недостатке, которого у нее нет, и если б я была на её месте…

– Вы оправдали бы разом и себя, и короля.

– Невозможно быть более догадливым, господин кардинал…

– Это. важный государственный вопрос, – сказал первый министр со всею серьезностью, какую он сохранял при важных делах. – Я пришёл побеседовать с вами об этом главном предмете. Вы знаете, – продолжал его эминенция, соразмеряя выражения так, чтобы можно было легко опровергнуть всякую нескромность, – вы знаете в чьей руке вот уже полтора года находятся бразды правления, кто держит в повиновении иностранных государей, кто укротил внутренних честолюбивых агитаторов; наконец, не с сегодняшнего дня вам известно, кто удостоен устроить, благосостояние королевства и славу его величества…

– Известно, господин кардинал, как вы ревностны к благу Франции.

– Мудрость короля способствовала успеху моих предприятий, потому что его величество удостоил соединить в руках своего верного слуги все нити верховной власти, все без исключения. Необходимо, чтоб это единство власти продолжалось, и в царствование государя, которому провидение, к несчастью, не ниспослало столько здоровья, сколько величия, средства положить конец наследству престола не будут отделены от этого бремени забот и усилий.

– Я вас понимаю, и как, увы, всё заставляет предполагать, одного качества не достаёт Людовику ХIII, будем говорить, яснее, – если действительно, по воле провидения, этот государь не предназначен для продолжения знаменитого потомства, Генриха IV, вашему благоразумию будет предстоять выбор.

– Э, Боже мой, да, герцогиня, ибо иначе мы можем видеть разрушение всего здания славы, с трудом воздвигнутого на почве, покрытой едва погасшими факелами гражданской войны. Рождение дофина будет событием совершенно политическим; осмелюсь сказать, – необходимо, чтобы мне было дозволено устроить его на весьма осторожной и тайной министерской комбинации…

– Отлично понимаю, господин кардинал, и охотно выскажу всю мою мысль; в подобных обстоятельствах такой государственный человек, как вы, должен действовать без посредничества.

– Страстное моё желание угодить королеве, непоколебимая преданность королю и забота о благоденствии Франции подымут мое рвение до высоты благородного назначения, если Бог попустит мне исполнить его. Без сомнения мне это будет стоить, – продолжал Ришельё, схватив руку герцогини, – мне это будет стоить дорого, – потерять в одну минуту сладкую перспективу надежды, которою вы ласкаете мою душу.

– О, не будьте cлaбы, кардинал! Разве мы не вырабатываем единого политического проекта, и разве каждый не обязан жертвовать своими частными привязанностями для государственного блага?

– Очаровательная, всегда очаровательная! – сказал с живостью прелат, целуя руку, которую держал в своей… – Ах, герцогиня, жертва, которая причиняет мне столько неудовольствия, будет минутная. Но скажите мне, каким образом склонить королеву, чтоб она победила отвращение, питаемое ко мне?

– Как вы мало знаете женщин! Ничто их столь не трогает как хорошие качества…

– Но в нашем замысле, где совершенство ума…

– Королева-испанка! Конечно, может быть, ей приятно иногда видеть нравственную заслугу в форме нравящейся глазам… а эта красная сутана…

– Не раз уже вы доводили меня до степени мирской угодливости римских кардиналов, и чтоб доставить вам удовольствие, я охотно променяю эту серьезную симарру на легкомысленный убор кавалера.

– Легкомысленный – не настоящее слово. Мужчины теперь одеваются неудобным образом для выказывания хорошего сложения. Недавно я видела в комедии костюм, который я избрала бы охотнее, и от которого королева без ума.

– Какой же, герцогиня?

– Костюм паяца. Я не знаю ничего грациознее для хорошо сложенного человека, и так как теперь карнавал, вы могли бы…

– Что за безумие!

– Не говорите. Я знаю тайные вкусы Анны Австрийской. Я попрошу ее отужинать ко мне в отель, вы окажетесь по данному знаку, и эта арлекинада будет тем приятнее для королевы, что её величество не увидит на вашем челе той суровости, которая столько раз пугала ее.

– Последнее замечание блистательно. Однако, если смешное…

– Невозможно. Ей понравится.

– Если бы это повело к успеху! Если королева наконец отрешится от несправедливых предубеждений, которые раздирают мне сердце, согласится видеть во мне ревностнейшего, преданнейшего слугу, тогда, герцогиня, она начнет царствовать; и если Господь призовет к себе Людовика ХIII, регентство обеспечено за его вдовою. Относительно вас, нет границ вашему кредиту, нет пределов почестям, какие пожелает герцог.

– Итак, господин кардинал, – будем надеяться на счастливое будущее, и да здравствует преосвященнейший дофин, рожденный от римского пурпура. Завтра дебют господина Панталоне.

– Хорошо, но под покровом самой непроницаемой тайны.

– Высшие интересы государства требуют этого.

Кардинал вышел из отеля де Шеврёз, исполненный радости и надежд. Ему уже казалось, что он прижимает к своей честолюбивой груди дочь Филиппа III, он мечтал в своем бреду, о шуточном царствовании будущего монарха, который в могущественных его руках будет игрушкою, которою можно будет играть по своему произволу. А между тем этот столь тонкий, столь подозрительный человек становился сам игрушкою женщины; он впутывался в такую интригу, где, по словам герцогини, этот великий политик делался слабым школьником.

* * *

Не успел кардинал приехать в Пале-Рояль, а уже герцогиня Шеврёз вместе с дородовою потешались над мистификацией, приготовленной для его эминенции. Обе они были молоды, склонны к шалостям и мало расположены рассчитывать какие могли быть последствия опасной игры, какую они затевали. Так слабые пчёлы смело жалят льва, не заботясь разгневать могущественное животное. Анна Австрийская видела только близкое удовлетворение – возможность унизить министра, который со времени вступления своего в дело, не переставал ей вредить перед королем, из боязни, чтоб молодая и прекрасная королева не повредила делу безграничной власти, которую он хотел возыметь над государем. Действительно, он один находил удовольствие постепенно охлаждать склонность, которую сперва чувствовал к жене Людовик, то с помощью ядовитых рассуждений о её бесплодии до возбуждения в ревнивой от природы душе его величества подозрения относительно добродетели этой государыни, то обвиняя её в сношениях с Испанским двором, противных интересам Франции.

С помощью этого коварства Ришельё надеялся подчинить Анну Австрийскую своей зависимости, отняв у неё долю власти, предназначенной королевским супругам, и доведя её до печальной необходимости испрашивать милостей через его посредство, чтобы заставить ее платить тайною благосклонностью за уступку власти, которою она пользовалась только от него.

Но гордая королева решилась скорее лишиться всякой власти, нежели подчиниться унизительному игу министра; она предпочла одиночество, в котором жила, почестям, которые отмеривала бы ей рука подданного. Но испанское памятозлобие – эта язва сердца, которую время растравляет постепенно, пожирало королеву: каждый день она изливала кипевшую боль на грудь своей любимицы, а последняя из привязанности к её величеству, а может быть, более из любви к интригам, поощряла ненависть, которой иногда не разделяла бы, если б Ришельё был столько же хорош, сколько могуществен. Кроме доверия к собственной ловкости, госпожа де Шеврёз ни на минуту не подчинялась страху, который внушал, всем вообще этот министерский колосс: она принадлежала к дому Роганов, столь кичившемуся своею знаменитостью, что с трудом сгибалась перед скипетром, и шутка, задуманная герцогинею, доказывает, что она не боялась гнева кардинала, также, как и его могущества. Интересно будет заметить эту борьбу между силою, соединенною с коварством, и интригою, вооруженною только соблазнительностью и лукавством.

– Он наш, – говорила герцогиня де Шеврёз, прыгая как молодая лань но кабинету королевы – завтра я вам представлю кардинала в костюме арлекина, и брошу к вашим ногам прелата, который влюбился до того, что нисходит до фарсов паяца.

– Право, герцогиня, я не знаю— пристало ли мне участвовать в этой шалости.

– Вы слишком добры, чтоб отказаться, и я убеждена, что эта игра принесёт большую выгоду.

– Она мне может стоить дороже.

– Кардиналу уже нечего прибавлять к тем неприятностям, которые он вам причинил, и притом мы рано остановим бы его в сети, которую готовимся набросить на него.

– Значить мне надобно показывать, что я одобряю его безумную дерзость?

– Нисколько; вам достаточно ловко смеяться над ним. О, есл б нам удалось добыть хорошее письменное объяснение…

– Лисица слишком хитра, чтоб попасть в подобную ловушку…

– Поверьте, что, будучи влюблен до такой степени он бросится в нее прямо головою. Увы, – прибавила фаворитка со вздохом: – когда любят, не останавливаются там, где желают.

– Полагаюсь на вас, герцогиня.

– Опыт имеет свои прелести, и если уважение удерживает меня здесь, то ваше величество позволите мне по крайней мере выразить удовольствие, что я сегодня могу объяснить вам причину. Да, мне кажется, небо посылает нам средство обличить коварного кардинала; мы можем наконец открыть глаза королю вашему супругу.

– Ах, Людовик! Сколько поводов я имею находить тебя виновным, что королева обязана нисходить до хитрости, чтобы восторжествовать над слугою.

– Чрезвычайно прискорбно, что король не умеет ценить такой женщины как вы, и к несчастью я боюсь, что тут виною воспитание его величества.

– Герцогиня, Провидение может помочь несчастным.

– Знаю, прелестнейшая государыня, и его помощь не преминет явиться к такой красавице королеве, как вы…

– Госпожа де Шеврёз!?

– Смотрите только серьезно на любовь кардинала.

– Я вижу, милый друг, что вы неисправимы.

– Я немножко этому радуюсь, когда подумаю, что это утешает вас иногда от сознания в неизлечимости Людовика XIII.

Глава III. 1628

Прелат-гаер. – Переодеванье. – Балетные па перед королевой. – Шут или министр? Кто хитрее. – Еще аббат. – Кавалер Ландрис. – Подложное письмо. – Великий магистр бездельников Гастон. – Вельможи и воры. – Рошфор на бронзовом коне. – Мария Медичи. Ревность короля. – Госпожа Комбалле. – Эпиграмма Боаробера. – Ночные посещения.

Было очень холодно. Земля, покрытая белой скатертью мороза, стучала под ногами горожан, оторванных необходимостью или собственным желанием от домашнего очага. Несколько карет, которые уносили вельмож в вихрь удовольствий, производили шум, подобный отдаленному грому. Редкие фонари мелькали, как блуждающие огни, в темноте почти пустых улиц.

Часы на дворце королевы-матери медленно пробили семь, разнося звук по холодному зимнему воздуху, когда человек среднего роста, завернувшись в темный широкий плащ, вышел почти украдкой из Малого Люксембурга. Слуги, судя по звуку железа, вооруженные, освещали путь ночному искателю приключений блеском белых восковых факелов, который, падая на снежный покров, производил блестки, подобные алмазам на бальном платье. Особа, вышедшая из Малого Люксембурга, был кардинал-министр; он отправлялся в отель де Шеврёз со всей таинственностью счастливого любовника. Не доходя до улицы Сен-Тома дю Лувр, он приказал слугам потушить факелы и скрыться до его возвращения под воротами в готовности служить ему при первом появлении.

Его эминенция вошел к герцогине один. По знаку горничной фаворитка вышла на встречу гостю, которого и ввела сперва в кабинет, в котором принимала его накануне. Госпожа де Шеврёз показалась прелату такой хорошенькой, прическа ее была такая соблазнительная, что он на этот момент не хотел бы устремлять претензий своей любви куда-либо выше. Он пожирал глазами прелести, полуприкрытые кокетливым неглиже; дрожащей от волнения рукой он взял руку герцогини и с восторгом поцеловал ее. Честолюбие быстро теряло свои права в душе министра; Анна Австрийская исчезала в его мыслях: сердце прелата пылало к посланнице, прежде чем возвыситься к трону монархини – так атмосфера этой уборной была увлекательна и насыщена сладострастием.

– Тише, монсеньор, – сказала госпожа де Шеврёз, слегка отталкивая Ришелье, – подумайте, ведь там королева.

– Я позабыл, потому что королева любви – здесь.

– Плохой протокол для государственного человека. Я очень пожалела бы вашу эминенцию, если бы ваши соперники Беккингэм и Оливарец могли услышать ваши любовные речи.

– У государственных людей, как и у всех других, есть свои страсти.

– Согласна, но необходимо, чтобы эта страсть у них была такого свойства, чтобы соответствовала общественному благу. Господин кардинал, надобно стараться не упускать из вида будущее Франции – отпрыска, который должно привить к дереву Генриха IV, и будущее регентство, покорное вашей власти.

– Моя власть, надеюсь, будет могущественна для всех, но покорна вам. Да, я хочу с вами разделить…

– Увидим в свое время, что мы разделим… Приготовим сперва этот высокий удел…. Вы взяли с собой платье арлекина?

– Всё как есть с ног до головы, – отвечал Ришельё, раскрывая плащ.

– Хорошо! Панталоны зеленого трико без буфов, куртка красная бархатная, буйволовый пояс с большой медной пряжкой, серебряные колокольчики у колен, на руках кастаньеты. Но позвольте, вы должны были бы надеть ещё остроконечный колпак с погремушками.

– Вот он, – сказал кардинал, вынимая из-под плаща шутовскую шапку.

– Превосходно. Теперь, позвольте, я вам надену его к лицу перед моим зеркалом… Фи! Я не могу видеть этой красной скуфьи!…

И герцогиня отбросила ее далеко.

– Наряд этот очень смешон, но из самых странных вещей выходили иногда самые великие результаты.

– Конечно, монсеньор. А умеете ли вы плясать сарабанду?

– В этом не опытен. До сих пор, прыжки не входили в воспитание людей моего звания.

– Это смотря по обстоятельствам. Во всяком случае, оно входило в воспитание дамских угодников. При том же арлекин без сарабанды – то же, что толстый Гильом и Горгил без фарса, или лучше сказать – дипломат без притворства.

– Злая! Впрочем, если необходимо станцевать, я употреблю всё старание.

– Я люблю эту уверенность в себе; было бы странно, чтобы министр не был искусен во всём, чего не знает. Я пойду доложу королеве о господине арлекине.

– Но герцогиня, если бы Ришельё явился сперва, чтоб объяснить…

– Никаких объяснений, мы испортили бы этим эффект нашей панталонады… Будем страшиться повредить ещё скрытой звезде дофина.

– Вручаю себя вам, герцогиня.

– По третьему удару в ладоши, вы войдете, сбросив этот тёмный плащ, и я надеюсь в вашем полном успехе.

И госпожа де Шеврёз вошла в гостиную, где королева ожидала странного спектакля, приготовленного ей фавориткой. Сидя у двери и затаив дыхание, кардинал прислушивался условленных ударов; но как все было тихо, его эминенция подумал: «что сказал бы серьезный советник Филиппа IV, и гордый министр Якова I, узнав, что я в наряде паяца, у входа в гардероб, ожидаю приказания женщины, чтобы сыграть перед ней арлекинаду? Они посмеялись бы над моею слабостью; а между тем в этом дурачестве может быть столько же мудрости, сколько в глубокомысленных действиях моего министерства».

Послышался сигнал, Ришельё бросается в соседнюю комнату, плащ падает, арлекин появляется; он принимает позу полу-комическую, полу-грациозную, звенят бубенчики, щелкают кастаньеты. Анна Австрийская и ее шаловливая фаворитка разражаются хохотом… Человек хитрейший в мире попался в глупую ловушку. Хотите довести достоинство до глупости – заставьте его влюбиться.

Госпожа Шеврёз села к шпинету[8] и заиграла прелюдию сарабанды, а королева, полулежа на диване, заливалась искренним смехом, что удваивало жар необыкновенного паяца.

– Вперед, господин арлекин, – сказала хорошенькая музыкантша: – мы ожидаем, начинайте!

При этих словах покорный прелат протянул ногу, закрутив руки, улыбнулся очень любезно и начал развивать грацию, насколько может внести ее в танцы член конклава.

– Смелее, монсеньер! – воскликнула герцогиня, налегая на инструмент: – Вот теперь хорошо. Бискомбаль Бургундского отеля не более как школьник перед вами.

И кардинал усилил прыжки и шутовские мины, кокетливо выставляя свои довольно тощие формы, обтянутые в шелковое трико. Наконец измученный усталостью после столь ревностной министерской деятельности, Ришельё упал к ногам королевы почта без движения.

– Ваше величество, – сказал он слабым голосом: – поверите ли вы теперь моей почтительной преданности, допустите ли мысль, что я способен сделать что-нибудь против вашего желания?

– Господин кардинал, отвечала Анна Австрийская, желая своротить разговор с того направления, которое хотел дать ему Ришельё: – я убедилась, что вы превосходно танцуете сарабанду.

– Право, если бы господин герцог не был кардиналом, приятно было бы видеть его танцором, прибавила фаворитка.

– Я считал бы за счастье быть всем, чем угодно вашему величеству, исключая равнодушия к вашим обожаемым качествам.

– Хороший танцор и любезный кавалер, – сказала, смеясь, королева: – вот что формирует два светские совершенства.

– Последнее рождается само собой при виде стольких прелестей.

– А! вот начинаются нежности арлекинады, продолжала королева притворным тоном.

– Сокровища всегда находят обожателей, – сказал пламенно Ришельё: – блеск их ослепляет, обладание ими упаяет, даже и тогда, когда только человек мечтает о них.

– Господин арлекин, сказала сухо королева: – маскарадные вольности имеют свой предел.

– Дайте ему волю, шепнула госпожа Шеврёз на ухо государыне.

– Если это привилегия сжигать у ног вашего величества фимиам пламенной страсти, я желал бы в душе, чтобы карнавал длился целую вечность.

– Я знаю вас за хорошего актера, господин кардинал, молвила королева, решившись продолжать шутку – но я не слышала, чтоб вы обладали таким превосходным талантом в том амплуа, какое занимаете в настоящую минуту.

– Это совсем не игра! воскликнула смелая маска, дерзнув поцеловать обнаженную руку, которой не отняли, хотя по ней и пробежала легкая судорога.

– Как, натура! Увлечение! Да вы обладаете таким искусством, что я держу пари, – вам позавидовал бы сам Монфлёри[9].

– О, нет, обожаемая государыня, не ему я хотел бы внушить страшную зависть, но монарху, который так счастлив, чтобы обладать сокровищем, и настолько несчастлив, что не умеет ценить его.

– Чем дальше, тем лучше, господин кардинал, сказала королева, делая усилие подавить гордость. – Поверьте мне, оставайтесь арлекином – это самая приятная сторона вашего искусства. Милая Мари, велите подавать мою карету; пора окончить забаву, даже удовольствие видеть танцы кардинала.

– Дела вашей эминенции принимают хороший оборот, сказала герцогиня по отъезде королевы. – Вы слышали, что костюм произвел чудеса, и грация, которую вы придали этому маскараду, просто была очаровательна. «Это самая приятная сторона вашего искусства», сказала ее величество.

– Похвала, способная тронуть Толстого-Гильома или Бискомбаля, но кардинал не может вечно представлять арлекина.

– Отчего же нет, паяц или министр – не в звании дело, а главное чтобы нравиться.

– Без сомнения, прежде всего надо нравиться.

– Неужели вы сомневаетесь?

– Боже мой, не знаю!

– Да, но министры так изворотливы.

– Право, герцогиня, сказал кардинал, нежно обвив рукой талию госпожи Шеврёз.

– Но, прибавила герцогиня, освобождаясь из рук кардинала: – мы ведь еще с вами не дождались дня взаимности интересов.

– Как, милая герцогиня! Всегда суровы!

– Любезнейший кардинал! Право я не могу служить королеве до такой степени, чтоб заступить ее место в делах любви. В мои лета не может быть недостатка в обожателях, чтобы я еще выслушивала по доверенности вздохи посторонних.

– Жестокая! Разве не занимаете вы первого места в моем сердце?

– Очень вам благодарна и темь более считаю это для себя честью, что вы заняты государственной страстью. Для развлечения с вас достаточно будет Марион де Лорм: тут может явиться нежность в назначенный час. А теперь поговорим о серьезном деле.

– Хорошо, потому что я пришел к благоразумию, благодаря вашей холодности и суровости.

– Вы увидите, что ошибаетесь, называя этими именами проницательную дружбу; необходимо вам написать к королеве.

– Мне написать к королеве! воскликнул кардинал, испытующий взор которого устремился на герцогиню.

– Не думайте, что я имею намерение скомпрометировать вас, сказала засмеявшись шаловливая фаворитка, которая угадала недоверчивость и чувствовала необходимость заслужить доверие.

– Что за мысль, герцогиня! Но к чему письмо?

– Право, монсеньер, вы меня удивляете: куда же девалось ваше искусство в дипломатии. Разве же мы не ведем переговоров державы с державой! Право я плохо служила бы вашему делу, если бы не торопила вас поспешить сообщением. Верьте мне, не теряйте чрезвычайно драгоценного времени этой встречи. Вы видели, что ваши верительные грамоты были приняты в первой аудиенции…. Ускорите же дело живым, настойчивым письмом. Видите ли, я знаю политику кабинета, с которым вы ведете переговоры; настала минута захватить сердце королевы. Не дайте же ослабеть впечатлению этого вечера – и близкий успех может увенчать вашу заботливость.

– Попытаюсь немедленно, отвечал министр, взяв герцогиню за руку; хотя бы для того, чтобы поскорее возвратиться потом к моему настоящему чувству; успех с Анной Австрийской представит мне только удовольствие интереса, а мы условились, что вместе будем искать интереса удовольствия.

– Вот что называется говорить немного смело, кардинал: это будет другой договор для обсуждения, и мы тогда увидим…. Умный министр не ведет рядом двух союзов, противоположных в их требованиях.

– Нет, герцогиня; но в то время, когда договаривается с одним двором, он по крайней мере поддерживает сношения с другим.

– Вот выказывается ваша природа: вы всегда Ришельё как в любви, так и в политике.

После этого разговора, в котором каждый из собеседников рассчитывал, что уловил противника, кардинал попрощался с госпожей Шеврёз, оставив фаворитку в убеждении, что она начала падение министра; в то время, когда он удалился, тоже будучи уверен, что могущество его приобрело две новые опоры, показав супруге Людовика XIII, что она может достигнуть раздела верховной власти ценой слабости, и намекнув на возвышение положения честолюбию герцогини.

На другой день рано утром в кабинет Ришельё вошел Боаробер, лицо которого уже расцвело от пяти или шести рюмок.

– Не угодно ли вашей эминенции, сказал веселый аббат – принять три драхмы веселого расположения духа. Я чувствую себя способным прописать рецепт.

– Благодарю, аббат, я всегда верю в другие предписания.

– А! понимаю, вы душой и телом преданы факультету любви.

– Не без осторожности, Боаробер.

– Можно быть уверенным, положившись на заботливость и благоразумие вашей эминенции…. Виват, монсеньер, продолжал веселый собеседник, потирая руки – я убежден, что обет священнического целомудрия чертовски скомпрометирован, когда сословие кардиналов объявило еду войну… Когда же наступит очередь простых аббатов?

– Бездельники, вы не ожидаете приказания начальников; вы уже давно ведете партизанскую войну против всякого рода воздержания.

– Я уже вот сто раз говорил, что это ошибка соборов! Осудите обжору на голод, вы из него сделаете мародера, грабителя. Разве аппетит рассуждает?

– Боаробер, это будет предмет для хорошей записки посоветоваться с Римским двором.

– Епископам, каноникам и кармелитам – нечего подписывать.

– Однако возвратимся к моим делам.

– Жизнь так коротка для развлечений, а вечность так долга для…. Но я слушаю вашу эминенцию.

– Я собираюсь писать к королеве и дать ей понять, если не окончательную цель моих намерений относительно ее, по крайней мере, желание быть впредь ее слугой…. Ты понимаешь меня, Боаробер?

– Да, монсеньер, но не без сильного смятения. Писать! Смею доложить вашей эминенции, что может быть, вы недостаточно обдумали.

– Напротив, аббат. Я вижу, что ты рассчитываешь на опасность такого рода переписки с королевой, которой я не раз возбуждал неудовольствие и ненависть. Но именно на этой-то опасности и надо основать ее доверие: подумай наконец, что, чувствуя у себя в руках важное средство погубить меня, ей не может прийти мысль, что я пренебрег опытностью и дошел до такого риска, питая ядовитое намерение.

– Но если злопамятство за ваши дурные дела, которые так живучи в испанской душе, побудит ее величество пожертвовать интересам мщения, то будет трудно опровергнуть свидетельство ваших писем, если они дойдут до короля.

– Старый ребенок! Неужели ты думаешь своим узким умом, что я, Ришельё, отдам в руки врагам страшное оружие Ахилла, не оставив себе ни одной стрелы из его колчана, чтобы залечить раны, которые получу от других[10]. Узнай это на опыте один раз навсегда, что я не верю даже тем, кого считаю лучшими своими друзьями. Слушай, Боаробер, я облек тебя своим доверием и ты его заслуживаешь, как полагаю; однако же, я не открываю тебе ни малейшего проекта, я тебе не вверяю самой пустой тайны, пока не взвешу ее и пока не буду в состоянии уничтожить действие нескромности. Также и не без основания я действую с отцом Жозефом: если этот грубый капуцин мне служит, то я остерегаюсь его честолюбивой смелости. Любезный аббат, доверие вручает нам факел, которым приятно освещать себя, но только при уверенности, что он не причинит пожар в наших делах. И так будь спокоен на счет неблагоприятного употребления моих писем к королеве; я надеюсь извлечь из них большую пользу, без всякой боязни. Войдите, кавалер Ландри, прибавил Ришлье – мне нужна ваша рука.

– Ожидаю приказаний вашей эминенции: вы, вероятно, помните, что мое рвение не знает границ.

– Садитесь за это бюро.

– Готово, монсеньёр. Вам нужна нота шведского канцлера, который обещает вам союз, чтобы устрашить Австрию.

Совсем нет.

– Не перехвачено ли письмо его католического величества к нидерландскому инфанту, устраняющее разрыв между Испанией и Францией, и которое ваша эминенция находит полезным употребить против Мадридского двора.

– Тоже нет.

– Значит дело идет о депеше Боккингэма к герцогу Рогану, схваченной у английского эмиссара у ворот Ла-Рошели.

– Ничего из всего этого, но виселицу и сажень веревки для вас, кавалер Ландри, если вы будете разбалтывать тайны моей политики.

– Господину кардиналу известно, что моя скромность…

– Хорошо оплачивается и что одно слово измены будет последним, какое выйдет из ваших уст.

– Наконец кем же я буду сегодняшнее утро – испанцем, шведом, англичанином или голландцем?

– Нет, Лапдри, вы будете первым министром Франции, но только с конца своих пальцев.

– Тогда ответственность…

– Обыкновенная: присудить к повешению, если откроется обман.

– Но в этом случае ваша эминенция…

– Моя эминенция спасет вас от казни, только…

– Что, монсеньёр?

– Если только палач, не предупредит меня, и я по закону не буду сметь наказать его за столь справедливую поспешность.

– И за это, господин кардинал…

– За это, кавалер Ландри, будет справедливо вручить вам тысячу пистолей, которые я и прикажу вам выдать, выезжая из дому.

– Я готов, монсеньёр. К кому пишет ваша эминенция?

– Посмотрим прежде, как я пишу вашей рукой?

Ландри написал несколько строк, превосходно подражая почерку министра,

– Очень хорошо; только эксперты могут узнать подлог, а в мои виды входит, чтобы была, если нужно, экспертиза.

– Для чего это, монсеньер?

– Видите ли, сегодня более чем когда-нибудь мне может понадобиться, чтобы вы заслужили виселицу.

– Ваша эминенция, это уж слишком, позвольте мне удалиться…

– Конечно в Шарантон, куда я вас велю отвезти, если вы еще будете рассуждать. Соблюдайте лучше ваши интересы, кавалер Ландри; я вам даю полторы тысячи пистолей вместо тысячи.

Официальный подделыватель более не возражал; Ришельё подвинул к нему лист почтовой бумаги и начал диктовать, ходя большими шагами по комнате.

«Государыня!» «Я слишком высокого мнения об уме вашего величества, чтобы объяснять то, что вы сами поняли, указывая что было серьезного в безумном давнишнем маскараде. Чувства, открытые мной вашему величеству, не входили в то, что вам было благоугодно назвать моею ролью; они теперь и будут вечно запечатлены в глубине моего сердца. Удостойте их только ваше величество выслушать милостиво, примите доказательство, и все вокруг вас изменится в минуту: ваша красота, столь печально заброшенная, ваши прекрасные качества так мало оцененные, примут в глазах короля подобающую им прелесть. Власть и всевозможные удовольствия заменят в жизни вашего величества одиночество и пренебрежение, в котором вы изнываете семь, восемь лет.

«Я принял дела, льстя себя надеждой посадить вас на троне на одной высоте с королем, вашим супругом; я быль бы так счастлив вашим благополучием! Но злые изветы моих врагов предупредили, ваше величество, доказательства моего рвения, которые хотел я повергнуть к вашим стопам; вы уже начали меня ненавидеть, когда я усиливался доказать вам, что я был преданнейшим вашим слугой. Гуманность всегда платит злобе дань, своей слабости; я хотел дать понять вашему величеству, что союз со мной не мог быть вам лишним, когда вы еще находились на верху величия. Я умоляю принять этот союз теперь, когда вы убедились, увы, горьким опытом, сколько отсутствие его отняло у вас счастья и славы… Прошедшее скоро изгладится у вас из памяти, прикрытое облаком наслаждений; настоящее ежедневно будет украшаться знаками вновь завоеванного величия, а будущее засверкает всем блеском славной судьбы, если вы положитесь, но с полным убеждением и доверием на того, кто один в состоянии, без боязни, предложить вам все, чего вы имеете права ожидать по вашим прелестям, летам и званию.

«С чувствами почтительной и бесконечной нежности, имею честь быть вашим покорнейшим, послушнейшим и преданнейшим слугой.

«Ришельё.»

Письмо это, исполненное искуссно-рассчитанной наглости, было передано королеве госпожой Шеврёз, которой кардинал вручил его лично. Анна и ее фаворитка долго беседовали об этом послании, из которого надеялись извлечь большую пользу – относительно гнева, питаемого королевой к министру. И та и другая ошиблись: такой осторожный человек, такой опытный и прозорливый как Ришельё, не впутается, как бы ни был влюблен, в интригу с женщинами, не обеспечив себе заранее выхода, из которой мог бы явиться с торжеством. Анна и герцогиня разговаривали еще о надеждах к отмщению, как неожиданно и без доклада вошел к ним молодой Гастон, которого его эминенция не настолько отдалил, сколько предполагала от апартаментов королевы.

– Мне надобно вас развлечь, прекрасная сестрица, сказал он, поворачиваясь на высоком каблуке – ведь я великий магистр бездельничества.

– Знаю, принц, отвечала смеясь королева – и полагаю, что ваша корона не похищена.

– О! но я ввел такой порядок в дела, относящиеся до моего нового государства, что могу показать вам карту: города, провинции, реки, горы, леса… а имена, о, имена!..

– Монсеньёр, перебила госпожа Шеврёз: – ее величество освобождает вас от подробностей; география вашего воображаемого королевства слишком неприлична.

– А между тем, говорят, герцогиня, что вы не пренебрегали путешествовать в этой стране, сказал принц, поднося руку к верхней губе, как бы желая покрутить будущие усы.

– Гастон, заметила королева строгим тоном: – вы забываете кому и перед кем вы говорите с такой невоздержностью.

– Простите, ваше величество, простите за это и за следующее. Видите ли, я сумел сделать превосходный выбор главных сановников, нет у меня бездельников и лицемеров, нет Ришельё – все народ откровенный. Во-первых, высоким приором я назначил моего брата, графа Море[11]. Как вам кажется? Ведь ему прилично это место. На этот высокий пост имел претензию аббат Ривьер – волокита и пьяница по привычке; но я сильно погрешил бы, если бы не отдал преимущества побочному сыну Генриха IV, рожденному в бездельничестве этого великого короля, и который поэтому имел неоспоримые права на первые почести в моем бездельничестве, Ривьер должен был довольствоваться званием великого монаха. Что касается графа Рошфора, то он не может иметь соперников на должность канцлера практического волокитства… Ах, герцогиня, я думаю вы может быть хотели бы, чтобы я назначил господина Шалэ, который, кажется, доказал свои познания у ваших ног.

– Пожалуйста, Гастон, воскликнула королева, удержитесь хоть немного от вольностей…

– Оставьте его, сказала герцогиня, взяв за складки брыжжей принца – он еще дитя, надобно же ему позабавиться.

– Дитя, я замечаю, черт возьми, что королева не считает меня ребенком… О, как я жалею тех дней, когда ее величество, вы и я резвились на ковре в этом кабинете… Право много теряют, когда делаются рассудительнее.

– В этом отношении, принц, мне кажется, вы немного еще потеряли, сказала королева, шутливым тоном.

– Я заслужу этого комплимента, рассказав вам свою последнюю штуку. Третьего дня комедия Бургундского отеля мне надоела; при дворе не было ландкарты, и я не знал, куда девать свой вечер. «Мне пришла мысль, сказал я графу Рошфору и еще нескольким сопровождавшим меня дворянам – пойдемте на Пон-Нёф.» Прибыв туда, я предложил этим господам только на четверть часа заняться ремеслом грабителей.

– Фи, монсеньер! воскликнула герцогиня – брать короля грабить прохожих.

– Мысль показалась этим господам забавной.

– Я думаю, под рукой принца крови даже преступление делается знаменитым.

– Дело шло недурно, мы уже стащили шесть плащей, как прибежали стрелки. Мы разлетались словно стадо куропаток: по крайней мере я живо добрался до Лувра. Рошфор вместо того, чтобы следовать за мной, возымел странную мысль взобраться на бронзового коня, поставленного среди моста, который уже вот одиннадцать лет ожидает, что на него сядет король – мой родитель. Ночь была не слишком темна, один из солдат увидел графа и бросился к нему. Как бы мне хотелось видеть и преследователя и преследуемого прогуливающимся от крупа лошади до шеи, и от шеи до головы. Наконец Рошфор упал и вывихнул руку. В довершение несчастья бедняк заперт в Шатле… Мой первый сановник в Шатле! Вещь была бы забавная, если бы не примешалась вывихнутая рука. Я его посещал – он строит жалкую мину.

– Ваша тоже, принц, была бы не слишком веселее, сказала серьезно королева – если бы стрелки, притворившись что не узнали вас, отвели вашу особу в тюрьму. Людовик, как вам известно, не слишком веселого характера.

– Ваше величество, как усердный наместник короля, моего брата, я смеюсь за себя и за него; к несчастью мое наместничество…

– Монсеньер, перебила госпожа Шеврёз – вы не имеете формальной доверенности его величества, и ваши слова могут не понравиться королеве…

– Кстати о доверенности – могу вам сообщить, что герцог Шеврёз прибывает из Лондона с уполномочием жениться на моей сестре Генриетте от имени принца Уэльского. Брак этот решен: кардинал объявил его в совете. Мы снова увидим графа Карлейля и милорда Рича – двух джентльменов, испытанных в утонченном волокитстве, которые прошлый год являлись с первым предложением. Поговаривают также о путешествии фаворита Якова – Боккингэма… Герцогиня, вот приятное занятие для ваших черных глазок…

– В самом деле мой муж приезжает? воскликнула госпожа Шеврёз.

– Поблагодарите меня: при подобной встрече предостережение – вещь благоприятная.

– Брат, сказала строго королева – вы совершенно забываете уважение к дамам.

– Милая сестрица, это чистая шутка, и герцогиня, так и понимает мои слова. Но я должен вас оставить: я вижу карету королевы, моей матушки. Надобно ускользнуть от головомойки. Прощайте, mes dames.

Молодой принц без церемонии поцеловал в щеку свой царственную сестру, дал фаворитке еще более бесцеремонный поцелуй и вышел довольный двойной своею смелостью, которая впрочем не вызвала большого гнева.

Мария Медичис не замедлила войти в апартамент невестки, с которой приехала поговорить о действительно решенной свадьбе французской принцессы Генриетты с английским королевским принцем Карлом. Королеве-матери было уже тогда пятьдесят два года, и она была еще хороша: в особенности глаза сохранили много блеска. Но пламенные страсти, прочувствованные по-итальянски, оставили следы свои на лице этой государыни, на котором свежесть молодости была искусно воспроизведена густым слоем румян. Мария Мадичис была в маленьком черном бархатном чепце, из-под которого виднелся толстый завиток волос, оставшихся темными. Немного полный стан ее был сжат в корсаж черного бархатного платья, весьма открытый снаружи, и который выказывал грудь ее величества. Две нитки крупного жемчуга окружали ее шею и спускались до пояса. Края платья были унизаны таким же жемчугом, Драгоценные брильянты в виде груши висели в ушах королевы. Брыжжи из английских кружев двойным рядом закрывали ее затылок, понижаясь прогрессивно к передней части шеи. Вдова Генриха IV выехала из дворца незамаскированная, хотя в эту эпоху мало дам высшего класса выходили, не прикрывшись бархатной маской.

Обе королевы долго жили довольно дурно между собой, вследствие ревности, внушенной Анной Марии, и привязанности, которую последняя питала к Ришельё. Но после того как этот министр заплатил своей благодетельнице самой черной неблагодарностью, удалив ее из совета, – общность несчастья примирила свекровь и невестку. Таким образом, бедствие сближает тех, кого разъединял раздел благополучия. Дочь флорентинца Франциска II выказывала живейшую нежность дочери Филиппа III; она обнаруживала даже снисходительность, которая, как мы увидим, могла доходить даже до извинения больших слабостей.

Людовику XIII внушали подозрения относительно ухаживанья Монморанси за королевой Анной; мрачная ревность короля, доведенная до бешенства ловким Ришельё, готовилась разразиться с силой, когда Мария Медичис остановила его порыв, могший повести к жестоким крайностям.

– Нерасположение твое к женщинам, сказала она ему однажды: – обманывает тебя, сын мой, относительно чувств, которые менее равнодушная молодость выражает красоте. То, что гневает тебя в услужливости Монморанси перед твоей супругой, не более как дань весьма обыкновенной вежливости и которой не позволить осквернить нечистыми помыслами – уважение к высокому сану. Поверь мне, Анна не обращает более насколько должно внимания на эту рыцарскую вежливость – дело самое обыкновенное при мадридском дворе. Но припомни все, что предки твои короли должны знаменитому дому, из которого происходит герцог; вспомни сколько сам Генрих Мон-моранси оказал тебе услуг, и надеюсь, что королеве было бы неприлично обращаться гордо и неприветливо с этим вельможей.

Людовик ХIII резко заметил матери, что не пристало молодой еще государыне и против которой могло быть направлено злословие, считать своею обязанностью уплачивать долги признательности за своего мужа-короля, именно двадцатидевятилетнему генералу.

– А вот она это и делает лишь на словах, сын мой. Разве я в молодости не была в таком же положении, когда слуги короля, моего знаменитого супруга, Сюлли, Дюплеси Морнай, Лану, Бассомиьер, Эпернон, ухаживали за мной. И слава моя не потерпела ни на минуту от этих угодливостей, чуждых смелости любви.

Король недоверчиво покачал головой, не рассудив даже, что после этих, слов матери, его скептицизм делался оскорбительным.

– Вот что достаточно, сказал он, и на мрачном лице его проскользнула горькая улыбка – мы любим обращаться к вашей опытности. Но благоволите дать понять королеве, что мы желаем, чтобы к королеве не являлся Монморанси, который впрочем скоро получит от нас новое назначение на большом расстоянии от столицы.

В тот же самый день Мария Медичис передала невестке этот разговор и вследствие благосклонного внимания настаивала на запрещении. Королева Анна мгновенно покраснела, но вслед за тем бледность разлилась по лицу ее. Мария, более знакомая с нежными слабостями, чем она сказала сыну, не обманулась в этом выражении физиономии: она увидела отблеск плохо прикрытого чувства, на которое с живостью подействовал ее рассказ. Госпожа Шеврёз, находившаяся тут же, старалась обмануть проницательность флорентинки: она принесла флакон молодой королеве и со вздохом сказала, что с утра ее величество три раза чувствовала себя нездоровой.

– Без сомнения, прибавила она беззаботно – нездоровье это происходит от влияния первых весенних дней.

Мария Медичис, по-видимому, удовольствовалась этим официозным объяснением; но тем не менее осталась в уверенности, что ревность короля, по крайней мере на этот раз, могла иметь на его убеждения более весу, нежели ее собственные снисходительные объяснения.

Но возвратимся к визиту вдовы Генриха IV к невестке, в то время когда герцог Анжуйский оставил последнюю.

Свидание было непродолжительно: Марию сопровождала госпожа Комбалле, племянница кардинала, и царствующая королева едва могла выносить присутствие этой дамы, которая нередко участвовала в тайных интригах дяди против Анны Австрийской.

Действительно, рассчитывая известную интригу, Ришельё видел в этой даме одну из главных пружин своего могущества. Со времени смерти Комбалле не один проект о замужестве его вдовы приходил кардиналу в голову, но ни одного не встречалось подходящего. Теперь все подчинялось особе королевы: в случае успеха его, племянница должна была потерять, как политический элемент, всю свою важность; если же напротив не суждено было осуществиться дерзким надеждам Ришельё, госпожа Комбалле становилась могущественнейшим источником для этого государственного человека. Надобно разоблачить его намерения в этом отношении, чтобы дать настоящее понятие о громадности его честолюбивых видов.

– Королева, сказал он однажды вечером Боароберу, после отсылки объяснения: – королева будет отвечать может желаниям или останется бесплодной.

– Ах, монсеньер, какую тяжелую обязанность в последнем предположении вы налагаете на свою бдительность.

– Аббат! я не сомневаюсь, что она будет окружена как следует.

– Если я даже осмелюсь рассчитывать на непогрешимость этого надзора, то как нужно мало времени Дьяволу, чтобы искусить женщину.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Редешоссе – название первого этажа во Франции. Второй, соответственно, называется «бельэтаж» или «первый этаж».

Вернуться

2

Он был начат в 1618 г.

Вернуться

3

Эминенция – церк. титул католических епископов и кардиналов; преосвященство.

Вернуться

4

Потом отель «Лонгвилль», на улице Сен-Тома дю Лувр. Герцог де Шеврёз жил в этом доме.

Вернуться

5

Симара (симарра) (итал.) – в 15 в. мужская одежда сенаторов из фиолетового сукна сходная с тогой, но с расширенными книзу рукавами. Ее носили при исполнении обязанностей. В особо торжественных случаях ее делали из парчовой ткани.

Вернуться

6

Древнегреческий герой, сын Зевса, испросивший себе в подарок вечный сон.

Вернуться

7

Ян Эверарт, на латыни Йоханнес Секунд или Янус Секунд, на французском Жан Второй (1511–1536) – неолатинский голландский поэт-гуманист и эротик. Его самая известная работа, «Книга поцелуев», была имитирована Ронсаром и его учениками, среди которых Жан Антуан де Баиф, Жак Тахюро, Оливье де Маньи, Иоахим дю Белле, Жак Гревен.

Вернуться

8

Музыкальный инструмент.

Вернуться

9

Первый актер в ролях любовников, в эту эпоху.

Вернуться

10

Известно, что по мнению древних оружие Ахиллеса имело свойство залечивать раны, которые оно наносит.

Вернуться

11

Антон Бурбон, граф Море, был незаконнорожденный сын Генриха IV и Жакелины Бель, графини Море, род. в 1607 г.

Вернуться