Джек Керуак
В дороге

Литературно-художественное издание

Переводчик: Андрей Щетников

Редактор: Сергей Дедович

Художник: Дмитрий Козлов

Верстальщик: Александра Яшаркина

Полное или частичное копирование материалов книги без разрешения правообладателя запрещено

chtivo.spb.ru

⁂

Бит, но не напуган | Артемий Троицкий

…Отдамся я, пожалуй, на волю потока сознания, как автор романа. У Керуака поток довольно строго хронологический и географический; я тоже начну с самого начала – с названия.

Мне больше нравится «НА дороге». Когда я слышу «В дороге», возникает ассоциация со старой советской песней – «Старость меня дома не застанет: я в дороге, я в пути!» Есть в этом какая-то комсомольская целеустремлённость, для битников, в общем-то, не очень характерная. А когда говорят «На дороге», то ощущение гораздо более расслабленное, растерянное: взяли и поставили на дорогу. На обочину. И иди, езжай, куда хочешь… И потом, «На дороге» похоже на другое выражение – «На игле». Для героев романа, да и для битников вообще, дорога – это и была самая толстая и самая долгая игла.

Известная формула Толстого про счастливые и несчастливые семьи для поколений не годится. Все счастливые поколения похожи друг на друга, и все несчастные поколения похожи друг на друга. Счастливые и несчастливые порождают соответствующие субкультуры, и они различаются, как день и ночь.

Счастливые поколения любят ярко одеваться.

Несчастливые предпочитают чёрно-белую гамму.

Счастливые обожают танцевать.

Несчастливые просто слушают музыку.

Счастливые требуют музыку простую и ритмичную.

Несчастливые – интеллектуальную и смурную.

Счастливые пьют пиво и хихикают от травы.

У несчастливых в ходу крепкий алкоголь и амфетамины.

Счастливые обычно самовыражаются через музыку и танцы.

Несчастливые – через эпатаж, литературу и поэзию.

Счастливые, как правило, ведут оседлый образ жизни.

Несчастливые проводят время в путешествиях и скитаниях.

Счастливые любят большие сборища.

Несчастливые – одиночество или маленькие компании.

Счастливые чаще всего со временем остепеняются и живут нормально.

Несчастливые очень часто уходят молодыми или становятся доходягами.

Счастливые – это, например, рок-н-рольщики (50-е) и битломаны (60-е), диско-кидс (70-е) и рейверы (80-е–90-е).

Несчастливые – битники (40-е–50-е), панки (70-е), готы (80-е), гранджеры (90-е).

Была и одна гибридная история – хиппи (60-е–70е).

Конечно, очень многое зависит не только от поколения и субкультуры, но и от конкретной индивидуальности, однако некоторые закономерности налицо.

Поколение Джека Керуака, как и «потерянное поколение» 20-х–30-х годов, было несчастливым. Детство пришлось на Великую депрессию, отрочество-юность – на Вторую мировую войну, в которой некоторым битникам, и Керуаку в том числе, пришлось даже поучаствовать. Родись Джек на 15 лет позже – не ездил бы он под дождём автостопом и не слушал бы Чарли Паркера в прокуренных подвалах, а гонял бы на собственной тачке и плясал рок-н-ролл. Однако не надо думать, что у битых жизнью жажда жизни тоже подбита – Керуак (Сал Парадайз), его друзья Нил Кэссиди (Дин Мориарти), Аллен Гинзберг (Карло Маркс), Уильям Берроуз (Старый Буйвол Ли) и вся славная компания битников доказали обратное. Напротив, они хотели жить по максимуму, не так, как другие, и без устали искали приключений на свою жопу – и сексуальных, и интеллектуальных, всех, какие могла им дать дорога.

Настоящие, «тру» битники – сами себя они называли хипстерами (не путать с нынешними декоративными) – завелись в конце 40-х годов. Когда и происходит действие романа. Они вели себя очень плохо: можно сказать, антиобщественно и даже самодеструктивно. Не имели определённой работы и места жительства, глотали и курили всякую гадость, якшались с чёрными, угоняли автомобили и воровали из магазинов, вели беспорядочную половую жизнь – зачастую в извращённых формах. Это было очень обаятельно, и Джек Керуак в самой смачно-реалистичной манере, задушевно и убедительно описал захватывающие антисоциальные приключения. Издательства не сразу осмелились выпустить книгу (написана в 1951), но, когда это наконец произошло (1957), это был триумф.

Тогда же появилось и слово ‘beatnik’, и весь классический антураж субкультуры: чёрные береты, чёрные очки, чёрные или чёрно-белые водолазки, белые майки, бородки, чёрные узкие брючки. (Кстати, едва ли не первый в истории случай моды-унисекс). Гуманитарная часть повестки, помимо прозы Керуака и Бэрроуза, поэзии Гинзберга и Ферлингетти, включала книги по буддизму и йоге, фильмы «нуар», би-боп и cool jazz в исполнении Чарли Паркера, Диззи Гиллеспи и Майлса Дэвиса.

Любопытно, что с бушевавшими ровно в то же время и в той же стране любителями рок-н-ролла пересечения были минимальными. Бит привлекал чуваков и чувих постарше, поизысканнее и претендовал на интеллектуальные откровения. Тем не менее, поп-культура его тоже переварила – достаточно вспомнить милейший фильм ‘Funny face’ с Одри Хепберн, массу бродвейских шоу и даже комиксы и мультики на бит-темы. Вряд ли это сильно радовало самых отвязных и бескомпромиссных контркультурщиков, и они скоро слетели с катушек: «Дин Мориарти» умер в 1968 в возрасте 42 лет, а сам Джек – годом позже, ему было 47. К середине 60-х бит-волна схлынула, однако брызги всё ещё летели. Особенно в период радикального бунта панков, которых очень любили и благословляли, сходя в гроб, и «Карло Маркс», и «Старый Буйвол Ли».

В слегка прибитой стране СССР тоже были молодые люди, называвшие себя битниками. В конце 50-х немногочисленное, но весёлое и резонансное движение стиляг разбилось на два русла – «штатников» и «битников». Штатники остались верны джазу, слушали джаз Стэна Гетца и Джерри Маллигана и носили твидовые костюмы. Битники, как и положено, оделись в водолазки и джинсы и танцевали рок-н-ролл. Было их очень немного, в классовом отношении преобладали дети номенклатуры, и я, скорее, назвал бы их просто «модниками». Гораздо ближе к настоящим битникам была следующая волна продвинутой советской молодёжи – хиппари (пик движения – первая половина 70-х годов). С компанией Джека Керуака их объединяло очень многое: культ музыки – причём «для слушания»; автостоп как образ жизни; интерес к восточной философии и прочей эзотерике; сексуальная невоздержанность; опыты с «расширением сознания»; пацифизм и антигосударственность. Пожалуй, вопиющее экзистенциальное диссиденство «идейных» советских хиппи делало их даже бóльшими изгоями и смельчаками в тоталитарном Союзе, чем были битники в умеренно-полицейской Америке 40-х. К сожалению, великой литературы они не создали и сгинули практически без следа.

Есть и ещё одна замечательная русская история, петербургского разлива, которая приходит на память в связи с битниками: митьки! Конечно же, митьки домоседы, а не бродяги. Люди семейные и без гендерных отклонений. К джазу категорически равнодушны – разве что Утёсов… Но: песни и стихи любят, одеваются как попало, пьянствуют напропалую, а главное – невероятно душевные и дружелюбные, сладко кайфующие в тёплой ванне «братства»! Кроме того, история становления митьковского движения в точности повторяет взлёт и падение битников: так же, как американские романтики большой дороги вошли в моду почти исключительно благодаря шедевру Керуака, митьков прославила на всю страну художественная (но с реальными персонажами!) книга Владимира Шинкарёва. И так же, как герои бит-поколения, они оказались проглочены гламурным мейнстримом.

Чем «На дороге» Керуака может понравиться? Во-первых, книга прекрасно написана. Живо, искренне, весело и небанально. Говорят, её стиль повлиял на многих писателей. Во-вторых, это, на мой взгляд, одна из лучших, во всей мировой литературе, книг о дружбе – наряду, скажем, с «Тремя товарищами» Ремарка или «Приключениями Незнайки» Носова. Сравнения центральной парочки романа с Томом Сойером и Гекльберри Финном вообще стали общим местом «битоведения».

Когда я читал роман в первый раз, лет 40-45 тому назад, на английском языке и без особой надежды оказаться когда-либо в Америке, я думал, что это прекрасный путеводитель по Штатам и Мексике. Увы, это не так: с тех пор я побывал практически во всех описанных в книге местах, вплоть до Аризоны и Мехико-сити, и могу сказать: там всё сильно изменилось. Завораживающий road trip Джека Керуака может оказать неоценимую помощь пытливым молодым читателям в другом: оторвать их от грёбаных гаджетов и ноутбуков, вытащить из сетей и вывести на дорогу. Всего-навсего подтолкнуть в омут реальной трёхмерной жизни со страстью, болью и запахами. Это страшновато, но того стоит. Жизнь – что чёрная, что белая – действительно имеет значение.

Часть 1

1

Я впервые встретил Дина вскоре после того, как мы разошлись с женой. Я только что пережил серьёзную болезнь, о которой не хочу говорить, скажу только, что она была как-то связана с этим жалким тягостным расставанием и с моим ощущением, что всё мертво. С появлением Дина Мориарти началась та часть моей жизни, которую можно назвать моей жизнью в дороге. Я и до этого часто мечтал податься на Запад, чтобы увидеть страну, всегда составляя обширные планы и никогда не трогаясь в путь. Дин идеально подходит для дороги, он и родился в дороге, когда его родители в 1926 году проезжали на своём драндулете через Солт-Лейк-Сити по пути в Лос-Анджелес. Первые известия о нём дошли до меня через Чада Кинга, когда тот показал мне несколько писем, которые Дин написал в исправительной школе в Нью-Мексико. Эти письма очень меня заинтересовали, ведь он так наивно и ласково просил в них Чада рассказать ему всё о Ницше и обо всех чудесных интеллектуальных делах, о которых знал Чад. В какой-то момент мы с Карло разговорились об этих письмах и стали гадать, встретимся ли мы когда-нибудь с этим странным Дином Мориарти. Всё это было так давно, когда Дин не был таким, каков он сегодня, когда он был молодым пацаном из колонии, окутанным тайной. Затем пришло известие, что Дин вышел из исправительной школы и в первый раз приезжает в Нью-Йорк; также до нас дошли слухи, что он только что женился на девице по имени Мэрилу.

Как-то я слонялся по кампусу, и Чад и Тим Грей сказали мне, что Дин поселился в комнатушке с холодной водой в Восточном Гарлеме, в Испанском Гарлеме. Дин приехал прошлым вечером, первый раз в Нью-Йорк, со своей прекрасной маленькой острой девочкой Мэрилу; они вышли из Грейхаунда на 50-й улице и свернули за угол в поисках места, где можно поесть, и направились прямо к Гектору, и с тех пор кафетерий Гектора всегда был для Дина главным символом Нью-Йорка. Они тратили деньги на прекрасные большие глазированные и заварные пирожные.

Всё это время Дин вещал Мэрилу что-то в таком духе: «Теперь, дорогая, мы здесь, в Нью-Йорке, и хотя я не до конца рассказал тебе все свои мысли, когда мы ехали через Миссури, и особенно когда мы проезжали мимо исправительной колонии в Бунвиле, где я вспомнил о своих проблемах с тюрьмой, сейчас нам следует абсолютно отставить в сторону всё прежнее, что касается наших личных любовных дел, и сразу же начать думать о конкретных планах трудовой жизни…», – и дальше в том же ключе, как он делал это в те ранние дни.

Я отправился с приятелями на этот флэт с холодной водой, и Дин подошёл к двери в своих шортах. Мэрилу соскочила с дивана; Дин отправил хозяина этой клетушки на кухню, должно быть сварить кофе, тогда как сам он продолжал заниматься своими любовными проблемами, ведь секс был единственным святым и настоящим делом его жизни, хотя ему приходилось много потеть, чтобы заработать на жизнь и т. д. Вы видели, как он стоял в проходе, качая головой, всегда глядя вниз, кивая, как молодой боксер перед боем, чтобы вы подумали, что он слушает каждое ваше слово, добавляя тысячу «да» и «конечно». В тот первый раз Дин показался мне молодым Джином Отри – стриженый, меланхоличный, голубоглазый, с настоящим оклахомским акцентом – загорелый герой снежного Запада. Он и правда совсем недавно работал на ранчо, у Эда Уолла в Колорадо, перед тем как женился на Мэрилу и отправился на Восток. Мэрилу была симпатичной блондинкой с огромными локонами, похожими на море золотых волн; она сидела на краю дивана, её руки ниспадали к ней на колени, а её дымчато-голубые деревенские глаза одичало смотрели в пространство, ведь она очутилась в зловещей серой нью-йоркской комнатушке, о которой она слышала там на западе, и она жила в ожидании, как длинноногая измождённая женщина сюрреалистического Модильяни в серьёзной комнате. Но в добавок к тому, что она была милой маленькой девочкой, она была ещё и ужасно глупой и способной на ужасные поступки. Той ночью мы пили пиво, оттягивались и говорили до рассвета, а утром, пока мы сидели, тупо докуривая окурки из пепельниц в сером свете хмурого дня, Дин нервно встал, начал ходить кругами, размышляя, и наконец решил: надо, чтобы Мэрилу приготовила завтрак и подмела пол. «Иными словами, дорогая, нам надо усвоить всё, что я сказал, иначе это приведёт к колебаниям и к нехватке истинного знания или к кристаллизации наших планов». Затем я ушёл. На следующей неделе Дин признался Чаду Кингу, что ему от него абсолютно необходимо научиться писать; Чад сказал, что я писатель, и пойти за советом лучше ко мне. Тем временем Дин устроился на работу на парковке, повздорил с Мэрилу в их квартире в Хобокене – Бог знает, как их туда занесло – и она так разозлилась и была настолько мстительной, что заявилась в полицию с неким подложным козырным истерическим безумным заявлением, и Дину пришлось сбежать из Хобокена. Так что ему негде было жить. Он приехал прямо в Патерсон, штат Нью-Джерси, где я жил со своей тётей, и однажды вечером, когда я занимался, в дверь постучали, и там был Дин, кланяющийся, расшаркивающийся в тёмной прихожей, со словами: «Привет, ты помнишь меня – Дина Мориарти? Я пришёл, чтобы попросить тебя показать мне, как писать».

«А где Мэрилу?» – спросил я, и Дин сказал, что она наверняка отдалась за несколько долларов и вернулась в Денвер – «шлюха!» Так что мы пошли выпить пива, поскольку не могли говорить так, как хотели, перед моей тётей, которая сидела в гостиной и читала свою газету. Она взглянула на Дина и решила, что он сумасшедший.

В баре я сказал Дину: «Слушай, чувак, я отлично знаю, что ты пришёл ко мне не только затем, чтобы стать писателем, и в конце концов, что я знаю об этом, разве только что за него надо браться с энергией бензедринового приверженца». И он сказал: «Да, конечно, я точно знаю, о чём ты, и все эти проблемы случились со мной на самом деле, но чего я хочу – так это осознать те факторы, которые должны зависеть от дихотомии Шопенгауэра для всякого внутренне усвоенного…», – и в том же духе, в чём я разбирался слабо, а он не разбирался совсем. В те дни он и правда не понимал, о чём говорил; сказать иначе, он был молодым пацаном из тюрьмы, помешанным на чудесных возможностях стать настоящим интеллектуалом, и ему нравилось говорить таким же тоном и беспорядочно произносить те же слова, которые он слышал от «настоящих интеллектуалов» – хотя, если подумать, он не был таким наивным, как и во всём прочем, и ему потребовалось всего несколько месяцев с Карло Марксом, чтобы полностью усвоить все эти термины и этот жаргон. Всё же мы понимали друг друга на других уровнях безумия, и я позволил ему остаться у меня дома, пока он не найдёт работу, а ещё мы решили когда-нибудь двинуть на Запад. Это была зима 1947 года.

Однажды вечером, когда Дин ужинал у меня дома – он уже работал на стоянке в Нью-Йорке – он наклонился ко мне через плечо, когда я быстро печатал на машинке, и сказал: «Давай, чел, эти девушки не станут ждать, кончай быстрее».

Я сказал: «Подожди минутку, я поеду с тобой, только закончу эту главу», – и это была одна из лучших глав в книге. Потом я оделся, и мы помчались в Нью-Йорк на встречу с какими-то девицами. Когда мы ехали в автобусе в странной фосфоресцентной пустоте в туннеле Линкольна, мы тыкали друг в друга пальцами, кричали и взволнованно болтали, и от Дина ко мне что-то передалось. Попросту говоря, он был молодым человеком, со страшной силой ошалевшим от жизни, и хотя он был плутом, он плутовал лишь потому, что очень хотел жить и общаться с такими людьми, которые иначе его бы не замечали. Он лгал мне, и я это знал (ради комнаты и стола, и «как писать» etc.), и он знал, что я знаю (это было основой наших отношений), но мне было всё равно, и мы прекрасно ладили – не докучая и не угождая друг другу; мы ходили друг вокруг друга на цыпочках, как новые неразлучные друзья. Я начал учиться у него так же, как он, вероятно, учился у меня. О моей работе он говорил так: «Давай ещё, всё, что ты делаешь – очень круто». Он заглядывал через моё плечо, когда я писал рассказы, и вопил: «Да! В точку! Вау! Чувак!» и «Уфф!» и вытирал лицо носовым платком. «Чувак, вау, надо столько сделать, столько написать! Главное – начать, без препон и не зависая на литературных запретах и грамматических страхах…»

«Да, чувак, всё верно». И я увидел какую-то святую молнию, она вспыхнула от его экстаза и его видений, он описывал их так буйно, что люди в автобусах оборачивались, чтобы взглянуть на этого невероятного перца. На Западе он проводил треть времени в бильярдной, треть в тюрьме и треть в публичной библиотеке. Видели, как он буйно мчался по зимним улицам, с непокрытой головой, неся книги в бильярдную, или забирался по деревьям, чтобы попасть в мансарды друзей, где он проводил дни, читая или скрываясь от закона.

Мы приехали в Нью-Йорк – я уже не помню, что там было, две цветные девушки – не было там никаких девушек; они обещали встретить его в кафешке и не явились. Мы пошли к нему на парковку, там у него было несколько дел: переодеться в дежурке, покрасоваться перед треснутым зеркалом и так далее, и затем мы рванули вперёд. И это был вечер, когда Дин встретил Карло Маркса. Это был грандиозный вечер, когда Дин встретил Карло Маркса. Два проницательных ума, какими они и были, приняли друг друга с первого взгляда. Два пронзительных глаза заглянули в два пронзительных глаза: святой плут с сияющим умом и печальный поэтический плут с тёмным умом, каким и был Карло Маркс. С того момента я виделся с Дином весьма редко, и мне этого было немного жаль. Их энергии встретились, рядом с ними я был таким чурбаном, я за ними попросту не поспевал. Тогда и начался весь этот безумный вихрь; он перемешал всех моих друзей и всё, что у меня осталось от моей семьи, в большой пыльной буре над Американской Ночью. Карло рассказал ему о Старом Буйволе Ли, Элмере Хасселе, Джейн: Ли выращивает траву в Техасе, Хассел на острове Рикерс, Джейн бродит по Таймс-сквер в бензедриновой галлюцинации, с дочкой на руках и в итоге в Бельвью. Дин в свою очередь рассказал Карло о таких неизвестных людях Запада, как Томми Снарк – косолапая акула бильярда, картёжник и юродивый. Он рассказал ему о Рое Джонсоне, о Большом Эде Данкеле, о своих детских друзьях, своих уличных приятелях, своих бесчисленных девушках и секс-вечеринках и порнографических картинках, своих героях, героинях, похождениях. Они помчались вместе по улице, встревая во всё, что у них было в ту пору, это потом оно стало куда более печальным, утончённым и опустошённым. Но тогда они танцевали на улицах, как настоящие клоуны, а я брёл за ними, как я брёл всю свою жизнь за интересными мне людьми, ведь для меня существуют только безумцы – те, кто безумен в жизни, безумен в разговорах, безумен в спасении, кто жаждет всего сразу, кто никогда не зевнёт и не скажет ничего банального, но горит, горит, горит, как сказочные жёлтые римские свечи, они взрываются, как пауки среди звёзд, а в центре виден главный синий вспыхнувший свет, и все говорят: «Аууу!» Как называли таких молодых людей в Германии Гёте? Страстно желая научиться писать, как Карло, только прознав об этом, Дин атаковал его с великой любящей душой, какая бывает лишь у плутов. «Теперь, Карло, позволь мне сказать – вот что я хочу сказать…» Я их не видел около двух недель, всё это время они цементировали свои отношения дни напролёт – ночи напролёт – жесточайшими разговорными узами.

Потом настала весна, великое время странствий, и все в этой разношёрстной шайке собрались отправиться в ту или иную поездку. Я был занят работой над своим романом, и когда я добрался до середины, после поездки с тётей на юг к моему брату Рокко, я был готов двинуть на Запад в свой самый первый раз.

Дин уехал первым. Мы с Карло провожали его на станции Грейхаунда на 34-й улице. Там наверху было место, где можно было сфотографироваться за двадцать пять центов. Карло снял свои очки и выглядел зловещим. Дин повернулся в профиль и выглядел застенчивым. Я снялся анфас, и от этого стал похож на тридцатилетнего итальянца, который убивал любого, кто сказал что-нибудь против его матери. Карло и Дин аккуратно разрезали этот снимок бритвой и сохранили по половинке в своих кошельках. Дин был одет в настоящий западный деловой костюм для своей большой поездки обратно в Денвер; он завершил свой первый полёт в Нью-Йорк. Я говорю «полёт», но он только и делал, что вкалывал на парковках как собака. Самый фантастический парковщик в мире, он мог на скорости сорок миль в час тормознуть задом и встать у стены, выскочить, протиснуться между крыльев, заскочить в другую машину, крутануть её на полста миль в час в узком пространстве, мягко вштырить в тесный проём, сгорбиться, врезать по тормозам так, что машина подпрыгивает, когда он из неё вылетает; затем рвануть к будке кассира, спринтуя как звезда дорожки, отдать квитанцию, заскочить в только что прибывшую машину ещё до того, как владелец наполовину выйдет, заскочить буквально под него, когда тот выходит, рвануть машину, хлопая дверью, на следующее доступное место, зажигание, узкий зазор, тормоза, вышел, пошёл; работа без перерыва восемь часов в ночь, в вечерние часы пик и в часы пик после театра, в засаленных винных штанах, в потёртой куртке на меховой подкладке и шлёпающих разбитых ботинках. Теперь он купил новый костюм, чтобы вернуться; синий в полоску, жилет и всё-за-одиннадцать долларов на Третьей авеню, с часами и часовой цепочкой, и с портативной пишущей машинкой, на которой он собирался начать писать в пансионе в Денвере, лишь только он устроится там на работу. На прощание мы пообедали сосисками и бобами в Райкере на Седьмой авеню, а затем Дин сел в автобус, который сказал «Чикаго» и укатил в ночь. Туда и отправился наш ковбой. Я пообещал себе двинуть тем же путём, когда весна в самом деле начнёт цвести и откроет землю.

И именно так начался весь мой дорожный опыт, и то, что должно было случиться, слишком фантастично, чтобы о нём не рассказать.

И ещё, это случилось не только потому, что я был писателем и нуждался в новых впечатлениях, и мне хотелось узнать Дина поближе, и не только потому, что моя жизнь в кампусе подошла к концу цикла и сошла на нет, но ещё и потому, что каким-то образом, несмотря на различие наших характеров, он напомнил мне некоего давно утраченного брата; вид его страждущего костлявого лица с длинными баками и напряжённой мускулистой потной шеей заставлял меня вспомнить своё детство рядом с отстойниками красилен и купальнями в Патерсоне на берегах Пассаика. Грязная рабочая одежда сидела на нём так ладно, что вы не смогли бы заказать лучший фасон у обычного портного, такую можно приобрести лишь у Природного Закройщика Естественной Радости, как это и сделал Дин, среди своих напрягов. И в его возбуждённой речи я снова услышал голоса старых приятелей и братьев под мостом, среди мотоциклов, развешенного белья и сонных дневных порогов, где мальчишки играли на гитарах, тогда как их старшие братья работали на мельницах. Все мои нынешние друзья были «интеллектуалами» – Чад, этот антрополог-ницшеанец, Карло Маркс с его безумной сюрной низкой серьезной крикливой манерой говорить, Старый Буйвол Ли с его критикой всего-на-свете – или же они были преступниками в бегах, такими как Элмер Хассел с его хиповой ухмылкой; или вот Джейн Ли, когда она лежит на восточном покрывале своего канапе и фыркает над Нью-Йоркером. Но интеллект Дина был таким же оформленным, сияющим и полным, однако без утомительной интеллектуальности. И его «преступность» не была чем-то вызывающим и презрительным; это был дикий взрыв американской радости; это был Запад, западный ветер, ода Равнин, что-то новое, долгое пророчество, долгое грядущее (он всего лишь угонял машины, чтобы покататься с ветерком). И ещё, все мои нью-йоркские друзья пребывали в негативной, кошмарной позиции, отрицая общество и толкуя свои усталые книжные, политические или психоаналитические взгляды, но Дин всего лишь крутился в обществе, желая хлеба и любви; ему было всё равно, как: «лишь бы я только мог достать эту маленькую девочку с маленькой штучкой между ног, мальчик», и «столько, сколько мы сможем съесть, сынок, ты меня слышишь? Я голоден, я умираю от голода, давай пожрём прямо сейчас!» – и мы принялись за еду, о чём и говорит Екклесиаст: «вот ваша доля под солнцем».

Западный родственник солнца, Дин. Хотя моя тётя и говорила, что он мне доставит тревог.

Я был готов услышать новый зов и увидеть новые горизонты, и поверить в это, я был для этого достаточно молод; и какая-то доля тревог или даже то, что Дин может бросить меня, своего приятеля, так что я, как потом и случилось, окажусь на голодных тротуарах и больничных койках – какое это имело значение? Я был молодым писателем, и я рвался вперёд. Я знал, что там будут девушки, видения, там будет всё; где-нибудь на этом пути мне будет вручена жемчужина.

2

В июле 1947 года, сэкономив около пятидесяти долларов от старых ветеранских льгот, я был готов двинуть на Западное побережье. Мой друг Реми Бонкёр написал мне из Сан-Франциско, что я мог приехать и отправиться с ним в кругосветное плавание. Он клялся, что сможет устроить меня в машинное отделение. Я написал ему и сказал, что буду доволен любым старым грузовым судном, если смогу совершить несколько долгих поездок по Тихому океану и вернуться с достаточным количеством денег, чтобы содержать себя в доме моей тёти, пока я закончу книгу. Он сказал, что в Милл-Сити у него есть домик, и у меня будет всё время мира, чтобы писать там, пока мы пройдём канитель устройства на судно. Он жил с девушкой по имени Ли Энн; он сказал, что она изумительно готовит, и всё будет клёво. Реми был моим старым школьным приятелем, французом, выросшим в Париже, и в самом деле безумным малым – впрочем, я не знал, насколько безумным он был в это время. Так что он ждал меня через десять дней. Моя тётя полностью одобрила мою поездку на Запад; она сказала, что это пойдёт мне на пользу, я всю зиму так много работал и слишком много сидел на одном месте; она даже не возразила, когда я сообщил ей, что мне придётся двинуть автостопом. Она хотела лишь одного, чтобы я вернулся целым. Поэтому, оставив на столе мою большую доведённую до середины рукопись и в последний раз свернув мои удобные домашние простыни, однажды утром я вышел из дома со своей холщовой сумкой, в которой лежало лишь самое необходимое, и двинул к Тихому океану, имея пятьдесят долларов в кармане.

В Патерсоне я месяцами рассматривал карты Соединенных Штатов, и даже читал книги о пионерах, смакуя такие названия как Платт и Симаррон; и на дорожной карте была одна длинная красная линия под названием 6-е шоссе, от самого кончика Кейп-Кода прямо к Эли в Неваде и оттуда вниз к Лос-Анджелесу. Я буду всю дорогу до Эли держаться 6-го шоссе, сказал я себе и уверенно двинулся в путь. Чтобы добраться до него, надо было подняться к Медвежьей горе.

С мечтой о том, что я буду делать в Чикаго, в Денвере, и наконец во Фриско, я доехал на подземке Седьмой авеню до конца линии на 242-й улице и там сел на трамвай в Йонкерс; в центре Йонкерса я пересел на загородный трамвай и выехал за городскую черту на восточном берегу Гудзона. Если вы уроните розу в Гудзон в его таинственном источнике в Адирондаке, подумайте обо всех местах, по которым она проплывёт, прежде чем навсегда выйдет в море, – подумайте об этой прекрасной долине Гудзона. Отсюда я уже ехал стопом. Пять стопов один за другим вывели меня к желаемому мосту у Медвежьей горы, где 6-е шоссе выходило из Новой Англии. Когда я сошёл, начался ливень. Это была гористая местность. 6-е шоссе переходило через реку, делало круг по кольцевой развязке и исчезало в глуши. Мало того, что не было никакого движения, так ещё и дождь лил как из ведра, и от него негде было укрыться. Мне пришлось встать под сосны; это не помогло; я начал ныть, ругаться и бить себя по голове за то, что я такой дурак. Я был в сорока милях к северу от Нью-Йорка; всю дорогу я тревожился о том, что в этот мой большой стартовый день я двигался только на север, а не на желанный запад. И вот я завис в самой северной точке. Я пробежал четверть мили до заброшенной милой заправочной станции в английском стиле и встал под каплющим карнизом. Высоко над моей головой огромная волосатая Медвежья гора посылала вниз раскаты грома, вселявшие в меня страх Божий. Я мог видеть только дымчатые деревья и мрачную глушь, уходящую к небесам. «Какого чёрта я здесь делаю?» – я проклял всё и заскулил про Чикаго. – «Все они сейчас отлично проводят время, но это они, а меня там нет, и когда я там буду?» – и так далее. Наконец на нерабочей заправке остановилась машина; мужчина и две женщины хотели взглянуть на карту. Я подошёл к ним и махал руками под дождём; они совещались; конечно, я выглядел как маньяк, с моими мокрыми волосами и моей сырой обувью. Мои ботинки, где ещё найдёшь такого дурака, были мексиканские хуарачи, все в дырочках как сито, не самые подходящие для дождливого вечера в Америке и мокрой дорожной ночи. Но они взяли меня и отвезли на север в Ньюбург, что я счёл лучшим вариантом, чем просидеть всю ночь в глуши у Медвежьей горы. «Кроме того», – сказал мужчина, – «по 6-му мало кто ездит. Чтобы добраться в Чикаго, лучше проехать в Нью-Йорке через туннель Холланда и оттуда на Питтсбург», – и я знал, что он прав. Это была моя мечта, и она провалилась, наивная идея о том, как классно пересечь Америку по одной большой красной линии вместо того, чтобы мыкаться по разным шоссе и дорогам.

В Ньюбурге дождь прекратился. Я спустился к реке, и мне пришлось ехать обратно в Нью-Йорк на автобусе с группой школьных учителей, возвращавшихся с выходных в горах – они болтали без умолку бла-бла-бла, а я сердился из-за впустую потраченных денег и времени, говоря самому себе, что я хотел двинуть на запад, и вот целый день до самого вечера ездил вверх и вниз, на север и на юг, как то, что не может начаться. И я поклялся, что завтра буду в Чикаго, и для этого сяду на автобус до Чикаго, потратив большую часть моих денег, и мне на это плевать, лишь бы я завтра оказался в Чикаго.

3

Это была обычная автобусная поездка с плачущими младенцами и жарким солнцем, и местный народ сходил в одном городке Пени за другим, пока мы не вырулили на равнину Огайо и покатили по ней без остановок, вверх до Аштабулы и прямиком через ночную Индиану. Я приехал в Чи рано утром, снял комнату в Y и лёг поспать с весьма небольшим количеством долларов в кармане. Я пошёл прогуляться по Чикаго после хорошего дневного сна.

Ветер с озера Мичиган, боп на Петле, долгие прогулки по Южному Халстеду и Северному Кларку, и один длинный выход в джунгли после полуночи, где полицейский автомобиль следил за мной как за подозрительной личностью. В это время, в 1947 году, боп как безумный распространился по всей Америке. Парни на Петле дули, но несколько выдохшись, поскольку боп находился между периодом Орнитологии Чарли Паркера и другим периодом, который начался с Майлса Дэвиса. И вот я сидел там, слушая этот звук света, который боп открыл для всех нас, и думал обо всех моих друзьях от одного конца страны до другого, и как они все пребывали на одних огромных задворках, делая что-то неистовое и безумное. И впервые в своей жизни, на следующий день, я двинул на Запад. Это был тёплый и замечательный день для автостопа. Чтобы выбраться из невероятных переплетений чикагской дорожной сети, я сел на автобус до Джолиета, Иллинойс, проехал мимо Джолиетской тюрьмы, встал прямо на выезде из города после прогулки по его лиственным тротуарам и начал голосовать. Весь путь из Нью-Йорка до Джолиета я проделал на автобусе, истратив больше половины своих денег.

Первым меня подобрал динамитный грузовик с красным флажком, около тридцати миль вглубь огромного зелёного Иллинойса, его водитель высадил меня там, где 6-е шоссе, по которому мы ехали, пересекает 66-е шоссе, прежде чем они оба стреляют на запад на невероятные расстояния. Примерно в три часа пополудни, после яблочного пирога и мороженого в придорожном ларьке, рядом со мной остановилась женщина в небольшом купе. Я ощутил прилив радости, когда побежал за машиной. Но она была женщиной среднего возраста, фактически матерью таких сыновей, как я, и хотела, чтобы кто-нибудь помог ей доехать до Айовы. Я был к её услугам. Айова! Не так далеко от Денвера, и как только я доберусь до Денвера, я смогу расслабиться. Она сидела за рулём первые несколько часов, настояв в одном месте на посещении старой церкви, как если бы мы были туристами, а затем я сел за руль и, хотя я не очень хороший водитель, чисто проехал остаток Иллинойса до Давенпорта в Айове через Рок-Айленд. И здесь впервые в своей жизни я увидел мою любимую реку Миссисипи, сухую в летней дымке, с низкой водой, с огромным прогорклым запахом, она пахнет как влажное тело самой Америки, ведь она его омывает. Рок-Айленд – железнодорожные пути, сараи, небольшой центр города; и мост в Давенпорт, примерно такой же город, весь пропахший опилками под тёплым солнцем среднего запада. Отсюда леди надо было ехать в её родной городок Айовы по другому шоссе, и я сошёл.

Солнце садилось. После нескольких банок холодного пива я дошёл до окраины городка, и это была долгая прогулка. Все мужчины возвращались домой с работы, в железнодорожных кепках, бейсбольных кепках, всевозможных кепках, как после работы в любом городке. Один из них подвёз меня до вершины холма и оставил на одиноком перекрёстке на краю прерии. Там было прекрасно. Мимо проезжали одни лишь фермеры; они бросали на меня подозрительные взгляды, они звенели, коровы возвращались домой. Ни одного грузовика. Несколько машин промчалось мимо. Проехал парень на машине с форсажем, с длинным шарфом. Солнце совсем зашло, и я стоял в фиолетовой тьме. Теперь мне сделалось страшно. В сельской Айове не горело ни огонька; через минуту никто меня уже не заметит. К счастью, человек, ехавший назад в Давенпорт, подвёз меня до центра города. Однако я вновь был там, откуда стартовал.

Я пошёл посидеть на автобусной станции и это обдумать. Я съел ещё один яблочный пирог и мороженое; это практически всё, чем я питался по всей стране, я знал, что это питательно и уж точно вкусно. Я решил рискнуть. Я сел на автобус в центре Давенпорта, понаблюдав полчаса за официанткой в кафе на автостанции, и поехал на выезд из города, но в этот раз возле заправок. Здесь гремели большие грузовики, и через две минуты один из них тормознул для меня. Я побежал к нему со всей своей рыдающей душой. И что за водитель – большой, грузный водитель грузовика со сверкающими глазами и хриплым грубым голосом, он просто хлопнул и вдарил по педалям, и погнал свою махину и почти не обращал на меня внимания. Так что я смог малость отдохнуть своей уставшей душой, ведь одна из самых больших проблем автостопа – это необходимость разговаривать с бесчисленными людьми, чтобы они поняли, что не ошиблись, когда тебя подбирали, и почти развлекать их, а это большой напряг, когда ты едешь так всю дорогу и не планируешь спать в отелях. Чувак заорал над ревущим движком, и мне надо было заорать ему в ответ, а потом мы расслабились. И он гнал её прямо в Айова-Сити и выкрикивал мне самые смешные истории о том, как он обходил закон в каждом городке с несправедливым ограничением скорости, повторяя снова и снова: «Этим проклятым копам не догнать мою жопу!» И только мы въехали в Айова-Сити, он увидел сзади нас другой грузовик, и поскольку в Айова-Сити ему надо было свернуть, он мигнул задними фарами другому парню и тормознул, чтобы я соскочил, что я и сделал со своей сумкой, и другой грузовик, признав этот обмен, тормознул для меня, и снова, во мгновение ока, я сижу в другой большой высокой кабине, всё готово, чтобы ехать сотни миль через ночь, и вот я счастлив! И новый водитель был таким же безумным, как прежний, и так же орал, и всё, что мне надо было сделать, это откинуться назад и катить дальше. Теперь я мог видеть Денвер, как смутный мираж впереди, как Землю Обетованную, далеко под звездами, за прерией Айовы и равниной Небраски, и я мог видеть великолепный Сан-Франциско поверх всех пределов, как алмазы в ночи. Пару часов он гнал вперёд и трепался, а затем в одном городке в Айове, где несколько лет спустя нас с Дином остановили по подозрению в том, что наш Кадиллак был краденым, он поспал в кресле несколько часов. Я тоже вздремнул и прогулялся вдоль одиноких кирпичных стен, освещенных единственным фонарём, где прерия набухала в конце каждой маленькой улицы, и запах кукурузы был как ночная роса.

Он проснулся на рассвете. Мы взревели, и час спустя дым Де-Мойна показался впереди над зёлеными кукурузными полями. Теперь ему надо было позавтракать, и он хотел сделать это по-простому, поэтому я отправился прямиком в Де-Мойн, примерно в четырёх милях, меня подвезли туда двое юношей из университета Айовы; и было так странно сидеть в их новой брендовой уютной машине и слышать, как они говорят об экзаменах, когда мы плавно ехали к городу. Теперь я хотел проспать целый день. Поэтому я пошел в Y, чтобы взять комнату; у них её не было, и я инстинктивно спустился к путям – их в Де-Мойне хватало – и набрёл на мрачный старый отель Равнин рядом с круговым локомотивным депо, и проспал там долгий день на большой чистой жёсткой белой кровати с грязными надписями, выцарапанными на стене рядом с моей подушкой, и выцветшие жёлтые шторы закрыли дымчатую сцену товарной станции. Я проснулся, когда солнце стало краснеть; и это был особый момент в моей жизни, самый странный из всех, ведь я не знал, кто я такой – вдали от дома, призрачный и усталый от поездки, в дешёвом номере, где я никогда раньше не был, я слушал шипение пара снаружи, скрип старого дерева гостиницы, шаги наверху и все печальные звуки, я смотрел на трещины высокого потолка и в самом деле не знал, кто я такой, каких-то пятнадцать странных секунд. Я не был напуган; я просто был кем-то другим, таким незнакомцем, и вся моя жизнь была иллюзорной жизнью, жизнью призрака. Я был на полпути через Америку, на разделительной черте между Востоком моей юности и Западом моего будущего, и, может быть, именно потому это случилось здесь и сейчас, в этот странный и красный день.

Но мне надо было идти и перестать ныть, так что я взял свою сумку, попрощался со старым хозяином отеля, сидевшим у своей плевательницы, и пошёл поесть. Я съел аппетитный пирог и мороженое – чем глубже в Айову, тем они были лучше: пирог побольше, мороженое побогаче. И куда бы я ни смотрел в тот день в Де-Мойне, всюду были самые красивые девушки. Они шли домой после школы, – но сейчас у меня не было времени на такие мысли, и я пообещал себе бал в Денвере. Карло Маркс был уже в Денвере; Дин был там; Чад Кинг и Тим Грей были там, это их родной город; Мэрилу была там; а ещё там была известная могучая кучка, в которую входили Рэй Роулинс и его прекрасная белокурая сестра Бэйби Роулинс; две официантки, которых знал Дин, сёстры Беттанкур; и даже Роланд Мейджор, мой старый литературный приятель из колледжа, тоже был там. Я ждал их всех с радостью и предчувствием. Поэтому я прошёл мимо симпатичных девушек, а самые красивые девушки на свете живут в Де-Мойне.

Чувак со своего рода станком на колесах, грузовиком с инструментами, который он вёл стоя, как современный молочник, завёз меня на длинный подъём, где меня сразу же подобрал фермер, ехавший с сыном в Адель в Айове. В этом городке, под большим вязом возле заправки, я познакомился с другим стопщиком, типичным ньюйоркцем, ирландцем, он большую часть своих лет проработал на почтовом грузовике и теперь направлялся к своей девушке в Денвер и к новой жизни. Я думаю, что он убегал от чего-то в Нью-Йорке, скорее всего, от закона. Он был настоящий красноносый молодой алкаш лет тридцати, и он бы мне весьма докучал, хотя мои чувства были остры к любой человеческой дружбе. На нём был тонкий свитер и мешковатые штаны, и у него с собой ничего не было – только зубная щетка и носовые платки. Он сказал, что нам следует двинуть вместе. Мне пришлось отказать ему, поскольку на дороге он выглядел весьма жутко. Но мы двинулись вместе, и нас подхватил молчаливый мужчина из Стьюарта, Айова, и в этом городке мы в самом деле сели на мель. Мы простояли в Стьюарте перед железнодорожной станцией, ожидая стопа на запад, покуда не село солнце, добрых пять часов, бездельничая, сначала я рассказывал о себе, затем он рассказывал сальные анекдоты, потом мы просто пинали гальку и издавали глупые звуки всякого рода. Нам стало скучно. Я решил потратить доллар на пиво; мы пошли в старый салун в Стьюарте и выпили несколько кружек. Там он напился так же, как дома по вечерам на своей Девятой авеню, и радостно вопил мне на ухо все убогие мечты своей жизни. Он мне вроде как нравился; и не потому, что он был хорошим человеком, как оно потом оказалось, но из-за его энтузиазма. Мы вернулись на дорогу в темноте, и, конечно, никто не останавливался, и никого не было. Это продолжалось до трёх часов утра. Мы провели некоторое время, пытаясь заснуть на скамейке внутри вокзала, но телеграф щёлкал всю ночь, и мы не могли заснуть, и большие товарняки громыхали снаружи. Мы не знали, как поймать правильный состав; мы никогда этого раньше не делали; мы не знали, идут ли они на восток или на запад, и как это узнать, и какие выбрать вагоны, платформы или порожние рефрижераторы, и так далее. Поэтому, когда незадолго до рассвета пришёл автобус на Омаху, мы сели на него и присоединились к спящим пассажирам – я заплатил за его проезд, как и за свой. Его звали Эдди. Он напомнил мне моего двоюродного брата из Бронкса. Вот почему я с ним связался. Он был как старый приятель, улыбчивый добряк, с которым можно пошутить.

Мы прибыли в Каунсил-Блафс на рассвете; я осмотрелся по сторонам. Всю зиму я читал о больших фургонных караванах, которые собирались там на совет, прежде чем отправится по тропам Орегона и Санта-Фе; и, конечно, теперь это были только милые пригородные коттеджи одного и того же вида, все на мрачном сером рассвете. Затем Омаха и, Бог не даст соврать, первый ковбой, которого я увидел, он брёл вдоль унылых стен оптовых мясных складов в своей десятигаллонной шляпе и техасских ботинках, похожий на любого разбитного персонажа кирпичных рассветов Востока, не считая прикида. Мы сошли с автобуса и поднялись на длинную гряду, которую тысячелетиями намывала могучая Миссури, на берегу которой стоит Омаха, вышли по ней за город и стали голосовать. Нас немного подвёз богатый владелец ранчо в десятигаллонной шляпе, и он сказал нам, что долина Платт столь же широка, как долина Нила в Египте, и, когда он это сказал, я увидел огромные деревья вдали, которые змеились вместе с руслом реки и огромными зелёными полями вокруг него, и почти согласился с ним. Потом, когда мы стояли на другом перекрестке, рядом с нами притормозил другой ковбой, ростом в шесть футов в скромной полугаллоновой шляпе, он позвал нас и захотел узнать, может ли кто из нас порулить. Конечно, Эдди мог порулить, у него были права, а у меня нет. У ковбоя были две машины, которые он гнал назад в Монтану. Его жена ждала в Гранд-Айленде, и он хотел, чтобы мы довели туда одну из машин, и она там на неё села. Он поехал северной стороной, и это был предел нашей с ним поездки. Но это были добрые сто миль в сторону Небраски, и, конечно, мы на это решились. Эдди вёл машину один, а мы с ковбоем катили за ним, и как только мы выехали из города, Эдди выжал девяносто миль в час из явного буйства. «Чёрт возьми, что делает этот парень!» – крикнул ковбой и рванул за ним. Это стало похоже на гонку. На минуту я подумал, что Эдди хочет уйти вместе с машиной – и, насколько я его знал, именно это он и пытался сделать. Но ковбой прицепился к нему и догнал его, и нажал на клаксон. Эдди замедлился. Ковбой попробовал притормозить. «Чёрт, парень, на этой скорости можно порвать шину. Ты не мог бы ехать чуть медленнее?»

«Будь я проклят, разве я ехал на девяноста?» – сказал Эдди. – «Я не понял этого на ровной дороге».

«Чуть спокойнее, и мы вместе доберёмся до Гранд-Айленда».

«Ладно». И мы продолжили нашу поездку. Эдди успокоился и наверное даже задремал. Так мы проехали сотню миль через Небраску, вдоль извилистой Платт с её зелёными полями.

«Во время депрессии», – сказал мне ковбой, – «я катался на товарняках хотя бы раз в месяц. В те дни можно было видеть сотни людей на платформах или в вагонах, и это были не просто бродяги, но самые разные люди без работы, и они переезжали из одного места в другое, а некоторые просто странствовали. Так было по всему Западу. Тормозным кондукторам в те дни до тебя не было дела. Я не знаю, как с этим сейчас. Небраска мне не нужна. В середине тридцатых этот край был большим пылевым облаком, насколько видел глаз. Нечем было дышать. Земля была чёрной. Я был здесь в те дни. Я думаю, Небраску можно вернуть индейцам. Я ненавижу это чёртово место больше любого другого на свете. Сейчас мой дом в Монтане – Миссула. Как-нибудь приезжайте туда, и вы увидите страну Бога». Позже днём я заснул, когда он устал говорить, – он был знатный болтун.

Мы остановились перекусить. Ковбой решил заняться запаской, а мы с Эдди уселись в какой-то домашней закусочной. Я услышал раскатистый смех, самый раскатистый смех на свете, и в заведение вошёл сыромятный фермер стародавней Небраски с компанией других парней; его хриплые крики неслись в тот день над равнинами по всему их серому миру. Все остальные смеялись вместе с ним. У него не было забот в этом мире, и он с огромным уважением относился ко всем. Я сказал себе: «Послушай, как смеётся этот человек». Это Запад, вот я на Западе. Войдя в закусочную, он обратился к Мау по имени, и она приготовила самый сладкий вишнёвый пирог в Небраске, а я взял кусок с шариком мороженого на вершине. «Мау, поджарь-ка мне каких-нибудь харчей, пока я не начал есть их сырыми или не выкинул ещё какую-нибудь глупость». И он сел на табуретку и началось хи хи хи хи. «И брось туда малость бобов». Это был дух Запада, он сидел прямо рядом со мной. Я хотел бы узнать всю его сырую жизнь, и какого чёрта он делал тут все свои годы, кроме смеха и крика. Вааууу, сказал я своей душе, и наш ковбой вернулся, и мы поехали в Гранд-Айленд.

Мы добрались туда в один миг. Он пошёл за своей женой и навстречу своей судьбе, а мы с Эдди двинули дальше. Нас подвезла пара молодых приятелей – ковбоев, тинэйджеров, деревенских парней в кузовной колымаге – они высадили нас где-то на трассе под слабым моросящим дождём. Затем старик, не сказавший ни слова – и Бог знает, почему он нас подобрал, – отвёз нас в Шелтон. Здесь Эдди одиноко стоял на дороге напротив глазевшей на нас кучки низких, приземистых индейцев из Омахи, которым некуда было идти и нечего делать. За дорогой были ж/д пути и цистерна с водой с надписью «ШЕЛТОН». «Чёрт возьми, – с удивлением сказал Эдди, – я уже был в этом городке. Это было давно, во время войны, ночью, поздно ночью, когда все спали. Я вышел на платформу покурить, мы стояли в настоящем нигде и там было черно как в преисподней, а я гляжу вверх и вижу надпись «ШЕЛТОН» на цистерне с водой. Состав идёт к океану на запад, все храпят, всякий чёртов тупой сосунок, мы задержались всего на несколько минут, загружая уголь или что-то ещё, и тронулись. Чёрт побери этот Шелтон! С тех самых пор я ненавижу это место!» Так мы застряли в Шелтоне. Как и в Давенпорте, Айова, все машины почему-то были фермерскими, и время от времени проезжал туристический автомобиль, что ещё хуже, когда старики сидят за рулём, а их жены указывают на достопримечательности или изучают карты, и сидят, глядя на всё с подозрительными лицами.

Морось усилилась, и Эдди замёрз; он был одет совсем легко. Я вынул из моей холщовой сумки шерстяную рубашку в клетку, и он её надел. Ему стало малость лучше. Я начал кашлять. Я купил капли от кашля в каком-то индейском ларьке под навесом. Я зашёл в маленькое почтовое отделение два-на-четыре и отправил тёте грошовую открытку. Мы вернулись на серую дорогу. Перед нами была эта надпись, «ШЕЛТОН», на баке с водой. Рок-Айленд напомнил о себе. Мы видели, как лица пульмановских пассажиров проносились мимо. Поезд громыхал по равнинам в сторону наших стремлений. Дождь усилился.

Высокий долговязый парень в галлонной шляпе остановил свою машину на другой стороне дороги и пошёл в нашу сторону; он был похож на шерифа. Мы тайком подготовили наши истории. Он не спешил переходить. «Вы, парни, куда-то едете или просто едете?» Мы не поняли его вопроса, а это был чертовски хороший вопрос.

«Что?» – вырвалось у нас в ответ.

«Ну, у меня есть небольшой карнавал в нескольких милях вниз по дороге, и я ищу расторопных парней, желающих подзаработать. У меня есть концессия на рулетку и концессия на кольцеброс, это когда бросают кольца на штыри. Парни, как насчёт на меня поработать? Я плачу тридцать процентов от выручки».

«А как насчёт комнаты и еды?»

«Могу предложить вам койку, но без еды. Есть будете в городке. Мы тут малость путешествуем. – Мы задумались. – Это хорошая возможность», – сказал он и терпеливо ждал, пока мы определимся. Мы чувствовали себя как дураки и не знали, что сказать, и я, например, не хотел зацикливаться на карнавале. Я чертовски спешил добраться к своей шайке в Денвере.

Я сказал: «Не знаю, я тороплюсь, и не думаю, что у меня есть время». Эдди сказал то же самое, и старик махнул рукой, небрежно подошёл к своей машине и уехал. Вот и всё. Мы посмеялись над ним и попытались представить, как бы это было. У меня были видения тёмной и пыльной ночи на равнинах, и лица семей Небраски, проходящих мимо, с их розовыми детьми, как они смотрят на всё с благоговением, и я знаю, что ощущал бы себя самим дьяволом, надувая их всеми этими дешёвыми карнавальными трюками. И колесо обозрения, вращающееся в темноте Равнин, и, всемогущий Бог, грустная музыка карусели, и моё желание добраться до своей цели – и сон в какой-то золочёной повозке на ложе из мешковины.

Эдди оказался довольно расторопным попутчиком. Мимо проезжал какой-то смешной тарантас, управляемый стариком; он был сделан из алюминия, как квадратная коробка, – вроде бы дом на колёсах, но странный, безумный самодельный дом на колёсах из Небраски. Он катился очень медленно и остановился. Мы подскочили; он сказал, что может взять только одного; не говоря ни слова, Эдди заскочил на него и чуть дрогнул от моего взгляда, в моей шерстяной рубашке в клетку. Ну что же, я послал своей рубашке воздушный поцелуй; этакий сантимент, не более того. Я прождал в нашем личном богобоязненном Шелтоне довольно долго, несколько часов, и я думал, что уже вечер; на самом деле это был только поздний полдень, но темно. Денвер, Денвер, как мне добраться до Денвера? Я уже собирался сдаться и сесть за кофе, когда рядом остановился очень даже новый автомобиль, которым управлял молодой парень. Я подбежал как безумный.

«Ты куда?»

«Денвер».

«Ну, я могу подвезти тебя на сто миль по трассе».

«Классно, классно, ты спас мне жизнь».

«Раньше я сам ездил стопом, поэтому всегда подбираю попутчика».

«Я бы тоже, если бы у меня была машина». Мы говорили, и он рассказал мне о своей жизни, которая была не особенно интересной, и я немного поспал и проснулся сразу за городком Готенбергом, где он меня высадил.

4

Это была самая лучшая поездка в моей жизни: грузовик с платформой, на которой лежали шесть или семь парней, а водители, два молодых белокурых фермера из Миннесоты, подбирали по дороге каждую живую душу – самая улыбчивая и весёлая деревенская пара, какую вы когда-либо видели, оба в х/б рубашках и комбинезонах, и только; оба серьёзные, с сильными запястьями и с широкой как-дела улыбкой для всех и вся, что встречалось у них на пути. Я подбежал и спросил: «Есть место?» Они сказали: «Давай, садись, места хватит на всех».

Я не успел забраться в кузов, а грузовик уже взревел; я качнулся, один из ездоков подхватил меня, и я сел. Кто-то передал мне бутылку сивухи, почти пустую. Я сделал большой глоток в диком, лирическом, моросящем воздухе Небраски. «Ух ты, поехали!» – крикнул пацан в бейсболке, и они разогнали грузовик до семидесяти и обходили всех на дороге. «Мы катим на этом сучонке, начиная с Де-Мойна. Эти парни прут без остановки. Время от времени надо кричать, чтобы поссать, иначе приходится ссать на ходу, и держись, братан, держись».

Я оглядел компанию. Там были два молодых пацана-фермера из Северной Дакоты в красных бейсболках, это стандартная кепка тамошних пацанов, и они направлялись за урожаями; их старики разрешили им уехать на лето. Там были два молодых городских пацана из Коламбуса, Огайо, футболисты из средней школы, жевательные резинки, подмигивание, пение на ветру, и они сказали, что они путешествуют стопом по Штатам в течение лета. «Мы едем в Лос-Анджелес!» – кричали они.

«Что вы там позабыли?»

«Чёрт, мы не знаем, какая разница».

Ещё там был стройный высокий парень с хитрым взглядом. «Ты откуда?» – спросил я. Я лежал рядом с ним на платформе; там нельзя было сидеть без прыжков, у неё не было ограждения. Он медленно повернулся ко мне, открыл рот и сказал: «Мон-та-на».

Наконец там был Миссисипи Джен со своим подопечным. Миссисипи Джен был маленьким смуглым парнем, он разъезжал по всей стране на товарняках, тридцатилетний бродяга, однако похожий на юношу, так что трудно было точно сказать, какого он возраста. Он сидел на досках, скрестив ноги, глядя поверх полей, сотни миль ничего не говоря, и наконец в какой-то момент он повернулся ко мне и сказал: «Куда ты едешь?» Я сказал, что в Денвер.

«У меня там сестра, но я не видел её несколько лет». Его язык был мелодичным и медленным. Он не суетился. Его подопечный был шестнадцатилетним высоким блондином, тоже в обносках; они носили старую одежду, почерневшую от сажи железных дорог и грязи вагонов и спанья на земле.

Белокурый юноша тоже не суетился, и, казалось, он от чего-то убегал, и похоже, что от закона, и он смотрел прямо перед собой и облизывал свои губы в беспокойной мысли. Монтана Слим время от времени пытался с ними заговорить с сардонической и намекающей улыбкой. Они не обращали на него внимания. Слим был сплошным намёком. Я боялся его длинной глупой усмешки, которой он смотрел прямо тебе в лицо как полудурок.

«У тебя есть деньги?» – спросил он.

«Ни фига, может хватит на пинту виски, пока я доеду до Денвера. А у тебя?»

«Я знаю, где раздобыть самую малость».

«Где?»

«Где угодно. Ты всегда можешь облапошить человека в переулке, не так ли?»

«Да, я думаю, ты можешь».

«Я-то да, если будет надо. Я еду в Монтану, чтобы увидеть отца. Мне придётся сойти с этой хрени в Шайенне и двинуть вверх другим путём. Эти помешанные едут в Лос-Анджелес».

«Прямо туда?»

«Всю дорогу – если тебе в Лос-Анджелес, тебя подвезут».

Я задумался; мысль о том, что за ночь можно проскочить Небраску, Вайоминг и поутру пустыню Юта, а затем так же днём пустыню Невада и на самом деле прибыть в Лос-Анджелес в обозримое время, почти заставила меня изменить свои планы. Но мне было надо в Денвер. Мне тоже надо сойти в Шайенне и двинуть стопом девяносто миль к югу до Денвера.

Я был рад, когда двое фермеров из Миннесоты, которым принадлежал грузовик, решили остановиться в Норт-Платте и поесть; я хотел на них посмотреть. Они вышли из кабины и улыбнулись нам всем. «Поссать!» – сказал один. «Время поесть!» – сказал другой. Но деньги на еду были только у них. Мы побрели за ними в ресторан, которым управляла кучка женщин, и сидели за своими гамбургерами и кофе, пока они паковали огромные блюда, как будто вернулись на кухню своей матери. Они были братьями; они перевозили сельскохозяйственную технику из Лос-Анджелеса в Миннесоту и зарабатывали хорошие деньги. Поэтому, когда они шли порожняком на побережье, они подбирали всех по дороге. Они сделали это около пяти раз; у них было до чёртиков времени. Им всё нравилось. Они никогда не переставали улыбаться. Я попытался заговорить с ними – глупая попытка с моей стороны задружить с капитанами нашего корабля – и единственным ответом были две солнечные улыбки и большие белые кукурузные зубы.

Все пошли за ними в ресторан, кроме двух бродяг, Джина и его мальчика. Когда мы вернулись, они так и сидели в грузовике, несчастные и безутешные. Стало темнеть. Водители покурили; я ухватился за шанс пойти и купить бутылку виски, чтобы согреться в холодном ночном стремительном воздухе. Они улыбнулись, когда я сказал им об этом. «Давай побыстрее».

«Вы можете сделать пару глотков!» – успокоил их я.

«О нет, мы не пьём, давай».

Монтана Слим и двое школьников бродили со мной по улицам Норт-Платта, пока я не нашёл лавку с виски. Они сбросились, Слим добавил ещё немного, и я купил бутылку. Высокие, угрюмые люди наблюдали за нами из домов с фальшивыми фасадами; вдоль главной улицы шёл ряд домов, похожих на квадратные коробки. За каждой печальной улицей виднелись огромные равнины. В здешнем воздухе я ощутил что-то иное, и я не знал, что это было. Через пять минут я был готов. Мы вернулись к грузовику и покатили. Быстро темнело.

Все сделали по глотку, и вдруг я взглянул, и зелёные поля Платта начали исчезать, а вместо них, так далеко, что не видно конца, появились длинные плоские пустоши песка и полыни. Я был поражён.

«Что это, чёрт возьми?» – закричал я Слиму.

«Это начало пастбищ, парень. Дай-ка ещё глотнуть».

«Опа!» – закричали школьники. – «Коламбус, пока! Что бы сказали Спарки и пацаны, если бы они сюда попали. Ё-моё!»

Водители спереди поменялись; новый брательник разогнал грузовик до предела. Дорога тоже изменилась: горбом посредине, с мягкими плечами и кюветом с обеих сторон глубиной около четырёх футов, так что грузовик скакал и раскачивался с одной стороны дороги на другую – чудесным образом только когда не было машин на встречке – и я думал, что все мы сделаем сальто. Но они были крутыми водителями. Как этот грузовик справился с куском Небраски – куском, торчащим над Колорадо! Вскоре я понял, что наконец оказался над Колорадо, хотя официально ещё не в нём, но если смотреть на юго-запад, там будет сам Денвер в нескольких сотнях миль отсюда. Я завопил от радости. Бутылка сделала круг. Появились огромные блестящие звёзды, уходящие вдаль песчаные холмы потускнели. Я чувствовал себя как стрела, которая могла лететь и лететь.

И вдруг Миссисипи Джен повернулся ко мне из своей терпеливой задумчивой позы с ногами крест-накрест, открыл рот, наклонился поближе и сказал: «Эти равнины наводят меня на мысль о Техасе».

«Ты из Техаса?»

«Нет, сэр, я из Грин-виля Музз-сиппи». Так он это сказал.

«А откуда этот мальчик?»

«Он вляпался в какую-то проблему в Миссисипи, и я решил ему помочь. Мальчик никогда не остаётся один. Я забочусь о нём как можно лучше, он всего лишь ребёнок». Хотя Джен был белым, в нём было что-то от мудрого и усталого старого негра, и что-то очень похожее на Элмера Хассела, наркомана из Нью-Йорка, но это был железнодорожный Хассел, странствующий эпический Хассел, пересекающий страну туда и сюда каждый год, на юг зимой и на север летом, и лишь потому, что у него не было места, где бы он мог голову преклонить, не уставая от этого, и ему некуда было идти, кроме как в любую сторону, чтобы катиться под звёздами, и особенно – под звёздами Запада.

«Я был в Огдене пару раз. Если хочешь, поехали в Огден, там у меня есть друзья, у которых можно отсидеться».

«Я еду в Денвер из Шайенна».

«Чёрт, поедем прямо, ты так не будешь разъезжать каждый день».

Это тоже было заманчивое предложение. Что там в Огдене? «Что это за Огден?» – спросил я.

«Это такое место, через которое проезжают почти все парни, и они всегда встречаются там; там ты обязательно кого-нибудь встретишь».

В мои прежние дни я ходил в море с высоким костлявым парнем из Луизианы по имени Биг Слим Хазард, Уильям Холмс Хазард, и он был бродягой по призванию. Маленьким мальчиком он увидел, как один бродяга подошёл попросить у его матери кусок пирога, и она ему его дала, и когда бродяга ушёл по дороге, мальчик спросил: «Ма, кто это такой?» – «Что? Это бро-дя-га». – «Ма, я тоже хочу когда-нибудь стать бро-дя-гой». – «Заткни свой рот, это не для Хазардов». Но он никогда не забывал об этом дне, и когда вырос, после короткого периода игры в футбол в университете Луизианы он стал бродягой. Мы с Биг Слимом провели много ночей, рассказывая истории и сплёвывая табачный сок в бумажные контейнеры. В поведении Джена Миссисипи было что-то настолько напоминающее о Биг Слим Хазарде, что я спросил: «Ты случаем не встречал человека по имени Биг Слим Хазард?»

И он сказал: «Это такой высокий парень с громким смехом?»

«Ну, это на него похоже. Он из Растона, Луизиана».

«Так точно. Луизиана Слим, так его иногда зовут. Да-сэр, я встречался с Биг Слимом».

«А он работал на нефтяных полях Восточного Техаса?»

«Восточный Техас, точно. И теперь он забивает коров».

Это было именно так; и всё же я не мог поверить, что Джин мог на самом деле знать Слима, которого я искал, так или иначе, в течение многих лет. «А он работал на буксирах в Нью-Йорке?»

«Ну, этого я не знаю».

«Я думаю, ты знал его только на Западе».

«Конечно. Я никогда не был в Нью-Йорке».

«Ну, чёрт возьми, я поражён, что ты его знаешь. Это большая страна. И всё же я знал, что ты его должен знать».

«Да-сэр, я отлично знаю Биг Слима. Всегда щедрый со своими деньгами, когда они у него есть. И крутой парень тоже; я видел, как он разгромил полицейского на станции в Шайенне, один удар». Похоже это правда Биг Слим; он всегда практиковал этот удар в воздухе; он выглядел как Джек Демпси, но молодой Джек Демпси, который пил.

«Чёрт!» – Я закричал на ветру, и сделал ещё глоток, и теперь я отлично себя ощущал. Каждый глоток уносился порывом ветра из открытого кузова, уносилось его дурное действие, а хорошее действие тонуло в моем желудке. «Шайенн, вот и я! – так я пел. – Денвер, взгляни на меня».

Монтана Слим повернулся ко мне, указал на мои туфли и прокомментировал с серьёзным видом: «Как ты думаешь, если зарыть их в землю, из них что-нибудь вырастет?» – а другие пацаны услышали его и рассмеялись. Это были самые дурацкие туфли в Америке; я взял их с собой специально, потому что не хотел, чтобы мои ноги потели на горячей дороге, и, кроме как в дождь у Медвежьей горы, они оказались лучшими туфлями для моего путешествия. Так что я рассмеялся вместе с ними. Туфли были уже весьма рваными, кусочки цветной кожи торчали, как кусочки свежего ананаса, а мои пальцы просвечивали. Мы сделали ещё по глотку и опять рассмеялись. Как во сне, мы пролетали через маленькие городки, возникавшие из темноты, мимо длинных цепочек сезонных работников и ковбоев в ночи. Они отслеживали наш путь поворотом головы, и мы видели, как они шлёпали себя по бёдрам, из новой тьмы с другой стороны городка – мы были забавной командой.

В этой стране в это время года полно мужчин; это было время сбора урожая. Пацаны из Дакоты заёрзали. «Давай сойдём, когда он остановит поссать; похоже, здесь много работы».

«Всё, что вам нужно сделать, это двинуть на север, когда его здесь соберут», – советовал Монтана Слим, – «и следовать за урожаем, пока вы не доберетесь до Канады». Пацаны смутно кивали; они не особо нуждались в его советах. Тем временем молодой белокурый беглец сидел всё так же; время от времени Джен выходил из своего буддийского транса над быстрыми тёмными равнинами и что-то нежно шептал мальчику на ухо. Мальчик кивал. Джен заботился о нём, о его настроении и страхах. Я недоумевал, куда, чёрт возьми, они пойдут и что они будут делать. У них не было сигарет. Я отдал им свою пачку, я их так любил. Они были благодарны и добры. Они не просили, я предложил сам. У Монтаны Слима была своя, но он её никому не предлагал. Мы промчались сквозь ещё один городок, миновали ещё одну линию высоких долговязых мужчин в джинсах, слетевшихся на тусклый свет, как мотыльки в пустыне, и вернулись в громадную темноту, а звёзды над головой были чистыми и яркими из-за всё более тонкого воздуха, и мы поднимались на высоты западного плато, примерно на фут за милю, так говорят, и нигде не было деревьев, закрывавших звёзды над горизонтом. Вдруг я увидел капризную белоголовую корову в шалфее у дороги, когда мы промчались мимо. Это было похоже на поездку на поезде, так же устойчиво и так же прямо.

Вскоре мы въехали в городок, замедлились, и Монтана Слим сказал: «Поссать бы», но миннесотцы не остановились и двинули дальше. «Чёрт, мне приспичило», – сказал Слим.

«Давай сбоку», – сказал ему кто-то.

«Ладно, я попробую», – сказал он, и медленно, пока мы все наблюдали, он придвинулся к задней стороне платформы, держась как мог, пока его ноги не свисли. Кто-то постучал в окно кабины, чтобы довести это до сведения братьев. Их большие улыбки сломались, когда они обернулись. И когда Слим был готов начать, сколь бы ненадежным это ни было, они повели грузовик зигзагами на скорости семьдесят миль в час. На мгновение он отшатнулся назад; мы увидели в воздухе китовую струю; он с трудом вернулся в сидячее положение. Они размахивали грузовиком. Ух, он завалился набок, поливая себя. Сквозь грохот мы могли слышать, как он слабо ругается, будто кто-то скулит далеко за холмами. «Чёрт… Чёрт…» Он не понял, что мы делаем это нарочно; он просто боролся, мрачный, как Иов. Закончив это дело, он весь вымок, и теперь ему пришлось согнуться и проползти назад, с самым печальным взглядом, и все смеялись, кроме грустного белокурого мальчика, а миннесотцы ревели в кабине. Я передал ему бутылку, чтобы восполнить отлитое.

«Что за хрен, – сказал он, – они это нарочно?»

«Наверняка».

«Ну, чёрт возьми, я об этом не знал. Я пробовал это в Небраске, и всё вышло без проблем».

Неожиданно мы въехали в городок Огаллала, и тут парни в кабине закричали: «Поссать!», причём с большим удовольствием. Слим угрюмо стоял у грузовика, он упустил свою возможность. Два пацана из Дакоты попрощались со всеми и решили, что здесь они начнут собирать урожай. Мы наблюдали, как они уходят в ночи к хибарам в конце городка, где горели огни, ночной сторож в джинсах сказал, что там живут сезонные рабочие. Мне надо было купить ещё сигарет. Джин и белокурый мальчик пошли за мной, чтобы размять ноги. Я вошёл в самое невероятное место в мире, этакое одинокое кафе-мороженое среди Равнин для местных девочек и мальчиков. Они танцевали, несколько из них, под музыку из музыкального автомата. Когда мы вошли, было затишье. Джин и Блонди просто стояли, не глядя ни на никого; они хотели лишь сигарет. Там были красивые девушки. Одна из них взглянула на Блонди, а он этого не заметил, но если бы заметил, это бы его не задело, он был таким печальным и вышел.

Я купил по пачке каждому из них; они сказали спасибо. Грузовик был готов. Уже была полночь и холодно. Джен, который мотался по стране больше раз, чем мог сосчитать по пальцам на руках и ногах, сказал, что сейчас нам всем хорошо бы залезть под большой брезент, а иначе мы замёрзнем. В такой манере, и с остатком бутылки, мы сохраняли тепло, а воздух делался ледяным и звенел в наших ушах. Звёзды казались тем ярче, чем выше мы поднимались на Высокие равнины. Сейчас мы были уже в Вайоминге. Лёжа на спине, я смотрел прямо перед собой на великолепный небосвод, восхищаясь, как далеко я за время своей поездки уехал от печальной Медвежьей горы, и радуясь от мысли о том, что меня ожидает в Денвере – чем бы оно ни оказалось. И тут Миссисипи Джен запел песню. Он пел её мелодичным, тихим голосом, с речным акцентом, и она была совсем простой: «Я знаю девочку одну, и ей шестнадцать лет, и никого на всей земле милей и чище нет», повторяя куплет с другими словами, как далеко он был и как хотел к ней вернуться, но он её потерял.

Я сказал: «Джен, какая чудесная песня».

«Самая чудесная из всех», – ответил он с улыбкой.

«Желаю тебе доброго пути, и будь там счастлив».

«Я всегда уезжаю, чтобы куда-нибудь ехать».

Монтана Слим спал. Он проснулся и сказал мне: «Эй, Блэки, как насчёт того, чтобы копнуть Шайенн этой ночью, прежде чем двинуть в Денвер?» – «Нормально». Я был вполне пьян, чтобы во что-нибудь встрять.

Когда грузовик добрался до окраин Шайенна, мы увидели высокие красные огни местной радиостанции, и внезапно въехали в огромную толпу людей, которая текла по обоим тротуарам. «Адские колокола, это Неделя Дикого Запада», – сказал Слим. Большие толпы бизнесменов, толстых бизнесменов в сапогах и десятигаллонных шляпах, со своими дородными женами в нарядах пастушек, суетливыми и шумными на шатких тротуарах старого Шайенна; внизу виднелись длинные цепочки бульварных огней в новом центре Шайенна, но праздник был сосредоточен в Старом городе. Пальба холостыми патронами. Салуны наполнены до тротуаров. Я был поражён, и в то же время чувствовал, насколько это смешно: во время своего первого броска на Запад я увидел, до каких абсурдных приёмов он опустился, чтобы сохранить свою гордую традицию. Нам пришлось соскочить с грузовика и распрощаться; у миннесотцев не было никакого интереса тут торчать. Было грустно смотреть, как они уезжают, и я понял, что никогда их больше не увижу, но так оно и было. «Не заморозьте свою задницу этой ночью», – предупредил я. – «А ты не сожги свою в пустыне завтра днём». – «Со мной всё в порядке, во всяком случае до конца этой зябкой ночи», – сказал Джен. И грузовик ушёл, продираясь через толпу, и никто не обращал внимания на странных детей под брезентом, смотревших на город, как младенцы из-под покрывала. Я глядел, как он исчезает в ночи.

5

Я остался с Монтаной Слимом, и мы двинули по барам. У меня было около семи долларов, пять из них я по глупости спустил в эту ночь. Сначала мы тусовались со всеми ковбойскими туристами, нефтяниками и владельцами ранчо, в барах, в дверях, на тротуаре; затем я на время оставил Слима, который побрёл по улицам, малость ошалев от виски и пива: он был таким пьяным; его глаза остекленели, и минуту спустя он будет о чём-то рассказывать абсолютному незнакомцу. Я вошёл в мексиканский ресторанчик, и официантка была прекрасной мексиканкой. Я поел, а потом написал ей маленькую любовную записку на обратной стороне счёта. Ресторанчик был пуст; все были где-то ещё и пили. Я попросил её перевернуть счёт. Она прочитала и рассмеялась. Это было небольшое стихотворение о том, как бы я хотел, чтобы она пришла и была со мной этой ночью.

«Я бы с удовольствием, чикито, но у меня встреча с моим парнем».

«Ты не можешь послать его?»

«Нет, нет, не могу», – сказала она грустно, и мне понравилось, как она это сказала.

«Я приду ещё», – сказал я, и она сказала: «В любое время, малыш». Я поторчал там ещё, чтобы на неё полюбоваться, и выпил ещё одну чашку кофе. Её приятель угрюмо вошёл и хотел знать, когда она освободится. Она суетилась, чтобы быстрее закрыть заведение. Я должен был уйти. Я подарил ей улыбку, когда уходил. Снаружи всё было таким же диким, разве что толстяки уже напились и громко орали. Это было занятно. Там были индейские вожди, они бродили в больших головных уборах, такие торжественные среди покрасневших пьяных лиц. Я увидел, как Слим шагает, качаясь, и пошёл вместе с ним.

Он сказал: «Я только что написал открытку моему Па в Монтану. Ты не мог бы найти почтовый ящик и опустить её?» Это была странная просьба; он дал мне открытку и прошёл через распашные двери салуна. Я взял открытку, подошёл к ящику и быстро взглянул на неё. «Дорогой Па, я буду дома в среду. Со мной всё в порядке, и я надеюсь, что и с тобой тоже. Ричард». Так я увидел его с другой стороны; как нежен он был со своим отцом. Я пошёл в бар и присоединился к нему. Мы подклеили двух девушек, симпатичную юную блондинку и толстую брюнетку. Они были глупые и угрюмые, но мы хотели ими заняться. Мы повели их в покосившийся ночной клуб, который уже закрывался, и там я спустил всё, кроме двух долларов, на виски для них и пиво для нас. Я напился и мне было всё равно; всё было прекрасно. Всё моё существо и цель были нацелены на маленькую блондинку. Я хотел войти туда изо всех моих сил. Я обнял её и хотел ей это сказать. Ночной клуб закрылся, и все мы вышли на пыльные шаткие тротуары. Я взглянул на небо; чистые, чудесные звезды всё ещё были там и горели. Девушки хотели пойти на автостанцию, так что мы все туда пошли, но они явно хотели встретить какого-то моряка, который их ждал там, двоюродного брата толстушки, а с ним были его друзья. Я сказал блондинке: «В чём дело?» Она сказала, что хочет поехать домой, в Колорадо, прямо по трассе на юг от Шайенна. «Я отвезу тебя на автобусе», – сказал я.

«Нет, автобус останавливается на шоссе, и мне придётся идти пешком через эту чёртову прерию. Я весь день гляжу на эту чёртову дрянь, и я не собираюсь идти по ней этой ночью».

«Ах, слушай, мы приятно пройдёмся по прерии среди цветов».

«Там нет никаких цветов» – сказала она. – «Я хочу уехать в Нью-Йорк. Я устала от этого. Мне некуда идти, кроме Шайенна, и в Шайенне тоже ничего нет».

«В Нью-Йорке тоже ничего нет».

«Чёрта с два там нет», – сказала она, скривив губы.

Автостанция была набита до дверей. Все люди ждали автобусов или просто стояли вокруг; там было много индейцев, которые смотрели на всё своими каменными глазами. Девушка отвязалась от моих бесед и присоединилась к моряку и остальным. Слим дремал на скамейке. Я присел. Полы на автостанциях одинаковы по всей стране, они всегда покрыты окурками и плевками, и они вызывают чувство грусти, которое бывает только на автостанциях. В этот миг здесь было в точности как в Ньюарке, за исключением великого простора снаружи, который я так полюбил. Я сожалел о том, что нарушил чистоту всей моей поездки, не сэкономив ни цента и по-идиотски проведя время, дурачась с этой хмурой девушкой и растратив все свои деньги. От этого я ослаб. Я так долго не спал, что слишком устал, чтобы бурчать и суетиться, и решил заснуть; я свернулся калачиком на сиденье, с моей холщовой сумкой под головой, и проспал до восьми утра среди мечтательных шумов и гула на станции и сотен проходивших мимо людей.

Я проснулся с сильной головной болью. Слим уехал – думаю, что в Монтану. Я вышел на улицу. И там, в голубом воздухе, я впервые увидел вдали огромные снежные вершины Скалистых гор. Я сделал глубокий вдох. Мне было нужно немедленно добраться до Денвера. Сперва я съел завтрак, скромный тост, кофе и одно яйцо, а затем выбрался из города на шоссе. Фестиваль Дикого Запада всё ещё продолжался; шло родео, и крики и прыжки должны были начаться снова и снова. Я оставил их позади. Я хотел увидеть свою шайку в Денвере. Я прошёл по железнодорожному путепроводу и добрался до кучки бараков, где расходились две трассы, обе на Денвер.

Я выбрал ближнюю к горам, чтобы на них смотреть, и начал голосовать. Меня сразу подвёз молодой парень из Коннектикута, который ездил по стране в своей колымаге и рисовал; он был сыном редактора на Востоке. Он болтал и болтал; меня тошнило от выпивки и от высоты. В какой-то момент мне почти пришлось высунуть голову в окно. Но к тому времени, когда он высадил меня в Лонгмонте, Колорадо, я уже чувствовал себя нормально и даже начал рассказывать ему о состоянии моих собственных путешествий. Он пожелал мне удачи. В Лонгмонте было прекрасно. Под огромным старым деревом была зелёная лужайка рядом с заправкой. Я спросил дежурного, могу ли я там поспать, и он сказал «конечно»; поэтому я вынул шерстяную рубашку, лёг на неё лицом, выставив локоть, и какой-то миг смотрел одним глазом на снежные Скалистые горы под палящим солнцем. Я проспал два восхитительных часа, единственным дискомфортом был случайный колорадский муравей. «И вот я в Колорадо!» – продолжал я радостно думать. – «Чёрт! чёрт! чёрт! Я это сделал!» И после освежающего сна, наполненного паутинными мечтами о моей прошлой жизни на Востоке, я встал, умылся в мужской комнате на вокзале и пошёл, ладный и скользкий, как скрипка, и взял себе богатый густой молочный коктейль в придорожном ларьке, чтобы добавить немного холода в мой горячий, измученный желудок.

Между прочим, одна очень красивая колорадская девочка встряхнула меня этими сливками; она была вся в улыбках; я был благодарен, это перевесило прошлую ночь. Я сказал себе: «Вау! Каким же будет Денвер!» Я вышел на эту жаркую дорогу, и отсюда поехал на новой брендовой машине, которую вёл бизнесмен из Денвера лет тридцати пяти. Он шёл под семьдесят. Во мне всё звенело; я считал минуты и вычитал мили. Прямо впереди, над золотыми пшеничными полями под далёкими снегами Эстеса, я наконец-то увижу старый Денвер. Я представлял себя в баре в Денвере этим вечером, со всей шайкой, я предстану перед ними странным и оборванным, как Пророк, который прошёл через всю страну, чтобы принести тёмное Слово, и у меня было одно только Слово: «Вау!» Мы долго и тепло обсуждали с этим мужчиной наши жизненные схемы, и, прежде чем я успел это понять, мы уже ехали среди оптовых фруктовых рынков в пригородах Денвера; там были дымовые трубы, дым, товарные дворы, здания из красного кирпича и далёкие здания из серого камня в центре города, и вот я уже в Денвере. Он высадил меня на Лаример-стрит. Я вышел с самой озорной улыбкой радости в мире, среди старых бомжей и мятых ковбоев Лаример-стрит.

6

В те дни я не знал Дина так хорошо, как сейчас, и первым делом я решил найти Чада Кинга, что я и сделал. Я позвонил ему домой, поговорил с его матерью – она сказала: «Сал, что ты делаешь в Денвере?» Чад – стройный белокурый юноша со странным лицом колдуна, увлечённый антропологией и доисторическими индейцами. Его нос мягко и почти кремово клевал из-под золотой вспышки волос; в нём были красота и изящество крутого западного парня, который танцевал в придорожных заведениях и немного играл в футбол. Когда он говорит, слышен дрожащий звон. «Сал, что меня всегда привлекало в индейцах Равнин, так это то, что они смущались после того, как похвалялись количеством своих скальпов. У Рэкстона в Жизни на Дальнем Западе есть индеец, который краснеет как рак, потому что он снял слишком много скальпов, и он в безумии бежит на равнины, чтобы укрыться от своей славы. Чёрт, меня это трогает!»

Мать Чада разъяснила мне, в сонный денверский полдень, что он занят плетением индейских корзин в местном музее. Я ему туда позвонил; он приехал и забрал меня в своём старом Форде, который был ему нужен, чтобы ездить в горы на раскопки индейских объектов. Он зашёл на автостанцию в джинсах и широко улыбнулся. Я сидел на полу на своей сумке и разговаривал с тем же моряком, с которым был на автостанции в Шайенне, расспрашивая его, что случилось с блондинкой. Ему было так скучно, что он не ответил. Мы с Чадом сели в его маленькое купе, и первым делом ему надо было забрать карты в администрации штата. Затем ему надо было встретиться со старым школьным учителем и так далее, я же хотел выпить пива. И в глубине моего сознания была дикая мысль: где Дин и что он делает прямо сейчас? Чад раздружился с Дином по какой-то странной причине, и он даже не знал, где тот живёт.

«А Карло Маркс в городе?»

«Да». Но больше он не сказал ни слова. Это было началом выхода Чада Кинга из нашей шайки. Мне надо было вздремнуть в его доме после обеда. Он сказал, что квартира Тима Грея ждала меня на Колфакс-авеню, что Роланд Мейджор уже жил там и ждал, что я к нему присоединюсь. Я ощутил в воздухе какой-то заговор, и этот заговор разделил шайку на две группы: Чад Кинг, Тим Грей и Роланд Мейджор, вместе с Роулинсами, в целом решили игнорировать Дина Мориарти и Карло Маркса. Я встрял в середину этой интересной войны.

Это была война с социальным подтекстом. Дин был сыном пропойцы, одного из самых шатких бродяг на Лаример-стрит, он вообще воспитывался на Лаример-стрит и рядом с ней. В шесть лет он обращался к суду с просьбой освободить отца. Он попрошайничал в переулках Лаример и украдкой относил деньги своему отцу, который ждал среди разбитых бутылок со старым приятелем. Затем, когда Дин подрос, он начал шляться по бильярдным на Гленорм; он установил рекорд Денвера по краже автомобилей и отправился в исправительную школу. С одиннадцати до семнадцати лет он там обычно и пребывал. Он специализировался на том, что крал автомобили, стрелял девочек, выходивших днём из школы, отвозил их в горы, там ими занимался и возвращался в город ко сну, в любой доступный отель с ванной. Его отец, когда-то респектабельный и трудолюбивый жестянщик, стал винным алкоголиком, что ещё хуже алкоголика на виски, и был вынужден мотаться на товарняках в Техас зимой и обратно в Денвер летом. У Дина были братья с стороны умершей матери – она умерла, когда он был маленьким – но они его не любили. Единственными приятелями Дина были парни из бильярдной. Дин со своей громадной энергией нового американского святого и Карло были андеграундными монстрами этого сезона в Денвере, вместе с шайкой из бильярдной, и, прекрасно это символизируя, Карло обитал в подвале на Грант-стрит, и все мы провели там много ночей, переходивших в рассвет – Карло, Дин, я, Том Снарк, Эд Данкел и Рой Джонсон. О них будет позже.

Мой первый полдень в Денвере я проспал в комнате Чада Кинга, пока его мать занималась внизу домашними делами, а Чад работал в библиотеке. Это был жаркий полдень высоких равнин в июле. Я не смог бы заснуть, если бы не изобретение отца Чада Кинга. Его отцу, доброму приятному мужчине, было за семьдесят, он был старым и слабым, худым и вытянутым, и рассказывал истории, медленно их смакуя; славные истории о своём детстве на равнинах Северной Дакоты в восьмидесятых, когда он для развлечения катался на пони без седла и гонялся с дубинкой за койотами. Потом он стал сельским учителем в кастрюльной ручке Оклахомы и наконец бизнесменом по разным устройствам в Денвере. У него всё ещё был свой старый офис над уличным гаражом – там до сих пор стоял письменный стол с задвижной крышкой, вместе с бесчисленными пыльными бумагами былого азарта и зарабатывания денег. Он изобрёл специальный кондиционер. Он вставил обычный вентилятор в оконную раму и каким-то образом провёл холодную воду по кольцам перед его лопастями. Результат был идеальным – в четырёх футах от вентилятора, – а затем вода в жаркий день явно обращалась в пар, и нижняя часть дома оставалась столь же горячей, как обычно. Но я спал прямо под вентилятором на кровати Чада, на меня смотрел большой бюст Гёте, и я с комфортом заснул, чтобы проснуться через двадцать минут, замёрзнув до смерти. Я натянул одеяло, но мне всё равно было холодно. Наконец мне стало так холодно, что я уже не смог заснуть и спустился вниз. Старик спросил меня, как работает его изобретение. Я сказал, что оно работает чертовски хорошо, но в определённых рамках. Он мне явно понравился. Он вспоминал о своих проблемах. «Когда-то я сделал пятновыводитель, его теперь копируют крупные фирмы на Востоке. Я пытаюсь вытребовать за него деньги уже несколько лет. Если бы у меня было достаточно денег, чтобы нанять хорошего адвоката…» Но нанять хорошего адвоката было уже слишком поздно; и он уныло сидел в своём доме. Вечером у нас был славный ужин, приготовленный матерью Чада, стейк из оленя, которого его дядя застрелил в горах. Но где же был Дин?

7

Следующие десять дней были, как сказал У. К. Филдс, «чреваты грозовой угрозой» – и безумны. Я вместе с Роландом Мейджором перебрался в действительно роскошную квартиру, которая принадлежала предкам Тима Грея. У каждого из нас была своя спальня, а ещё там была кухня с холодильником, полным еды, и огромная гостиная, в которой Мейджор сидел в своём шёлковом халате, сочиняя свой последний хемингуэевский рассказ – холерический, краснолицый, пухлый ненавистник всего, способный вызвать самую тёплую и чарующую улыбку на свете, когда реальная жизнь сладко противостоит ему в ночи. Так что он сидел за столом, а я скакал вокруг по толстому мягкому ковру, в одних только брюках чинос. Он только что написал десять рассказов о парне, который впервые приезжает в Денвер. Его зовут Фил. Его попутчик – таинственный и тихий парень по имени Сэм. Фил выходит, чтобы копнуть Денвер, и встречается с претенциозными типами. Он возвращается в гостиничный номер. В глубокой печали он говорит: «Сэм, они тоже здесь». И Сэм тихо и печально смотрит в окно. «Да», – говорит Сэм, – «я знаю». Дело в том, что Сэму не надо было идти и смотреть, чтобы это узнать. Претенциозные типы были по всей Америке, высасывая её кровь. Мейджор и я были большими приятелями; он думал, что я исключительно далёк от претенциозности. Мейджор любил хорошие вина, прямо как Хемингуэй. Он вспоминал о своей недавней поездке во Францию. «Ах, Сал, если бы ты сидел со мной высоко в Стране Басков с бутылкой холодного Поньён Дизнеф, ты бы знал, что есть что-то ещё, кроме вагонов».

«Я это знаю. Просто я люблю вагоны и мне нравится читать на них названия: Миссури Пасифик, Грейт-Носерн, Рок-Айленд-Лайн. Эх, Мейджор, если бы я смог рассказать тебе всё, что случилось, пока я ехал стопом».

Роулинсы жили в нескольких кварталах отсюда. Это была восхитительная семья – моложавая мать, владевшая долей в дряхлом призрачном отеле, с пятью сыновьями и двумя дочерьми. Диким сыном был Рэй Роулинс, детский приятель Тима Грея. Рэй ворвался, чтобы забрать меня, и мы сразу ушли. Мы пошли и выпили в барах на Колфакс. Одной из сестёр Рэя была красивая блондинка по имени Бэйб – теннисистка и серфингистка, западная куколка. Она была девушкой Тима Грея. А Мейджор, который в своём проезде через Денвер по большей части сидел в квартире, иногда выходил встречаться с Бетти, сестрой Тима Грея. Я был единственным парнем без девушки. Я спрашивал каждого: «Где Дин?» Они с улыбкой пожимали плечами.

Наконец это случилось. Зазвонил телефон, и это был Карло Маркс. Он дал мне адрес своего подвального жилья. Я сказал: «Что ты делаешь в Денвере? Я имею в виду, что ты делаешь? Что происходит?»

«О, погоди, я тебе расскажу».

Я помчался скорее с ним встретиться. По вечерам он работал в универмагах Мая; безумный Рэй Роулинс позвонил ему туда из бара, заставив дежурных бежать за Карло с сообщением, что кто-то умер. Карло сразу подумал, что это я умер. А Роулинс сказал по телефону: «Сал в Денвере» и дал ему мой адрес и телефон.

«А где Дин?»

«Дин в Денвере. Я сейчас расскажу». И он рассказал мне, что Дин занимался любовью с двумя девушками одновременно, это Мэрилу, его первая жена, она ждала его в номере отеля, и Камилла, новая девушка, она ждала его в номере отеля. «В перерыве между ними двумя он мчится ко мне для нашего собственного незавершённого дела».

«И что это за дело??»

«Мы с Дином вместе вошли в чудесный период нашей жизни. Мы пытаемся общаться с абсолютной честностью и абсолютной полнотой всего, что у нас на уме. Для этого надо принять бензедрин. Мы сидим на кровати, скрестив ноги, лицом к лицу. Я наконец объяснил Дину, что он может сделать всё, что захочет: стать мэром Денвера, жениться на миллионерше или стать величайшим поэтом со времён Рембо. Но он все время рвётся смотреть автомобильные гонки. Он скачет и кричит, возбуждённый. Ты знаешь, Сал, Дин правда свихнулся на таких штуках». Маркс хмыкнул и подумал об этом.

«И каково расписание?» Жизнь Дина всегда шла по расписанию.

«Расписание таково: я ушёл с работы полчаса назад. В это время Дин ублажает Мэрилу в отеле, давая мне прийти в себя и переодеться. Затем он мчится от Мэрилу к Камилле – конечно, ни одна из них об этом не знает – и трахает её, пока я не приду в час тридцать. Затем он уходит со мной – сначала ему надо отпроситься у Камиллы, и она уже начала меня ненавидеть – и мы идём сюда, чтобы разговаривать до шести утра. Обычно мы задерживаемся ещё, но это уже сложно, у него не так много времени. Затем в шесть он возвращается к Мэрилу – и завтра он собирается потратить весь день, чтобы получить необходимые бумаги для развода. Мэрилу целиком за, но при этом она требует, чтобы он её трахал. Она говорит, что любит его – и Камилла тоже».

Затем он рассказал мне, как Дин встретил Камиллу. Рой Джонсон, парень из бильярдной, нашёл её в баре и отвёз в отель; весь такой гордый, он пригласил всю шайку прийти и на неё посмотреть. Все сидели кружком и говорили с Камиллой. Дин ничего не делал, но смотрел в окно. Затем, когда все ушли, Дин просто посмотрел на Камиллу, показал на своё запястье, сделал знак «четыре» (значит он вернётся в четыре) и ушёл. В три часа дверь для Роя Джонсона была заперта. В четыре она была открыта для Дина. Я хотел прямо сейчас пойти взглянуть на этого безумца. А ещё он обещал свести меня с кем-нибудь; он знал всех девушек в Денвере.

Мы с Карло ходили по шатким тротуарам ночного Денвера. Воздух был мягким, звёзды такими прекрасными, обещание каждого булыжного переулка таким огромным, что я подумал, что сплю. Мы пришли в меблированную комнату, где Дин воевал с Камиллой. Это было старое здание из красного кирпича, среди деревянных гаражей и старых деревьев, торчавших из-за заборов. Мы поднялись по ковровой дорожке. Карло постучал; затем он метнулся назад, чтобы спрятаться; он не хотел, чтобы Камилла его видела. Я стоял в двери. Дин открыл совершенно голым. Я увидел брюнетку на кровати, одно красивое кремовое бедро под чёрным кружевом, взглянувшую на меня с лёгким удивлением.

«Ах, Са-а-ал!» – сказал Дин. – «Ох же блин, ты здесь – сукин сын, вот и ты встал на эту старую дорогу. Теперь смотри – нам надо – да, прямо сейчас – конечно же нам надо! Теперь Камилла…» – и он взглянул на нёе. – «Это Сал, мой старый друг из Нью-Йо-р-рка, это его первая ночь в Денвере, и мне абсолютно необходимо взять и свести его с девушкой».

«А когда ты вернёшься?»

«Сейчас (глядя на часы) ровно час четырнадцать. Я вернусь ровно в три четырнадцать, чтобы часок помечтать вместе, очень сладко помечтать, дорогая, а потом, как ты знаешь, я тебе говорил и мы договорились, мне надо будет пойти и увидеть одноногого адвоката насчёт этих бумаг – посреди ночи, как это ни странно, я уже объяснял». (Это было прикрытие для его рандеву с Карло, который всё ещё прятался.) «Так что теперь, прямо в эту минуту, мне надо одеться, надеть штаны, вернуться к жизни, то есть к внешней жизни, улицам и всякой всячине, как мы договорились, сейчас час пятнадцать, а время бежит, бежит –»

«Хорошо, Дин, только будь добр, вернись в три».

«Как я сказал, дорогая, только запомни, не в три, а в три пятнадцать. Мы ведь в самых глубоких и прекрасных глубинах наших душ, дорогая?» – и он подошёл и поцеловал её несколько раз. На стене висел рисунок голого Дина, огромный болт и всё такое, сделанный Камиллой. Я был поражён. Всё было до такой степени безумным.

И мы рванули в ночь; Карло присоединился к нам в переулке. И мы пошли по самой узкой, странной и кривой городской улочке, которую я когда-либо видел, прямо в сердце мексиканского квартала. Мы громко болтали в сонном покое. «Сал», – сказал Дин, – «у меня есть девушка, которая ждёт тебя прямо сейчас – если она не работает» (глядя на свои часы). «Официантка, Рита Беттанкур, отличная девчонка, малость подвисшая на кое-каких сексуальных проблемах, я их попытался исправить, и думаю, что ты справишься, чувак, ты будешь просто бесподобен. Так что мы прямо сейчас туда двинем – надо принести пиво, нет, у них оно и так есть, чёрт!» – сказал он, потирая ладони. – «Этой ночью я собирался пойти к её сестре Мэри».

«Что?» – сказал Карло. – «Я думал, мы продолжим разговор».

«Да, да, после».

«Ох, этот денверский маразм!» – завопил Карло в небеса.

«Ну разве он не самый клёвый чувак на свете?» – сказал Дин, тыкая меня под рёбра. – «Ты поглянь на него. Поглянь на него!» И Карло начал свой обезьяний танец на улицах жизни, как я уже видел много раз повсюду в Нью-Йорке.

Я мог сказать только одно: «Какого чёрта мы делаем в Денвере?»

«Завтра, Сал, я знаю, где я смогу найти тебе работу», – сказал Дин, переходя к деловому тону. – «Так что я позвоню тебе, как только на час отлучусь от Мэрилу, и заскочу к вам домой, скажу привет Мейждору и отвезу тебя на трамвае (чёрт, у меня нет машины) на рынок Камарго, где ты сразу сможешь начать работать и получать деньги в пятницу. Мы тут все сидим на мели. У меня не было времени работать неделями. В пятницу вечером, вне всякого сомнения, мы втроём – старая троица, Карло, Дин и Сал, обязательно отправимся на гонки, и ради этого я могу попросить нас подбросить одного знакомого парня из центра города…» И дальше и дальше в ночь.

Мы добрались до дома, где жили сестры-официантки. Та, что для меня, всё еще работала; сестра, которую хотел Дин, была здесь. Мы сели на её диван. Было условлено, что в это время я позвоню Рэю Роулинсу. Я так и сделал. Он сразу пришёл. Войдя в дверь, он снял рубашку и майку и начал обнимать абсолютную незнакомку, Мэри Беттанкур. Бутылки валялись на полу. Пробило три часа. Дин помчался на час мечтаний с Камиллой. Он вернулся в срок. Появилась другая сестра. Нам всем прямо сейчас была нужна машина, и мы слишком громко шумели. Рэй Роулинс вызвал приятеля с машиной. Он приехал. Мы все туда набились; Карло пытался провести свой запланированный разговор с Дином на заднем сиденье, но всё было слишком сумбурно. «Поехали ко мне на флэт!» – крикнул я. Мы так и сделали; как только машина остановилась, я выскочил на лужайку и встал на голову. Все мои ключи выпали; я их так и не нашёл. Мы с криком рванули в дом. Роланд Мейджор встал в шёлковом халате у нас на пути.

«В квартире Тима Грэя ничего такого не будет!»

«Что?» – завопили мы все. Всё смешалось. Роулинс катался на траве с одной из официанток. Мейджор нас не впустил. Мы клялись позвонить Тиму Грэю, испросить разрешения на вечеринку и позвать его тоже. Вместо этого мы двинули в центр Денвера по кабакам. Внезапно я обнаружил себя на улице одного и без денег. Мой последний доллар ушёл.

Я прошагал пять миль вверх по Колфакс к моей уютной постели. Мейджору пришлось меня впустить. Я задумался, удалось ли Дину и Карло продолжить свою сердечную беседу. Я узнаю об этом позже. Ночи в Денвере холодные, и я заснул как бревно.

8

Затем все начали планировать большую поездку в горы. Всё началось утром, одновременно с телефонным звонком, который усложнил дело – мой старый дорожный приятель Эдди рискнул вслепую и позвонил; он запомнил некоторые из упомянутых мною имён. Теперь у меня появилась возможность вернуть назад мою рубашку. Эдди находился со своей девушкой в доме недалеко от Колфакс. Он хотел узнать, знаю ли я, где найти работу, и я сказал ему, чтобы он приходил, полагая, что Дин может это знать. Дин примчался, когда мы с Мейджором поспешно завтракали. Он даже не присел. «У меня тысяча дел, и совсем нет времени везти тебя в Камарго, но пошли, чувак».

«Подожди моего дорожного знакомца Эдди».

Мейджор находил нашу спешку занятной. Он приехал в Денвер, чтобы писать не торопясь. Он относился к Дину с чрезвычайным почтением. Дину это было побоку. Мейджор разговаривал с Дином примерно так: «Мориарти, я слышал, что вы спите с тремя девушками одновременно?» И Дин расшаркался на ковре и сказал: «Да, да, именно так», и взглянул на часы, и Мейджор шмыгнул носом. Я ощутил себя бараном, бегущим вслед за Дином – Мейджор настаивал, что он идиот и дурак. Конечно, он таким не был, и я хотел это всем доказать.

Мы встретили Эдди. Дину и это было побоку, и мы поехали на трамвае через жаркий денверский полдень на поиски работы. Я ненавидел самую мысль о ней. Эдди говорил без умолку, как обычно. Мы нашли человека на рынке, который согласился нанять нас обоих; работа начиналась в четыре утра и продолжалась до шести вечера. Он сказал: «Я люблю таких ребят, которые любят работать».

«Ты такого и нашёл», – сказал Эдди, но насчёт себя я не был настолько уверен. «Я просто не буду спать», – решил я. Вокруг было слишком много всего интересного.

Эдди пришёл на следующее утро; я нет. Мне было где спать. А ещё Мейджор затарил едой холодильник, а я в обмен на это готовил и мыл посуду. Тем временем я оказался в гуще событий. Как-то вечером у Роулинсов затеялась большая гулянка. Их мама куда-то уехала. Рэй Роулинс созвал всех, кого знал, и велел им принести виски; потом он прошёлся по своей адресной книге в поисках девочек. Он велел мне провести большую часть переговоров. Девочек собралась целая куча. Я позвонил Карло, чтобы выяснить, что сейчас делает Дин. Дин пришёл к Карло в три утра. Я отправился туда после вечеринки.

Подвальные апартаменты Карло находились на Грант-стрит в старом доме из красного кирпича рядом с церковью. Вы шли вниз по переулку, спускались по каменным ступеням, открывали старую грубую дверь и проходили через своего рода погреб к его дощатой двери. Это жилище было похоже на келью русского святого: одна кровать, горящая свеча, истекающие влагой каменные стены и какая-то импровизированная безумная икона. Он читал мне свои стихи. Они назывались «Денверский маразм». Утром Карло просыпался и слышал, как «вульгарные голуби» воркуют на улице возле его кельи; он видел, как «печальные соловьи» качаются на ветках, и они напоминали ему о его матери. Серый саван упал на город. Горы, великолепные Скалистые горы, которые видны на западе из любой части города, были «из папье-маше». Вся вселенная была безумной, глупой и предельно странной. Он писал о Дине как о «ребёнке радуги», который взбивает бурю своим агонизирующим приапом. Он говорил о нём как о «Эдипе Эдди», который приговорён «соскабливать жвачку с оконных стёкол». В своём подвале он размышлял над огромным дневником, в котором отслеживал все события каждого дня – всё, что Дин делал и говорил.

Дин пришел по расписанию. «Всё на мази», – сообщил он. – «Я собираюсь развестись с Мэрилу, жениться на Камилле и жить с ней в Сан-Франциско. Но только после того, как мы с тобой, дорогой Карло, съездим в Техас и отыщем Старого Быка Ли, этого бесподобного кошака, с которым я никогда не встречался, а вы оба мне так много о нём рассказывали, а потом я поеду в Сан-Фран».

Затем они занялись делом. Они сели на кровать со скрещенными ногами и смотрели в глаза друг другу. Я сел в ближайшем кресле и наблюдал за ними. Они начали с одной абстрактной мысли, обсудили её; совместно вспомнили ещё один абстрактный пункт, забытый в суматохе дел; Дин извинился, но пообещал, что сумеет вернуться к нему и хорошо с ним справиться, привлекая примеры.

Карло сказал: «Когда мы перешли через Вази, мне захотелось рассказать тебе, как мне передалось твоё безумство с гонками, и помнишь, в тот самый момент ты показал на этого старого бомжа в широких штанах и сказал, что он похож на твоего отца?»

«Да, да, я конечно помню; и не только это, ведь во мне тогда поднялось что-то по-настоящему дикое, и я должен был рассказать тебе о нём, я забыл, однако теперь ты мне его напомнил…» – и два новых пункта были готовы. Они разделались и с ними. Затем Карло спросил Дина, честен ли он и, в частности, честен ли он с ним в глубине души.

«Зачем ты заводишь это снова?»

«Это последнее, что я хочу узнать –»

«Послушай Сал, ты нас слушаешь, ты здесь сидишь, мы спросим у Сала. Что он нам скажет?»

И я сказал: «Последнего ты не добьёшься, Карло. До этого никто не сумеет добраться. Мы ведь и живём в надежде ухватить его раз и навсегда».

«Нет, нет, нет, ты гонишь абсолютное дерьмо и вольфианскую романтическую чушь!» – сказал Карло.

А Дин сказал: «Я совсем не это имел в виду, но давай позволим Салу иметь свои суждения, и в самом деле, не кажется ли тебе, Карло, что есть некое достоинство в том, как он тут сидит и ковыряется в нас, этот шальной кошак, он прошёл весь путь через всю страну – старый Сал не скажет, старый Сал не скажет».

«Дело не в том, что я не скажу», – запротестовал я. – «Я просто не знаю, к чему вы клоните и чего хотите добиться. Я знаю, что это запредельно для всех».

«Всё, что ты говоришь, негативно».

«Тогда чего ты хочешь добиться?»

«Скажи ему».

«Нет, ты скажи ему».

«Сказать-то нечего», – сказал я и засмеялся. Я взял шляпу Карло. Я натянул её на глаза. «Я хочу спать», – сказал я.

«Бедный Сал всегда хочет спать». Я промолчал. Они начали снова. «Когда ты одолжил эти пять центов, чтобы заплатить за куру гриль –»

«Нет, чувак, за чили! Помнишь, звезда Техаса?»

«Я спутал со вторником. Когда ты одолжил этот никель, ты сказал, теперь послушай, ты сказал: «Карло, это последний раз, когда я у тебя занимаю», как будто ты и правда имел в виду, что я согласен с тобой, что больше так делать не стоит».

«Нет, нет, нет, я не это имел в виду – а теперь, если хочешь, мой дорогой, давай открутим назад к той ночи, когда Мэрилу рыдала в комнате, и когда, обратившись к тебе и обозначив моей наделанной искренностью тона, о которой мы оба знали, что она надумана, но с некоторой целью, я показал это своей игрой – Но постой, это не так».

«Конечно, это не так! Потому что ты забыл, что – Но я не буду обвинять тебя. Да, я так и сказал…» – И они говорили так всю ночь напролёт. На рассвете я открыл глаза. Они завершали последние утренние дела. «Когда я сказал тебе, что мне нужно поспать из-за Мэрилу, чтобы увидеть её сегодня утром в десять, я использовал императивный тон совсем не из-за того, что ты только что сказал о ненужности сна, но лишь из-за того, заметь, всего лишь из-за того, что я абсолютно, просто, чисто и без всяких причин должен сейчас поспать, я имею в виду, чувак, мои глаза закрываются, они краснеют, болят, устают…»

«Ах, дитя», – сказал Карло.

«Нам просто нужно поспать. Давай остановим машину».

«Ты не можешь остановить машину!» – крикнул Карло во весь голос. Пели первые птицы.

«Теперь, когда я подниму руку», – сказал Дин, – «мы перестанем говорить, мы оба осознаем чисто и без всяких хлопот, что мы просто прекращаем говорить, и мы возьмём и заснём».

«Ты не можешь остановить машину таким образом».

«Стоп машина», – сказал я. Они взглянули на меня.

«Он не спал всё это время, слушая. О чем ты думал, Сал?» Я сказал им, что я думаю, что они поразительные маньяки, и что я провёл всю ночь, слушая их, как человек, наблюдавший за механизмом часов, которые забрались на перевал Бертхауд, будучи самыми изящными часами в мире. Они улыбнулись. Я наставил на них палец и сказал: «Если вы продолжите в том же духе, вы оба свихнётесь, но мне интересно, что с вами произойдёт».

Я вышел от них и поехал к себе на трамвае, и горы Карло Маркса из папье-маше розовели в свете огромного солнца, встававшего над восточными равнинами.

9

Вечером я присоединился к этой поездке в горы и не видел Дина или Карло в течение пяти дней. Бэйб Роулинс взяла на выходные машину у своего работодателя. Мы принесли костюмы, развесили их на окнах машины и поехали в Сентрал-Сити, Рэй Роулинс за рулём, Тим Грей устроился сзади, а Бэйб спереди. Это было моё первое знакомство с внутренними районами Скалистых гор. Сентрал-Сити – старый посёлок старателей, который когда-то называли Самой Богатой Квадратной Милей в Мире, где старые стервятники, бродившие по холмам, обнаружили настоящую золотую жилу. Они разбогатели за одну ночь и построили красивый маленький оперный театр среди своих хижин на крутом склоне. Сюда приезжала Лилиан Рассел и оперные звёзды из Европы. Затем Сентрал-Сити стал городом-призраком, пока энергичные типы из Торговой Палаты нового Запада не решили возродить это место. Они привели в порядок оперный театр, на сцену которого теперь каждое лето выходили звёзды Метрополитен-оперы. Это был большой фестиваль. Туристы приезжали отовсюду, даже голливудские звёзды. Мы заехали на гору и обнаружили узкие улочки, переполненные модными туристами. Мне вспомнился Мейджоров Сэм, и Мейджор был тут как тут. Он демонстрировал всем свою широкую общительную улыбку, искреннее охая и ахая. «Сал», – закричал он, взяв меня за руку, – «ты только взгляни на этот старый город. Подумай, как это было сто – какого чёрта, всего восемьдесят, шестьдесят лет назад; у них была опера!»

«Йе», – сказал я, подражая одному из его персонажей, – «но вот они здесь».

«Ублюдки», – ругнулся он. И пошёл дальше, гордый собой, с Бетти Грей под руку.

Бэйб Роулинс была предприимчивой блондинкой. У неё на примете был старый старательский дом на окраине городка, где мы, мальчики, могли остановиться; нам надо было только сперва его очистить. Ещё мы могли устраивать там роскошные вечеринки. Это была старая хижина, с толстым слоем пыли внутри, с верандой и колодцем на заднем дворе. Тим Грей и Рэй Роулинс закатали рукава и начали её отмывать – основная работа, которая заняла у них весь день и часть вечера. Но у них было ведро пивных бутылок, и всё шло отлично.

Что до меня, я намеревался в этот день пойти в оперу, с Бэйб под ручку. На мне был костюм Тима. Всего несколько дней назад я приехал в Денвер, как бродяга; теперь я был весь такой из себя в костюме, под ручку с красивой, хорошо одетой блондинкой, раскланиваясь со знаменитостями и болтая в вестибюле под канделябрами. Интересно, что сказал бы Миссисипи Джен, если бы он меня увидел?

Давали Фиделио. «Ужасный мрак!» – рыдал баритон, вставая из тьмы под надгробной плитой. Я плакал. Вот так и я вижу жизнь. Я так увлёкся оперой, что на время забыл обстоятельства моей безумной жизни и затерялся в великих скорбных звуках Бетховена и богатых рембрандтовских тонах его истории.

«Ну, Сал, как тебе нынешняя продукция?» – гордо спросил Денвер Д. Долл, когда я вышел на улицу. Он был связан с оперной ассоциацией.

«Ужасный мрак, ужасный мрак», – ответил я. – «Круче некуда».

«Теперь тебе надо встретиться с членами труппы», – продолжал он в своём официальном тоне, но, к счастью, он забыл об этом среди всей кутерьмы и исчез.

Мы с Бэйб вернулись в старательскую хижину. Я снял свои шмотки и присоединился к парням на уборке. Это была огромная работа. Роланд Мейджор сидел посреди передней комнаты, которая уже была убрана, и отказывался помогать. На столике перед ним стояла бутылка пива и стакан. Мы носились вокруг с вёдрами воды и вениками, а он предавался воспоминаниям: «Ах, если бы вы могли поехать со мной, и пить чинзано, и слушать музыкантов Бандоля, вот это жизнь. А потом ещё летняя Нормандия, деревянные башмаки, прекрасный старый кальвадос. Давай, Сэм», – сказал он своему незримому приятелю. – «Достань вино из воды и давай посмотрим, как оно остыло, пока мы рыбачим». Прямо Хемингуэй, один в один.

Мы позвали девушек, которые шли мимо по улице. «Вы не против помочь нам с уборкой? Все приглашены на нашу вечеринку сегодня вечером». Они к нам присоединились. На нас работала огромная команда. Последними пришли певцы из оперного хора, в основном молодые ребята, и взялись за дело. Солнце зашло. Наш рабочий день закончился; Тим, Роулинс и я решили приодеться для большой ночи. Мы пошли через городок к дому, в котором жили оперные звёзды. В сумерках мы услышали начало вечернего представления. «Отлично», – сказал Роулинс. – «Берите что-нибудь из этих бритв и полотенец, и мы немного прихорошимся». Мы взяли расчёски, одеколоны, лосьоны для бритья и направились в уборную. Мы принимали ванну и пели. «Разве это не здорово?» – вещал нам Тим Грей. – «Использование ванной и полотенец для оперных звёзд, а также лосьонов для бритья и электробритв».

Это была чудесная ночь. Сентрал-Сити лежит на высоте в две мили; сначала ты пьянеешь от высоты, потом устаёшь, и твоя душа пылает огнём. Мы вышли к фонарям у оперного театра по узкой тёмной улочке; затем мы резко свернули направо и прошлись по старым салунам с распашными дверями. Туристы по большей части были в опере. Мы начали с нескольких больших бокалов пива. Там был пианист. За задней дверью виднелись горы в лунном свете. Я крикнул «Яху!» Ночь началась.

Мы поспешили обратно в нашу старательскую халупу. Дело шло к большой вечеринке. Девочки, Бэйб и Бетти, приготовили сосиски с фасолью, а затем мы танцевали и стали пить пиво в складчину. Опера закончилась, к нам набились толпы молодых девушек. Роулинс, Тим и я облизывали губы. Мы хватали их и танцевали. Музыки не было, только танцы. Место заполнилось. Народ приносил бутылки. Мы ударили по барам, а потом обратно. Ночь делалась всё безумнее и безумнее. Я хотел, чтобы Дин и Карло были там – но потом я понял, что они тут будут неуместны и несчастны. Они были как человек с надгробной плитой и мраком, встающий из подземелья, злополучные хипстеры Америки, новое бит-поколение, к которому я медленно присоединялся.

Пришли ребята из хора. Они начали петь «Милую Аделин». Ещё они распевали фразы, такие как «Передай мне пиво» и «Что ты тут встал с такой кислой рожей?» и великие долгие баритонные рулады «Фи-де-лио!» – «Ужасный мрак!» – пел я тоже. Девушки были потрясающими. Они пошли на задний двор и обнимались с нами. В других комнатах были кровати, грязные и пыльные, я разговаривал с девушкой, сидевшей на одной из них, и тут внезапно случился большой наплыв молодых служащих из оперы, они расхватали девушек и целовали их безо всяких церемоний. Подростки, пьяные, растрёпанные, возбуждённые – они разрушили нашу вечеринку. Через пять минут все девушки разошлись по рукам, и начался большой мальчишник с грохотом пивных бутылок и криками.

Рэй, Тим и я решили ударить по барам. Мейджор исчез, Бэйб и Бетти ушли. Мы вышли в ночь. Толпа из оперы забила бары от стойки до стенки. Мейджор кричал поверх голов. Страстный, в очках, Денвер Д. Долл жал руку всем подряд и говорил «Добрый день, как дела?», и уже за полночь он продолжал говорить «Добрый день, как дела?» В какой-то момент я увидел, как он куда-то пошёл с одной знаменитостью. Затем он вернулся с женщиной средних лет; в следующую минуту он разговаривал на улице с парой молодых театральных служащих. Ещё через минуту он пожал мне руку, не узнав меня, и сказал «С новым годом, чувак». Он был пьян не от спиртного, но просто от того, что любил – от людских толп. Его здесь знал каждый. Он говорил «С Новым годом», а иногда и «Счастливого Рождества». В Рождество он поздравляет с Хэллоуином.

В баре сидел уважаемый всеми тенор; Денвер Долл хотел, чтобы я с ним познакомился, а я пытался этого избежать; его звали Д’Аннунцио или как-то в этом роде. С ним была его жена. Они кисло сидели за столом. Ещё там был какой-то аргентинский турист. Роулинс толкнул его, чтобы пройти; он повернулся и огрызнулся. Роулинс передал мне свой стакан и одним ударом швырнул аргентинца на медные поручни; тот сразу же выпал в осадок. Поднялся крик; Тим и я вывели Роулинса наружу. Была такая толкучка, что шериф не мог пробраться сквозь толпу, чтобы найти жертву. Роулинса никто не смог опознать. Мы пошли в другие бары. Мейджор шатался на темной улице. «Какого чёрта? Любые драки? Позвони мне, и всё». Смех да и только. Я задался вопросом, о чём думает Дух Горы, и посмотрел наверх, и увидел сосны на луне, и увидел призраков старых старателей, и задумался об этом. На всей восточной тёмной стороне Водораздела в эту ночь царили тишина и шёпот ветра, кроме ущелья с нашими воплями; а по ту сторону Водораздела лежал большой Западный склон и большое плато, которое вело к Стимбот-Спрингс, ниспадая на запад к пустыне Колорадо и пустыне Юта; сейчас всё погрузилось во тьму, тогда как мы дымим и вопим в нашем горном уголке, безумные пьяные американцы на могучей земле. Мы были на крыше Америки, и сдаётся, что мы могли только кричать – сквозь ночь, на восток над Равнинами, по которым седой старик мог идти к нам со Словом, он мог прибыть с минуты на минуту и заставить нас замолчать.

Роулинс настоял на том, чтобы вернуться в бар, где он затеял драку. Нам с Тимом это не понравилось, но мы пошли за ним. Он подошёл к д'Аннунцио, тенору, и плеснул ему в лицо виски с содовой. Мы вытащили его наружу. К нам присоединился баритон из хора, и мы пошли в обычный бар. Здесь Рэй назвал официантку шлюхой. Группа угрюмых мужчин стояла у стойки; на туристов они смотрели с ненавистью. Один из них сказал: «Вам, ребята, лучше валить отсюда, пока я считаю до десяти». Мы свалили. Мы вернулись в халупу и пошли спать.

Утром я проснулся и перевернулся; большое облако пыли поднялось с матраса. Я подёргал за окно; оно было прибито. Тим Грей тоже лежал на своей койке. Мы кашляли и чихали. Наш завтрак состоял из несвежего пива. Бэйб вернулась из своего отеля, и мы собрали вещи, чтобы уехать.

Казалось, что всё обрушивается в тартарары. Когда мы шли к машине, Бэйб споткнулась и упала лицом вперёд. Бедная девушка явно переутомилась. Её брат, Тим и я помогли ей подняться. Мы сели в машину; Мейджор и Бетти присоединились к нам по пути. Началась грустная поездка обратно в Денвер.

Внезапно мы спустились с горы и увидели большую морскую равнину Денвера; жара вставала над ней как из духовки. Мы начали распевать песни. Мне не терпелось попасть в Сан-Франциско.

10

Этим вечером я нашёл Карло, и, к моему изумлению, он сказал мне, что они с Дином были в Сентрал-Сити.

«Что вы там делали?»

«О, мы бегали по барам, а затем Дин угнал машину, и мы покатили обратно вниз по серпантинам на скорости девяносто миль в час».

«Я тебя не видел».

«Мы не знали, что ты там».

«Ну, чувак, я еду в Сан-Франциско».

«Дин пригласил к тебе Риту сегодня вечером».

«Ну, тогда я остаюсь». У меня не было денег. Я отправил моей тёте письмо авиапочтой, прося у неё пятьдесят долларов, со словами, что я прошу их в последний раз; я их верну, как только устроюсь на судно.

Затем я пошёл к Рите Беттанкур и привёл её к себе на флэт. Я завёл её в свою спальню после долгого разговора во мраке гостиной. Она была милой маленькой девочкой, простой и правдивой, и ужасно боялась секса. Я сказал ей, что это прекрасно. Я хотел это ей доказать. Она разрешила мне это доказать, но я был слишком нетерпелив и ничего не доказал. Она вздохнула в темноте. «Что ты хочешь от жизни?» – спросил я, как всегда спрашивал это у девушек.

«Я не знаю», – сказала она. – «Просто ждать и жить как живётся». Она зевала. Я закрыл её рот рукой и попросил не зевать. Я пытался объяснить ей, как меня волнует жизнь и что мы можем сделать вместе; говоря это, я планировал покинуть Денвер через два дня. Она устало отвернулась. Мы лежали на спине, глядя в потолок и размышляя о том, зачем Бог сотворил жизнь такой печальной. Мы строили смутные планы насчёт встречи во Фриско.

Моё время в Денвере подходило к концу, я ощутил это, когда проводил её до дома, на обратном пути я растянулся на лужайке у старой церкви рядом с кучей бродяг, и их разговор был для меня как призыв вернуться на эту дорогу. Время от времени кто-то вставал и стрелял у прохожего десять центов. Они говорили, что сбор урожая уходит на север. Было тепло и мягко. Я хотел снова пойти за Ритой и рассказать ей больше, и в этот раз заняться с ней любовью на самом деле и успокоить её страхи перед мужчинами. Мальчики и девочки в Америке так печально проводят совместное время; изощренность требует, чтобы они сразу же занялись сексом, без должного предварительного разговора. Не разговора ради ухаживания – настоящего откровенного разговора по душам, потому что жизнь свята и любой момент драгоценен. Я слышал, как локомотив Денвера и Рио-Гранде гудит в сторону гор. Я хотел и дальше идти за своей звездой.

Мы с Мейджором затеяли грустный ночной разговор. «Ты когда-нибудь читал Зелёные холмы Африки? Это лучший Хемингуэй». Мы пожелали друг другу удачи. Мы могли бы встретиться во Фриско. Роулинса я увидел под тёмным деревом на улице. «До свидания, Рэй. Когда мы встретимся снова?» Я пошёл искать Карло и Дина – их нигде не было. Тим Грей поднял руку и сказал: «Вот ты и уходишь, Йо». Мы назвали друг друга «Йо». «Да», – сказал я. Следующие несколько дней я бродил по Денверу. Мне казалось, что каждый бомж на Лаример-стрит мог быть отцом Дина Мориарти; его звали Старый Дин Мориарти, Жестянщик. Я зашел в отель «Виндзор», где когда-то жили отец и сын, и однажды ночью Дина разбудил и напугал безногий человек на роликовой доске, который делил с ними комнату; он с грохотом проехал по полу на своих ужасных колесах, чтобы дотронуться до мальчика. Я увидел карликовую продавщицу газет с короткими ногами, на углу Кёртис и 15-й. Я прохаживался вдоль печальных хонки-тонков на Кёртис-стрит; подростки в джинсах и красных рубашках; арахисовая скорлупа, вывески кинотеатров, рюмочные. За сверкающей улицей была тьма, а за тьмой был Запад. Мне было пора уходить.

На рассвете я зашёл к Карло. Я прочитал что-то из его гигантских дневников, поспал там, а утром, моросящим и серым, заявился высокий шестифутовый Эд Данкел с Роем Джонсоном, красивым пацаном, и Томом Снарком, кривоногой бильярдной акулой. Они сидели вокруг и слушали со смущёнными улыбками, когда Карло Маркс читал им свою апокалипсическую, безумную поэзию. Я упал со стула, когда он закончил. «О вы, денверские птицы!» – возопил Карло. Мы все вместе вышли из дома и пошли по типичному мощёному денверскому переулку, между курившихся мусоросжигательных печей. «Раньше я катал по этому переулку свой обруч», – сказал мне Чад Кинг. Я хотел увидеть, как он это делал; я хотел увидеть Денвер десять лет назад, когда все они были детьми, и солнечным весенним утром цветущих вишен в Скалистых горах катали обручи по радостным переулкам, полным обещаний – всей шайкой. А Дин, оборванный и грязный, бродил сам по себе в своём озабоченном безумии.

Мы с Роем Джонсоном гуляли в этой мороси; я пошёл домой к девушке Эдди, чтобы забрать мою шерстяную рубашку в клетку, рубашку из Шелтона в штате Небраска. Она была там, всё связано, вся огромная грусть этой рубашки. Рой Джонсон сказал, что встретит меня во Фриско. Все собирались во Фриско. Я пошёл и обнаружил, что пришли мои деньги. Солнце взошло, и Тим Грей поехал со мной на трамвае до автовокзала. Я купил билет в Сан-Фран, потратив половину из этих пятидесяти, на два часа дня. Тим Грей махнул мне рукой. Автобус выкатился из легендарных улиц Денвера. «Боже, я обязательно вернусь и посмотрю, что ещё будет!» – обещал я. В последнюю минуту Дин позвонил по телефону и сказал, что они с Карло смогут присоединиться ко мне на Побережье; я обдумал это и понял, что разговаривал с Дином за всё это время не больше пяти минут.

11

Я опоздал на две недели на встречу с Реми Бонкёром. Поездка на автобусе из Денвера во Фриско прошла без происшествий, за исключением того, что вся моя душа взмывала тем выше, чем ближе мы подъезжали к Фриско. Снова Шайенн, на этот раз днём, а затем на запад по хребту; в полночь мы переехали Водораздел в Крестоне, а на рассвете прибыли в Солт-Лейк-Сити – город фонтанчиков, самое невероятное место для рождения Дина; затем Невада под жарким солнцем, Рино к вечеру, его мерцающие китайские улочки; затем вверх на Сьерра-Неваду, сосны, звёзды, горные домики, предвещавшие романтику Фриско – маленькая девочка на заднем сиденье кричит своей матери: «Мама, когда мы приедем домой в Траки?» И сам Траки, домашний Траки, а затем вниз по склону к равнинам Сакраменто. И вдруг я понял, что нахожусь в Калифорнии. Тёплый, пальмовый воздух – воздух, который можно целовать – и пальмы. Вдоль легендарной реки Сакраменто по суперхайвею; снова холмы; вверх-вниз; и внезапно огромный простор залива (прямо перед рассветом) с сонными огнями Фриско на той стороне. На мосту Окленд-Бэй я крепко заснул впервые после Денвера; так что меня грубо трясли на автобусной станции на Маркет-и-Четвёртой, напомнив о том, что я нахожусь в трёх тысячах двухстах милях от дома моей тёти в Патерсоне, Нью-Джерси. Я побрёл, как измождённый призрак, и вот он, Фриско – длинные холодные улицы с трамвайными линиями, окутанные туманом и белизной. Я прошёл несколько кварталов. Странные бомжи (Мессия и Третий) попросили у меня мелочи на рассвете. Где-то звучала музыка. «Парень, я врублюсь в это позже! Но сейчас мне надо найти Реми Бонкёра».

Милл-Сити, где жил Реми, представлял собой собрание домиков в долине, построенных для работников верфей во время войны; он находился в каньоне, и весьма глубоком, обильно поросшем лесом на всех склонах. Для людей из этого проекта здесь были построены специальные магазины, парикмахерские и ателье. Говорят, что это было единственное поселение в Америке, где белые и негры добровольно жили вместе; это и в самом деле было такое дикое и радостное место, каких я никогда не видел прежде. На дверях домика Реми была записка, которую он пришпилил три недели назад.

Сал Парадайз! [большими печатными буквами] Если дома никого нет, входи в окно.

Подпись,

Реми Бонкёр.

Записка пожухла от непогоды.

Я вошёл в окно, и он спал там со своей девушкой Ли Энн – на койке, которую он украл с торгового судна, как он мне об этом потом рассказал; представьте себе, как палубный механик торгового судна спускает койку с борта посреди ночи, а потом гребёт на вёслах к берегу. Это и будет портрет Реми Бонкёра.

Причина, по которой я встрял во всё, что случилось во Фриско, заключается в том, что Реми Бонкёр связан со всем прочим в этой истории. Мы с ним много лет назад вместе учились в подготовительной школе; но по-настоящему нас связывала вместе моя бывшая жена. Реми отыскал её первым. Однажды вечером он вошёл в мою комнату в общежитии и сказал: «Парадайз, вставай, старый маэстро пришёл на тебя посмотреть». Я встал и уронил на пол несколько монет, когда надевал штаны. Было четыре часа дня; в колледже я в это время обычно спал. «Всё в порядке, не разбрасывай своё золото. Я нашёл самую прекрасную маленькую девочку на свете, и я иду с ней прямо в Логово Льва сегодня вечером». И он повёл меня взглянуть на неё. Через неделю она ходила со мной. Реми был высокий, темноволосый, ладный француз (он выглядел как двадцатилетний торговец на марсельской толкучке); будучи французом, он должен был говорить на джазовом американском; его английский был совершенным, его французский был совершенным. Он любил стильно одеваться, чуть по-студенчески, ходить с модными блондинками и тратить много денег. Не сказать, чтобы он когда-либо обвинял меня в том, что я увёл его девушку; это был лишь пункт, который всегда нас связывал; этот парень был лоялен ко мне и очень меня любил, Бог знает почему.

Когда я застал его тем утром в Милл-Сити, он впал в мерехлюндию, которая посещает молодых парней в возрасте после двадцати. Он слонялся без дела в ожидании корабля и, чтобы заработать на жизнь, работал охранником в казармах за каньоном. У его девушки Ли Энн был острый язычок, и она доставала его каждый день. Они всю неделю копили мелочь и выходили в субботу, чтобы потратить пятьдесят долларов за три часа. У себя дома Реми ходил в шортах, в безумной армейской фуражке на голове. Ли Энн ходила с распущенными волосами. И они орали друг на друга всю неделю. Я никогда не слышал столько крика за всю свою жизнь. Но в субботу вечером, миловидно улыбаясь друг другу, они взлетали, как пара успешных голливудских персонажей, и отправлялись в город.

Реми проснулся и увидел, как я вхожу в окно. Его громкий смех, один из самых громких в мире, загремел мне прямо в ухо. «Аааааах Парадайз, он входит в окно, прямо по инструкции. Где ты был, ты опоздал на две недели!» – Он хлопал меня по спине, он тыкал Ли Энн под рёбра, он прислонился к стене и смеялся и рыдал, он стучал по столу так, что его было слышно повсюду в Милл-Сити, и это громкое длинное «Аааааах» отдавалось эхом внутри каньона. «Парадайз!» – вопил он. – «Единственный и незаменимый Парадайз».

Я только что прошёл через рыбацкую деревушку Саусалито, и моя первая фраза была «В Саусалито должно быть много итальянцев».

«В Саусалито должно быть много итальянцев!» – вопил он во все свои лёгкие – «Аааааах!» Он постучал ещё, упал на кровать, только что не упал на пол. «Ты слышала, что сказал Парадайз? В Саусалито должно быть много итальянцев? А-а-а-а-а! Ху! Вау!» Смеясь, он раскраснелся, как свёкла. «Ох, ты меня убиваешь, Парадайз, ты самый смешной человек на свете, и вот ты здесь, ты наконец попал сюда, он вошёл в окно, смотри на него, Ли Энн, он следовал инструкциям и вошёл через окно. Ааааа! Хууу!»

Было занятно, что по соседству с Реми жил негр по имени мистер Сноу, чей смех, я готов поклясться на Библии, безусловно был самым громким смехом на свете. Этот мистер Сноу как-то начал смеяться за ужином, когда его старая жена сказала что-то случайное; он встал, явно задыхаясь, прислонился к стене, взглянул на небеса и начал; он вышел за дверь, прислонившись к соседской стене; он был пьян от этого, в сумерках он шатался по Милл-Сити, вознося свой кричащий триумфальный призыв к демоническому богу, который, должно быть, подтолкнул его сделать это. Я не знаю, закончил ли он когда-нибудь ужин. Есть вероятность, что Реми, не зная этого, подхватил свою заразу у этого удивительного человека, мистера Сноу. И хотя у Реми были проблемы с работой и плохая любовная жизнь с женщиной с острым язычком, он, по крайней мере, научился смеяться лучше всех на свете, и я видел весь кайф, который мы собирались словить во Фриско.

Расклад был такой: Реми с Ли Энн спали в кровати в дальней части комнаты, а я на раскладушке у окна. Я не должен был прикасаться к Ли Энн. Реми сразу же произнес об этом речь. «Я не хочу застать вас двоих играющими, когда вы думаете, что я не смотрю. Не стоит учить старого маэстро новой мелодии. Это моя оригинальная фраза». Я взглянул на Ли Энн. Она была привлекательной фигуркой, существом медового цвета, но в её глазах светилась ненависть к нам обоим. Её амбицией было выйти замуж за богача. Она приехала из маленького городка в Орегоне. Она сожалела о том дне, когда связалась с Реми. В один из своих больших выходных он потратил на неё сто долларов, и она подумала, что отыскала наследника. Вместо этого она зависла в этой хибаре, и из-за отсутствия вариантов ей пришлось тут остаться. У неё была работа во Фриско; ей приходилось ездить туда каждый день на Грейхаунде, садясь на него на перекрёстке. Реми она этого никогда не простила.

Мне следовало сидеть дома и сочинять яркую оригинальную историю для студии в Голливуде. Реми собирался спуститься с высот на стратосферном лайнере с арфой под мышкой и всех нас обогатить; Ли Энн должна была полететь вместе с ним; он собирался представить её отцу своего приятеля, который был известным режиссёром и близким знакомым У. К. Филдса. Итак, в первую неделю я оставался в хибаре в Милл-Сити, яростно сочиняя мрачную историю о Нью-Йорке, которая, как я думал, удовлетворит голливудского режиссёра, однако меня тревожило, что она слишком печальна. Реми её вряд ли стал бы читать, и через несколько недель он просто отнес её в Голливуд. Ли Энн было так скучно, и она слишком нас ненавидела, чтобы возиться с этим чтивом. Я проводил бесчисленные дождливые часы за кофе и письмом. Наконец я сказал Реми, что это не сработает; мне была нужна работа; мне пришлось зависеть от их сигарет. Тень разочарования легла на его чело – он всегда был разочарован самыми смешными вещами. У него было золотое сердце.

Он договорился устроить меня на такую же работу, как у него, охранником казарм. Я прошёл необходимую процедуру, и, к моему удивлению, эти ублюдки меня наняли. Я был приведён к присяге начальником местной полиции, получил жетон, дубинку, и теперь я был специальным полицейским. Мне было интересно, что Дин, Карло и Старый Буйвол Ли скажут по этому поводу. Я должен был носить тёмно-синие брюки, вместе с моей чёрной курткой и полицейской фуражкой; первые две недели мне пришлось носить брюки Реми; так как он был весьма высоким, да ещё и отъел себе живот, когда от скуки жевал всё подряд, я пошёл, шлёпая как Чарли Чаплин, на свою первую ночную смену. Реми дал мне фонарик и свою карманную автоматику калибра 0.32.

«Где ты взял эту пушку?» – спросил я его.

«По дороге на побережье прошлым летом я спрыгнул с поезда в Норт-Платте, Небраска, чтобы размять ноги, и там я первым делом увидел в окне эту уникальную маленькую штучку, быстро приобрёл её и чуть не опоздал на поезд».

Я попытался рассказать ему, что для меня значит Норт-Платт, где я покупал виски с мальчишками, а он хлопнул меня по спине и сказал, что я самый смешной человек на свете.

С фонариком, чтобы осветить себе путь, я поднялся по крутым склонам южного каньона, пошёл вдоль шоссе с машинами, ехавшими вечером из Фриско, скатился с другой стороны, чуть не упав, и дошёл до дна ущелья, где рядом с ручьём стоял маленький фермерский дом и где каждую благословенную ночь на меня лаяла одна и та же собака. Затем была быстрая прогулка по серебристой, пыльной дороге под чернильными деревьями Калифорнии – дорога, как в Знаке Зорро, дорога, похожая на все дороги в ковбойских фильмах категории B. Я вытащил свой пистолет и играл в темноте в ковбоев.

Затем я поднялся на другой холм, и там были казармы. Они предназначались для временного размещения строителей, отправлявшихся за море. Мужчины со всех концов страны жили там в ожидании своего корабля. По большей части они направлялись на Окинаву. По большей части они от чего-то бежали – обычно от закона. Там были кореша из Алабамы, ловкачи из Нью-Йорка, всякий сброд отовсюду. Прекрасно зная, как ужасно будет работать целый год на Окинаве, они пили. Работа охранников состояла по большей части в том, чтобы следить, чтобы они не разнесли казармы. Наша штаб-квартира находилась в главном здании, простом деревянном доме с конторскими помещениями. Здесь мы сидели без дела вокруг стола со сдвижной крышкой, сняв оружие с бёдер и зевая, а старые копы рассказывали истории.

Это была ужасная команда людей с полицейскими душами, все кроме нас с Реми. Реми всего лишь пытался заработать на жизнь, и я тоже, но эти люди хотели производить аресты и получать поощрения от городского начальника полиции. Они сказали даже, что если ты не будешь никого арестовывать хотя бы раз в месяц, тебя уволят. От перспективы ареста мне икнулось. На самом деле вышло так, что я напился, как и все в казармах, – в ту ночь, когда ад вырвался на свободу.

Расписание на эту ночь было составлено так, что в течение шести часов я был единственным полицейским на площадке; и похоже, все в бараках напились той ночью. Дело в том, что их корабль уходил поутру. Они пили, как моряки в ночь перед подъёмом якоря. Я сидел в конторе, положив ноги на стол, и читал в Синей книге про приключения в Орегоне и на севере, когда вдруг осознал, что снаружи стоит сильный гул, хотя обычно ночь была тихой. Я вышел. Огни горели практически в каждом чёртовом бараке. Мужчины кричали и били бутылки. «Действуй или умри», – подумал я. Я взял фонарик, подошёл к самой шумной двери и постучал. Кто-то открыл её, ростом около шести футов.

«Что тебе надо?»

Я сказал: «Сегодня ночью я охраняю эти казармы, а вам, ребята, следует не шуметь, насколько это возможно», – или сморозил ещё какую-то глупость. Они хлопнули дверью мне в лицо. Я стоял, глядя на доски у меня под носом. Это было похоже на вестерн; для меня настал момент истины. Я снова постучал. На этот раз двери широко распахнулись. «Парни, послушайте», – сказал я, – «я не хочу вас беспокоить, но я потеряю свою работу, если вы будете слишком громко шуметь».

«Ты кто такой?»

«Я здешний охранник».

«Я тебя раньше не видел».

«Ладно, вот мой жетон».

«Что ты делаешь с этим пистолетом на заднице?»

«Это не мой», – защищался я. – «Мне его дали на время».

«Глотни, ради бога». Я был не против. Я сделал пару глотков.

Я сказал: «Окей, парни? Вы будете себя тише вести? А то мне влетит, вы знаете».

«Всё в порядке, мальчик», – сказали они. – «Иди в свой обход. А захочешь глотнуть, приходи ещё».

И я обошёл так все двери, и скоро я был пьян, как никто другой. В мои обязанности входил рассветный подъём американского флага на шестидесятифутовом шесте, и в это утро я поднял его вниз головой и пошел домой спать. Когда я вернулся вечером, в офисе мрачно сидели обычные полицейские.

«Скажи-ка, парень, что за шум был тут прошлой ночью? К нам поступили жалобы от жителей домов с той стороны каньона».

«Я не знаю», – сказал я. – «Сейчас тут довольно тихо».

«Весь контингент уже отправлен. Прошлой ночью ты должен был поддерживать здесь порядок – шеф кричал, что это ты. И вот ещё что – ты знаешь, что можешь загреметь в тюрьму за то, что повесил американский флаг на правительственном флагштоке вниз головой?»

«Вниз головой?» – я был в ужасе; конечно, я этого не заметил. Я делал это механически каждое утро. «Да, сэр», – сказал толстый коп, который провёл двадцать два года охранником в Алькатрасе. – «Ты можешь загреметь в тюрьму за такие дела». Остальные мрачно кивали. Они всегда сидели на своих задницах; они гордились своей работой. Они держали перед собой свои пушки и говорили о них. Они жаждали застрелить кого-нибудь. Реми и меня.

Коп, который работал охранником в Алькатрасе, был пузатым, ему было около шестидесяти лет, он вышел на пенсию, но не смог оторваться от атмосферы, которая питала его сухую душу всю его жизнь. Каждый вечер он приезжал на работу на своём 35-м Форде, сверял часы и садился за стол с откидной крышкой. Он мучился над простой формой, которую нам всем надо было заполнять каждую ночную смену: время, происшествия и так далее. Затем он откидывался назад и рассказывал истории. «Тебе надо было быть здесь пару месяцев назад, когда мы с Санки (это был ещё один полицейский, молодой человек, который хотел стать техасским рейнджером и был доволен своей нынешней участью) арестовали пьяного в казарме «Г». Парень, ты бы только видел эту кровавую муху. Я отведу тебя туда сегодня вечером и покажу тебе пятна на стене. Мы швыряли его от одной стены к другой. Сначала Санки, затем я, а потом он успокоился и вёл себя тихо. Этот парень поклялся убить нас, когда он выйдет из тюрьмы – он получил тридцать дней. Вот уже шестьдесят дней, а он так и не появился». И это было главным пунктом истории. Он со своим страхом перед ними был слишком желторотым, чтобы вернуться и попытаться убить их.

Старый полицейский продолжал, сладко вспоминая об ужасах Алькатраса. «Мы заставляли их маршировать на завтрак, как армейский взвод. И все, как один, шли в ногу. Всё работало как часы. Ты бы это видел. Я был там охранником двадцать два года. Никогда никаких проблем. Эти парни понимали, что значит бизнес. Многие ребята мягко охраняют заключённых, и обычно они попадают в передряги. Вот взять тебя – из того, что я видел, ты, кажется, слишком мягок с людьми». Он поднял свой ствол и резко взглянул на меня. «Помни, что они используют это в своих интересах».

Я знал это. Я сказал ему, что не хочу быть полицейским.

«Да, но это работа, на которую ты претендовал. Теперь ты должен решить, так или иначе, или ты никогда не доберёшься до места. Это твой долг. Ты под присягой. Здесь нет компромиссов. Закон и право превыше всего».

Я не знал, что ответить; он был прав; но всё, что я хотел сделать, это улизнуть в ночь и куда-нибудь исчезнуть, чтобы идти и узнавать, что происходит по всей стране.

Другой коп, Следж, был высоким, мускулистым, чернявым – порез и нервный тик на шее – как боксёр, который всегда бьёт в одну точку. Он вооружился, как техасский рейнджер старого времени. Он носил револьвер низко, на поясе для боеприпасов, и ещё он носил какую-то маленькую плётку, и всюду свисали куски кожи, как в ходячей камере пыток: блестящие туфли, низко висящая куртка, шляпа набекрень, от головы до пят. Он всякий раз показывал мне захват – просовывая руку под моей промежностью и резко меня поднимая. Что касается силы, я мог бы его подбросить к потолку таким же захватом, и я это хорошо знал; но я никогда не давал ему узнать об этом, боясь, что он захочет устроить матч по реслингу. Реслинг с таким парнем закончился бы стрельбой. Я уверен, что он был лучшим стрелком; у меня в моей жизни никогда не было пистолета. Я боялся даже заряжать его. Он отчаянно хотел производить аресты. Однажды ночью мы были на дежурстве одни, и он вернулся с безумным красным лицом.

«Я сказал этим ребятам, чтобы они замолчали, а они всё ещё шумят. Я сказал им дважды. Я всегда даю человеку два шанса. Не три. Пойдём со мной, я вернусь туда и их арестую».

«Ладно, позволь мне дать им третий шанс», – сказал я. – «Я с ними поговорю».

«Нет, сэр, я никогда не даю больше двух шансов». Я вздохнул. Вот как. Мы пошли в комнату оскорблений, Следж открыл дверь и велел всем выходить. Это было неловко. Тут было впору покраснеть. Это история Америки. Все делают то, что, по их мнению, они должны делать. И что с того, если группа мужчин громко разговаривает и пьёт всю ночь? Но Следж хотел что-то доказать. Он взял меня с собой на тот случай, если они набросятся на него. Они могли. Все они были братья, все из Алабамы. Мы пошли на плац, Следж впереди, а я позади.

Один из парней сказал мне: «Скажи этой гнусной заднице, чтобы он обращался с нами полегче. Нас за это могут уволить, и мы никогда не доберёмся до Окинавы».

«Я поговорю с ним».

На плацу я попросил Следжа забыть об этом. Он сказал, чтобы все услышали, и побагровел: «Я не даю никому больше двух шансов».

«Что за чёрт», – сказал алабамец, – «какая разница? Мы можем потерять работу». Следж ничего не сказал и заполнил форму ареста. Он арестовал только одного из них; он вызвал дежурную машину из города. Они приехали и его забрали. Другие братья угрюмо ушли. «Что скажет мама?» – сказали они. Один из них обернулся ко мне. «Скажи этому техасскому ублюдку, если моего брата не выпустят из тюрьмы завтра вечером, ему подравняют задницу». Я сказал Следжу, в нейтральном тоне, и он ничего не ответил. Брата легко отпустили, и ничего не случилось. Контингент был отправлен; поступила новая дикая партия. Если бы не Реми Бонкёр, я не остался бы на этой работе и двух часов.

Но мы с Реми Бонкёром дежурили вдвоём много ночей, и тогда-то всё и случилось. Мы совершили наш первый вечерний обход вполне уверенно, Реми перепробовал все двери, чтобы убедиться, что они заперты, и надеялся найти хотя бы одну незапертую. Он говорил: «В течение многих лет у меня была идея превратить собаку в супер-вора, который заходил бы в комнаты этих парней и вытаскивал из карманов доллары. Я научил бы его брать только зелёные; Я заставил бы его вынюхивать их весь день. Если бы был какой-то возможный человеческий путь, я бы научил его брать только двадцатки». Реми был полон безумных замыслов; он говорил об этой собаке неделями. Незапертую дверь он отыскал лишь однажды. Идея мне не понравилась, и я пошёл дальше по коридору. Реми украдкой открыл её. Он столкнулся лицом к лицу с начальником казармы. Реми ненавидел эту рожу. Он спрашивал меня: «Как зовут того русского автора, о котором ты всегда говоришь – того, кто положил в свою туфлю газеты и разгуливал в цилиндре, найдя его в мусорном ведре?» Это был преувеличенный пересказ того, что я рассказывал Реми о Достоевском. «Ах, да, да – Достиоффски. У человека с такой рожей, как у этого начальника, может быть только одно имя – Достиоффски». Единственная незапертая дверь, которую он когда-либо обнаружил, принадлежала этому Достиоффски. Д. спал, когда услышал, как кто-то возится с дверной ручкой. Он встал в своей пижаме. Он подошёл к двери, с лицом в два раза страшнее, чем обычно. Когда Реми открыл её, он увидел измученное лицо, исполненное ненавистью и тупой яростью.

«Что это значит?»

«Я только попробовал эту дверь. Я думал, что это была… комната для швабры. Я искал швабру».

«Что вы имеете в виду, когда говорите, что искали швабру?»

«Ну-у-у».

И я подошёл и сказал: «Одного из мужчин вырвало в холле наверху. Мы должны там прибрать».

«Это не комната для швабры. Это моя комната. Еще один инцидент, подобный этому, и я проведу расследование и вышвырну вас, ребята! Надеюсь, я ясно выразился?»

«Парня вырвало наверху», – сказал я ещё раз.

«Комната для швабры находится в коридоре. Вон там». И он указал, и ждал, чтобы мы пошли и взяли швабру, что мы и сделали, и как дураки понесли её наверх.

Я сказал: «Реми, чёрт возьми, ты всегда доставляешь нам неприятности. Почему бы тебе не прекратить? Почему ты должен всё время красть?»

«Мир мне малость задолжал, вот и всё. Не стоит учить старого маэстро новой мелодии. Будешь так говорить, я стану называть тебя Достиоффски».

Реми был как маленький мальчик. Где-то в прошлом, в его одинокие школьные дни во Франции, у него забрали всё; его отчим просто сдал его в школу и оставил там; он был запуган, и его швыряли из одной школы в другую; он шёл по французским ночным дорогам, составляя проклятия из своего невинного словесного запаса. Он хотел вернуть всё, что утратил; его утратам не было конца; это будет тянуться вечно.

Кафетерий в казармах был нашей кормушкой. Мы озирались вокруг, чтобы убедиться, что за нами никто не следит, и особенно чтобы посмотреть, не решил ли нас проверить кто-нибудь из наших друзей-полицейских; затем я приседал на корточки, Реми вставал ногами на оба плеча и тянулся вверх. Он открывал окно, которое никогда не запиралось с тех пор, как он заглянул в него в первый вечер, залазил в него и спускался на стол с мукой. Я был несколько более ловок, так что просто подпрыгивал и забирался внутрь. Потом мы направлялись к стойке с мороженым. Здесь, осуществляя свою детскую мечту, я снимал крышку с шоколадного мороженого и опускал руку по запястье – глубоко, используя себя как вертел с мороженым и облизывая её. Затем мы доставали коробки для мороженого и наполняли их, наливали сверху шоколадный сироп и иногда клубнику, а потом разгуливали по кухне, открывали холодильники, чтобы посмотреть, что можно унести в карманах. Я часто отрывал кусок ростбифа и заворачивал его в салфетку. «Ты знаешь, что сказал президент Трумэн», – говорил Реми. – «Мы должны сократить стоимость жизни».

Однажды ночью я долго ждал, пока он наполнял огромную коробку с продуктами. В тот раз мы не смогли пронести её через окно. Реми пришлось распаковать всё и сложить обратно. Позже ночью, когда он ушёл с поста, а я был на базе один, случилось нечто странное. Я прогуливался по старой тропе вдоль каньона, надеясь встретить оленя (Реми видел здесь оленей, эта местность была дикой даже в 1947 году), и вдруг услышал пугающий шум в темноте. Это было урчание и пыхтение. Я подумал, что это был носорог, идущий на меня в темноте. Я выхватил свой пистолет. Высокая фигура появилась во мраке каньона; у неё была огромная голова. Внезапно я понял, что это Реми с огромной коробкой продуктов на плече. Он стонал и пыхтел от её огромного веса. Он где-то нашел ключ от столовой и вынес продукты через входную дверь. Я сказал: «Реми, я думал, что ты дома; какого чёрта ты здесь делаешь?»

И он сказал: «Парадайз, я уже несколько раз объяснял тебе: президент Трумэн сказал, что мы должны сократить стоимость жизни». И я слышал, как он урчал и пыхтел в темноте. Я уже описал этот жуткий путь к нашей лачуге, вверх по холму и вниз по долине. Он спрятал продукты в высокой траве и вернулся ко мне. «Сал, я просто не смогу сделать это один. Я собираюсь разделить его на две коробки, а ты мне поможешь».

«Но я на дежурстве».

«Я присмотрю за местом, пока тебя нет. Всё вокруг делается всё хуже. Нам же следует делать всё как можно лучше, и это всё, что нужно». Он вытер лицо. «Ууух! Я столько раз говорил тебе, Сал, что мы приятели, и в этом деле мы тоже вместе. Здесь просто нет двух вариантов. Достиоффские, полицейские, Ли Энны, все злые черепа этого мира жаждут наших скальпов. Мы должны видеть, что никто не строит против нас никаких замыслов. У них много широких рукавов поверх грязных рук. Запомни, не стоит учить старого маэстро новой мелодии».

В конце концов я спросил: «Что там с отправкой?» Мы занимались этим десять недель. Я получал пятьдесят пять баксов в неделю и отправлял своей тёте в среднем сорок. За всё это время только один вечер я провёл в Сан-Франциско. Моя жизнь проходила внутри домика, среди битв Реми с Ли Энн и ночных казарм.

Реми ушёл во тьму за другой коробкой. Мы вместе с ним брели по старой дороге Зорро. Мы сложили гору продуктов в милю высотой на кухонном столе Ли Энн. Она проснулась и протёрла глаза. «Ты знаешь, что сказал президент Трумэн?» Она была в восторге. Я внезапно стал понимать, что все в Америке – прирождённые воры. Я и сам был таким же. Я даже стал смотреть, заперты двери или нет. Другие полицейские относились к нам с подозрением; они читали это в наших глазах; они безошибочно понимали, что у нас на уме. Годы опыта научили их обращению с такими, как Реми и я.

Как-то раз мы с Реми взяли пушку и пошли стрелять перепелов в горах. Реми подкрался к кудахтавшим птицам на расстояние до трёх футов и жахнул из 0.32. Он промахнулся. Его огромный смех ревел над лесами Калифорнии и над Америкой. «Нам с тобой пора повидаться с Банановым Королем».

Была суббота; мы все приоделись и спустились к автобусной остановке на перекрёстке. Мы въехали в Сан-Франциско и пошли гулять по улицам. Огромный смех Реми звучал везде, где мы были. «Ты должен написать историю о Банановом Короле», – предупредил он меня. – «Не вздумай обманывать старого маэстро и писать о чём-то другом. Банановый Король – вот твоя пища. Там стоит Банановый Король». Банановый Король был стариком, продававшим бананы на углу. Мне было совсем скучно. Но Реми продолжал тыкать меня под рёбра и даже уцепился за воротник. «Когда ты напишешь о Банановом Короле, ты напишешь о жизненных вещах». Я сказал ему, что видал Бананового Короля в гробу. «Пока ты не осознаешь важности Бананового Короля, ты абсолютно ничего не будешь знать о человеческих вещах в этом мире», – решительно сказал Реми.

В бухте стояло старое ржавое грузовое судно, которое использовалось в качестве бакена. Реми горел желанием погрести, поэтому как-то днём Ли Энн собрала завтрак, мы взяли напрокат лодку и поплыли туда. Реми захватил с собой несколько инструментов. Ли Энн разделась догола и легла загорать на мостике. Я смотрел на неё с кормы. Реми спустился вниз, в котельное отделение, где бегали крысы, и стал выстукивать медную обшивку, которой там не было. Я сидел в полуразбитой кают-компании. Это было старое, старое судно, когда-то красиво обустроенное, с растительным орнаментом и встроенными рундуками. Это был призрак джек-лондоновского Сан-Франциско. Я задремал на солнце. В кладовке бегали крысы. Когда-то здесь обедал голубоглазый морской капитан.

Я присоединился к Реми в нижних внутренностях. Он дёргал за всё, что мог. «Ничего особенного. Я думал, здесь будет медь, я думал, здесь будет хотя бы пара старых гаечных ключей. Это судно разграблено кучкой воров». Оно стояло в бухте годами. Рука, укравшая медь, уже не была рукой.

Я сказал Реми: «Я хотел бы переночевать на этом старом корабле, когда придёт туман, и он скрипит, и ты слышишь завывание бакенов».

Реми был поражён; его восхищение мною удвоилось. «Сал, я заплачу тебе пять долларов, если ты наберёшься смелости это сделать. Ты ведь понимаешь, что эту штуку могут преследовать призраки старых морских капитанов? Я не только заплачу тебе пять, я отвезу тебя на вёслах туда и обратно, соберу обед и одолжу одеяла и свечи. «По рукам!» – сказал я. Реми побежал сказать об этом Ли Энн. Я хотел приземлиться прямо в неё, спрыгнув с мачты, но я сдержал своё обещание. Я отвёл от неё глаза.

Тем временем я стал чаще ездить во Фриско; я перепробовал всё, как написано в книгах, чтобы провести ночь с девушкой. Я даже просидел с девушкой в парке на скамейке всю ночь до рассвета, но безуспешно. Она была блондинкой из Миннесоты. Здесь было много пидоров. Несколько раз я приезжал в Сан-Франциско со своим пистолетом, и когда пидор подходил ко мне в туалете при баре, я вынимал пистолет и говорил: «А? А? Что ты скажешь?» Он сваливал. Я никогда не понимал, зачем я это делал; у меня были знакомые пидоры по всей стране. Это было всего лишь одиночество Сан-Франциско и тот факт, что у меня был пистолет. Я должен был его кому-то показать. Я прошёл мимо ювелирного магазина, и у меня внезапно возникло желание выстрелить в окно, схватить лучшие кольца и браслеты и бежать, чтобы отдать их Ли Энн. Тогда мы могли бы вместе бежать в Неваду. Для меня настало время покинуть Фриско или сойти с ума.

Я написал длинные письма Дину и Карло, которые теперь были в хижине Старого Быка в Техасской низине. Они сказали, что готовы присоединиться ко мне в Сан-Фране, как только то-и-это будет готово. Тем временем все начало обрушиваться с Реми, Ли Энн и мной. Пришли сентябрьские дожди, а с ними и жаркие речи. Реми полетел с ней в Голливуд, взяв мой грустный глупый сценарий фильма, и из этого ничего не вышло. Знаменитый режиссёр был пьян и не обращал на них внимания; они торчали вблизи его коттеджа на пляже Малибу; они подрались перед другими гостями; и они полетели обратно.

Финальным аккордом стал ипподром. Реми собрал все свои деньги, примерно сотню долларов, нарядил меня в свою одежду, взял Ли Энн под ручку, и мы поехали на ипподром Золотые Ворота около Ричмонда на той стороне залива. Чтобы показать вам, какое сердце было у этого парня, скажу, что он сложил половину наших ворованных продуктов в огромный коричневый бумажный пакет и отвёз их бедной вдове, которую он знал в Ричмонде, в жилищном посёлке, очень похожем на наш собственный, вымытый под калифорнийским солнцем. Мы пошли вместе с ним. Там были грустные оборванные дети. Женщина поблагодарила Реми. Она была сестрой какого-то моряка, с которым он был смутно знаком. «Не стоит благодарности, миссис Картер», – сказал Реми в своих самых элегантных и вежливых тонах. – «Там этого добра было много».

Мы пришли на ипподром. Он делал невероятные двадцатидолларовые ставки, чтобы выиграть, и перед седьмым забегом он полностью разорился. Он сделал ещё одну ставку на наши последние два доллара на еду и опять проиграл. Назад в Сан-Франциско нам пришлось ехать стопом. Я снова был на дороге. Джентльмен подвёз нас на шикарной машине. Я сел впереди рядом с ним. Реми пытался сочинять историю о том, что он потерял свой кошелёк за трибуной на ипподроме. «На самом деле», – сказал я, – «мы потеряли все наши деньги на бегах, и чтобы предотвратить дальнейшие поездки стопом с ипподрома, теперь мы пойдём к букмекеру, а, Реми?» – Реми покраснел. Мужчина наконец признался, что он был управляющим на ипподроме Золотых Ворот. Он высадил нас у элегантного Палас-отеля; мы смотрели, как он исчезает среди люстр, его карманы полны денег, его голова высоко поднята.

«Вау! Вау!» – выл Реми на вечерних улицах Фриско. – «Парадайз едет с человеком, который управляет ипподромом, и клянётся, что он переключается на букмекеров. Ли Энн, Ли Энн!» – Он толкал и пихал её. – «Положительно самый смешной человек в мире! В Саусалито должно быть много итальянцев. Аааах-хи!» – Он обнял столб, чтобы удержаться на ногах от смеха.

В ту ночь начался дождь, и Ли Энн бросала на нас обоих грязные взгляды. В доме не осталось ни цента. Дождь барабанил по крыше. «Он зарядил на целую неделю», – сказал Реми. Он снял свой красивый костюм; он вернулся к своим жалким шортам, армейской кепке и футболке. Его большие карие грустные глаза уставились на доски пола. Пистолет лежал на столе. Мы могли слышать, как мистер Сноу где-то смеётся этой дождливой ночью.

«Я так устала от этого сукина сына», – огрызнулась Ли Энн. Она была готова к скандалу. Она начала подзуживать Реми. Он был занят, просматривая свой маленький чёрный блокнот, в которой были записаны имена людей, в основном моряков, которые были должны ему деньги. Рядом с их именами он писал проклятия красными чернилами. Я боялся угодить в этот блокнот. В последнее время я отправлял своей тёте столько денег, что покупал продукты всего на четыре или пять долларов в неделю. В соответствии с тем, что сказал президент Трумэн, я добавлял ещё несколько долларов на провизию. Но Реми чувствовал, что это не моя доля; поэтому он стал развешивать на стене в ванной чеки из бакалейной лавки, длинные чековые ленты с подробными ценами, чтобы я увидел и понял. Ли Энн была убеждена, что Реми скрывает от неё деньги, и я тоже, если уж на то пошло. Она угрожала его оставить.

Реми скривил свою губу. «И куда ты пойдёшь?»

«К Джимми».

«К Джимми? К кассиру на ипподроме? Ты слышишь, Сал: Ли Энн собирается взнуздать кассира на ипподроме. Обязательно возьми с собой метёлку, дорогая, лошади на этой неделе съедят много овса на мою стодолларовую купюру».

Дела обострялись; дождь лил как из ведра. Ли Энн изначально жила в этом месте, поэтому она велела Реми собираться и уходить. Он начал собирать вещи. Я увидел себя совсем одиноким в этой дождливой лачуге с этой дикой строптивицей. Я попытался вмешаться. Реми толкнул Ли Энн. Она прыгнула за пистолетом. Реми передал мне пистолет и велел спрятать его; в нём была обойма с восьмью патронами. Ли Энн стала кричать, и наконец она надела плащ и вышла в грязь, чтобы найти полицейского, да ещё какого полицейского – если это будет наш старый друг Алькатрас. К счастью, его не было дома. Она вернулась совершенно вымокшей. Я сидел в своём углу, спрятав голову между колен. Боже, что я делал в трёх тысячах миль от дома? Зачем я приехал сюда? Где была моя тихая лодка в Китай?

«И ещё, мудак», – кричала Ли Энн. – «Этим вечером я в последний раз приготовила тебе твои грязные мозги и яйца, и твое грязное карри с барашком, чтобы ты набил свой грязный живот и стал жирным и наглым прямо перед моими глазами».

«Всё в порядке», – тихо сказал Реми. – «Всё в полном порядке. Когда я связался с тобой, я не ожидал роз и лунного света, и сегодня я не удивлён. Я старался для тебя – я старался изо всех сил для вас обоих; вы оба меня подвели. Я ужасно, ужасно разочарован в вас обоих», – продолжал он с абсолютной искренностью. – «Я думал, из нас вместе выйдет что-то хорошее и продолжительное, я старался, я слетал в Голливуд, я устроил Сала на работу, я покупал тебе красивые платья, я пытался познакомить вас с лучшими людьми в Сан-Франциско. Вы отказались, вы оба отказались выполнить самое малое из моих желаний. Я ничего не просил взамен. Теперь я прошу об одной последней услуге, а потом никогда больше не попрошу вас об одолжении. Мой отчим приезжает в Сан-Франциско в следующую субботу вечером. Всё, о чём я прошу, это чтобы вы пошли со мной и постарались сделать вид, что всё обстоит так, как я ему написал. Другими словами, ты, Ли Энн – ты моя девушка, а ты, Сал – ты мой друг. Я договорился занять сотню долларов на субботний вечер. Я хочу увидеть, что мой отец хорошо проводит время и может уезжать, не имея причин обо мне беспокоиться».

Это удивило меня. Отчим Реми был выдающимся врачом, имевшим практику в Вене, Париже и Лондоне. Я спросил: «Ты хочешь сказать, что потратишь сто долларов на отчима? У него больше денег, чем у тебя было когда-либо! Ты будешь весь в долгах, чувак!»

«Всё в порядке», – тихо сказал Реми с отчаянием в голосе. – «Я прошу вас в последний раз только об одном – чтобы вы старались представить всё в наилучшем свете и пытались произвести на него хорошее впечатление. Я люблю своего отчима и уважаю его. Он приедет со своей молодой женой. Мы должны оказать ему всяческую любезность». – Бывали времена, когда Реми в самом деле был самым изысканным джентльменом в мире. Ли Энн была впечатлена и с нетерпением ждала встречи с отчимом; она думала, что он мог бы стать добычей, если его сын не стал.

Пришёл субботний вечер. Я уже завязал работать в полиции, не дожидаясь, пока меня выгонят за недостаточное число арестов, и это была моя последняя субботняя ночь. Реми и Ли Энн сперва встретились с отчимом в гостиничном номере; у меня были дорожные деньги, и я заглянул в бар внизу. Затем я поднялся к ним, чертовски опоздав. Его отец открыл дверь, видный высокий мужчина в пенсне. «Ах», – сказал я, увидев его, – «месье Бонкёр, как дела? Jesuishaut!» – закричал я, что по-французски должно было означать «Я уже малость навеселе», но на самом деле абсолютно ничего не означало. Доктор был озадачен. Я опять подставил Реми. Он покраснел из-за меня.

Мы все пошли в шикарный ресторан, чтобы поесть – «У Альфреда», на Норт Бич, где бедный Реми спустил добрых пятьдесят долларов на нас пятерых, напитки и всё прочее. И тут случилось наихудшее. Ну кто мог сидеть в баре у Альфреда, кроме моего старого приятеля Роланда Мейджора! Он недавно приехал из Денвера и получил работу в газете в Сан-Франциско. Он был замотан. Он даже не был побрит. Он подскочил и хлопнул меня по спине, когда я поднёс виски с содовой к губам. Он уселся на диван рядом с доктором Бонкёром и наклонился над его супом, чтобы со мной поговорить. Реми покраснел, как свёкла.

«Не мог бы ты представить своего друга, Сал?» – сказал он со слабой улыбкой.

«Роланд Мейджор из Сан-Франциско Аргус» – постарался сказать я с серьёзным лицом. Ли Энн злобно смотрела на меня.

Мейджор начал болтать прямо в ухо месье. «Как вам нравится преподавать французский в старших классах?» – воскликнул он.

«Извините, но я не преподаю французский в старших классах».

«О, я думал, вы преподаёте французский в старших классах». Он был развязно груб. Я вспомнил ночь, когда он не дал нам устроить нашу вечеринку в Денвере; но я его простил.

Я простил всех, я сдался, я напился. Я начал говорить о розах и лунном свете с молодой женой доктора. Я пил так много, что мне приходилось ходить в мужскую комнату каждые две минуты, и для этого мне надо было перешагивать через колени доктора Бонкёра. Всё рушилось. Мое пребывание в Сан-Франциско подходило к концу. Реми никогда больше со мной не заговорит. Это было ужасно, потому что я в самом деле любил Реми, и я был одним из немногих людей в мире, знавших, каким настоящим и великим парнем он был. Пройдут годы, пока он с этим справится. Каким ужасным всё это было в сравнении с тем, что я писал ему из Патерсона, планируя мою красную линию 6-го шоссе через Америку. Здесь я был на конце Америки – на конце земли – и теперь мне некуда было идти, кроме как назад. Я решил сделать свою поездку хотя бы круговой: я прямо здесь и сейчас решил отправиться в Голливуд и обратно через Техас, чтобы увидеть мою шайку на болоте; а всё остальное будь проклято.

Мейджора вышвырнули из «Альфреда». Обед был в любом случае окончен, и я присоединился к Мейджору; иначе сказать, Реми предложил мне это, и я пошел с Мейджором выпить. Мы сидели за столом в «Железном Котелке», и Мейджор сказал громким голосом: «Сэм, мне не нравится этот гомик в баре».

«Где, Джейк?» – сказал я.

«Сэм», – сказал он, – «давай я встану и врежу ему».

«Нет, Джейк», – сказал я, дальше имитируя Хемингуэя, – «просто прикинь, что из этого выйдет». Мы закончили тем, что с трудом доплелись до перекрёстка.

Утром, когда Реми и Ли Энн спали, а я с некоторой грустью посмотрел на большую кучу для стирки, мы с Реми собирались сделать это в стиральной машине Бендикс в лачуге на задворках (это всегда была такая радостная солнечная операция среди цветных женщин под смех мистера Сноу), и я решил уйти. Я вышел на веранду. «Нет, чёрт возьми», – сказал я себе, – «я обещал, что не уеду, пока не поднимусь на эту гору». Это была большая сторона каньона, который таинственным образом выходил к Тихому океану.

Так что я остался ещё на один день. Это было воскресенье. Великая тепловая волна спустилась вниз; это был прекрасный день, солнце покраснело в три. Я взобрался на гору и поднялся на вершину в четыре. Все эти прекрасные калифорнийские хлопковые деревья и эвкалипты росли со всех сторон. Вокруг вершины деревьев не было, только скалы и трава. Коровы паслись на вершине со стороны берега. Там был Тихий океан, за ещё несколькими холмами, синий и огромный, с огромной белой стеной, встающей из легендарной «картофельной заплаты», в которой рождались туманы Фриско. Ещё один час, и они потекут через Золотые Ворота, чтобы окутать белым романтический город, и юноша будет крепко держать свою девушку за руку и медленно подниматься по длинному белому тротуару с бутылкой Токая в кармане. Это был Фриско; и прекрасные женщины, стоявшие в белых дверях, ждали своих мужчин; и Койт Тауэр, и Эмбаркадеро, и Маркет-стрит, и одиннадцать плотно застроенных холмов.

Я кружился, пока не ошалел; я думал, что упаду, как во сне, прямо в пропасть. О, где та девушка, которую я люблю? Я думал так, и смотрел повсюду, и искал её повсюду в маленьком мире внизу. И передо мной была великая сырая выпуклость и основная масса моего американского континента; где-то далеко мрачный, безумный Нью-Йорк выбрасывал облако пыли и бурого пара. На Востоке есть что-то коричневое и святое; а Калифорния белая, как умывальники и пустые головы – по крайней мере, я так думал.

12

Утром Реми и Ли Энн ещё спали, а я тихо собрался и выскользнул из окна тем же путём, как и пришёл, и покинул Милл-Сити с моей холщёвой сумкой. Я так и не провёл ночь на старом корабле-призраке – Адмирал Фриби, вот как он назывался – и мы с Реми потеряли друг друга.

В Окленде я выпил пива среди бродяг в салуне с колесом повозки перед ним, и я снова был на дороге. Я прошёл через весь Окленд, чтобы выйти на дорогу на Фресно. Два стопа привели меня в Бейкерсфилд, четыреста миль к югу. Первым был один придурок, крепкий белокурый малый на тачке с форсажем. «Видишь этот палец на ноге?» – сказал он, выжав восемьдесят и обходя всех на дороге. – «Посмотри на него». Он был обмотан бинтами. «Мне его только что ампутировали этим утром. Ублюдки хотели, чтобы я остался в больнице. Я собрал свою сумку и ушёл. Как тебе палец?» Да, сказал я себе, мелочи жизни, и малость напрягся. Такого придурка за рулём ещё поискать. Он сделал Трейси в один момент. Трейси – железнодорожный городок; тормозные кондуктора едят грубые блюда в закусочных у путей. Поезда воют через долину. Солнце долго краснеет на закате. Все волшебные названия долины разворачиваются перед тобой – Мантека, Мадера, все остальные. Вскоре спустились сумерки, виноградные сумерки, пурпурные сумерки над мандариновыми рощами и длинными полями с дынями; солнце цвета давленого винограда, залитого красным бургундским, поля цвета любви и испанских тайн. Я высунул голову из окна и глубоко вдохнул ароматный воздух. Это было самое прекрасное из всех мгновений. Придурок был тормозным кондуктором на Саутерн Пасифик и жил во Фресно; его отец тоже был тормозным кондуктором. Он потерял палец на оклендской сортировке, переводя стрелку, я не совсем понял, как. Он довёз меня до Фресно и высадил к югу от города. Я пошёл глотнуть колы в небольшую бакалейную лавку у путей, и вдоль красных вагонов прошёл меланхоличный армянский юноша, и в этот момент загудел локомотив, и я сказал себе: да, да, город Сарояна.

Мне надо было на юг; я вышел на дорогу. Меня подобрал мужчина в новом брендовом пикапе. Он был из Лаббока, штат Техас, и торговал домами на колёсах. «Как насчёт купить дом на колёсах?» – спросил он меня. – «Найдёшь меня в любое время». Он рассказывал о своём отце в Лаббоке. «Как-то вечером мой папаша оставил дневную выручку на сейфе, забыл опечатать. И вот что случилось – ночью пришёл вор, с ацетиленовой горелкой и прочим, взломал сейф, вывернул бумаги, переломал несколько стульев и ушёл. А эта тысяча долларов лежала прямо на сейфе, что ты об этом скажешь?»

Он высадил меня к югу от Бейкерсфилда, и тут началось моё приключение. Стало холодно. Я надел лёгкий армейский плащ, купленный в Окленде за три доллара, и побрёл по дороге. Я стоял перед мотелем, богато украшенным в испанском стиле, он сиял как алмаз. Машины проносились мимо, в LA. Я отчаянно голосовал. Было слишком холодно. Я простоял там до полуночи, два часа кряду, не переставая ругаться. Снова было как в Стюарте, Айова. Пришлось потратить чуть более двух долларов на автобус, чтобы проехать оставшиеся мили до Лос-Анджелеса. Я вернулся по шоссе на станцию в Бейкерсфилд и сел на скамейку.

Я купил свой билет и ждал автобус на LA, когда вдруг увидел, как милая маленькая мексиканская девушка в брючках прошла, перерезая мой взгляд. Несколько автобусов только что подъехали с большим вздохом воздушных тормозов и высадили пассажиров для отдыха; она вышла из одного из них. Её груди торчали верно и прямо; её маленькие бёдра смотрелись восхитительно; её волосы были длинными и с блестящим отливом; и её глаза были огромными и синими, с робостью внутри. Я хотел быть с ней в одном автобусе. Боль пронзила моё сердце, как и всякий раз, когда я видел девушку, которую любил, а она шла в противоположную сторону в этом слишком большом мире. Дежурный объявил автобус на LA. Я поднял свою сумку и встал, эта мексиканская девушка как раз сидела одна. Я рухнул прямо напротив неё и сразу начал плести интриги. Я был таким одиноким, таким грустным, таким усталым, таким трепетным, таким разбитым, что набрался храбрости, чтобы приблизиться к странной девушке, и действовал. Но даже в тот раз я провёл пять минут, хлопая по своим бедрам в темноте, когда автобус покатил по дороге.

Сделай, сделай это или умри! Чёртов дурак, поговори с ней! Что с тобой? Разве ты не достаточно устал от себя? И прежде чем я понял, что делаю, я наклонился к ней через проход (она пыталась заснуть на сиденье) и сказал: «Мисс, не хотите ли вы подложить мой плащ под голову?»

Она взглянула на меня с улыбкой и сказала: «Нет, большое спасибо».

Я сел назад, дрожа; я зажёг окурок. Я подождал, пока она бросит на меня грустный и нежный взгляд любви, и тогда приподнялся и наклонился над ней. «Могу я сесть с вами, мисс?»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.