Артём Северский
Мы кому-то нужны

«Потом куда-то делись птичьи клетки, железные обручи, стальные коньки, ведёрко для угля времён королевы Анны, стол для бильярда, шарманка – всё исчезло, и драгоценности тоже. Опалы и изумруды вперемешку с турнепсом. Поистине жизнь – это непрерывная череда утрат!»

Вирджиния Вулф, «Пятно на стене»

Литературно-художественное издание

Редактор: Сергей Дедович

Верстальщики: Леон Меликьянц, Александра Яшаркина

Полное или частичное копирование материалов книги без разрешения правообладателя запрещено

chtivo.spb.ru

⁂

1

Пятого июня пошёл дождь.

И больше не прекращался.

С утра ветер был слабым, только вяло гнал низкие тучи, но к полудню, когда из редких брызг дождь превратился в ливень, стал ураганным. Даже внутри дома, за закрытыми окнами и входной дверью был слышен его вой. Как самолёт, думалось Валентине, сидящей в полумраке в старом кресле; а дальше разыгрывалась фантазия: приземляется на поле за забором большой белый лайнер, из него выходят красивые молодые стюардессы и, выстроившись шеренгой, ждут командира экипажа. И он спускается по трапу, ослепительный, белозубый, загорелый – мужчина-плакат, форма на нём сидит, словно влитая, и походка летящая; кажется, сам возьмёт и взмоет в небо. Дальше она размышляет, стоит ли всем этим красивым людям тратить время на неё, на старуху. С другой стороны, ведь прилетели, значит, неспроста. Значит, так нужно. Нужно. В полумраке она улыбается. Взгляд её падает на бесшумно возникшего в дверном проёме Барсика. Кот, как только начался дождь, вернулся в дом, теперь вот дожидается, когда можно снова ощутить себя хозяином положения. Всё тут его. И дом, и огород, и вся пустая земля вокруг. Весь мир.

В общем, говорит капитан воздушного судна: «Валентина…» Закипевший чайник прервал его, и, сделав обиженное лицо, мужчина в форме исчез. Валентина поджала губы. Наверное, он хотел предложить ей улететь в дальние края, к солнцу и смеху, туда, где нет дождей и всякой другой мерзости.

Чайник свистел на плите, требуя внимания. Она встала из кресла и пошла на кухню, шаркая ногами в стоптанных тапках. Барсик рванул куда-то вбок, чтобы наблюдать за хозяйкой с безопасной дистанции.

Выключив газ, Валентина взяла прихватку, схватила чайник за нагретую ручку, подняла и наполнила половину кружки кипятком. Пакетик с чаем кувыркнулся, закрученный струёй воды. Ещё чуть-чуть, и ярлычок утянуло бы через край. Валентина медленно поставила чайник обратно, вернула прихватку на место и стала наблюдать, что происходит в кружке. Из пакетика, крутясь и смешиваясь, выходили, словно змеи из нор, тонкие коричневые струйки. Если воду не тревожить, они ещё долго будут отчетливо видны, пока, повинуясь невидимым течениям, не сольются в одну тёмную массу. Маленькая, Валентина любила делать то же самое – сунет нос в кружку, чувствуя, как жар трогает кожу, и смотрит; и мама, усмехаясь, говорит, не хочет ли она получить ожог; волдырь хочешь? Валентина не хотела. С чего бы ей, счастливой и легкой, хотеть чего-то плохого? Даже понимать, что это, она не могла. Тогда.

Валентина помешивала чай ложкой и слушала, как дождь бьётся о шиферную крышу, а ветер вторит его безумной песне. Здесь, в поле, ему было, где разгуляться, и он носился, не выбирая направления. То на одно окно наляжет, да так, что створки скрипят, то на другое. Или, разбежавшись как следует, набросится на стену, бьёт, точно тараном, – и тогда уж весь дом начинает дрожать от страха. В такие моменты и Валентина в страхе замирает, ожидая худшего. Часто кажется ей, не только в мутных предутренних снах, а и наяву, что ураган разрушает дом, начинает с крыши, потом, в ярости сорвав её и разметав обломки, принимается крушить стены. Виктор, бывало, шутил над этой её навязчивой идеей. «Крепкий дом, – говорил он, – простоит ещё сто лет, ничего не сделается». Говорил… Валентина обернулась к столу, застеленному клетчатой клеёнкой. На том месте, у стены спиной к холодильнику, всегда сидел её муж. Курил. Чесал нос большим пальцем, шмыгал носом, смотрел в окно, словно ища там то, чего и не было никогда; говорил что-то смешное, навскидку, точно и остро, про кого-нибудь из знакомых или родственников. Выдавал громкое «Ха!» и затягивался, потом сбрасывал пепел в старую-престарую, ещё от деда, керамическую пепельницу. Как легко это представить сейчас, во всех деталях. Ещё так свежо.

Валентина отошла от примкнутого к газовой плите стола, приблизилась к пустующему стулу; глядя на него с подозрением и недоверием, перевела взгляд на пепельницу. Там всё ещё лежал окурок. Валентина вспомнила: муж оставил его вчера утром. Она могла бы описать во всех подробностях, как Виктор, отодвинув тарелку, закурил. Он всегда курил перед утренним чаем, и взгляд его становился задумчивым, тёмным, словно он обдумывал проблему. Не обычную каждодневную, а иного разряда, из мировых. Давным-давно он ей и понравился таким, непохожим на других, и Валентина мечтала узнать, какие секреты он хранит внутри себя. Но, увы, свой внутренний мир Виктор так и не раскрыл ей до конца. Вероятно, не считал нужным. Или просто там не было ничего интересного. И собаки бывают задумчивыми, и кошки, и коровы: если разобраться – всё только обман, иллюзия.

От подобных мыслей становилось горько, появлялось ощущение, что её обманули и заперли в клетке, хотя и обещали свободу; но она одёргивала себя: «Хватит, дурные мысли на старости лет ничего хорошего не принесут…»

Валентина провела рукой по клеёнке, на которой всегда лежали мужнины локти, потом взяла тряпку и как следует протёрла это место. Решив не останавливаться, привела в порядок стол целиком. Потом взяла пепельницу и замерла в нерешительности. Зачарованно глядя на окурок, Валентина медленно вернула пепельницу на место. Почему-то ей показалось, Виктор рассердится. К некоторым вещам он относился с большой щепетильностью и не разрешал их трогать даже ей.

Громадная плеть дождя хлестнула по стене дома, по кухонному окну, так что на несколько мгновений весь мир за стеклом пропал в массе бурлящей воды. Валентина приблизилась к подоконнику и наклонилась, щуря тяжёлые веки. Окно выходило во двор. Был виден старый сарай справа, поленница, накрытая куском толя, далее – забор, часть которого покосилась и готовилась упасть. В прошлом году Виктор купил доски для починки, строил планы, готовил инструменты, стоял, думал, точно полководец, курил рано утром, сунув руки в карманы штанов. Но что-то помешало Виктору взяться за работу, и забор остался кривым. Валентина вопросов не задавала. Она тоже слышала этот странный, едва различимый шум из-за горизонта, то ли гул, то ли скрежет, то ли пение хриплых труб. Виктор всё понял, как поняла ещё раньше Валентина, и угрюмо молчал. Сквозь это молчание, точно сквозь волшебное стекло, ей виделась их дальнейшая судьба, приговор, вынесенный высшей силой, который нельзя отменить. В утро, когда муж впервые не заговорил о починке забора и не вышел покурить на крыльцо, Валентина осознала: конец близок. Оставалось только ждать назначенного часа.

Она надеялась, что дождь вскоре закончится, но ошиблась. Становилось только хуже. Небо стало низким и тёмным, громадная чернильная туча почти касалась жирным мохнатым брюхом лесной опушки. «Ужас», – подумала Валентина и в тот же миг втянула голову в плечи. Удар грома, последовавший сразу за молнией, был такой силы, что закачался дом. Она закрыла руками уши, села на лавочку возле окна. Маленькой девочкой Валентина убегала от грозы и пряталась в спальне, забиралась в старый, пахнущий нафталином шкаф, находила себе убежище среди зимней одежды и сидела, не шевелясь. Эта мысль, дикая – не спрятаться ли, посетила её и сейчас. Ведь шкаф до сих пор там, он ничуть не постарел за эти годы. Да. Зато она, глупая и старая, уже совершенно не похожа на себя. После недавнего выхода на пенсию как-то враз осунулась, сгорбилась; теперь с каждым днём всё неохотнее смотрит на себя в зеркало, зная, что ничего хорошего там ей уже не увидеть – только смерть, затаившуюся в морщинках у глаз.

Прошёл испуг, но сердце ещё вздрагивало. «Видимо, дождь не кончится никогда», – подумала Валентина, снова заглянув в окно. Ветер дул, неся с собой грязь, траву и мелкие ветки. Его вой, точнее, рёв, уже не навевал мыслей о самолёте, нет, теперь Валентина думала о разъярённом великане, бегущем по земле; и вой этот рвётся из его громадной глотки, а яростные глаза разыскивают жертву; кого увидит великан – раздавит ножищей.

Она вернулась к столику у плиты, вынула чайный пакетик, выжала его, положила в чай две ложки сахара. Размешивая, представляла себе, что делается в деревне. Её дом стоял на отшибе и никогда не был в зоне затопления, когда река выходила из берегов по весне, но соседи страдали от паводков довольно часто. Если так пойдёт и дальше, уровень воды поднимется достаточно, чтобы добраться до жилищ. Снова начнётся эвакуация, суета, призывы о помощи, и, как всегда, поселковые власти будет кормить обещаниями и отсиживаться на своём благополучном берегу. Валентина добавила кипятка в кружку и сделала два глотка. Если случится наводнение, мост опять смоет. То, что соорудили после весеннего паводка, держалось на честном слове. Как всегда.

Валентина придвинула к себе корзинку, где в полиэтиленовых мешках лежал хлеб, чёрный и белый. Поискала печенье, нашла две штуки, причём одну почти раскрошенную. Сто лет в обед печенью, уже зачерствело, почти как хлеб. Виктор всё собирался на другой берег, в магазин, ждал, когда Варлам освободится, чтобы вместе; не успел. Ссыпав крошки от печенья в рот, Валентина запила их чаем. Страх медленно рос в ней, тревога сообщала всему её телу тошнотворную слабость, от которой подламывались ноги. Опустив взгляд, Валентина увидела, что раскрошила вторую половину печенья. Ссыпав крошки на ладонь, она отправила и их в рот и снова запила большим глотком чая, а потом решительно отодвинула от себя корзинку с хлебом.

Так, слушая рёв бури, она ещё минут двадцать сидела в густых сумерках и представляла себе Виктора. Ей было страшно, и причин для страха нашлось бы немало, вздумай она их перечислять; однако особенно Валентину страшило будущее. Отгоняя от себя сумрачные мысли, она всё равно возвращалась к ним, отгоняла и возвращалась, и чувствовала, как последние силы утекают из неё. Что-то случится через час, что-то уже вечером, потом наступит ночь – и ливень продолжит мучить землю, и ночные часы, сомкнув мрак над её головой, принесут страшные сны; и утро будет окрашено в серый цвет безнадёжности.

Валентина заглянула в пустую кружку и вдруг с пугающей отчётливостью увидела себя со стороны. Одинокая старуха в хлипком домишке посреди поля. Её плечи, когда-то гладкие наощупь, покрытые редкими веснушками, а теперь просто кости, обтянутые жёлтой кожей, всё сильнее сгибаются под тяжестью одиночества. Лицо же, изуродованное временем, превращается в зловещую маску ведьмы.

Барсик, напряженный, с поджатыми ушами, запрыгнул на лавочку возле окна. Мяукнув, посмотрел на хозяйку. Валентина перевела взгляд на своего любимца, протянула руку, чтобы погладить, почти не осознавая, машинально. Барсик придирчиво обнюхал пальцы с жёлтыми старушечьими ногтями и позволил почесать себя за ухом. Валентина улыбнулась коту, но Барсик не оценил её гримасы, а снова мяукнул. Он ждал объяснений, хотел знать, что происходит в доме, спрашивал её, почему она сидит и ничего не делает. Чего она ждёт. На что надеется. Всё его тело, каждая мышца, звенели от напряжения. В зелёных глазах тлел огонь страха и недовольства существа, привыкшего поступать вопреки обстоятельствам; Барсика бесило то, что он заперт внутри, а ещё сильнее бесило стойкое чувство, что отныне всё будет иначе, ибо случилось непоправимое. Зло мяукнув и не добившись от хозяйки ответа, кот спрыгнул на пол и тут же ринулся прочь, испугавшись грохота; в комнате под напором ветра распахнулись створки окна. Валентина испугалась не меньше. В первый миг ей почудилось, что в дом влетело какое-то большое склизкое существо, и это оно, а не бешеный ветер, разбрасывает со стола старые газеты и бешено дёргает занавески. Она поспешила в комнату, где на неё тут же набросился мокрый вихрь. Ударил в лицо, мигом промочил волосы, вцепился в одежду невидимыми руками. Напор был таким сильным, что опрокинулся стул, а газеты, ещё раньше сорванные со стола, закружились, как белые птицы.

Наклонив голову, Валентина выставила руки вперёд, добралась до створок и навалилась на них всем телом. Бешеный ветер сопротивлялся, плевал ей в лицо холодной водой, бросал сорванные травинки. Она хотела позвать Виктора, но вспомнила, что не может. И это отчаяние придало ей сил. Валентина закрыла створки, задвинула шпингалеты сначала на внешних, потом на внутренних.

Посидев на диване, Валентина сходила на кухню, вытерла лицо, волосы полотенцем, проверила остальные окна. Не заходила только в спальню, где темно и спертый воздух, и молчаливое напряжение смерти, такое плотное, что хоть топором руби.

Наконец, она вернулась на кухню и села за стол. Не хотелось ни есть, ни пить, всю её охватило сонное безразличие, даже мысли куда-то пропали. Взгляд Валентины остановился на стене, в миллионный раз проходя маршрутами по сети трещинок, загогулин и пятен. Где-то там, в хаосе своего одиночества, она теперь вынуждена путешествовать.

Кот выбрался наконец из своего убежища и запрыгнул Валентине на колени.

2

Стрёкот мотоцикла проклюнулся сквозь шум дождя.

Валентина подняла голову, неудобно лежавшую на сложенных локтях, и поморщилась; даже не заметила, как Барсик спрятался под стол – наблюдать из безопасного места.

Человек, одетый в куртку с надвинутым капюшоном, слез с мотоцикла, подошёл к двери сарая, открыл одну створку, а потом затолкал свой снабжённый коляской рыдван под крышу. После этого широкими шагами направился к крыльцу; грохнул сапогами по ступенькам и замер на миг, когда открылась дверь.

– Приехал. Приехал, – это было всё, что Валентина могла сказать. Дальше слова не шли, кто-то словно схватил её за горло.

– Ага, – ответил высокий мужчина. С его куртки лилась вода. Заметив это, он вопросительно взглянул на Валентину.

Та замахала: ничего, ничего. Поманила внутрь, спешно, словно боялась, что ветер сдует гостя с крыльца.

Варлам, младший брат Виктора, несмотря на годы, проявлял всё ту же юношескую застенчивость. По привычке замялся в прихожей, начал снимать резиновые сапоги. Наклонившись и шмыгая носом, стянул их, поставил в угол, рядом с сапогами брата. Валентина молча сняла с него куртку, повесила на отдельный крючок и повернулась в ожидании.

Варлам сунул руку в карман, кашлянул, достал сигареты. Положил обратно. Мрачно посмотрел на невестку.

– Звонил. Участковый сказал, не поедет. Мол, отправляйте в фельдшерский пункт сами. Ага. За пять километров по грунтовке, которая в жидкое дерьмо превратилась.

– Почему? – спросила Валентина.

– Так наводнение. Река прёт. Уже на полтора метра поднялась.

– Быть не может…

– Народ с нашей стороны почти весь уехал на тот берег. Все полтора человека… – Варлам без тени улыбки в глазах усмехнулся.

– А мост?

Валентина почувствовала тошноту.

– Стоит. Еле держится, – сказал деверь, проведя мокрой рукой по лицу.

– Ага. Ну, давай.

Валентина потянула его в кухню – движением изгоняя слабость, заметалась, поставила чайник, открыла и закрыла почти пустой холодильник.

– Я так и думала. Я так и думала.

– Мост… будь он неладен. Никогда его не починят, – кивнул Варлам, усаживаясь на место, где всегда сидел его брат. Валентина не возразила. Вытащил коричневыми пальцами из кармана курево, зажёг сигарету, потёр один глаз тыльной стороной ладони. Совершенно как Виктор. – Мост… – повторил он, кашлянул. – Но надо что-то делать, Валь.

– Что? Ты обещал поспрашивать насчёт похорон.

– Угу, – он дымил, щурился, тёр нос. – Угу. Они сказали, что пока ливень, не поедут.

– Вот же…

– Не то слово. Я им: а куда я покойника дену? Они такие: ну а мы что? Машина сломалась ещё, дескать. А по грязи если допрём, то как через реку?

– Мост, – сказала Валентина.

– Мост, – кивнул Варлам.

Замолчали. Виктор умер ночью, в районе четырёх, и теперь некому было вывезти тело. И некуда. Через реку, на «большую землю», не перебраться, пока не спадёт вода. Ну, а если спадет, а мост снова пропал, то… Валентина села на лавочку, спиной к дождю за окном. Помнила она во всех деталях – и последний мужнин вздох, и то, как схватила телефон и звонила деверю, слушала его инструкции, и как ждала долгие часы. И хотя знала, что хороших новостей не будет, всё равно оказалась не готова. Варлам – в чем она могла его упрекнуть? Он сделал, что мог. Все они, живущие «на пустыре», как говаривали поселковые за рекой, знали, чем рискуют. Кто мог, уезжал за реку, бросал дома и пускал корни там, где хотя бы есть видимость цивилизации. Кто не мог, не решался, не имел средств и связей, был слишком стар или глуп, ещё оставались в Афонино. К тому дню из пятнадцати домов опустели восемь. Валентина представила их затопленными по самые окна. Бабка говорила ей, что сильнейшее наводнение произошло в сорок шестом: тогда река дошла даже сюда, до самого дальнего двора и затопила погреб.

«Всё возвращается, – подумала Валентина. – Горе никогда не спит».

Она смотрела на мрачно дымившего Варлама. Знала, о чем он думает. Знала, что вот сейчас, докурив, деверь, наконец, наберётся храбрости.

Молчали. Серой тенью, чувствуя беду, выскользнул из-под стола Барсик; силуэт кота мгновенно растворился в сумерках комнаты.

– Ладно, – Варлам потушил сигарету в братовой пепельнице, шлёпнул себя по колену и встал. – Посмотрю.

Валентина кивнула, первой пошла из кухни, повела, словно Варлам не смог бы найти дорогу. Приблизилась к занавеске, за которой находилась спальня.

– Я просто накрыла.

Варлам кивнул, пригладил волосы. Валентина отодвинула занавеску и впустила деверя в тёмное пространство комнаты, большую часть которой занимала старая двуспальная кровать. Вошла следом, осторожно ступая, но к самой кровати приближаться не решилась.

Было темно, почти ничего не разглядеть. Варлам стоял, замерев, и смотрел на кровать, на силуэт накрытого одеялом тела.

– Он… сказал, хочет пить, что-то ему нехорошо, – объяснила Валентина. – Попросил стакан подать, сам до тумбочки не дотягивался.

– Ага.

– Я встала, кровать обошла. Подаю стакан ему, а он… вздохнул. И всё.

– Ага. Чёрт… – Варлам шумно выдохнул. – Сердце.

– Сердце.

Валентина машинально потянулась к стене, к выключателю. Над головой Варлама зажглась лампочка в абажуре.

– Дядька наш от сердца. Мать от сердца.

Валентина кивнула.

– Но врачи бы точно сказали, – произнесла она тихо. Сама мысль о том, что нарушится заведённый порядок, пугала её и выбивала из колеи. Не отвезти тело в морг, не получить документы, не пообщаться с участковым. Хоронить как? Кладбище-то за рекой.

Варлам подошёл к кровати, протянул руку к одеялу и приподнял его край, чтобы посмотреть на брата. Прошла целая минута, прежде чем деверь опустил одеяло на смиренно-удивлённое лицо покойника.

– С дядькой так же было, – сказал Варлам. – Как прихватило, так лежал и удивлялся – почему? Ведь нестарый был совсем.

Валентина кивала, хотя деверь не видел её за спиной. Страх скопился у неё под грудью, отяжелел, стал жечь. Под тёплой кофтой Валентина покрылась испариной, хотя в комнате было не жарко.

Спустя много часов, вот только сейчас, до неё стало доходить, что случилось.

– Надо позвонить, – сказал Варлам, вынимая сотовый из кармана. – Я…

Тут лампочка погасла, и они остались почти что в темноте.

– Провода оборвало, – подвела итог Валентина и опустилась на табурет у комода. Она засмеялась, но смех этот, скрипучий и дёрганый, больше походил на всхлип:

– Только сейчас! Варлам. Только сейчас, хотя ураган уже много часов идёт!

Деверь задержался у занавески, покачал головой, глядя в экран телефона – в тусклом сиянии отразилось его грубоватое длинное лицо – и потопал в комнату. Затем – на кухню, бормоча что-то.

Валентина приложила ладонь к своему горячему лбу. Сердце колотилось. Наверняка давление подскочило, скоро начнет ломить виски.

Её муж лежит мёртвый на кровати, где они проспали десятки лет. Неужели это не сон?

Точно в ответ на её немой отчаянный вопрос дом вздрогнул от сильнейшего порыва ветра. Что-то над головой Валентины грохнуло, потом заскрипело.

– Слушай Валь. Прикинь. Не ловит сеть. Ничего не ловит.

Широким шагом в комнату из кухни ступил Варлам.

– Ничего не ловит, – повторил он, показывая ей сотовый. – Попробуй. Может, у тебя выйдет?

Валентина встала и направилась искать трубку. Часто забывала теперь, куда кладёт вещи. Очки пропадали, пульт постоянно исчезал, когда ещё телевизор работал, и сотовый, конечно. Виктор называл её Маша-растеряша, беззлобно, мягко, и ей даже нравилось.

Пока Валентина рыскала по дому в поисках телефона, Варлам топтался у окна в комнате. Смотрел через стёкла, бормотал, злился, досадовал, мотал головой от раздражения.

– И что за напасть такая? С какой радости нам это… – услышала Валентина, возвращаясь с телефоном, который нашёлся почему-то в прихожей.

– Вот, – она протянула трубку Варламу, тот взял, посмотрел, дёрнул головой.

– Ничего. Не берет.

Валентина замерла у стола. Голова и правда стала болеть, скоро дойдёт до рези в глазах. Нужна таблетка.

Варлам, ухнув, плюхнулся на диван, стоящий напротив накрытого салфеткой неработающего телевизора. Вскинул руки кверху, запрокинул голову к потолку, промычал что-то, и руки его бессильно упали.

Валентина повернулась и пошла – на кухню. Надо хотя бы чаю ему дать, что-то перекусить.

– Ничего не надо, – разгадав её план, бросил деверь.

Она вернулась, села на стул, вспомнив о том, что хотела выпить таблетку. Пошла на кухню снова, достала анальгин из коробочки, лежащей на верхней полке. Налила воды в треснутую чашку, запила таблетку, утёрла мокрые губы.

За окном всё лил и лил дождь. Ветер бесновался, и Валентина уже не сомневалась, что он не успокоится, пока не разрушит дом.

– Мне же на работу надо было утром. Крышу с Васькой перекрывали вчера у одного там, сегодня тоже собирались, – заговорил Варлам, ни к кому не обращаясь. – Я Ваське позвонить не успел.

– Не успел? – машинально спросила Валентина.

– Так договариваться с мужиками пошёл. Для похорон-то. Что эти из фирмы? На своих только надеяться. Съездил за реку. Перетёр. Звонил потом участковому, фирмачам, в фельдшерский пункт – хотя там не отвечали. Потом мотоцикл сломался. Хорошо, Димка был, сын Вована, помнишь?

Валентина смолчала, пытаясь представить эту часть жизни, что была от неё скрыта. Варлам ездил за реку, что-то делал, хлопотал. Она же сидела взаперти, словно не необитаемом острове, и ждала, вверив свою судьбу неизвестности. У Варлама своя жизнь, где тоже трудно, где надо ловить момент, искать, приспосабливаться. В этих местах, если не будешь крутиться, не выживешь. Вот она всю жизнь на Виктора полагалась – так учили, так привыкла, так заведено. Другой жизни не представляла себе и даже в самые тёмные минуты, на пороге старости, гнала от себя пугающие мысли; но вот самое страшное случилось – и ей требуется мужчина, чтобы решить все проблемы.

Варлам не попал на работу. Получается, это она виновата.

– Димка вообще соображает, пацан, хотя шаманили мы с ним целый час. Потом поехал. Эх. По мосту-то успел сюда. Ещё бы немного – и хана. Смотрю, а вода прёт. На глазах река шире, выше. А грязи по ней! Мусора тьма!

– Откуда столько? – спросила Валентина.

– Тот же самый дождь. Шёл с востока, там наполнил. Потом сюда, к нам. А то, что он в реку вбухал, до нас и докатилось, – Варлам потёр лицо обеими руками. – Валь, мы с тобой тут застряли.

– Ты говорил, на нашей стороне кто-то был ещё.

Деверь повёл плечами.

– Синявиных видел. Пешком через мост проскочили. Лёшку Гаврина. Они туда – я сюда. Говорит ещё, чего, с ума спрыгнул, сейчас всё зальет. Больше никого не видал. Может, есть кто ещё, может, нет никого.

Он посмотрел на невестку.

– Нам от этого ни холодно, ни жарко, Валь.

После этого они сидели несколько минут в тишине, словно услышали чей-то повелительный окрик закрыть рты. Валентина рассматривала половики. Варлам смотрел в экран телефона, и лицо у него было пугающим.

Ветер бушевал снаружи, бил в стены и крышу.

3

Валентина поняла – надо что-то делать. Встала и пошаркала на кухню.

– Сготовлю поесть.

Варлам промолчал, а она открыла холодильник. Вытащила кастрюльку с остатками супа, банку сметаны, поставила суп на огонь, сметану на стол. Снова обернулась к холодильнику, думая, что продукты теперь пропадут, раз нет электричества. Особенно боялась за сливочное масло. Остальное можно съесть, тем более, осталось немного. Пока разогревался суп, Валентина нарезала оставшуюся колбасу, вынула из баночки несколько солёных огурцов, положила их на тарелку. Настрогала ломтиками и оставшийся хлеб, почти превратившийся в сухарь, намазала его маслом, остатки же масла закрыла в пластмассовый контейнер и, открыв люк в погреб, спустилась в прохладную тьму. Фонарик не зажигала – знала наощупь, что и где. Вернувшись, бросила на сковородку оставшиеся варёные картофелины, слегка размяла их, стала разогревать, а когда они поджарились, прибавила последнее яйцо. Вот и отлично. Ничего, считай, не пропадет, к тому же, неплохой обед получится. Молока нет, но к этому она привыкла. Три года назад для операции Виктору требовались деньги, и корову пришлось продать. Молоко покупали у соседей, а когда на этом берегу не осталось тех, кто держит скотину, стали ходить за реку. За рекой была жизнь, тут – она угасала год за годом. «Теперь дождь смоет все её следы, – думала Валентина, водя деревянной лопаткой по сковороде, – останется бескрайнее море».

Варлам, когда она позвала его обедать, сначала мрачно отмахнулся, но Валентина настояла. Деверь встал с дивана и, бросив взгляд на занавеску, за которой лежал мёртвый брат, пошёл на кухню. Супа хватило как раз на две тарелки разлить. Валентина подвинула Варламу хлеб – простые ломти и бутерброды с колбасой и маслом; он взял простой, пощупал, бросил в тарелку и начал придавливать хлеб ложкой, чтобы тот впитал бульон; Валентина, не спросив, положила ему сверху ложку сметаны.

– Нужно доесть. Пропадёт, – бросила она в ответ на его взгляд. Он кивнул.

Варлам теперь был вроде как за хозяина, и все привилегии, в том числе сидеть на месте брата, перешли к нему.

Не глядя друг на друга и не говоря ничего, они ели и брякали ложками по тарелкам. Варлам причмокивал в своей манере, но её это не раздражало. В представлении Валентины деверь всегда был кем-то вроде большого ребенка, а детям что – им многое прощается.

Протянув пустую тарелку невестке, Варлам глянул в окно. На его лице застыло кислое выражение, глаза сделались тусклыми. Валентина поняла, о чём он думает и что вгоняет его в тоску.

Разложив по тарелкам картошку, залитую яйцом, она добавила к ней остатки сметаны, поводила внутри банки куском хлеба, бросила в рот. Варлам яростно тыкал вилкой в куски картофеля, поддевал их, макал в сметану, жевал зло, сопел. Валентина, украдкой поглядывая на него, думала о завтрашнем дне и пыталась представить, что будет дальше. Если прекратится дождь, они подождут, когда сойдет вода; потом – останься мост целым, отправятся за помощью; а нет – будут ждать. Временный мост наладят быстро, и Афонино снова получит связь с большой землей.

«Витю похороним, – подумала Валентина. – В конце концов, жизнь войдёт в прежнее русло…»

Но пришла, незваной, и другая мысль, нелепая и пугающая: «А если дождь не прекратится?» Валентина даже на миг дыхание задержала, боясь, что подавится; по всему телу начала растекаться мерзкая ноющая слабость; в желудке похолодело, а потом стало тяжело – и удержать в нём еду стоило усилий. Отпустило не сразу, какое-то время дышать было трудно, и руки подрагивали.

Делая вид, что ничего не случилось, Валентина подвинула деверю блюдце с огурцами; взглянула пристально, даже с вызовом. Однако Варлам ничего не замечал, глаз от тарелки не поднимал, так же, не глядя, взял огурец, откусил, жуя и хрустя; его лицо было серо-розовым, напряженным.

Валентину так и подмывало задать ему прямой вопрос: «Что дальше?» Сказать: «Ты теперь тут за хозяина, за брата своего!» Однако порыв быстро прошёл.

Вскоре поспел и чайник. Валентина убрала тарелки в таз для грязной посуды, положила чайные пакетики в кружки и залила кипятком. Пока настаивалось, Варлам курил. В сумерках красный кончик его сигареты рдел злобно-красным цветом, точно звезда, предвещающая недоброе. Валентина чувствовала себя неловко, вертясь у плиты, охая и ругая себя мысленно за глупость, смотрела в окно и цыкала языком. Или вздыхала: ай-ай, что делается. Наконец, уже не могла остановиться, желая, скорее, досадить себе самой, чем деверю.

– Да сядь ты. Голова болит, – не выдержал её мельтешения Варлам. – Чего ты, в самом деле?

– Сама не знаю.

Она отвернулась, вынула пакетики из кружек, подвинула Варламу остатки печенья, на что в ответ он покачал головой. И от сахара он тоже отказался. Вцепившись в кружку обеими руками, начал пить короткими глотками. Валентина, глядя складки его кожи на лбу, почти слышала, как зло и гулко, словно пчелиный рой, летают его темные мысли. Варлам искал ответ, пробовал придумать выход из положения. Ладно бы речь шла о них двоих, но Виктор! Валентина не представляла, что теперь им делать с телом.

Новый порыв ветра хрястнул чем-то на крыше, а потом во двор упал продолговатый кусок шифера. Варлам посмотрел на потолок, затем в кухонное окно.

– Дело дрянь, – сказал он. – Заливать будет.

В его голосе была обреченность.

– Давай починим, – ответила Валентина, но деверь посмотрел на неё пустыми глазами. – На чердаке плёнка есть. Давно лежит. Мы с Витей парник хотели сделать, но руки не дошли. Можно дыру изнутри закрыть.

Варлам опять закурил.

– Да. Точно. Сейчас. Ещё покурю.

Валентина, сердитая, встала из-за стола, пошла в прихожую, отыскала под лавкой небольшой ящичек с инструментами: там лежали молоток и гвозди. Не дожидаясь, пока деверь докурит, шагнула к вертикальной лестнице, ведущей на чердак, поднялась, убрала крючок и толкнула крышку. Ветер бросил ей в лицо запах чердака, в котором до сих пор чувствовался неистребимый нафталин – от давно выброшенных вещей, «сокровищ» семьи, копившихся десятками лет. Валентина присмотрелась, чувствуя впереди какое-то неясное, тревожащее движение. Представились ей чужие люди, бродившие по сумеречному пространству, их недовольные злые лица и немые вопросы: «Для чего ты пришла? Зачем будишь призраков?»

Она закрыла крышку люка, осторожно начала спускаться, чувствуя онемение в руках. В какой-то миг даже испугалась, что пальцы соскользнут с перекладин.

«Никого там нет. Это ветер задувает в зазор. Неужели ты не понимаешь?» – подумала Валентина.

Снизу донеслось ворчание Варлама:

– Иду, иду.

Валентина сошла на пол, а деверь, вооружившись молотком и сунув гвозди в карман, стал карабкаться на чердак.

Вскоре он был уже наверху, его шаги порождали скрип и сухой скрежет.

– Где плёнка-то? – спросил деверь, перекрикивая шум бури, которая с каждой минутой становилась сильнее.

– На ящике там, в дальнем конце, – сказала Валентина, задрав голову к темному квадрату над головой.

– Чёрт, я фонарик-то и не взял. Будь добра, подай.

Валентина закрутила головой, пытаясь вспомнить, где Виктор держал фонарик и батарейки. Не сразу, но нашла целлофановый шуршащий пакет на верхней полке возле одёжной вешалки. Вытащила самый большой фонарь, проверила, батареек внутри не оказалось; зарядила дрожащими пальцами, одну выронила, проверила снова – горит.

Голова деверя высунулась из люка.

– Давай.

Валентина подала ему фонарик, он запыхтел, потянувшись, а потом исчез наверху, в тёмной клетке со свистящим вздыхающим зверем.

– Идёшь, Валь? Поможешь? – спросил вскоре Варлам. – Тут надо держать с одной стороны.

– Погоди.

Валентина беспомощно огляделась и, поняв, что ей все равно не отвертеться, полезла наверх. Со светом и в компании Варлама всё стало другим, чердак выглядел просто хранилищем хлама. А ещё, испачкав подол юбки и руки, она сообразила, что здесь, наверное, годами не делали уборку. Хороша хозяйка.

Варлам развернул плёнку на полу и достал из кармана перочинный нож.

– Там прижми. Столько хватит?

Валентина подошла, осторожно опустилась на колени и прижала один край к полу. Ветер влетал в брешь, откуда вырвал недавно кусок шифера, швырял в людей холодную воду. Снова начало грохотать. Сверкнуло где-то поблизости, и по небу над их головами словно прокатился исполинский шар. Валентина зажмурилась. Варлам, втянув голову в плечи, тихо сматерился. Он продолжал резать перочинным ножом, пока не отделил кусок достаточной величины. С этим куском переместился к дыре, махнул Валентине. Она подошла, прижала свой край плёнки к деревянной балке, как деверь показывал. Плёнка тут же стала натягиваться, стоило труда удержать её, особенно, когда ветер не просто давил, а словно пинал это неожиданно возникшее для него препятствие. Валентина прижала плёнку к полу сильнее.

– Потерпи, сейчас мы его… – донеслось до неё. Варлам уже вколачивал гвозди в деревяшку со своей стороны. Валентина представила себе, что оба они матросы на кораблике, несущемся через бурю.

Варлам покончил со своим краем, перешёл к Валентине и заставил её посторониться. Ветер ударил, чуть не вырвав плёнку. Деверь снова ругнулся. Он бил молотком с яростью, словно представлял, что это голова врага.

Потом они отошли посмотреть на результат, и Валентина тут же поняла: надолго не хватит. Сверху и снизу плёнка ни к чему не крепилась, через эти щели проникал дождь и свистел в ярости ветер. Словно говорил: вам не победить.

– Ладно, – проворчал Варлам. – А ну, давай ещё.

Они вырезали новый кусок, на этот раз больший, и приколотили его к узким продольным доскам, чтобы закрыть щели. Куда лучше, но все-таки недостаточно. В конце концов решили повторить вариант номер один, так что вышло три слоя плёнки. И вот, довольные работой, они отошли посмотреть. Теперь заплата лишь колыхалась, капли дождя били в неё, точно в натянутый барабан, производя глухое «тун-тун-тун». Зато больше на чердак не текло, и исчез звук, будто трубит громадный слон.

– До утра авось выдержит. Там и дождь кончится, – сказал Варлам бодрым голосом, которому Валентина не поверила ни на грош. Неужели он не понимает, что это конец? Ничего уже не будет как прежде. Буря если и стихнет, то на её место придёт другая, ещё злее. Потом река, выйдя из берегов, доползет и сюда, чтобы затопить дом вместе с ними.

Ничего из этого Валентина вслух не сказала. Варлам не поймёт. Скажет, она выдумывает. Плохо с погодой, конечно, плохо, но дождь не может идти всё время; даже в каких-нибудь джунглях, на далеких югах, такого не бывает. И вообще – подумает, горазды бабы разводить нюни на пустом месте, фантазировать, плести небылицы. Может, он и прав. Может, теперь и возраст у неё такой – старушечий. Старухи мнительны и боязливы, что поделать, особенно, когда остаются одни.

Валентина утёрла потное лицо и оглядела напоследок чердак. Какие-то ящики, старый сундук в дальнем углу, два сломанных стула, доски, рабочая одежда Виктора – со старых времён, когда он работал в колхозе водителем – неужели это тряпьё до сих пор здесь? – старая цинковая детская ванна, в которой купали не только Валентину, но и её мать, доска для стирки, кипы газет советских времён, старая громоздкая радиола, картина в раме, колёса от велосипеда, старые валенки, три пары, лыжи и керосиновая лампа с треснутым плафоном. Много лет Валентина не заглядывала сюда и теперь с трудом припоминала историю этих вещей. В основном они предназначались на выброс – когда отлежат своё, но руки у них с Виктором до генеральной уборки так и не дошли.

Неприятными на вид были эти свидетели прошлого, словно через щель во времени смотрела Валентина в исчезнувшую жизнь. Не на ту её сторону, где радостно и легко, а на другую, изнаночную, где ломаются полезные вещи, а тени некогда живых людей бесцельно бродят в поисках чего-то. Возможно, это они спрашивали у неё, зачем она здесь. Возможно, ей не показалось.

Чувствуя, что в груди растёт тяжесть, Валентина вспомнила свои недельной давности сон. Умершая мать будто бы пришла к ней пить чай с тортом. Она принесла его с собой, торт в квадратной коробке, каких уже не делают. И вот ставит она его на стол и говорит: «Виктор-то обещал заглянуть, но, видимо, забыл! Где он?» Валентина ответила: «Так занят. Сделает все дела – и придет». Садится мать на табурет, развязывает шпагат, которым обвязана коробка, снимает крышку; сама же Валентина хлопочет над чаем, думая – во сне: «Зачем пришла? Что Витя ей обещал? Ведь покойница». Проснулась тогда Валентина с колотящимся сердцем и пульсацией в висках.

Сопел муж на своей половине кровати.

Валентина никогда не была такой суеверной, как бабка. Та бы точно сказала: «Мать твоя его с собой зовет. Дурной знак, Валька».

Варлам прикоснулся к её руке. Мигом разлетелись колючие мысли.

– Идём. Нечего тут делать.

Она спускалась первой, пока деверь стоял наверху и светил на пол прихожей фонариком.

4

На кухне неслышно юркнула во тьму тень Барсика. Валентина достала корм и насыпала ему, машинально, не думая, полную миску. Жаль было кота почему-то. Что теперь будет с ним? Что с ними всеми?

Варлам пристроился курить у косяка, а Валентина вытащила свечи, зажгла и расставила по кухне.

– Веришь в сны? – спросила она у деверя, хмуро взирающего на свои ногти.

– Нет, конечно.

Тогда она рассказала ему о сне, где с ней разговаривала мёртвая мать.

– Не бери в голову. Чушь, – сказал Варлам.

– А вдруг нет?

– Да чушь, – он выдул дым к потолку. – Ну, даже если где-то там твоя мать и есть, то зачем ей Витька?

– Не знаю. Мне досадить. Она меня ведь не простила, что я поперек её воли за него вышла, – сказала Валентина.

Варлам покривил губы, отрицательно качая головой.

– Я того не знаю. Ваши с ней терки, Валь. Просто… это бабкины сказки.

Валентина опустила голову, наблюдая, как Барсик проходит мимо неё к своей миске; кот демонстративно не замечал человека, которого терпеть не мог, показывал, что не боится.

– Эта твоя баба Вера всё сочиняла.

– Не сочиняла. Передавала то, что услышала.

– Ну да. Один дурень наплёл сто лет назад, десять других повторили, – улыбнулся Варлам.

– Не сто, – упрямо бросила Валентина. Возмущение её охватило не от того даже, что деверь смеялся над суевериями – она и сама не собиралась сражаться за них, – а от его снисходительного тона. Так мужчина говорит с женщиной, сводя на нет её мнение, опыт и знания. Так его учили, исподволь, в семье и окружении, таким и вырос – и умрёт: типичный мужик. – Не сто, Варлам. Тысячу бери. Традиция это.

Впрочем, конечно, насчет сказок он прав. Не верила Валентина, что мать могла её мужа забрать на тот свет. Или что Виктор сам пошёл бы к ней по какому-то делу. Смешно. У него своя семья, свои покойники родители, туда и дорога ему.

Варлам шагнул к столу, чтобы потушить сигарету. Барсик от неожиданности присел, поджал уши, напрягся, но через секунду после того, как деверь вернулся обратно к двери, продолжил хрустеть кормом. С явным вызовом.

– Разбаловали котяру, – заметил Варлам. – Корм. Город что ли здесь? Кот, он что? Питается со стола, чем бог пошлет. Или мышами. А тут! – Деверь хрипло засмеялся, тряся головой.

Снова этот снисходительный тон. «Разбаловали» – на неё намек. Она, дескать, чудит.

– А чего такого я животному дам с нашего стола-то? Каши пшенной? – спросила Валентина, переходя в атаку. – Ему витамины нужны, вещества всякие. Сам говоришь о суевериях, а сам как старый пень рассуждаешь. Своих котов и корми всякой дрянью!

Варлам ошарашенно заморгал. Шутил, дескать, ты чего? Валентина бросила на него злой взгляд, который показался ему взглядом ведьмы; встала, налила из банки кипячёной холодной воды, выпила и пошла мимо – в прихожую.

– У меня и кота-то нет, – услышала она за спиной.

– Заведи. Может, научишься на старости лет любить кого-то, кроме себя, – бросила Валентина, испытывая почти ярость. Резким движением она сорвала с крючка мужнину штормовку, запахнулась в неё, накинула капюшон.

– Ты куда это? – спросил Варлам.

– В уборную.

– Да чего ты взбеленилась. Я чего? Только пошутил.

Валентина повернулась к нему, держа на весу один резиновый сапог. В груди у неё кипело, хотелось высказать все-все, о чём мечталось много лет, но в глубине души она понимала: какой смысл? Не время сейчас и не место. Им надо держаться друг за друга, ведь впереди только мрак, через который ещё предстоит найти дорогу. Поодиночке пропадут.

И всё же злые слёзы, как Валентина ни старалась подавить их, пришли; противно защипало в носу, и задрожала нижняя челюсть. Сама себе она показалась капризной маленькой девочкой, решившей сорваться на отца за какую-то давнюю обиду. И хотя говорила себе прекратить немедленно, взяться за ум, выпалила:

– Я думала, ты пришёл мне помочь, а ты усмехаешься. Кота моего оскорбляешь и меня в моем доме. Это мой дом, ты помнишь? Мой дед его построил! А Барсик – это мой кот, и я его люблю! Я его маленьким комочком взяла, тёпленьким, беззащитным, ты не видел, каким он был! Пищал, как ребёночек, хотел тепла и любви. Ты понимаешь, каково это? Ну? Я кормила его с маленькой ложечки. Он спал у меня на груди и сопел, как малыш! Я ему мамой стала. Так что, теперь я Барсику из-за тебя корма пожалею?

Слыша её крик, кот отошёл от миски, затем на полусогнутых лапах убрался во мрак большой комнаты. Знал он этот хозяйкин тон.

Валентина осеклась. Посмотрела на сапог в своей руке. Согнулась, начала натягивать его на левую ногу.

– Валь, ну ты… извини. Я шутил же… – пробормотал Варлам, багровея. – Зачем сразу?..

– Сразу! Сразу! Не сразу! Почему, когда мне больно, ты ещё считаешь, что должен обязательно оттоптаться на моем сердце?

Натянув второй сапог, Валентина утёрла глаза рукавом, шагнула к двери и рванула задвижку.

– Извини. Шутил я.

Варлам твердил своё, но она не слушала.

5

Злость перехватывала горло, жар поднимался изнутри, и на всё уже было наплевать. Валентина толкнула дверь, шагнула в яростный ветер, крутящуюся воду, оглушающий свист. Капюшон тут же сорвало с головы, но она не повернула назад. Пригнувшись, сошла с крыльца и зашагала через двор к туалету, стоящему в дальнем его конце, за сараем. Однако уже вскоре поняла, что сделала глупость. Идти в ураган, рискуя упасть, поскользнувшись на грязи или мокрой траве, получить травму: что глупее может придумать старуха? И всё же она не остановилась. Ветер бил её с боков, толкал в спину, но с ещё большей охотой раздавал мокрые холодные пощёчины. Валентина терпела, уже не обращая внимания на воду, текущую за шиворот, на то, что полы штормовки распахнулись и развеваются у неё за спиной, как разорванные флаги.

Горе, которое она позволила себе отпустить лишь сейчас, требовало выхода. Все эти тёмные часы ожидания, безнадёга – всё сошлось в одной точке. Не видя, куда шагает, и, забыв зачем, Валентина плакала навзрыд, однако буря уносила её голос, поглощала без остатка. И самой ей хотелось раствориться и исчезнуть из этого мира. Уйти с дождевой водой в землю, стать бестелесным духом, для которого человеческие заботы и страдания ничего не значат. Ощутить лёгкость, сбросив ненавистное, неповоротливое старушечье тело. Вернуться и навсегда остаться в воспоминаниях о детстве, где она – девочка в коротком платье, бегущая по берегу реки, невесомая, словно пух лебяжий; уйти бы туда, остаться, снова увидеть молодых маму и папу, живых и здоровых; остаться – и каждое утро встречать с непоколебимой уверенностью в собственном бессмертии и вере в то, что мир прекрасен и всегда будет таким. И никогда, никогда не умирать в одиночестве.

Валентина шла через двор, ветер отворачивал её голову, с большим трудом она видела свои зелёные резиновые сапоги. Споткнулась обо что-то, машинально вскинула руки вперед, но всё же не упала. И это резкое движение вытащило её из глубины, где она могла бы оставаться неизвестно сколько, и заставило осознать происходящее. Буря шумела в небесах, гнала над землёй валы ливня, поднимала и швыряла разный мусор, набирала силу, нацеливаясь на хлипкие человеческие жилища. Гром гремел, словно приветствуя Валентину и суля ей несчастья. Смеялся. Похвалялся силой. «Проклят будь», – подумала она. Всё равно, кто там, великан из страшной сказки, какой-то языческий идол, решивший вернуться, или сам бог, о котором молятся в церквях и о котором долдонила Валентине полоумная бабка. Всё равно. Будь проклят тот, кто наслал эту бурю.

Шла Валентина, пока не упёрлась в поленницу, тогда лишь и очнулась по-настоящему. По лицу её текла вода: слёзы и дождь. Голова была мокрой, и Валентина вся походила на губку, однако почти не чувствовала влаги и холода. Куда шла? Зачем? Валентина огляделась. Двор тонул в стремительной круговерти дождя, ветер кидался то туда, то обратно, то взмывал вверх, то падал и разбрызгивал лужи, словно балующийся ребенок. «Когда же ты угомонишься?» – подумала Валентина, обходя поленницу. Подумалось, что нынешнее лето войдёт в историю, и умные люди, учёные, будут рассуждать ещё через век о причинах этой страшной бури. Пришло на ум: наверное, много народа погибло уже, и если река пошла сюда, то и к большой земле тоже; ветер ломает крыши, валит сараи, обломки настигают убегающих в панике людей – подобные картины, теперь живо вставшие в её воображении, она наблюдала давным-давно по телевизору. «Только в южных странах бывает такое, – подсказала память, – все эти землетрясения, наводнения катастрофические, цунами. Почему же у нас, вдали ото всего мира, происходит то же самое?» Валентина переставляла ноги. Выплакала, выдавила из себя горечь и боль. Разогнала яростью страх, выплеснула негодование, став пустотелой, звенящей, словно труба. Странным был этот звук, который ей мерещился. Ветер дул в неё, ища нужные ноты, и Валентина слышала хаотичные переливы у себя в голове. Обернулась: может, идёт за ней Витя? Кто сказал, что он умер? Пошутить решил просто, разыграл, притворяется – и как только терпения хватает лежать неподвижно столько времени? Валентина замедлила шаг, остановилась. Повернулась всем телом к дому, скрытому за стеной ливня. Несколько страшных мгновений, когда словно земля ушла у неё из-под ног, Валентина готовилась броситься назад, тормошить мужа, бить по щекам мерзавца, воздать ему за то, что сделал; а потом покачала головой: нет, все не так. Виктор мёртв. И никогда не пришла бы ему в голову эта глупая идея, прикинуться мертвецом. Неправильно это, неприлично. Нечестно – после стольких лет. После целой жизни.

Валентина провела рукой по лицу. Время и место пропали, осталась одна буря. «Если ещё стоит дом, и крыша в основном цела, то самое страшное впереди», – подумала она, приближаясь к туалету. С рассеянной полуулыбкой на лице, открыла дверь, вошла и, пока мучилась с мокрой одеждой и пристраивалась, слушала свист ветра снаружи. Теперь поздно плакать о том, что упущено. Афонинцам предлагали помочь с переездом, – районные власти, дескать, деньги из бюджета выделим на обустройство, компенсируем. Это им, чиновникам, было дешевле, чем строить капитальный мост для горстки жителей «пустыря». Говорили афонинцам, зачем вы цепляетесь за свои дома? За рекой всё есть, все свои, ваши родственники, соседи, знакомые. А вы? Вы отрезаны ото всех, от мира. Каждую весну – паводок. И дело даже не в мосте. Вы живёте далеко от всего, от элементарных благ цивилизации. Зачем? Кто-то, впрочем, соглашался, молодые, лёгкие на подъем. Перебирались через реку, где и магазины, и почта, и фельдшерский пункт. Кого-то уносило и вовсе в большой мир с его непонятными событиями, шумом и опасностями. Ещё десять лет назад Валентина спрашивала у мужа: «Может, переехать нам?» – «Нет, – отвечал Виктор. – Куда ехать? За рекой одни дурни, я их терпеть не могу». На это Валентина напоминала ему, что ей тогда на работу не надо будет таскаться далеко, и девчонки с почты все там. Думал Виктор, но серьезность напускал для вида, потому что уже решил: «Нет, Валь. Никуда подружки не денутся. А дом куда? Твой дом, между прочим. Нельзя так». В те времена Валентина ещё чего-то хотела, чем-то грезила, к чему-то стремилась. Тогда жизнь ещё хотелось обустраивать, улучшать, украшать, переходить на новый уровень. Чем же она хуже других? Ничем. Только вот прав был Виктор: дом не бросить, хотя и не о доме он говорил, а о корнях. Не молодые уже, приросли к земле. Если вырвут из неё себя, то погибнут. Далеко отовсюду, да, но им и здесь хорошо. Предки жили, они точно проживут. Не нужен им большой мир, всё у них для жизни свое. Не сразу, но приняла Валентина эту мысль. Годы брали своё, и то, что казалось важным, к чему стоило идти, вдруг потеряло ценность, поблекло. Подружки, с которыми она отработала на почте много лет, кто уже умер, кто уехал, кто просто отдалился. В конце концов, Валентина перестала не только ходить к ним за реку в гости, но и звонить. Вы так, ну и мы тоже, думала она с горечью, когда узнавала, что кто-то из девчонок «позабыл» пригласить её отметить рождение внука или правнука, свадьбу сына или дочери. За рекой была жизнь, в которую её со временем перестали звать, а когда на пенсию вышла, то и вовсе, словно не стало Валентины. Выбиралась в магазин, здоровалась издали, иногда и у прилавка или на крыльце беседовала с бывшими сослуживицами, но недолго – у всех были дела, всем надо было бежать. И бежали, оставляя её одну, старуху, никогда не справлявшую ни дней рождений собственных детей, ни их свадеб, ни каких-либо дат вообще. Однажды, полгода тому назад, когда с Валентиной перестали здороваться, она поняла, что её окончательно вычеркнули. Чудной старухой оттуда, с того берега, вот кем она стала для всех. Плечи согнуты, походка шаркающая. Взгляд пустой, в землю упёртый. Всё кончено для неё. О чем говорить? Тогда и поняла Валентина по-настоящему, что жизнь прошла, теперь остаётся не жить, а доживать, коптить небо в дальнем углу, куда никто не заглядывает. И власти уже не смотрели в сторону Афонино, уже ничего не предлагали и забыли благополучно и о своём обещании наладить мост. К чему? Только агитаторы по случаю выборов сюда и добирались. Шумные, говорливые, нездешним отвратительным духом от них несло. Врали агитаторы от души, обещали золотые горы, а в день выборов возвращались вместе с людьми из приёмной комиссии, наблюдали, как Валентина и Виктор опускают в урны свои бюллетени. Давали какие-то подачки: крупу, дрянную тушенку, открытки с глупыми надписями. Однажды Виктору подарили бутылку хорошей водки, он взял, не пропадать же добру. Потом уносило весь этот шумный табор за реку, в большой мир, и Афонино снова погружалось в сонный полумрак. День тут как столетие, а год – эра. Но кому-то этого и нужно.

Одежда вся мокрая, до самого белья. Валентина уже чувствует, как холод лезет со своими объятиями, как дрожь охватывает сначала ноги, потом ягодицы, затем поднимается по спине. Вышла из туалета, запахнула штормовку, накинула капюшон и пошла обратно в дом. Ветер опять накинулся, хотел сбить с ног. Валентина обругала его, ускоряя шаг. Не добегая до крыльца, бросила взгляд вверх и вздрогнула от страха. Прямо над ней пронёсся, вырванный с корнем, ствол молодой березы. Словно спичку, метрах в пяти над землей, нес её ветер. Валентина тут же подумала, что случится, если такой врежется в дом? Или ствол будет гораздо больше? И окончательно поняла: стихия не успокоится.

В тот миг, когда она забежала на крыльцо, Варлам, ждавший её, открыл дверь.

– Долго чего-то.

На лице у него застыла хмурая озабоченная гримаса. Ничего не говоря, Валентина проскользнула в дом и, скинув сапоги, тут же ринулась к печке. Надо затопить, согреться, показать буре, что есть тут ещё жизнь, теплится и не собирается сдаваться. Варлам вызвался помочь, но Валентина отказала, мысленно бросая вызов буре. Ну же, давай, погаси огонь, который я разведу! Силёнок-то хватит? Принесла из прихожей сухих дров, сунула в печь, недолго возилась, а потом дерево резво занялось, осветило её прищуренное лицо оранжевым. Деверь, стоявший у двери кухни, кивал тем временем каким-то своим мыслям. Из печного зева полилось тепло. Валентина бросила на Варлама короткий взгляд – точно заготовила вопрос, но передумала задавать, – и ушла переодеваться.

Шла через большую комнату с маленьким фонариком, с колебанием отодвигала занавеску, входила в спальню. Быстро открывала шкаф и доставала одежду, боясь мёртвого мужа, шарила в комоде в поисках белья.

– Ты не заходи, – бросила, выскочив из-за занавески в комнату, Валентина.

– Я того… Я скоро, – отозвался деверь. Судя по звукам из прихожей, он натягивал сапоги.

– Что? Куда?

– Пойду… посмотрю, что у реки. Как дела.

– Зачем?

– Надо, – деверь смущенно откашлялся.

Больше ни слова. Валентина хотела остановить его – куда в бурю, дурак? – но осталась на месте, слушая, как прогремели кратко его шаги, а потом чуть скрипнула и брякнула входная дверь. Непослушными руками переодевалась, рисуя в уме всякие ужасы. Если ветер целые деревья с корнем вырывает и носит, словно щепочки, то что он может с делать с человеком? Пусть Варлам мужчина и тяжелее и больше, чем она, но буре какая разница?

Надев сухое, Валентина побежала к окнам, приникла к одному, к другому, силясь рассмотреть фигуру деверя; потоки воды мешали видеть что-либо уже на расстоянии метра от завалинки. «Варлам на мотоцикле, значит, не пешком будет…» – подумала она, но шума двигателя так и не услышала.

– Ох, зря…

Барсик запрыгнул на диван, отчаянно дёргая хвостом. Свет фонарика отразился в его зелёных злых глазах.

Валентина прошла к входной двери, осторожно взялась за ручку, приоткрыла. Ветер тут же попытался вырвать дверь у неё из руки и ворваться в дом. Валентина не дала, хотя удержать ручку оказалось трудно. Вцепившись в неё всеми пальцами, она бросила взгляд в пустой двор. И закрыла, вернула задвижку на место. Ушёл деверь.

Вернётся ли?

6

Брата он видел недели полторы назад. Ни на что Виктор не жаловался, ни на что не намекал, старые болячки если и беспокоили, то о них ни слова. Созванивались где-то четыре дня назад, поболтали. Обсудили будущую поездку за реку. Много чего требовалось закупить, и Варлам был готов хоть сейчас, но Виктор что-то тянул, говорил про дела. Какие? Варлам особенно не лез – говорит, значит, правда. Наверное, нашёл, где подколымить.

Сойдя с крыльца, Варлам ощутил, как порыв ветра почти отрывает его от земли. Испугался, хотел вернуться в дом, но упрямство взяло своё. Надвинув капюшон, отправился к сараю, где оставил мотоцикл; крутилось в голове, что надо бы съездить к реке, посмотреть, как высоко вода, проверить свой дом, может быть, дойти до соседей – вдруг кто-то остался. Помочь. Старуха у Кирьяновых лежачая. Успели ли на тот берег перевезти, пока мост не смыло? Варлам представил себе эту картину: кладут старуху на тачку и катят. И стыдно стало, словно подглядел что-то неприличное. С другой стороны, в чём его вина, за что совестно? Ни за кого другого он не в ответе, если бы попросили, то, конечно, бы помог. Но у него мёртвый брат и невестка, никуда теперь не денешься. Семья. Другой нет.

Открыв сарай, Варлам вошёл внутрь и посмотрел на мотоцикл. Стоял, наверное, минуту, пока не решил пойти пешком. Не так здесь далеко, к тому же вдруг лапка опять начнет барахлить, будь она неладна. Варлам теперь сомневался, что вообще заведет эту колымагу; сто лет в обед ей уже, на новый так и не накопил. Виктор в своё время обещал помочь с деньгами, да дело заглохло. Жизнь-то любит подлянки делать, только замечтаешься, планы построишь, она тебя по носу щёлкнет; или даст кулаком так, что кровь ручьем. В общем, до сих пор Варлам колесит на этом старом облезлом «Урале» – и будет до самой смерти.

Закрыв сарай, Варлам направился к воротам. Прошёл мимо низкого забора огорода и мимоходом отметил, что картошка, скорее всего, пропала. Даже если дождь кончится прямо сейчас, гниль не остановить. Не будет у Валентины урожая, не возьмет он и свою долю, туго придется зимой. Значит, договариваться о покупке надо уже сейчас – вот только с кем? В Афонино, считай, у всех пропала.

Ворота вздрагивали от порывов ветра. Варлам открыл калитку, вышел наружу, где ветру уже ничто не мешало разгоняться во всю силу. Ещё раз подумал, правда, не вернуться ли, но снова упрямство и нарастающая злость погнали его вперед. Глинистая рыжая дорога с двумя неглубокими колеями вела на юг, к домам, ещё не видным из-за возвышения. Чтобы разглядеть ближайший из них, почти в двухстах метрах, надо протопать вон до того камня с краю дороги. Старый камень, мхом обросший, словно из какой-то сказки. Подойдёшь к нему, увидишь на нём надпись: налево, направо, прямо – и все варианты не ахти какие, но выбирай свою судьбу. Думая, пересилит ли ветер его, сподобится ли с ног свалить, Варлам шёл по направлению к камню. Шёл, почти ничего не видя, едва различая впереди его силуэт. В какой-то миг, не преодолев искушения, обернулся через плечо. Показалось – Виктор сзади идёт. Сорок лет тут ходил, от дома к дому, привычным путем. Может, и сейчас бродит, неприкаянный, не понимающий, как так вышло вдруг. Жил – и умер.

«Не бывает привидений, – сказал себе Варлам. – Сказки бабкины». Снова повернулся лицом вперёд и зашагал против ветра. Трудно было идти, но чем сильнее оказывалось сопротивление, тем яростнее становился и его собственный напор. По правде, и не думал Варлам о соседях, хотя, попроси кто сейчас о помощи, не отказал бы; не думал, был уверен, что все уже за рекой, просто больше не мог оставаться в доме, где мёртвый брат лежал. Душно было там, безнадежно. Крыша словно давила, тьма в углах, к вечеру всё более тревожная, наводила на разные мысли, рождала в голове его неудобные образы, с которыми он не знал, что делать. Хотелось как-то выскрести их, выдавить, вытолкать вон. Не выходило. Вспоминал Варлам то, о чём уже, казалось, навсегда забыл. Детство их с Витькой, юность, работу в колхозе, женитьбу брата и то, как за неделю до свадьбы отказала ему собственная невеста. Сильным был тот удар, Варлам обозлился, сказав себе, что больше никто не сделает с ним того же. Хотя молодость брала своё – ходил он потом, остынув, за одной библиотекаршей из села, но когда дело докатилось до серьёзных разговоров – хотела она замуж и точка, – Варлам сдал назад. Хорошо видел он, как живется Витьке-дураку с женой, как друзья-приятели со своими благоверными воюют и света белого не видят, скованные по рукам и ногам; и вообще всё в семейной жизни казалось не так и не этак, неверно; а как? – никто до сих пор не знает. Тогда вопрос, ему-то зачем такая напасть? А смеются и дразнятся, так это от небольшого ума. Ему свою судьбу выбирать, свою жизнь проживать, и никого не касается, хочет он бобылем быть или нет. «Время рассудит», – думал он. И рассудило. До сих пор Варлам сам себе хозяин. Брату и невестке, конечно, помогал, но птицей считал себя вольной. Что ему? Возьмет и рванёт за реку, начнёт новую жизнь. Не старик ещё глубокий, пороху в пороховницах наскребёт, тут главное с духом собраться. Друзья женатые – кто умер уже, кто развёлся, кто уехал далеко, кто за реку перебрался и там неплохо устроился. Варлама звали – не пошёл. Перешагнув однажды некий возрастной рубеж, стал вдруг по-другому смотреть на всё. Не бурлила кровь больше, по утрам вставать стало трудно. Мало чего хотелось, пожалуй, только тишины и стабильности. Здесь его и брата дом, в Афонино. Пускай неказиста деревенька, на краю света, пусть даже умирает – да разве новость? – но это родное, не бросишь. Неизвестно ещё, что там за рекой, может, пустота и никого нет, только миражи.

Шагая через бурю, Варлам чувствовал нарастающую в груди глухую тяжесть, такую, что выть хотелось. В последние годы бывало такое. Прихватит что-то, невидимой рукой точно за шкирку возьмет и от этого боль по всему телу; не физическая боль, но та, что в сердце, ещё сильнее. И появляется в голове противный голосок. Всё могло быть иначе, говорит он. Сверни ты на нужную развилку тогда, сейчас не был бы как пёс – один. Вот и брата уже нет. Теперь что? Куда вернёшься? Пустой дом у тебя остался. Ни жены, ни детей. Кореш твой закадычный два года как в могиле, последний был. Больше нет. Пустой ты. Никчёмный. На луну теперь только выть осталось.

Варлам сплюнул, наступил в рытвину, полную бурлящей дождевой воды, и остановился. Вот и камень, точно, как в сказке. Может, и сейчас предлагает свернуть. Куда? Если и есть надписи, не разглядеть их под слоем мха. Думает Варлам, а что если они там были, всегда были эти надписи, и если бы не валял дурака, то давно бы прочёл их и сделал правильный выбор. Пошёл бы направо, а не налево. Сказал бы «да» вместо «нет». Птицей летал вольной, а стал кем? Наклонился Варлам к камню у дороги. Чем чёрт не шутит. Вдруг там что-то. Протянул руку, стал щупать мокрый мох, пропитавшийся дождём, но вскоре сообразил, что только обманывает себя. Камень изрезан временем вдоль и поперек, если были слова, то без остатка стёрлись.

Варлам выпрямился, посмотрел по сторонам. С возвышения открывался вид на дома и реку, на лес, подступающий справа и слева к Афонино. Теперь из-за бури ничего нельзя было разглядеть, даже ближайший дом. Громадный дождевой фронт накрыл всё, куда добирался взгляд, по воздуху носились оторванные ветви, фрагменты сломанных заборов, шифера, дрова из разворошенных поленниц. Только уж совсем ненормальный продолжил бы путь, но Варлам не испугался, сказав себе, что терять ему теперь нечего. Убьёт чем, так брат одного не оставит. Если где-то он есть, то наверняка ждёт.

Ободренный такой мыслью, Варлам зашагал дальше по дороге. Прогулка его теперь напоминала игру. Будет ли буря настолько сильна, чтобы поднять его и понести над землёй. Будет ли сам он сильным настолько, чтобы противостоять ей. Идёт, то ускоряясь, когда ветер толкает в спину, то замедляясь, когда в лицо; но идёт, зубы скалит, смеётся, издевается над стихией. Вот я иду, давай, свали меня с ног! Слабо? Ближайший дом, Карповы в нём жили, уже пять лет пустой. Окна мёртвые, голубая краска снаружи облезла. Добрался Варлам до ограды, взялся за острые штакетины, чтобы перевести дух. Стоит, слышит треск и грохот. Часть крыши на его глазах отрывается и летит вверх, крутясь; рушатся балки, стонут, стучат, падают во двор, тут же стекло звенит, но почти неслышно. С чердака ветром выдувает разный хлам, и тот летит, словно великанская шрапнель; Варлам не собирается рисковать – несётся прочь, подгоняемый ветром. Мимо пролетает длинная доска, коробки катятся по земле, подпрыгивая. Обернувшись, он видит, как падает забор вместе с воротами, а крыша амбара встаёт на дыбы, словно испуганный конь. Бежит Варлам, не выбирая направления, ноги несут сами – к дому, который по левую сторону от дороги, ведущей к реке.

Те минуты почти совершенно выветрились из его памяти, и как добрался до собственного крыльца, Варлам не мог сказать. Только вдруг увидел знакомые стены, ступени, навес, чуть покосившийся с одного бока. Остановился, дико озираясь, словно очнулся от душащего, обжигающего кошмара. Даже подумалось, буря подняла его и принесла сюда по воздуху, шутки ради или чтобы силу показать: ты, мол, сомневаешься, смеёшься надо мной, а я могу! Хлестнуло воды Варламу в лицо. Утёрся, посмотрел по сторонам трезвым взглядом. Вот оно, настоящее наводнение, такого Варлам не помнил. Грязное месиво, несущее мусор, уже заполнило собой окрестности и теперь вливалось во двор, прямо на его глазах пожирая огород и забираясь в постройки с наглостью бандита.

Ринулся Варлам в дом, толкнул дверь, опрокинул по пути пустое ведро. Наводнение ещё не добралось даже до погреба, но через повреждённую крышу дождь залил чердак, с чердака вода лилась вниз, прямо на стол, на кровать, на диван у окна. Когда Варлам ворвался внутрь, капли и отдельные струйки превратились в поток. Секунд двадцать стоял он, тупо разглядывая водопад, затем очнулся, кинулся забирать документы, деньги, всё, что ценно; метался, поднимал брызги, ругал себя, что раньше не додумался. «Дурак набитый, разве не знал? Кто бы остановил реку на полдороге?» Собрав самое ценное, Варлам схватил целлофановый пакет, сунул туда добычу и побежал к холодильнику; дёрнул дверцу, начал хватать продукты, бросать их в тот же пакет; под конец взял с полки половину блока сигарет и остановился. Совершенно отчётливо он слышал, как вода льётся в погреб. Не сразу дошло, что уже не только туда – как только вышел в прихожую, встретил катящийся прямо на него вал воды. Было почти по колени. С яростью и напором масса коричневой жижи заполняла жилое помещение. Ругаясь, подпрыгивая, хватаясь за стены и косяк, Варлам выскочил из дома, спрыгнул с крыльца. Тут воды оказалось выше колена. Начерпав полные сапоги, в панике он рванул через двор к воротам. Трудно было идти, словно что-то цеплялось за его ноги, пыталось приковать к месту. Подумал: упадёт, захлебнется, конец! Удалось выскочить за ворота, когда вода, похожая на густое варево, дошла ему почти до груди. Держа над головой пакет, Варлам рвался вперёд. Зубы стиснул, сосредоточившись на том, чтобы просто передвигать ногами. Считал шаги, сбивался, начинал снова, плевать, сколько раз ты до десяти дойдёшь, главное – выбраться. Ему удалось. Когда стало снова по колено, он взобрался на небольшой пригорок, задержался на нём и бросил взгляд назад.

Река поглощала деревню. У домов, стоящих ближе к берегу, видны были только крыши, те, что дальше, погрузились наполовину. И уровень воды стремительно рос. Шумела река, довольная и яростная, и чем больше забирала, тем больше ей было нужно.

Варлам утёр лицо. Он плакал, видя, как погибает мир, который он знал и любил. Скоро и его дом станет всего лишь развалиной, ушедшей под воду, номером в отчёте властей об ущербе, причинённом стихией.

Нужно было уходить. Варлам сошёл с пригорка, снова погрузившись едва ли не до пояса, и побежал – как мог. Добираясь до места, где воды ещё не было, он совершенно вымотался.

Оглядываясь через каждые два шага, точно не веря своим глазам, Варлам плёлся в сторону Витиного дома, последнего островка человеческого жилья на земле.

7

– Светопреставление, – сказала Валентина, пристроившись у окна. Барсик забрался на подоконник, сел рядом, разглядывая хозяйку зелёными глазами. – Думаешь, оно? Я-то никогда в такое не верила. Бабка моя, Вера, она – да. Всё крестилась, по любому поводу. «Господи Иисусе, Господи Иисусе!» Знаешь, сколько раз я слышала это, Барсик? Лет пять мне было, мать рассказывала. Хожу и бормочу что-то. Прислушались, а я: «Господисусе, господисусе!» В общем, приелось так, что не выгонишь из головы-то. – Валентина силилась что-то разглядеть через залитое водой стекло. – Ох сейчас бы бабка Вера поговорила. Жизнь такая, что на сто лет болтовни хватило бы. Всем бы досталось.

Барсик уклонился от её протянутой руки. Сердитый был, но терпеливый. Чувствовал: надо держаться людей. Большое зло грядёт.

– А мать моя? Тоже что-нибудь не забыла бы сказать. Дескать, поделом тебе, Валька, за то, что моей воли ослушалась. Получай. Знаю её. Бурю, сказала бы, тебе бог послал в наказание.

Валентина прислушалась, повернула голову к занавеске, за которой была кровать с покойником. Опять дурные мысли лезли в голову. Виделся Виктор, стоящий в темноте и подглядывающий в щёлку.

– Вот так, Барсик. Остались мы с тобой на краю света, никому не нужные.

Прибавила уже про себя: «Если не вернётся Варлам, нам с тобой совсем туго будет». Мысль эта страшнее, чем фантазии о муже-покойнике. Валентина гонит её от себя и тайком стучит по дереву. Тьфу-тьфу. Совсем с ума надо сойти, чтобы думать о таком.

Но что ни делай, а это – чёрное, тяжёлое, беспросветное – всё ближе. Громадное одеяло накрывало мир, отнимая всякую надежду. Думала Валентина, что она и Варлам – единственные оставшиеся люди на земле, остальные мертвы, смыты грязной водой.

Кот нервно водил ушами и косился в окно.

– Может, и не все, – рассуждая вслух, тут же опровергала себя Валентина. – Кто-то должен быть. Правительство, наверное. Армия. Спасатели с вертолётами. Они могут на самую высокую гору залететь и жить себе. Припасов на сто лет хватит – это не мы, голодранцы, до нитки обобранные. Им хорошо. Захотят, полетят куда угодно, посмотреть, остались ли людишки живые. А мы вон внизу, сигналим вертолёту…

Замолчала. Махнула рукой. Хватит. Давно не читала газет, сознательно в руки не брала, ничего знать не хотела о той жизни, далёкой и страшной. Телевизор давно сломан, не починили. Хорошо. А то, что уже почти не общается с людьми, – так в этом своё преимущество есть. Горазды деревенские по всегдашней привычке болтать о проблемах, мусолить до одурения тревожные вести, охать и вздыхать, ничего не предлагая, смиряясь, доводя себя до нервной дрожи; всегда это ненавидела Валентина, всегда сторонилась сплетен и чужих языков без костей; заболевала, если не могла уклониться вовремя и принимала случайно дозу этого яда. Всякий раз казалось, земля из-под ног уходит, мерещилась всякая мерзость и война, и голод, и эпидемии. Виктору строго-настрого приказывала не нести в дом всякую дрянь. Узнал что снаружи – перетри с мужиками, сюда даже не думай. Не успел обсудить, молчи. Не понимал сначала Виктор, говорил, мол, разве так можно, жить как страус-то, посмеивался, цыкал, – а Валентина на своём стояла, упрямилась. Нет, нет, нет, уволь. Здесь наш дом, мы хоть его защитим, понимаешь, хотя бы его, наш островок, он ведь только наш; а там где-то беда… – докатится до нас, тогда и обсудим. Пока – живём, как можем. И ставила заграждения, и рыла рвы, и тянула колючую проволоку. Прочь! Мнительная ты, поставила ей в упрек тётя Люда однажды, всё время плохое видишь. Будто это дурно, бросила та в ответ, ты лучше своей жизнью живи. Раз ты такая, взвилась тётка, буду жить. В подобные моменты Валентине хотелось её ударить. Слова, казалось ей, не способны были передать всё то, что она чувствовала. Такая злость брала, в глазах темно становилось и дыхание перехватывало. В последние-то годы, конечно, Валентина уже спокойнее ко всему относилась, вошла в колею, расставила метки: туда можно ходить, сюда нет, рассчитала безопасные маршруты. Береглась, не растрачивала силы попусту. Научилась уходить от споров и конфликтов, и даже Виктор принял её порядки. Плечами пожал. Ему-то что, в конце концов. О пустяках болтали, о хозяйстве, а больше молчали, и это молчание для обоих было как лекарство. Виктор набирался в нём сил, приходя домой, а Валентина успокаивалась, видя мужа рядом с собой, и тем была довольна, чего ещё ей было желать? После самых мрачных дней, ушедших в прошлое, но не забывшихся, а лишь заставленных другими воспоминаниями, только дом и оставался у Валентины. Дом. Где ей так и не довелось услышать смех собственных детей.

Совсем ещё недавно ей представлялось, как вдвоём с Виктором они доживают свой век, седеют, дряхлеют, но, ещё бодрые и полные сил для своих лет, наслаждаются жизнью. Снаружи бушуют ураганы, где-то там гремят войны, случаются немыслимые несчастья, но в их маленьком мирке по-прежнему тихо. Год за годом они выращивали бы картошку, продавали излишки, покупали у соседей то, чего не было у самих, или выменивали, вели тихие беседы, сидели вечерами на завалинке, смотрели на небо. Их последним земным приютом стало бы благообразное молчание; все сказано за эти десятилетия, все выводы сделаны, все точки поставлены. Ни спорить, ни обсуждать новое уже не имело бы никакого смысла, и под этим милосердным солнцем они дотянули бы до последнего часа вместе. Непременно вместе. Валентина не видела, не принимала иной сценарий. Представлялось ей, что сердца их остановятся в одну минуту, когда поймут оба, что больше им здесь делать нечего. И о том, что произойдёт дальше, позаботятся уже другие люди. Варлам возьмёт на себя большую часть хлопот, как то и полагается оставшемуся члену семьи. И наступит для Валентины вечность: мягкая, сладкая, без тревог, забот и страха. Где-то там, в земле без координат и времени, она встретит маму и папу. Снова у неё будет возможность любить их по-детски, всепоглощающе, без оговорок, обид и условностей. Никогда через силу, всегда – беззаветно и наивно. Об этом Валентина мечтала в последнее время. Думала в предрассветный час, лёжа на постели и глядя в потолок, на котором ей была знакома каждая трещинка. Или за обедом, когда выполняла механическую работу, не требующую внимания: чистила картошку, лук, тёрла морковь. Вечерами, сидя на завалинке, сложив руки на коленях, устремляла взгляд в даль. И точно как в её мечтаниях, приходил Виктор, садился рядом, клал ногу на ногу, закуривал. Воздух становился к вечеру прохладным, особо прозрачным, каким-то стеклянным и пах травами и лесом. Мошкара, вившаяся над головой, разлетелась прочь от табачного дыма, Виктор лениво отмахивался от неё, изредка поглядывая на жену, сидевшую с полуулыбкой на лице. Не мешал, почти ничего не спрашивал, этого просто не требовалось. «Вот, – думала в такие минуты Валентина, – так и должно быть. Даже если это наши последние весна и лето, мы возьмём от них сполна». В вечерней тишине, такой густой, что звенело в ушах, гасли звуки, уходил день. Сбывалось Валентинино счастье.

Пока не пошёл дождь.

Теперь ясно, помощи ждать бесполезно. Если бы не буря, то, наверное, уже бороздили бы небо вертолёты МЧС. Искали застигнутых паводком горемык и переправляли их на большую землю. И сюда прилетели бы… может быть. Однако пока буря не уляжется, думать о помощи властей нечего.

Валентина посмотрела на встревоженного кота.

– Был шанс – и нет его. Но тогда, давно, кто знал? – спросила она вслух и поняла, что голос её на фоне глухого рокота ветра и дробного стука капель звучит жалко. Следом сверкнуло, загрохотало. Над двором пролетело нечто громадное, тёмное, и Валентине, чья душа на миг провалилась в пятки, почудилось, что это птица. Буря ей нипочем, летает она, разыскивая добычу.

«Чего только не привидится», – подумала Валентина, предчувствуя возвращение головной боли.

Посветив на настенные часы фонариком, она поняла, что Варлам отсутствует слишком долго. Напрасно пошёл. Если с ним что-то, не дай бог, случилось, как ей быть?

Буря шумела. Валентина, притиснув нос к стеклу, всматривалась в мокрую водяную круговерть и ждала знака. Вернётся ли громадная птица? Появится ли другое существо, пришедшее из страшной легенды? Буря как раз такое время, когда оживают и становятся реальными вещи, которых не может быть. Вспомнила Валентина «Сказки тысячи и одной ночи», которые ей мать читала в детстве. Вот там была громадная хищная птица – и называлась Рух. Птица Рух. Чтобы прокормить детенышей, она воровала на пастбищах быков.

Боль подобралась к затылку, и Валентина поняла, как сильно устала. Теперь даже от самой той мысли по телу начала разливаться тяжесть. Мышцы одеревенели, в какой-то миг Валентине даже захотелось заплакать от отчаяния. Силы ей нужны, силы, чтобы пережить будущее, а тут, словно нарочно, она на глазах превращается в развалину. Тянуло просто лечь и закрыть глаза, отбросив все посторонние мысли. И лежать, глядя в потолок, уставив нос в балки. Подобно Бабе-Яге на печи. Ждать смерти.

Налила Валентина воды в чашку, выпила ещё одну таблетку. Сидеть больше не могла, ко всему прочему добавилась боль в спине. Пройдя на цыпочках в комнату, Валентина устроилась на диване. Страшно было, муторно, но ничего другого не оставалось. Легла Валентина на спину, положила на живот руки, в одной из которых держала фонарик, и принялась смотреть в потолок. Теперь она слышала, как вздрагивает дом, сопротивляется буре, напрягает мышцы и старые кости. Правду говорил Виктор, простоит ещё долго, на совесть строился, дедовыми руками. Лет примерно в пятнадцать спросила Валентина у матери, почему мы живём так далеко от других? Само Афонино вон на каком отшибе, а мы ещё дальше, чуть не в чистом поле. Мать была в хорошем настроении тогда, ответила без привычного злого присловья. Дескать, поссорился её отец с председателем, друзьями были закадычным сызмальства, да что-то пошло между ними не так. Председатель – Фёдор – тогда в Афонино жил, потом уж за реку переехал. Ну вот, отец мой тогда дом хотел ставить – жениться надумал, а в родительское гнездо невесту приводить не хотел, стремился своё хозяйство заиметь. Но тут в сердцах и заявляет, не хочу, дескать, жить там, где живет Федька. Строиться буду хоть в лесу. Заявил на собрании во всеуслышание, что даёт председателю месяц. Раз тот всё равно за реку собрался – пусть катится. Сказал, что если не уберется этот зловредный прыщ, будет ему полная обструкция. Ну, народ, конечно, смеяться начал, чего, мол, ты пыль поднимаешь, Никитка, что за кошка между вами пробежала, кончай смешить людей. А он не говорит ничего, не объясняет. И председатель щеки дует, дескать, не вашего ума… И как только их обоих не пытались мирить да упрашивали рассказать, в чём причина склоки – ни в какую. Совестили, что советскому человеку стыдно должно быть за такое поведение, пытались даже обоих на товарищеский суд притащить и там выведать при всём честном народе, но не вышло. Упёрлись оба как бычки, никто уступать не хотел; Фёдор вообще к тому же заявил, что никуда не поедет, и точка. Передумал. Ну, прадед плюнул и начал строиться здесь, вдали от деревни. Трудно ему пришлось, от председателя в таких вопросах многое зависело, но упрямства Никите Ивановичу было не занимать. Всё преодолел, работал словно одержимый, в любую непогоду, злил председателя, мол, смотри, без тебя обхожусь, без твоей помощи. В общем, пропади ты пропадом, Федька… Тут, Валентина помнила хорошо, мать принялась хохотать, и сама она, глядя на неё, подхватила. Больно похоже изобразила она дедов прищур и кривящийся рот. А потом, когда дед отстроил дом, привёл туда свою невесту – Веру. Стали они в нём жить, а теперь вот и мы. Не очень нравилось бабке твоей, Валька, что дом её новый теперь так далеко, но ничего уж не поделать. Хотя надеялась, Афонино расти будет, а куда расти, не в сторону реки же. Ясное дело, сюда. Так бы постепенно наш дом снова в деревне очутился, появились бы новые соседи, новая жизнь. Ошиблась, прибавила мать, не строилось Афонино. Пара домов за всё время и появилось новых, у берега. Всё больше в селе жизнь бурлила, там и магазины, там и почта, там и клуб, и правление, и медицина какая-никакая. Опять же в шестидесятых, когда тут банда по лесам шастала и грабежом промышляла, сельским было спокойнее – всё же рядом милиция. А нам, на отшибе, тут жуть было как. Каждый дом оборону держал ночами, мужики патрули организовывали, кто чем вооружался. Спали с ножом под подушкой, двери баррикадировали. И что, спросила Валентина испуганно, бандиты прямо в дома лезли? Сама не видела, конечно, отвечала мать, но разговоров было много. В селе ограбили дом, забрались в клуб, точнее, пробовали – спугнули их. А у нас за рекой почему-то всё тихо было, может, думали лихие людишки, что у нас и взять нечего? Правда, болтали, трижды видели ночью людей в чёрном, которые по главной улице ходили. Дескать, страшные они. Глаза красным сверкают. И ножи у всех во какие здоровенные! Неужели правда, спрашивала Валентина, сгорая от любопытства. А кто ж знает, отвечала мать. У страха глаза велики, недаром говорят-то. Может, испугались наших местных, может, ещё что, но у нас нападений не было. Но их поймали? Поймали, конечно. Оказалось, четыре беглых уголовника. Целая облава была, с собаками, солдатами, милицией из районного центра. Поймали и увезли, с той поры тишина… Валентина пыталась вообразить тех людей с красными глазами и жалела уже, что спрашивала; боялась, они станут приходить к ней во снах. Но тогда её интересовала не столько таинственная история шайки. А ты знаешь, почему дедушка с председателем поссорился? Мать пожала плечами, но видя, что Валентина ждёт, зыркнула в её сторону: мала ещё, не положено тебе знать – точка. Мать умела осадить, даже лениво, без огня, и ничего поперёк Валентина сказать уже не могла. Хотя любопытство не исчезло, ни тогда, в пятнадцать лет, ни позже. Однажды Валентина узнала о причине давней ссоры деда с председателем и подумала, что, наверное, только мужчины способны на такое, раздуть из пустяка целую войну.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.