Георгий Панкратов
Российское время

Уэлен

Я работаю журналистом. Моё рабочее место – крохотный стол, компьютер и стульчик. Они стоят в огромном зале, в одном из десятков рядов. По десять рабочих мест в каждом. Здесь очень душно и темно, на каждом столе лампа. Всё это называется словом опенспейс. Журналисты любят опенспейс. Добродетель журналистики – у человека не должно быть личного пространства. Я не настоящий журналист.

На моём столе – чашка чая, я пью его маленькими глотками, принимаю таблетку. Мне прописали антидепрессанты, дважды в день.

За спиной – люди, которых я не знаю. Они здороваются друг с другом. Со мной не здоровается никто. Коллеги из моего подразделения приходят позже. Их рабочие места – впереди и рядом со мной. Я прихожу раньше всех, чтобы меньше их видеть и побыстрее уйти домой.

Люди обсуждают, что лучше: брать жильё в ипотеку или снимать?

– Деньги те же самые, – говорит за моей спиной девочка. – Только ты платишь за своё.

– А мне и так нормально, – говорит за моей спиной мальчик.

– Это сейчас. А когда будут дети? – говорит за моей спиной девочка.

– У меня их не будет, – говорит за моей спиной мальчик.

– Почему? – говорит за моей спиной девочка.

– Не хочу, – говорит за моей спиной мальчик.

Я ищу фактаж по рыболовству. Фотограф сделал хорошие снимки, но текста к ним нет. Нахожу интервью с руководителем рыбхоза. Он говорит о состоянии дел в отрасли, в хозяйстве, а затем слово берёт местный житель. Между делом житель говорит, мол, водятся здесь такие птицы, которые выхватывают рыбу из воды. И за их отстрел ввели награду: столько-то рублей за штуку. А в доказательство нужно приносить клювы – сколько принёс, столько получил денег.

«Так местные охотники, – рассказывает он, – не стали убивать птиц, а просто поотшибали им верхние части клювов. Живым. И так оставили. Пожалели, – говорит местный житель. – А птица только с нижней частью клюва, как она сможет схватить рыбёшку? Никак. Но всё равно пожалели. Живой-то лучше, чем мёртвой. Иду как-то мимо воды, – продолжает житель, – и вижу: одна птица, у которой осталась нижняя часть клювика, сидит, а другая туда ей, значит, кладёт рыбку. Ловит, разжёвывает и кладёт. Кормит».

Я закрываю лицо руками и долго так сижу. За моей спиной – хлопки в ладоши и радостные возгласы.

– В начале мая в Нижнем Новгороде состоится необычная брачная церемония, – зачитывает за моей спиной девочка. – В храме Летающего макаронного монстра впервые состоится венчание двух прихожан. Как узнал корреспондент у представителя местной епархии пастафарианства, в брак вступают молодые люди в возрасте 20–25 лет. «Они узнали о пастафарианстве и решили оформить свои отношения в соответствии с этой религией», – пояснил он.

За моей спиной – смех и радость. За моей спиной – счастье.

– На главную, – говорит за моей спиной старший новостной редактор.

– Всё-таки они крутые, – говорит за моей спиной, отсмеявшись, девочка.

Как я мог позабыть! У меня в разработке репортаж – про постового, который проработал сорок лет на одном перекрёстке. А когда его уволили – слёг, заболел и умер. Весь город его знал и любил, а теперь вот поставили памятник. Читаю комментарий: «Он был очень добрым по отношению ко всем. Его отличали любовь и уважение к человеку. Будь то нарушитель или не нарушитель, он здоровался как с родным человеком».

Я иду в туалет. Мою руки, долго вытираю разовым бумажным полотенцем. Возвращаюсь в опенспейс. Перехожу по новой ссылке.

«Уэлен – самый восточный посёлок России. Он расположен недалеко от мыса Дежнева в Чукотском автономном округе. Учеными доказано, что люди начали жить в этих местах ещё около двух тысяч лет назад. Уэлен находится на стыке Берингова пролива и Северного Ледовитого океана на галечной косе. C начала двадцатого века он являлся административным, торговым и культурным центром Чукотского полуострова».

Ищу в гугле фото из Уэлена. Их немного. Судя по ним, весь поселок – это две улицы, расположенные на косе. А рядом – залив, небольшая, но очень красивая бухточка.

На одной фотографии – лето, красивый жёлтый цветок. Я представляю, каким мог быть счастливым, родись я и проживи свою жизнь в Уэлене. Сидел бы, смотрел на воду. С какой-нибудь девушкой. Или один.

Правда, они там моржей ловят. А я вряд ли стал бы ловить моржей. Мне тридцать пять лет. Я работаю журналистом. Моё рабочее место – крохотный стол.

Завал

Марат Евгеньевич всегда хотел жить в мире. Собственно, он и жил в мире, как всё остальные, но в том мире, в котором он жил, ему решительно не хватало мира. Может, потому он и остался один – всерьёз и надолго. Вопросы мирного урегулирования не давались ему легко. Ни с бывшей женой, ни с тёщей, опять же бывшей, ни на работе, которая тоже грозила – время от времени – стать бывшей. Оставшись совсем один, он понял: так проще. Что именно проще? Ну, прежде всего, оставаться в мире с собой. Это было единственное и последнее, что ещё мог себе позволить человек в эти странные дни, наступление которых когда-то пророчили, но втайне надеялись, что предсказания не сбудутся. Сбылись.

От чего было не избавиться – так это от работы. Хоть и родной город, но надо платить за коммуналку, надо чем-то питаться, да и просто – нужно что-то делать, чтоб чувствовать себя живым в страшные дни. Работа позволяла это в полной мере, заставляя всё время куда-то мотаться, за чем-то гнаться, созваниваться, списываться – успевать делать тридцать дел одновременно. Всё время что-то срывалось, рушились планы, договорённости, поджимали сроки, даты… На вопро: «Как дела?» у Марата Евгеньевича всегда был готов ответ:

– Завал.

Он не матерился, не возмущался и не вдавался в подробности – кому они нужны, подробности? «Делай своё дело, пока не сдохнешь», – определил он для себя. Конечно, это не тянуло на кредо или жизненный девиз, так ведь кредо и девиз – у знаменитых, у богатых. А какое может быть кредо у него? Кто его спросит: «Какое у вас, Марат Евгеньевич, кредо?» Такой вопрос и в голову никому не придёт.

Просто однажды он заметил, как собственная жизнь ускорилась, разогналась – но не по взлётной полосе, как у некоторых, и не по наклонной, так, чтобы под откос – а словно на одном месте, вокруг собственной оси. Так крутился волчок в его детстве. Точно, волчок. Или юла, как ещё называли. Ускорилась без причины и без особой надобности, Марат Евгеньевич даже не понял, как. Раньше были дни рождения, отпуска, праздники, долгие выходные, поездки, встречи, приключения, эмоции – всё как у людей. А потом всё это взяло и понеслось: все дни слились в общий фон, эмоции улеглись, приключения с рутиной уровнялись, противоположности, как на уроке алгебры в школе, взаимно уничтожились, а то, что осталось…

То, что осталось, Марат Евгеньевич предпочитал характеризовать коротко. С некоторых пор он и на вопрос «Как жизнь?» стал отвечать всё тем же:

– Завал.

Не матерясь, не возмущаясь и не вдаваясь в подробности. Стресс давно стал нормой жизни, не оставлявшей ни сил, ни времени на то, чтобы мечтать о чем-то большем, да пусть бы и о том, что всё когда-нибудь закончится. Ему хотелось одного: чтоб вечер был длиннее. Даже в страшное время человек мечтал об отдыхе. А для этого всего-то было нужно: освободиться пораньше да чтоб повезло с транспортом. Ну и ещё – не захотеть вырубиться, как только придёшь домой.

Пассажиры метро, глядя в окна вагона, который выныривал из тоннеля на полминуты, чтобы преодолеть надземный участок, всегда обращали внимание на старый неказистый дом. Тот стоял вплотную к линии, по которой бежали поезда, и пары секунд хватало, чтоб заглянуть в его окна, но не разглядеть толком – кто там и что там. Какие ещё вопросы интересны скучающему пассажиру? Ну, вот главные: что там находится рядом с линией, как там живётся, работается под ежеминутный гул поездов?

Нормально, как сказал бы Марат Евгеньевич. Нормально работается, а живётся – так, слава богу, не здесь. Едва завал отступал, он и сам садился в метро и, наслаждаясь, прощался с окном собственного офиса из окна вагона. Ну а потом и его поглощала бездна.

Иногда, если было тепло и время, он не садился на «все эти автобусы, троллейбусы» – брал пару бутылок пива и прогуливался по широким улицам своего района, изученным вдоль и поперёк. Сидел на скамейках, иногда кормил голубей. Однажды заснял даже видео, как голуби, птицы мира, любят друг друга и друг о друге заботятся. Голубок намывал голубку, что-то выклёвывал у неё, чистил ей перья – а та отвечала взаимностью. А как они перемещались, делая всё это! Словно бы танцевали.

Захмелевший Марат Евгеньевич улыбался, кинул голубям сухариков, которые купил к пиву. Оттолкнул голубок голубку, заворчала та на него, замахала крыльями; клюнув чёрствый сухарь и крепко зажав, отскочил от неё голубок, быстро-быстро, давясь, проглотил. Ухватил на лету следующий. Марат Евгеньевич всё заснял на телефон, думал, видео станет хитом ютуба. Ошибся – не стало.

Он брал рыбу в магазине возле дома, разливное пиво и садился, как он говорил по привычке, перед телевизором. На самом деле старый аппарат давно сломался, и Марат Евгеньевич включал прямой эфир телеканала на ноутбуке. Интернет с каждым месяцем становился страшнее, окрашивался в красный цвет, телевидение было проще и главное – более предсказуемо. Ему хотелось отдохнуть, расслабиться, а с интернетом это было невозможно.

Но и с телевизором удавалось всё реже. Который месяц в тёплых телевизионных студиях разговаривали о терактах. Тяжёлыми утрами, мрачными понедельниками, в круговороте рабочих будней он забывал о них, как и обо всём на свете. Но едва наступал вечер – ему неизменно напоминали.

Теперь Марат Евгеньевич смутно помнил те дни, когда ещё было страшно. Рвануло в его районе, и без того не слишком благополучном, – а тут сразу три высотки, друг за другом, с интервалом в пять минут. Он выходил на улицу, смотрел издалека, не приближался – наступило тяжёлое оцепенение. Родственников не было, знакомых, из оказавшихся там, – и слава богу. У Марата Евгеньевича в принципе их не было – родственников, знакомых. Когда рвануло на следующий день, уже не выходил. Ещё через неделю, когда взрывы гремели во всех районах, по нескольку раз в день, он перестал бояться. «Страна рыдает, – говорили ему из телевизора, – страна захлёбывается слезами». Но он ничего такого не заметил. Директор его фирмы на работе если чем и захлёбывался, так тем же, чем и всегда: желчью и злобой, что план продаж не выполняется или выполняется со скрипом. «А про теракты – это к Соловью иди рассказывай».

Но ведь теракты плану продаж объективно мешали: некоторых региональных клиентов, довольно крупных, оптовых даже, не стало просто физически. И хоть они и не жили в облезлых и дряхлых домишках, как сам Марат Евгеньевич, и не пользовались «всякими трамваями», но всё же ходили в кино с семьями, посещали рестораны, фитнес. А безопасно больше не было нигде. Когда резня, расстрелы, взрывы в массовых местах стали ежедневным информационным фоном, Марат Евгеньевич, грешный, пару раз изрядно сожалел, что все они минуют его директора. Он не желал ему смерти, конечно, просто знал: только сильная встряска помогла бы человеку осознать, что падение продаж в новых реалиях – явление объективное и неизбежное.

Однажды он удивился, задумавшись: жить в постоянном страхе, что тебя в любой момент убьют, что где бы ни находился – ты полностью беззащитен, да и не просто жить, а что-то делать, работать! Раньше Марат Евгеньевич посчитал бы, что на такое способен только сумасшедший или сверхчеловек. Но теперь, когда шёл второй год такой жизни, она давно уже воспринималась как данность: все вокруг стали сверхчеловеками. И, наверное, сумасшедшими. Жизнь всегда чем-то держит, чем-то цепляет, что-то оставляет на плаву. Любая жизнь, даже такая, как эта.

Марату Евгеньевичу помогало пиво. Он высасывал за вечер по шесть литров, и пиво благодарило за верность – высасывало из него остатки страха, да и вообще все мысли и чувства. Телевизор становился фоном, а стрельба и крики за окном, которые нет-нет да и случались, лишь поначалу побуждали к действиям. Например, встать и задёрнуть шторы. В последнее время он просто сидел и зевал.

«Каждый из нас, кто сегодня пришёл в студию, – говорило телевидение ставшие такими привычными слова, – в трагический день скорби, прежде всего хочет, наверняка, выразить слова соболезнования родным и близким, потому что это такая боль, такая утрата невосполнима, и она навсегда останется и у родственников, и у нас, сограждан. Мы получаем постоянные, каждодневные свидетельства того, что вся Европа, раздробленная и подвергаемая не менее ужасным и кровавым атакам, так же искренна в своём сопереживании».

«Надо же, в один день судьба может измениться», – вяло бормотал Марат Евгеньевич, расслабленный, уставший.

«В начале нашей передачи мы затронули очень важный вопрос. Вопрос иммунитета. В мире разрушен иммунитет от войны. У народов мира утрачена эта внутренняя защита, война стала обыденной».

Марат Евгеньевич посмотрел на будильник у изголовья кровати, вздохнул, решая для себя, что надо спать.

«Кроме того, если мы говорим о борьбе с террором, необходимо понимать, что только эффективное взаимодействие всех стран мира…»

Встал, сделал шаг к туалету и пошатнулся пьяно.

И тут Марат Евгеньевич понял, что пошатнулся не он, а мир.

Всё вокруг как бы ссыпáлось, словно картина на песке. Он видел такое по старому телевидению, когда там ещё оставалось время для чего-то доброго, отвлечённого. перевёрнутая, такая картина за миг превращалась в кучу песка. То же происходило и теперь, но не с картинами – со стенами, с потолком. Под ногами исчезла твердь пола, будто кто-то нажал на кнопку, раскрылись невидимые створки – и он полетел. Но это ощущение продолжалось совсем недолго, а затем все ощущения прекратились.

Очнувшись, Марат Евгеньевич немедленно понял, что произошло. Стены, точнее, остатки того, что было чьими-то стенами – стенами крепости, как говорил он про дом в далёкие годы семейной жизни – сложились причудливым образом, образовав замкнутое со всех сторон пространство. В котором он и лежал теперь, глядя в нависший над ним осколок, и даже мог привстать, хотя нога и была придавлена чем-то тяжёлым.

Склеп – вот что это было. Но только этот склеп и держал его, тяжело дышащего, жизнь. Из неё, словно утробы, он мог выскользнуть, вывернуться наружу – когда та созреет, когда доберутся те, кто наверху, те, кто очень, очень, очень, бесконечно далеко. Кто вскроет этот склеп, взрежет. Кто вытащит, будто новорождённого, его.

А ведь склеп может и схлопнуться – тогда тяжелые осколки стен и чьего-то быта раздавят его, как клопа. Он даже не успеет вздрогнуть. Марат Евгеньевич затих. Снаружи ничего не было слышно.

Но внутри!

Поняв, что происходит, он бессильно застонал. Экран ноутбука разбился вдребезги, но само устройство, непостижимым образом уцелевшее, продолжало работать. Слушать его казалось невыносимо, но до него невозможно было дотянуться, чтобы выключить. А двигаться, вставать Марат Евгеньевич не решался. Он глядел в потолок и слушал, а через какое-то время просто закрыл глаза и отдался волне информации – поплыл по ней, смиренный, подвластный воле течения. Живой.

Ведь бесконечный поток слов, сливавшийся в одно, казавшееся в этот остановившийся, закаменевший миг, божьим, было единственным доказательством жизни. И он жадно цеплялся за каждое, впивался в каждое:

«Поэтому хотелось бы закончить на позитиве. Когда говорят об эффективности мер, я думаю, все понимают, отдают себе отчёт, что антитеррористические операции внутри России проводятся непрерывно. Говоря о безопасности, мы должны понимать, что Россия прошла свой путь, к сожалению, небезопасности. Абсолютный приоритет для нас сейчас – обеспечение безопасности, и финансирование осуществляется в полном объёме, это я вам совершенно ответственно говорю, даже в условиях сложного бюджетирования, которое есть сегодня, безопасность – абсолютный приоритет».

В студии раздались аплодисменты.

Марат Евгеньевич почувствовал – хотя, разве такое возможно почувствовать? – как седеют его волосы. Юла не остановилась, нет – она лишь завертелась с новой скоростью, которую уже нельзя увидеть, при которой движение и его отсутствие неразличимы. Вот сейчас она сорвётся со своей оси и покатится, подпрыгивая, в угол.

Он тихо заплакал.

Ущерб

Вадим жил с Вероникой уже седьмой год. Не расписался – и так нормально. В последние месяцы сидел без дела – был отделочником, но не котировался слишком высоко. Работу не предлагали. Так, подхалтуривал иногда: в его тридцать восемь поздно было искать что-то новое, рыпаться. В общем, жил в ожидании лучших времён.

Иногда что-то делал по дому, встречал, провожал жену. Та крутилась в офисе. О работе жены он не знал ничего, и ему было неинтересно. Отношения с Вероникой были нормальными – не в том смысле, что без проблем, а в том, что без искорки: ну, не искрилось между ними после стольких лет. Но и Вадим, и Вероника поступили так, как поступают все: забили на это. Что же, расходиться теперь, если нет искорки?

Развлекаться Вадим не умел, а у жены не было времени. Иногда гуляли в ближайшем парке. Вадим стоял на балконе и курил, осматривая двор, Вероника осторожно открывала дверь и предлагала: «Пойдём?» «Ну, пошли, чё», – отвечал Вадим, и они выходили на улицу. Приближался Новый год. Хоть и через месяц только, а думать уже надо: как отметить, где деньги брать, сколько… Да и просто можно было фантазировать, представляя, как на несколько долгих и сонных дней всё вокруг станет хорошо. Сказочно.

– А, вспомнила, – сказала Вероника по дороге. – Надо в офис смотаться за документами. Завтра ж к этой… – она выругалась, – через весь город переться. Вставать рано. А я их забыла, вот дура!

– Да езжай ты с утра, – вяло возразил Вадим.

– Ну Вадим, ну чё ты… Это мне в пять утра вставать надо. Как маленький. На автобусе доедем – полчаса и свободны.

– Ладно, поехали, – безучастно сказал Вадим, и они отправились на остановку. Вадим закурил.

– Вот подарю тебе на Новый год никотиновый пластырь, – шутила Вероника.

– Не-не-не! – бурно возразил Вадим и пояснил, где он видел такие подарки.

– А вообще, давай ничего не дарить друг другу, – предложила Вероника. – Сэкономим. Съездим к маме, погостим…

– Ой, на фиг надо, – скривился Вадим, – к маме твоей… Давай у нас лучше. Фейерверки позапускаем.

– Ага, – Вероника поднесла руки к лицу и шумно выдохнула в них, а потом улыбнулась, взглянула на Вадима добрым взглядом. – Скорей бы.

– Скорей бы автобус, – буркнул Вадим. – Хабец выкину.

Подходя к урне, Вадим краем глаза заметил, как грузовик на противоположной стороне улицы стал разворачиваться – остановка находилась на перекрёстке их двухполосной улицы не с переулком даже, а с узенькой асфальтовой дорожкой, по которой завозили продукцию в универсам.

«Ну и как он тут проедет, дятел?» – подумал Вадим, и вдруг эту мысль перебила другая, шальная и страшная. Его обдало холодом, словно кто-то швырнул в лицо снега, и он обернулся. Пытаясь уйти от удара, прямо в остановку неслась чёрная иномарка. И в этот же миг всё вокруг стихло, только кружились в жёлтом свете фонаря снежинки.

Вадим повёл себя странно: он не бросился к остановке сразу же, не закричал – он закрыл глаза, чтобы ничего не видеть, и долго стоял так. Когда наконец двинулся к месту, вокруг уже толпились люди, кто-то суетился и причитал, кто-то щупал пульс. Жена лежала как живая, только мёртвая. Немного крови на висках – и всё. И в руке сумка.

Неподалеку остановилась разбитая иномарка. За рулём сидел крупный человек в тонких очках, бритый наголо, в сером пальто. Он смотрел прямо перед собой и не шевелился.

– Я убью тебя, сука! – заорал Вадим. Стучал по стеклу кулаками, затем водитель опустил стекло. – Что ж ты сделал-то?!

Потом были похороны. Точнее, была кремация, но русский человек не скажет «был на кремации», он всё равно скажет «на похоронах». Народу было немного – девчонки с работы да её родители. Они Вадима не любили. Жил он с женой, правда, в своей квартире, так что съезжать никуда не пришлось. Но кроме квартирки, доставшейся от родных, у него ничего не осталось.

Началось разбирательство. Вадим ходил в суд неохотно – для дачи показаний пару раз. Уже в первый день мужчина из иномарки высказал желание поговорить. Они зашли в пустой зал и долго сидели, молчали. А потом водитель резко, безо всяких предисловий, предложил ему взять миллион.

– Ты что же, сука, откупиться хочешь?! – взревел Вадим.

– Видишь, – спокойно сказал водитель, – я не то чтобы очень богат, но… Я не зверь, так вышло случайно. Но перед Богом я всё равно виноват… Я просто хочу помочь. Это не то чтобы моральный ущерб… Да, никакими деньгами… Но это единственное, что я могу сделать.

– Пошёл ты! – крикнул Вадим, направляясь к выходу. – Засунь себе в жопу, понял?

– Придёшь в следующий раз, сообщи реквизиты, – устало сказал водитель.

«Ущерб! – думал Вадим дома. – Ишь ты!». Ему не нравилось это слово: так его дразнили школе. Кликуха такая была, у всех разные. У него вот Ущерб. Вспоминать было неприятно.

Когда снова пришёл в суд – дал номер счёта, и в тот же день ему перевели миллион.

Потом он весь вечер пялился в ящик. Думал мучительно: «Как потратить деньги, чтобы с умом, или вложить во что-то. Но во что?» И ещё подумал с горечью: «Как она была бы рада! Перед самым Новым годом – миллион!»

Сразу постановил для себя: не бухать. Ни в коем случае. Но в первый же вечер навалилась такая тяжесть, что оставаться трезвым было невыносимо. Он отправился в бар и пропил двенадцать тысяч.

«Ничего, – думал, – скоро выйду на работу. Отработаю, доложу обратно. Буду считать, что свои пропил. Считай, взял в долг. У мёртвой жены…» От тоскливых мыслей хотелось напиться сильнее, чтобы забыть их.

Но наутро навалилось такое похмелье, что Вадим понял: он может банально сдохнуть. Башка разорвётся на части.

Так он провёл две недели. Иногда звал приятелей. Иногда ночевал дома, подолгу перед сном глядел на её фото, что стояло на подоконнике возле тощего цветка. Было тошно.

Потом была Лига чемпионов. Однажды, смотря под пивко матч, Вадим увидел в кадре красивых болельщиц. Вдруг почувствовал сильное желание – и просто никак не смог справиться. Покопался на сайтах и вызвонил двух женщин. Вадиму нужны были две. Полночи занимался непотребствами, пока хватало сил. Бросив распалённый страстью взгляд на подоконник, увидел её фото. Подошёл, отвернул.

Назавтра Вадим осознал, что пить больше нельзя. Весь день проклинал судьбу, вечером подсчитал деньги: семьсот тысяч, не так плохо.

Новый год был совсем скоро. Было ужасно встречать его без Вероники, но он решил сделать подарок себе – больше всё равно некому. А заодно и ей: может, увидит с небес, порадуется. Купил новый диван, плазму, мощный компьютер, остеклил балкон – купил материалы, вызвал рабочих. Подключил, наконец, кабельное телевидение – Вероника давно хотела. Ещё четыреста тысяч осталось.

После праздников приезжали её родители, поразились переменам. Хотели забрать вещи дочери: что-то из одежды, белья, мелочёвку – но Вадим пожал плечами. «А я всё выкинул», – сказал он простодушно. Чтоб отстали, пошёл в комнату, отсчитал сто… Потом передумал – пятьдесят тысяч. Триста пятьдесят положил в ящик, рядом с паспортом и ИНН.

А потом Вадим обнаружил, что совсем нет одежды, обуви – и отправился в магазин. По дороге обратно купил огромную тележку хороших продуктов. Еле дотащил. Пока тащил, подумал, что неплохо бы автомобиль. Да только вот какой? На двести семьдесят тысяч особо не повыбираешь.

Сговорился с мужиком на сайте «Авито». Мужик оказался нормальный, работяга, поняли друг друга быстро.

– Нормальная? – спросил Вадим, кивая на машину.

– Нормальная, – кивнул мужик.

Ударили по рукам. Осталось ещё двадцать тысяч и несколько сотен. Доехав до дома, Вадим отправился в ночной ларёк и взял пивка. Не торопясь, зашёл в подъезд, выругался, как всегда, там было темно. Вспомнил, как Вероника просила вставить лампочку. «Да чё её ставить! Сразу же упрут».

В темноте сверкнули огоньки сигарет – и пара быстрых ударов свалила его на пол. Вадим не успел ничего понять. Последнее, что слышал, – гнусавый голос:

– Двадцак и мелочь.

– Нормально! – ответил второй, такой же.

Очнувшись, побрёл домой, умылся, упал на диван, отоспался.

Начиналась весна. Деньги кончились, даже те, что удалось выручить с продажи плазмы и компа. Спустился к почтовым ящикам, достал газету, нашёл номер. Позвонил.

– Ребят, отделочники нужны? Нормальный, много не пью.

На следующий день пришёл на объект – квартиру с множеством окон, просторной кухней, несколькими комнатами и двумя – Вадим присвистнул – туалетами. Прораб обрисовал задачу, познакомил с другими работягами. «Мужики вроде нормальные», – решил Вадим. Оставалось дождаться босса.

Когда в квартиру вошёл человек в сером пальто, бритый наголо, в тонких очках, Вадим уже не чувствовал ничего. Он не вскочил с места, не бросился с криком: «Ты, сука!» Нужны были деньги, нужно было работать, жить.

Они только обменялись взглядами – короткими, выразительными.

– Смотри сам, – выдохнул мужчина.

– Ничего, – шмыгнул Вадим. – Нормально.

– Ну ладно, – сказал мужчина. – Работай.

Прораб на будущей кухне уже дожидался его: нужно было решить по деньгам.

Носик

Говорили они еле слышно, но в безлюдном длинном коридоре с высокими сводчатыми потолками голоса их казались громкими, каждое произнесённое слово – наглым и безрассудным нарушением царственной, священной для этого места тишины. Тишины, которая была условием жизни здесь, а может, и была самой жизнью. За широкими толстыми окнами виднелись недвижимые ветви вековых деревьев, под которыми прятались древние скамейки, укутанные снегом. Совсем недавно Алла торопливо шла мимо них, вздрагивая от холода, теперь лишь бросила случайный взгляд и снова повернулась к собеседнику.

– Понимаете, – медленно, будто выдавливая каждое слово, говорил человек в белом халате. – Он лежит и плачет, много плачет. Если что-то и говорит, так только одну фразу: «Отдай мой носик».

Доктор развёл руками: мол, что тут ещё скажешь?

– Отдай мой носик? – переспросила Алла, не веря своим ушам. – Мне не послышалось?

– Именно, – доктор кивнул.

– И что это может значить? – в голосе женщины звучали тревога, непонимание и раздражение. Ей не нравилось находиться здесь, вести эту беседу, строить догадки. Она хотела совсем другого. Но она пришла сюда, пришла с одной мыслью: а вдруг?

– Я не знаю, – ответил доктор. – У него тяжёлое расстройство, как я вам уже говорил. Ожидать улучшений сейчас не стоит.

– А вообще? – с надеждой спросила Алла. – Вообще стоит?

– Я не знаю, – повторил доктор и повернулся к окну. В его очках с золотистой оправой падал снег. Нет, падал он, конечно, за окном, а в тонком стекле очков лишь отражался, но Алла вдруг заметила, как красива голубая радужка его глаза, сквозь которую летели и летели бесконечные хлопья. Словно снег шёл где-то внутри человека, и внутри неё, Аллы, тоже шёл снег, и наверняка этот доктор мог видеть – в её зеленых глазах. Ей даже захотелось, чтобы он видел. Но он смотрел в окно.

Алла стояла как заворожённая, пока наконец не вспомнила, где находится и почему.

– Я ведь могу к нему зайти, да? – тихо сказала она и моргнула, словно счищая снег.

И вот она сидела на крохотном стульчике у кровати. Мирон взял её за руку; долго смотрели друг другу в глаза. Но в глазах Мирона отражалась лишь больничная лампа, которая висела на тонком проводе под потолком.

Алла смотрела жадно, словно пытаясь вобрать его в себя, просканировать и выплюнуть изученную косточку. Кем был этот человек теперь? Что поглотило его? И можно ли ещё, развернув все эти слои, как подарочную бумагу, найти внутри того Мирона – с которым она прожила жизнь? Обычного. Который работал, ходил в бассейн и спортзал, играл в шахматы, любил автомобили, редко, но крепко пил и бывал с ней груб – но как же она, Алла, это любила; грубость кружила ей голову, она пьянела, плыла по волнам наслаждения. Он был прямолинеен, предсказуем и понятен, тот, её Мирон, и не любил сентиментальностей. Однажды назначил её женой, она подчинилась. Годы шли, семья крепла, представить жизнь без него Алла не могла, да и не хотела. Не обзавелись детьми – но Алла была не из тех женщин, кто видят счастье в одном продолжении рода, в бесконечном воспроизведении себя.

Но однажды его перемкнуло. Что-то щёлкнуло в исправном, простом и надёжном механизме Мирона – она не заметила, что это было и как это произошло. В последние годы он замкнулся, мало разговаривал, уставал. Хотя занимался всем, чем и раньше – работал, жил, привычно отдыхал. Аллу тревожила его неисправность – она хотела починить, вернуть своего Мирона к настройкам по умолчанию, но не понимала, в чём нужно искать проблему: где откололся зубчик от шестерёнки, в каких скриптах прописался вирус. Она впивалась в него взглядом, пытаясь отыскать ту грубость, от которой млела, чтобы припасть к её источнику и пить, до изнеможения пить. Но фонтан иссох, сосуд Мирона, оставаясь тем же, словно наполнялся теперь совсем другим содержанием – ядами, определила Алла. Ей было тяжело вдыхать их, её тошнило, они отравляли ей жизнь.

Мирон говорил: он знает, что с ним, но не может объяснить; и вообще, с каждым годом сложнее объяснять что-то словами. Он задыхался, пытаясь найти слова, но слова ускользали, слов не хватало, и он перестал их искать; уходил в себя, уходил из дома. Алле казалось, что он шёл к женщинам, и эта догадка воспламеняла в ней тлеющий огонёк – такая была она, Алла – но огонёк этот быстро сходил на нет; его гасили ветра, гулявшие в новом Мироне. Они гуляли по пустому, заброшенному парку; там не было не только женщин – не было людей.

Он взял за правило читать ей новости. Новостей становилось всё больше, плотных, окаменевших, окрашенных в густой кровавый цвет. Алла закрывалась от новостей, проветривала комнату, укрывалась на балконе с видом на медленную речку и широкий скоростной проспект за ней, пила минеральную воду, смотрела вдаль. Но Мирон так говорил с ней – новостями. Так говорил теперь с миром и так понимал мир. Алла видела: эти кровавые кирпичи причиняют ему боль, разрушают его, стачивают её мужчину, как жуки-короеды разъедают здоровый ствол. Но ей было с ними не справиться – ведь Аллы могло и не быть, и ничего не изменилось бы. А новостей не быть не могло.

– В новогоднюю ночь убийца в костюме Санта-Клауса расстреливал людей, – рассказывал ей Мирон. – На вечеринке в Турции.

– В бельгийском городке запретили праздновать Рождество, – сообщал он в другой раз. – Люди боятся ставить ёлки из-за нападок исламистов. Те считают, что Рождество праздновать нельзя.

– В Кёльне возле главной городской ёлки мигранты избивали мужчин, оскорбляли и насиловали женщин, – продолжал он.

– В Таджикистане запретили праздновать Новый год.

– На Украине запрещают Деда Мороза и Снегурочку и новогодние фильмы. Там и в первый день года выходят жечь факелы и призывать к убийствам. Выходишь в заснеженный город прогуляться, хлопнуть хлопушки, купить шампанского, подышать воздухом, счастьем, а тебя избивают за то, что ты празднуешь не тот праздник.

– Знаешь, – говорила Алла. – Мы с тобой уже давно не дышали счастьем.

– Новый год и насилие, – повторял Мирон. – Ёлки и ненависть.

В один из последних дней он выплеснул свежую новость, как кипяток из железной кружки, Алле в лицо, и она ровно дышала, силясь смолчать. А Мирон подошёл к ней, сидевшей на кухне за столиком, согнулся как страшная тень от корявого дерева и шипел:

– Конец света наступит тогда, когда Новый год перестанет быть праздником. Конец того мира, который мы знаем.

Алла укрылась в ванной, смотрела в зеркальце на свои зелёные глаза и видела в них зеркальце, в котором отражались большие зелёные красивые глаза… в которых отражалась женщина – прекрасная женщина того мира, который мы знаем. И она уже понимала, слыша стихающие шаги в коридоре, знакомую заставку телепередачи: скоро наступит конец. Скоро.

– Новый год скоро, – сказала она теперь, сжимая его руку. Ей хотелось, чтобы слова прозвучали тепло, искренне, как в дни, когда они были счастливы. Но вышло сухо, словно в тех же новостях. – Ты очень любил этот праздник.

Глаза Мирона были странны, безумны.

– Мне хочется, – шептал он, – чтобы Новый год был всегда, для всех на свете. Чтобы в мире больше не было всего этого, что есть в нём теперь, чего не было ещё совсем недавно. Когда снимали эти фильмы, – он приподнялся в кровати, и Алла невольно, повинуясь инстинкту, отшатнулась. – Чтобы этого не было снова. Я хочу, – повторял он, и губы его тряслись, – чтобы в мире был вечный Новый год.

Алла отпустила его руку.

Тогда, в самый последний день, произошло что-то страшное. Мирон ушёл и долго не выходил на связь. У него ещё была работа, но дела волновали мало, развлечения – не волновали вообще. Он совсем не говорил с ней, даже о новостях. Алла сначала радовалась, потом ей стало совсем пусто. Неуютно и холодно в собственном доме. «Хоть и не приходил бы», – подумала она. Но он пришёл – истрёпанный, выпивший.

– Мне кажется, я знаю, – сказал он, тяжело дыша, словно долго бежал откуда-то и куда-то. И Алла не понимала, хотелось ли ей знать, куда он бежал, откуда – её мужчина, Мирон. Она широко раскрыла глаза навстречу его словам, его миру, бьющимся в его голове мыслям, теплящейся в его теле жизни. – И от того, что я знаю, мне больно, мне страшно, Алла!

– Тебе надо отдохнуть, – предложила красивая, в бежевом халате домашняя Алла. – Поехали на море. Там, где море – не может быть зла.

Но Мирон словно не слышал.

– Потому что ничего не изменится. Я больше ничего не смогу изменить, – бормотал он, уходя, прячась в своей комнате. Выключал свет, задёргивал шторы. И только шумно дышал.

– Кажется, я знаю, Алла… Есть слова, которые объясняют всё.

Наутро начались истерики. Мирон рыдал и бился головой о пол и стены, разбил стекло. У неё билось сердце, её швыряло от стены к стене в их маленькой кухне, как бабочку в банке. Она набрала номер.

– Что с ним? – спрашивала она врача скорой – крепкого, мордастого, в синей форме с красным крестом. Врач удивился непониманию:

– Как что? Человек из него вышел.

Теперь Мирон жил здесь, в других стенах, в свете другой лампы. С другим отражением в глазах. Он долго смотрел в окно, куда Алла приклеила пять разноцветных снежинок, надеясь пробудить в нём радостное чувство. А потом повернулся, и из глаз его брызнули слёзы.

– Отдай мой носик, – шептал он Алле. – Отдай мой носик!

Ей стало не по себе, и она поднялась со стула. Рыдающий мужчина казался омерзительным: брезгливость была инстинктивной, прописанной в её коде с рождения. Была и жалость, но жалость Алла выискивала в себе, старательно, как правильная школьница, пробуждала. Жалость к этому родному когда-то человеку. Который много сделал для неё, для них, и вот – сломался. Но жалость была противна её натуре: «Мир не мир, а жить как-то надо, ведь я же живу, живут все».

Закрыв за собой дверь, она решила: не возвращаться в это место больше никогда.

Новый год Алла готовилась встретить одна. Выпила шампанского, долго стояла у окна, всматривалась в оледеневшую речку. В новом году исполнится тридцать шесть, нет семьи, смысла и удовольствия жить, впереди – неизвестность; настроение было не лучшим. И даже снежинки – весёлые наклейки на стекло – она оставила там, в палате.

Зашла в социальную сеть, и тут же бросилось в глаза, как пыль, как яркое пятно ослепляющего света: «Лучшие мультики к Новому году». Алла читала названия и понимала, что никогда не смотрела эти мультфильмы, даже в детстве. Включила первый – «Дед Мороз и Серый волк», ей показалось забавным название: словно две сказки объединили в одну. Как «Чужой против Хищника», Алла усмехнулась этому неожиданному сравнению. Повернула ноутбук, чтобы лучше видеть, и принялась готовить салат.

«Наивно, – думала Алла, глядя на то, как волк из мультфильма надевает костюм Деда Мороза и залезает в кабину грузовичка. За рулём Снеговик, едут на праздник. – Как наивны все эти истории». Но выключать не хотелось – она поняла вдруг: ей хочется знать, как закончится эта простая, но интересная история. Зевала, но поглядывала на экран.

Снеговик раскусил волка. И резкий, уверенный, вначале угрожал ему, кричал, требовал:

– Вылезай! Уходи!

И даже волк на секунду поддался этой неожиданной силе Снеговика, его твёрдой, спокойной уверенности. А потом… потом вдруг что-то сломалось, и Алла приникла к экрану, не в силах отвести взгляд – ей был знаком этот слом, эта странная, необъяснимая перемена. Она почувствовала, как холод пробрал всё тело – от мочек ушей до кончиков пальцев ног, словно сама превращалась в снежную фигуру. Волк из мультфильма выбросил вперёд лапу, как будто хотел ударить Снеговика, но вместо этого выдернул из его круглого лица морковку и отшвырнул её в сторону. Беспомощный, словно вся его сила была в морковке, Снеговик пошатнулся, взмахнул руками, вытянулся весь в сторону волка и прокричал, заставив Аллу замереть:

– Отдай мой носик!

И не было слов, чтоб описать этот крик, чтобы сказать – как он крикнул. Экран ноутбука, стол, стены квартиры, шторы, окно – всё вокруг потеряло цвета и покрылось ледяной коркой, готовое в любую секунду пойти трещинами, развалиться на куски, пылающие морозным паром. Волк ударил Снеговика, и тот рассыпался, только безносая голова с ведром-шляпой жалобно смотрела в чёрную ночь, хлопала печальными глазами.

– С Новым годом! – крикнул Серый волк, и заревел за кадром мультфильма мотор праздничного грузовичка.

Алла сидела, боясь сделать движение, боясь даже моргнуть – ведь в её глазах отражалось всё, что нужно знать о мире. Она всё понимала, что можно о нём понимать. И всё, что можно о нём сказать, слышала.

Алла плакала.

Сквозь слёзы смотрела, как настоящий Дед Мороз добрался до Снеговика, как подарил ему новый нос – золотую шишку, огромный красивый нос, не в пример той жалкой морковке; как Снеговик засиял от счастья. Но Алла знала, что на тех берегах, куда отплыл её любимый, не будет никакого Деда Мороза, никакого нового носа.

Да и у неё здесь – не будет.

– Отдай мой носик, – сквозь слёзы шептала она, и сверкала под потолком гирлянда. Плясали, отражаясь в лакированной поверхности старого шкафа, огоньки.

Момент

– А теперь развернулись и тоже показали всем им фак! На раз-два!

Заводила в сером костюме и галстуке озвучил предложение в матюгальник, толпа же, состоявшая большей частью из совсем молодых людей, вчерашних школьников, радостно откликнулась. Колыхнулось море цветастых флагов с символикой партии, под которыми шла молодёжь, и ввысь взметнулись сжатые кулаки, распрямлённые средние пальцы.

– Вот вам, – орал заводила в костюме.

Партийная колонна сопровождалась хоть и жиденьким, но вооружённым дубинками полицейским отрядом. Это и вдохновляло заводилу, решившего ответить маргиналам. А то как же? Молодые люди, стройные, улыбчивые, в хороший солнечный день решили поддержать идеи партии, прошли по улице, дошагали до перекрёстка и хотели всё так же улыбчиво, по-летнему, по-солнечному, вклиниться в большое шествие. Вот прошли люди под красными флагами, вот – под трёхцветными, вот – несколько человек – под зелёными… Полицейские дали сигнал: всё, можно идти. И тут, поворачивая, вчерашние школьники увидели их – анархистов ли, правых, левых… чёрт знает, кем они были, но они были, и их было много.

Кем они были – молодёжь разобрать не успела, да и не хотела разбирать. Артур Мглицкий, студент-второкурсник, пришёл сюда с другом Саней. Друг и предложил эту халтурку: два часа под флагами, двести рублей на выходе, а «флаг потом хоть в реку бросай, хоть в жопу засовывай». Артур согласился – ему вечно не хватало денег, даже на питание в столовке, а тут такое: просто приехать, пройтись. Безопасно, нескучно. И, завидев колонну суровых парней в мрачных одеждах, в устрашающих масках с прорезями для глаз, под чёрными, злыми флагами, он на секунду опешил, но посмотрел на конвой полицейских, и отлегло.

Завидев их колонну, анархисты зашумели. До Артура доносились лишь отдельные звуки, обрывки фраз: «Суки, продажные шлюхи…» А затем были факи: чёрная колонна замерла и протянула в их сторону средние пальцы. На том всё могло и закончиться, если б не заводила: координатор их колонны, политтехнолог хренов. Опьянённый обещанной безопасностью, он решил ответить анархистам.

А затем всё пришло в движение. Чёрная река вылилась из берегов; вооружённые кастетами, дубинами, древками от флагов радикалы устремились к ним. Полицейские – те же вчерашние школьники, растерялись, опешили, и через мгновение цветастые флаги уже валялись на земле, а молодёжь рассыпалась в разные стороны, визжа от страха. Кровь пролилась по земле: «чёрные» били молча, слаженно, подготовленно. Забегали сзади, перерезая пути отступления. Очнувшись, молодые полицейские кричали в рации: «Подкрепление, подкрепление!» Артур искал взглядом лазейку – куда лучше бежать. Пока не увидел рядом с собой двух крепких парней в чёрном, с непонятными символами на груди. Но страшно не было. Один из парней замахнулся, готовясь ударить, но неожиданно смачно плюнул Артуру в лицо.

И он вдруг кое-что понял. В тот самый момент.

Потом их, конечно, избили, и уже по дороге домой, отплёвываясь и вытирая с лиц кровь, друзья зачем-то заспорили.

– Ну ты же никогда не будешь согласен с их идеями, – говорил Саня. – Ты хоть знаешь, чего они вообще хотят?

– Это правда, – отвечал Артур, – но я не согласен и с безыдейностью. Надо, чтобы идеи были.

Друг смотрел на него с сомнением, качал головой: мол, чего ты затеял, и так хреново.

– А ты знаешь, чего мы хотели? – спросил Артур.

С тех пор прошло много времени. Почему же он вспомнил теперь тот случай? Он сидел один за столом, возле задёрнутых штор горела лампа. Торопиться было некуда, ведь врач же сказал: «Всё случится незаметно, ну, может, прихватит, и ты поймёшь… Но тут и случится, прочувствовать не успеешь…» Это «поймёшь» – оно пугало, конечно. А ещё пугало то, как прозвучала страшная новость – в обычном, будничном антураже: кафельные стены, стол посреди кабинета, характерный медицинский запах, даже скелет в углу и эта картинка, знакомая с детства: организм человека в разрезе – на белой стене. Как делается укол или анализ крови какой-нибудь, как говорится: «Скажи “а”! Покажи язык».

Артур уже был спокоен, когда уточнял подробности. Саму новость узнал раньше, потом его оставили одного. И плакал, и бил кулаком о стену, и сознание терял, и искусал в кровь губы. Сидел в исступлении, пытаясь начать думать. Пил успокоительные. Снова плакал, снова бил кулаком.

После того митинга жизнь сильно не изменилась. Ну, пришло озарение и пришло. Было над чем подумать, пока залечивал раны, пока приходил в себя. Но жизнь всё равно забрала своё. Студенческие будни – нехватка денег, вечный поиск работы с переменным успехом, влюблённости, острая нехватка развлечений, впечатлений. Хоть и говорили, что студенчество – самое яркое время. Не получилось с яркостью. Сессии, экзамены, курсовые. Пересдачи, опять сессии. Диплом, госэкзамен, работа. И вот она, взрослая жизнь. Основной идеей стало выжить, вытянуть свою лямку – и хотелось бы, чтоб были другие, но для других не хватало ни сил, ни времени. Иногда железная хватка, сдавившая однажды горло, давала слабину, и он предавался радости. Пьянство, разврат, что ещё?

– Гедонист, наделённый отменным пищеварением и глухой к изначальному трагизму бытия, – сказала однажды жена, читая какую-то книжку. Потом отложила и посмотрела так на него. – Артур, это же про тебя!

«Может быть», – думал он. Хотя слово «гедонист» вызывало усмешку. Какой из него, замученного, гедонист?

Та жена прожила с ним недолго. А другой не появлялось. Работа-машина-дом, компании, вялый отдых. Обзаводился, вроде, связями, деньгами, прожитыми годами. Скоро предстояло менять паспорт – последний раз в жизни, думал с усмешкой. Так докатился и до этого дня, до этого стола и этой лампы в тишине. А от той усмешки не осталось и следа.

Гулял по лесу на праздники, подцепил клеща. Не сразу заметил, а когда заметил, то долго ворчал: «Ссука, выходной испорчен!» Идти в клинику не хотелось – Артур ненавидел врачей, больницы. Подумал: может, утром, перед работой? Но к вечеру взял озноб, он полез в Интернет и стал читать про клещей: «Чего здесь только не пишут!» Но всё-таки испугался, решил поехать.

Редкий случай, очень редкий, объяснял потом врач, качая головой. Редкий – но меткий, понял Артур: смертельный. Он не верил. Отказывался верить. И вправду, кто вот так сходу способен поверить, что можно умереть от укуса какого-то там клеща? Да не сразу, а через три дня. Но, что называется, с гарантией.

– Ничего нельзя сделать? – кричал Артур. – Ничего? Ничего?

Ему было страшно. И ещё не отпускало странное ощущение: если вот так умереть, как говорит врач, через три дня – глупо, то зачем была вся жизнь? Для чего? Ведь жизнь должна иметь объяснение, а он не дожил ещё до объяснения! Так разве же он может умереть?

«Всё случится незаметно, – успокаивал врач, – ну, может, прихватит…» Все три дня можно жить обычной жизнью, говорил он. Ну, может, лёгкий озноб будет. Не более. Затем он развел руками.

Весь следующий день Артур пил. Бухал, нажирался по-чёрному, иными словами-то и не скажешь. Но к вечеру в голову ударило что-то сильнее водки: вдруг пьянство ускорит смерть? Гибель? А так хотелось жить. Он представил на миг, если б была семья! Дети, жена, и такая новость. Как бы они её пережили? Что чувствовали бы? Артур порадовался, что у него не было семьи. Хотел спьяну позвонить бывшей, да ведь она была не просто бывшая. Она была так давно бывшая, что и бывшая ли вообще?

Начальнику всё рассказал, как было, коллегам попросил не говорить. И сам не собирался: сил не хватило бы. Да и что им с того, коллегам? Босс долго протирал очки, дышал тяжело, кашлял. Потом наконец сказал:

– Закончите здесь все дела. А то нехорошо как-то.

Совершал звонки, перебирал бумаги, сортировал, раскладывал по папочкам, папочки – по ящичкам. Упорядочил значки на рабочем столе компьютера, очистил корзину. Скрытые папки удалил, проверил в последний раз корпоративную почту. Всегда улыбчивая Лиличка, сидевшая за соседним столом, часто строила ему глазки, пыталась склеить, но сегодня ей было словно наплевать. Она смотрелась в зеркальце, потом копалась в телефоне, потом долго и шумно пила чай. Разгадка была проста – ей кто-то подарил букет из синих роз, курьер доставил прямо в офис. Теперь она гадала: может, кто покруче, чем Артур, поинтересней? Вдруг судьба улыбнулась ей, и она всё-таки выпорхнет из этого офиса счастливой птичкой? И бог с ним, с Артуром, тогда – это же так, от безрыбья.

Но когда он засобирался домой, повернулась.

– Чего так? – спросила вяло. – Вроде не планировал уходить. А теперь так срочно, бросаешь всё!

Он что-то ответил Лиличке, что-то совсем тусклое, и она отвернулась, уставилась в монитор.

– Старик! Ну неужели уходишь? Нашёл что-то достойное себя! Ну наконец-то! Я всегда знал, у тебя получится, старичок!

Это Борис, скользкий тип, как про него всегда думал Артур. Молодой менеджер, дальний родственник босса: прилизанные волосы, галстук в крапинку, ещё вот это вечное: «старичок». Артур ненавидел это приветствие. Ненавидел, но терпел, здоровался, улыбался. А сейчас вдруг захотел высказать ни в чём не повинному, кроме того, что подвернулся под руку, Борису, всё, что думает о нём и что думал всегда:

– Идиот ты, Борис, придурок! И сам ты старичок, и вообще, пошёл ты! Не будь ты родственником босса, я б давно тебя уже…

Но не сказал, даже не смог дальше думать: мысль не шла. Стало противно.

– Удачи тебе, Борис, – тихо, но уверенно сказал Артур. – У тебя всё впереди. У тебя всё получится.

Прилизанный уставился недоумённо, потом переглянулся с Лиличкой. Та пожала плечами, и – снова в свой монитор.

Поспал он совсем немного – мешали страхи. Было страшно от того, что неотвратимо должно случиться. От того, что неизменно произойдёт. Он пытался вспомнить диагноз, который поставил врач: как же она называлась, эта болезнь, которой его наградил клещ? Да смерть – вот как она называлась, смерть! И клещ этот – сам умер, чтобы убить его, человека. Странная, странная эта природа!

Он наспех оделся и отправился в утренний парк. Жадно пил воду из пластиковой бутылки – обычную, не газированную даже воду, и она казалась божественной. Зачем пить что-то ещё, если ничто так не утоляет жажду? Это вечное состояние человека. Артур сидел на скамейке, и вокруг пели птицы, и он их слушал. Ему было больше не о чем думать, у него не оставалось дел; оставалось только немного времени, чтобы послушать птиц. «Как интересно, вроде бы столько событий. Такая большая жизнь, и всё в ней было». Он помнил молодость – как гулял, ходил по улицам, что-то делал, с кем-то говорил. Птицы были постоянным фоном, а он их никогда не слышал. Он помнил всё, но не помнил в своей жизни птиц. Как будто их и не было. А теперь не было ничего, только птицы.

Слышал ли он их теперь потому лишь, что скоро смерть? Потому что всё так обострилось, потому что он вдруг очнулся, открыл заново мир? Нет. Он просто вырос, достиг того возраста, когда слышишь птиц. Когда их запоминаешь. Он бы слышал их, и если бы всё было хорошо. Если бы ничего не случилось. Слышал бы так же, наверняка ведь, Артур?

Потом он гулял, шарахаясь от случайных прохожих, и его посещали совсем уж странные мысли.

«Я ничего не знаю о жизни. Ничего не знаю о себе. Ничего не знаю о своём роде, предках. Даже о своей семье. Об истории».

А ведь история – это и есть жизнь, и она не такая большая, думал Артур. Не жизни – какого-то года хватило бы, чтобы её узнать, охватить: чем жили люди раньше, как жили. И может, понять, зачем. Но он не успеет. Артур подсчитал: один век – сотню лет – проживает где-то пять человеческих поколений: он, отец, дед, прадед… Прапрадед – это уже другой век. А ведь всего-то двадцать веков осмысленной, внятной человеческой истории; российской – и того меньше! «Когда там был Рюрик? Девятьсот восемьдесят восьмой? Восемьсот девяносто какой-то?»

Артур подумал то, чего никогда не думал прежде: какое-то совсем смешное число поколений отделяет его от Рюрика, от тех времён… «Пятьдесят–семьдесят? Ну, где-то так… А до Иисуса Христа?»

Вот и вся жизнь человечества, о которой он, обычный человек, ничего не ведал. Мысли вернулись в привычное русло: как хорошо, вспомнил он, что нет в живых ни отца, ни матери. Клещ! Как бы он сказал им: меня укусил клещ? Представляете, мама и папа, смертельный клещ замедленного действия.

«Впрочем, а вдруг они знают? Вдруг я скоро увижу их?»

От этих мыслей было холодно, он гнал, гнал, гнал их от себя. Впивался взглядом в любое дерево, чтобы думать о дереве, в любую травинку, чтобы думать о травинке, чтобы раствориться в ней, стать ею.

А потом, ближе к ночи, оставалось только сидеть. Он ушёл от людей, очутился дома. Что ему было делать? Переоценивать ценности, корить себя за упущенное, наслаждаться приятными воспоминаниями? Проживать жизнь заново. Впрочем, была ли жизнь? «Бытность, – вспомнил он странное слово. – Вот это что такое: бытность».

Он ничего не вспоминал, ничего не переоценивал. Просто сидел.

– Беда.

За окном – город. Артур задёрнул штору, включил настольную лампу.

И вспомнил митинг. Он идёт молодой, в колонне. А напротив – толпа непонятных, страшных людей. Почему он всё это вспомнил?

Что-то щёлкнуло в мозгу, переключилось, словно опустился неведомый рычаг. Он почувствовал несильный укол в сердце. А само тело словно свело судорогой, затем оно застыло, и Артур осознал со всей ясностью: это тот самый момент.

– А теперь развернулись и показали фак! На раз-два.

И парни в чёрном, бегущие к нему.

Но страшно не было.

Повышение

1

Молодой мужчина завязывает галстук, стоя у зеркала, и улыбается. Рядом крутится женщина, то и дело поправляет на нём костюм, чуть ли не сдувает пылинки.

– Костюмчик мы тебе приобрели отпадный! Я же говорила, пригодится! А ты всё: повода нет, носить некуда, затратно. Сколько наговорил! А меня-то никогда не слушаешь.

– Ну почему же. Сейчас вот слушаю.

Ему явно нравится смотреть на себя в новеньком костюме, но ещё больше радует повод, ради которого костюм был торжественно извлечён из шкафа. Мужчине сделали предложение на работе – он занимается продажей сантехники в небольшом офисе, проводит встречи, подписывает договоры, заказывает рекламу и привлекает новых клиентов, а ещё отвечает за то, что в таких конторах называют «формированием положительного имиджа». Теперь пришла пора позаботиться и о собственном имидже – директор пообещал ему лично, крепко пожав руку, что если он успешно проведёт презентацию, то возглавит новый, специально под него созданный отдел. У него будут сотрудники и сложные, но интересные задачи. Пора бы уже, доверительно подмигнул босс.

– Я тут кое-что придумал. По поводу презентации. На двадцати восьми листах. Изучил, так сказать, опыт практикующих коллег. Может, глянешь? Ты же у нас в этих делах опытная?

Ни он, ни жена не оканчивали специальных факультетов или курсов – они работали и всему учились самостоятельно. В их посёлке городского типа, достаточно далёком от столицы, просто больше некуда было идти работать – только продавцом. Вопрос лишь куда – в магазин или офис. Можно было ещё учителем в школу, но они хотели, чтобы хватало денег не только на еду. Постепенно втянулись.

И вот он получил шанс стать действительным, а не номинальным главой семьи – человеком, который её обеспечит. О ребёнке, опять же, пора задуматься. Они задумывались.

– Посмотрю, конечно, – смеётся женщина. – Ты у меня умничка, ты со всем справишься. Голова у тебя потому что светлая! – она гладит мужчину по голове в избытке нежности, потом обнимает его и утыкается ему в плечо. – Всё у нас будет хорошо.

– Обязательно, – мужчина становится серьёзным. – Тут бы на корпоративе ещё ничего не случилось. А то все ужрутся, ты знаешь… Такие странные решения иногда принимают. Ну, после… А я хочу… я там придумал… – мужчина подбирает слова. – Поговорить с ним кое о чём, наедине. Идея у меня есть.

– И у меня идея есть… – шепчет женщина и берёт его за руку, уводит за собой в комнату. – Ты такой у меня элегантный, такой стильный. Такой страстный муж-чина, – она игриво смеётся, старательно проговаривая ж-ч.

Через час они лежат на диване. Ветер дует в распахнутое окно их девятиэтажки, и, если повернуть голову и слегка приподняться, можно увидеть тёмные ветви деревьев и звёзды. Но они видят друг друга. Костюм, заботливо возвращённый в шкаф, ждёт своего часа.

– Через недельку всё и решится, – говорит мужчина, но она не хочет больше слушать.

– А у меня всё без перемен. Отправляю факсы-шмаксы, звонки эти, блин, письма. Мне они даже снятся, письма эти. Представляешь?

Он кивает.

– Но главное, что есть работа. В тепле, не в обиде. Может, когда, – женщина задумывается, – всё станет лучше, нас тоже расширят. Я на хорошем счету, – женщина закрывает глаза. – А тебе что снится?

– Ты, – выдыхает мужчина. Женщина смеётся, целует его.

– Побрейся, – говорит.

Он отворачивается к стенке.

– Спать – хорошо, – зевает он. – Поздно уже.

– Спать – прекрасно, – улыбается женщина, потягиваясь на кровати. – Дома всё прекрасно, – она поворачивается и обнимает мужчину сзади. – Как хорошо, что мы стали жить вместе, правда?

– Правда, – бубнит мужчина.

Ему снится сон, как будто он возвращается с работы в своём прекрасном костюме, с портфелем в руке, поворачивает за угол знакомой улицы, заходит во двор. Но взгляд мужчины тревожен, шаги быстры.

– Могло быть и хуже, – говорят мужчине. – Могло быть гораздо хуже.

Мужчина не верит.

– Здесь был мой дом, – кричит он. – Здесь был мой дом!

2

Мужчина и женщина проходят по маленькой улице, состоящей из деревянных, в редких случаях кирпичных домов. На домах кондиционеры, возле домов машины. Но улица пуста, и за заборами не слышно голосов. Мужчина и женщина проходят мимо забора и видят кота. Женщина останавливается, чтобы погладить. Кот сначала откликается на ласку и даже начинает мурчать, но вдруг отстраняется и осматривает подошедших странным, тревожным взглядом. Мужчина внимательно смотрит коту в глаза, и ему становится не по себе.

– Такие вот дела, кот, – растерянно говорит мужчина. – Но ничего, кот. Ничего.

Они проходят по улице, обсуждая кота («Как наш» – «Нет, наш жирнее!»), и попадают на маленькую площадь возле здания с колоннами. Здание выглядит обшарпанным, стены изрезаны трещинами, окна кое-где выбиты. Перед зданием несколько скамеек, и все они заняты людьми. Кому не хватило места, стоят рядом или сидят прямо на земле. Мужчина с женщиной видят сложенные в небольшую стопку кирпичи. Они присаживаются, и женщина отстранённо смотрит вдаль.

– У нас закончилась картошка, – говорит женщина. – И ещё салат не из чего делать.

Мужчина молчит.

– И тортика бы хотелось, – мечтательно улыбается женщина. – На обратном пути купим?

– И повод есть, тем более, – говорит мужчина без эмоций.

– Всё будет хорошо, – отвечает женщина. – Я сколько раз тебе говорила!

Женщина берёт иссохшую ветку и чертит в придорожной пыли солнце – кружок и несколько лучиков-линий.

– Пускают! Пускают! – всё вокруг приходит в движение, и они оказываются внутри здания. В актовом зале не хватает мест – люди стоят в проходах, кто-то залезает на подоконники. Возле сцены расставлены в ряд столы, за ними сидят люди, многих не видно из-за суетящихся впереди голов.

– Здесь как-то как в школе, да? – нервно смеётся мужчина. Люди вокруг галдят, слышны эмоциональные выкрики. Мужчине и женщине становится трудно слышать друг друга, они замолкают и смотрят, как к микрофону подходит человек в чёрной и бесформенной одежде. Блестят его очки, он долго и пристально смотрит в зал, затем произносит тихо, но жёстко:

– Минутку внимания. Наговоритесь после. Сейчас послушайте.

Шум стихает.

– Эти люди позвали нас, – продолжает человек, – чтобы рассказать, почему они здесь, и ответить на ваши вопросы.

Из-за стола поднимается человек в камуфляжной форме, с автоматом, подходит к микрофону. Люди с оружием сидят за столами у сцены и в первых рядах зрительного зала, их много, теперь мужчина может чуть приподняться и рассмотреть их.

– Так получилось, – неторопливо объясняет военный. Мужчина и женщина плохо слышат его, к горлу подступает тошнота, но быстро проходит, – что разделительная граница, о которой удалось договориться, проходит ровно по вашему посёлку.

– У нас город! – кричат ему.

– По городу. Практически по его центру. Противник не сдаёт своих позиций. Не можем их сдать и мы. У меня всё. Задавайте вопросы.

– И скоро бои начнутся?

– Не знаю. Мы не нападаем первыми. Но они начнутся.

– Да как же не нападаем?! – раздаётся истерический вопль, и женщина вжимается в холодное деревянное кресло. Мужчина берёт её за руку. – Ироды вы проклятые! Ваши пьяницы на танках по улицам ездят, палят почём зря. Девчонок уже сколько изнасиловали, вы хоть знаете? Изнасиловали и закопали! В магазин идёшь, в школу идёшь – а они в воздух стреляют, пугают нас, ржут. Вы, говорят, не люди, вы скоты. Что вы здесь забыли?

Бабушка с огромной иконой в руках падает на пол, её пытаются оттащить, но она стучит кулаками по полу и бьёт по нему же иконой.

– Вы нелюди, вы убийцы! Вы пришли нас убивать! Что вы врёте нам, сволочи?! Вы пришли спалить наш город и всех нас убить!

Её оттаскивают.

– Мы пришли защищать вас, – холодно говорит военный. – Случаев аморального и, несомненно, недостойного высокого звания военного, приведённых вами, я за своим составом не наблюдал.

Мужчина поворачивается к женщине, вспомнив что-то.

– Кота надо покормить.

– Ага, в магазине напомни, купим, – отвечает женщина.

– В конце концов ни нам эта война не нужна, никому эта война не нужна, – монотонно говорит военный. – Приказ есть приказ.

Все расходятся.

– А другая сторона что, лучше? – кричит кто-то в толпе, мужчина и женщина стараются быстрее выскользнуть на воздух.

– Нет никакой другой стороны, – звучит им вдогонку. – Другая сторона – это мы.

Они идут по той же улице, деревья шумят ветвями.

– В людях и так заложено горе, – говорит мужчина растерянно, словно пытаясь собрать мысли воедино. – Люди стареют, умирают, теряют близких. Всё вокруг ветшает. Болезни, катастрофы, несправедливость. Зачем ещё и это нужно?

– Я не знаю, – шепчет женщина и смотрит себе под ноги. – Мне это не нужно.

– Ты веришь этим военным? – спрашивает мужчина.

– Я верю, что всё будет хорошо.

3

Мужчина и женщина сидят на кухне. Он наливает кипяток из чайника, достаёт серый пакетик.

– Чай – это дом, – почему-то говорит женщина. – А дом – это чай. Вот только торт так и не купили, жалко.

– Тебе же сказали в магазине – нет. Какие сейчас торты, – мужчина усмехается. – Жопа слипнется.

Женщина смеётся.

– Иди сюда, – говорит тихо. – Пожалуйста.

Мужчина и женщина сидят, целуются. Он отхлёбывает чай.

– Подумай о проекте, – говорит женщина. – Ты столько работал. У тебя всё должно получиться. Ты заслужил.

– Да. Знаешь, что я думаю? Мне ведь нравится этим заниматься, – говорит мужчина. Воспоминание о работе придаёт голосу бодрости. – Работа меня заряжает, мобилизует! Кто-то идёт на неё как на каторгу, а я вот люблю! Понимаешь?

– А я не знаю, – говорит женщина. – Работаю просто и работаю. Живу.

Она гладит его волосы в задумчивости.

– А вообще это туфта, конечно, – женщина смеётся и аккуратно целует мужчине кончик носа. – Мой нос любит твой нос.

Мужчина улыбается, он вспоминает, как начинал встречаться с женщиной, как ухаживал за ней, говорил ей первые слова. Это было давно, теперь другая жизнь, но вот, они вместе.

– И мой нос любит твой нос, – говорит он тихо и целует её.

– А у тебя он такой смешной.

– Большой, да? – предугадывает мужчина.

– Ага, – смеётся она. – И куда-то в сторону смотрит. Как будто призадумался.

– Нос, и призадумался? – смеётся он. – Ну ты даёшь… Нос не может призадуматься, он же нос.

– А твой может. Он такой, особенный.

Женщина идёт в ванную, выдвигает таз с водой, достаёт ковш. Мужчина стоит возле окна. Он набирает номер на телефоне и долго слушает гудки. Звонит другу детства, уехавшему в столицу.

– Ну как там у вас?

– У нас всё отлично, – кричит в трубку друг. – Вискарик пью, пятница, все дела.

– Как у вас в городе? – спрашивает мужчина.

– У нас отлично в городе, – смеётся друг. – Приезжай!

– Ну, сейчас, ты же знаешь, что происходит, – отвечает мужчина.

– Сейчас – то, что надо! – болтается в трубке, как желток в вязком белке яйца, голос друга. Мужчина отстраняет трубку от уха. – Мы навели порядок, скоро всё будет окей. Градус повышается!

– Градус? – переспрашивает мужчина. – Ты о своём вискаре, что ли?

– Я о жизни в нашей стране. В нашей с тобой стране! Скоро конец всей мрази и нечисти, и тогда…

Мужчина кладёт телефон на подоконник. Смотрит на девятиэтажку напротив, на огоньки свечек, тлеющих на чьих-то чужих кухнях, и думает, как хорошо, что в их доме пока ещё есть свет. Ещё он думает, что как же всё это странно: вроде тот же дом, такой же двор, улицы, площадь, даже коты во дворе те же – а мир тем временем становится другим. Как это буднично происходит, словно наступает вечер на парк с прекрасными деревьями, и рождает чудовищ.

– Ты слышал, – говорит жена. – У нас, через улицу. Дом разворотило снарядом, частный. Там человек сидел в кресле, вечером, отдыхал. А теперь ни крыши, ни стен, только человек в кресле сидит, представляешь? Как и сидел. Только мёртвый.

Они лежат и дышат, накрывшись большим одеялом.

– Спокойной ночи, – говорит мужчина.

– Мне страшно, – говорит женщина.

– Мне тоже страшно, – отвечает мужчина.

– А ты представь, как мы раньше засыпали. Изо всех сил представляй. Я только так могу заснуть.

– Я представляю, – говорит мужчина.

4

Ночью в их дверь звонят. Сначала настойчиво, несколько раз подряд. Затем начинают стучать по двери чем-то тяжёлым, пытаются выбить. Дверь не выдерживает – деревянная, старая, на худом замке. Мужчина планировал заменить её, получив первую большую зарплату.

В комнате появляются люди в масках, с оружием. Мужчина и женщина просыпаются. Их скидывают в кровати.

– Что вы хотите? – в ужасе шепчет женщина.

– Во двор! – коротко приказывает маска.

– Дайте мы хоть оденемся.

Мужчину валят на пол, избивают. Он что-то пытается сказать, объяснить, но ему не дают. Кот убегает, испугавшись, под диван и оттуда рычит. Женщину тащат за волосы к выходу из квартиры.

– Нормальная вроде, – говорит одна маска другой.

– Скоро узнаем, – отвечает другая маска.

Их ведут по тёмной лестнице, из соседних квартир выводят других людей – напуганных, заспанных. Мужчина и женщина стараются не смотреть на соседей. Во дворе – импровизированная виселица: наспех приделанные к деревьям петли.

– Вы что, нас вешать хотите? – не выдерживает женщина.

– Кого будем вешать – тому, считай, повезёт, – хохочет маска.

– У вас вся ночь впереди, торопиться некуда, – вторит другая. – Позажигаете.

– Какое вы имеете… – начинает мужчина, но его тут же бьют.

– Почему ты говоришь на собачьем языке? – орёт ему в ухо маска.

– Ты говоришь на таком же, – испуганно отвечает мужчина.

– Твой язык собачий, потому что ты собака, – говорит маска и снова сильно бьёт его.

Во дворе жильцов ставят в ряды и пересчитывают. Женщин раздевают, они дрожат от страха и холода.

– А ну вышел из строя! – кричат мужчине.

Он выходит. Люди в масках стреляют ему под ноги и заставляют плясать. Все смеются.

– А вам чё, не смешно? Не смешно, твари?! – люди в масках бьют женщин. – Быстро смейтесь! Веселитесь!

Женщины пытаются смеяться. Нескольких мужчин подводят к деревьям с петлями, каждому вешают на грудь табличку с надписью «собака».

– Эй! – кричит одна маска другой. – Посмотри на его нос! Видал, какой, а?

Маска присматривается к носу мужчины.

– Вот это шнобель, сука! – ржёт другая маска. – Чё кривой-то такой? А, собака?

– Такой вот… – отвечает мужчина. – Родился.

– Сейчас мы тебе подправим недостатки, – говорит маска. – Нарожают, твою мать, уродов. Нормальным людям потом вычищать всю эту мразоту.

– Не надо, – кричит истошно женщина, – не надо! – она вырывается из рук нерасторопного человека в маске и бежит. Мужчина орёт, захлёбываясь кровью, сильный человек в маске крепко держит его голову, другой тянет к ней большой разделочный нож. Мужчина вырывается, но люди в масках сильнее, они бесятся от того, что не получается справиться, несколько раз бьют его в живот.

– Не ори, мы ещё не закончили, – говорит маска. – Ща мы ещё до ушей доберёмся. Исправим дефектики.

Женщина бежит – возможно, пытаясь спастись, покинуть страшный двор, возможно, торопится к мужу, повинуясь нерациональному чувству. Её лицо залито слезами, искривлено ужасом.

Кадр останавливается, наступает тишина. Гости в студии, ошеломлённые зрелищем, некоторое время молчат.

– Вот скажите, – обращается один участник передачи к другому. – Ради чего эта женщина лишилась мужа? Чему принесена в жертву тихая семейная жизнь обыкновенных людей, мечтавших о счастье? За что необходимо было заплатить такую цену? Объясните мне, пожалуйста, я не понимаю.

Оппонент мнётся, собирается с мыслями, но его прерывает красивая женщина в строгом чёрном костюме, с планшетом и микрофоном в руках:

– А ответ на этот вопрос мы узнаем сразу же после рекламы.

Редактор аплодисментов даёт сигнал, и зрители в студии принимаются хлопать. Кадр сменяется. На экране стонет полноватая женщина, сжимая в руках тряпичную куклу.

– Милый мой малыш, где же ты теперь? Повзрослев, ты заходишь в дверь.

В кадре мужчина танцует с женщиной, потом показывают родителей – снова полную мать и бодрого отца в кепке.

– Теперь мужчиной стал сынок, – продолжает стонать женщина, при этом называет средство, благодаря которому это произошло.

– Найдёт работу он, глядишь, – хрипит отец. – Теперь мужчиной стал малыш.

На экране показывают линейку новых средств, сопровождаемую весёлым закадровым свистом. Мать гладит семейную фотографию и, наконец, допевает песню:

– Я слёзы лью от счастья лишь.

Затем передача возобновляется.

Принцесса

К сожалению, вечер. Вода тяжело бьётся о стенки раковины, маслянистые пятна хаотично перемещаются по поверхности, остатки недоеденных продуктов – куриные кости, чёрный перец и набухшие хлебные крошки – медленно погружаются на дно. Полные пальцы в резиновых перчатках врываются в водное пространство, пробуждая хаос и мельтешение пузырьков, стучат о стенки столовые приборы из нержавеющей стали: ложки, ножи и вилки.

Химическое средство, которым обильно вымазаны перчатки, в конфликте с водой обретает силу и заполняет всю поверхность густой едко пахнущей пеной: со дна уже не видно помятого лица хозяйки, а красный свет лампочки на её лбу становится едва различимой точкой, затем и вовсе прекращает все попытки пробиться через толстый слой пены и исчезает. Становится темно, только руки орудуют в замкнутом пространстве посреди приборов, выгребая куриные кости и оказавшийся здесь лишним бытовой мусор. Пошарив по дну и не обнаружив больше ничего подозрительного, рука в перчатке вынимает резиновую пробку, издавая глухой булькающий звук, и пена начинает приближаться, покрывая собой заляпанные жиром стенки, затем растекается по тарелкам, заползает в чашки, укутывает собой столовые приборы; и вот уже ею покрыта вся поверхность раковины.

Мы слышим недовольный женский голос и никак не можем разобрать, о чём он говорит, но вот раздаётся тревожный всасывающий звук, который нарастает и заглушает собою всё, становится невыносим – кажется, ещё чуть-чуть, и мы его не выдержим, перелистнём страницу, но тут он прекращается так же резко, как и начался. Полные пальцы в перчатках разгребают пену, и где-то рядом льётся тоненькой тёплой струйкой живая вода, приносящая радость и успокоение. Теперь нам ничто не мешает услышать голос – размеренное течение воды не заглушает его, а лишь сопровождает, настраивая на умиротворённый лад, что так сейчас необходимо, потому что история, которая развернётся пред нами – это история умиротворения, в которой ничего не произойдёт страшного, вызывающего или трагичного. Вполне возможно, что и вовсе ничего не произойдёт. А для души, превыше прочего ценящей безмятежность, нет ничего приятней, чем отсутствие событий.

За столом напротив мойки сидит молодой человек, на вид лет двадцати пяти. Он расположился на деревянном стуле, стоящем перед деревянным же столом, на который он сложил руки. В его руках – алюминиевая ложка. Его забавляет гибкость ложки: он отгибает черпало то в одну сторону, то в другую, но ложка никак не ломается, только гнётся, принимая неестественные формы.

Парень одет в майку болотного цвета с изображенной на ней красной звездой и шорты, обут в мягкие домашние тапочки. На стене, к которой примыкает стол, размеренно тикают часики с тремя циферблатами: «Настоящее», «Прошлое», «Будущее» – над ними цветёт алый цветок, вырастающий из самой стены. Сама же стена – серая, в маленьких и крупных трещинах, из которых порой сыплется мелкая бетонная крошка и вылезают сонные, светящиеся ярко-оранжевым, похожим на солнечный, светом, электрические пауки. Но молодой человек, увлечённый игрой, не обращает на них внимания и насвистывает мелодию, известную ему лишь одному.

За стеклом, отделяющим балкон от внешнего мира, пролетают алые и фиолетовые диски: никогда не приближающиеся к земле, они привычны для их высокого этажа. Случайно залетев в дом, они способны создать массу неприятностей: разбиваясь о стену, они обыкновенно заливают искрами всю квартиру. В этом вполне можно обжечься, хотя он не вызывает пожара и не оставляет никаких следов своего пребывания. Не будь диски таким привычным явлением для их города, хозяева квартир не смогли бы никак доказать, что видели: поймать диск невозможно. Как и призрачный шар, встречающийся на этой высоте не реже: тот вообще представляет собою лишь деформацию воздуха. Но встречаться с ним лицом к лицу небезопасно. По этой причине молодой человек никогда не открывал окна застеклённого балкона, а двери, отделявшей балкон от кухни, не было, но уже по другой причине – из-за бедности проживающих здесь людей.

– Наташ, ну, ты скоро? – молодой человек откладывает вилку и обращает взор на девушку, копошащуюся возле мойки. Она поворачивается и смотрит с укоризной, затем опять принимается за мойку.

– Вот что бы тебе сказать, Паша, – начинает она, – чтобы не обидеть? Ты за сегодняшний день что вообще сделал? Там полежал, здесь посидел, повертел в руках вилку, повертел бутылку. Я готовила нам обед, приводила в порядок дом, драила санитарную комнату, перемыла полы, окна везде протёрла, трещины от пауков замазала, цветок покормила вон, – она протирает мокрой тряпкой лоб, вздыхает и продолжает мыть. – Датчики эти чёртовы расставила по углам. Всё готово к вечеру, вот сейчас посуду домою, и всё. Да и время ещё есть. Чего ты? – она поворачивает к нему добродушное полноватое лицо и пристально смотрит.

Посторонний наблюдатель, каким вы, читатель, в этой ситуации, несомненно, выглядите, даст девушке на вид лет тридцать. В то же время очевидно: она из тех несчастных созданий, что выглядят много старше своих лет – вследствие бедности, измученности бытом и раннего взросления. Девушка полновата, но это приятная полнота, свидетельствующая о крепком здоровье и боевом характере. У девушки большая грудь, на которую пристально смотрит парень. Но вот он поднимает взгляд на её лицо, а пальцем правой руки показывает на голову, точнее, на красную лампочку, прикреплённую к металлической конструкции, опоясывающую её. Лампа еле горит.

– Ты вот это видишь? – медленно произносит он. – Поняла?

Девушка вздыхает, опускает руки, стягивает резиновые перчатки и вытирает о подол фартука.

– Кран перекрой, – тихо говорит Паша.

Наташа послушно перекрывает кран, шум воды стихает, и в квартире становится совсем тихо, если не считать монотонный треск трёх циферблатов. Отогнав резиновой палкой сидящего на шкафу паука, она трижды поворачивает круглый затвор, и дверца медленно начинает выдвигаться. Из шкафа валит пар, которой заставляет Наташу отойти. Пар меняет окрас, то растворяясь в воздухе, то собираясь вновь и густея, становится то прозрачным, еле заметным, то угрожающе чёрным, в нём проявляются узоры – волнистые линии, геометрические фигуры, кольца.

Паша с нетерпением ждёт, пока дым рассеется, Наташа подходит к нему сзади и поправляет металлическую конструкцию на голове. От неожиданности он вскрикивает:

– А! Да что же ты делаешь-то? Предупреждать надо.

– Осторожнее, – терпеливо говорит Наташа. Она чуть отодвигает конструкцию в районе затылка и смотрит на два провода, красный и синий, уходящие под черепную коробку, внутрь головы. – А то не дай бог, – заключает она.

– Лампу-то поправь.

Она заглядывает спереди: красная лампа находится прямо по центру лба, однако свет её очень слабый. Время от времени лампа мигает. Наташа качает головой и приговаривает: «Ай-яй-яй». Клубы пара тем временем рассеиваются, и девушка напряжённо смотрит в сторону шкафа.

– Не соберётся? – тревожно спрашивает она.

– Ай, давай уже, – Паша наигранно морщится и хлопает её по попе, подбадривая. – Вперёд.

Наташа берёт прихватки и вынимает из шкафа тяжёлую стальную ёмкость, похожую на казан, из которой торчит поварёшка медного цвета, и семенит к столу. Дверца шкафа, медленно скрипя, начинает закрываться. В этот момент за окном становится особенно ярко: два светящихся диска сталкиваются и взрываются. Стёкла нервно дребезжат, но не сдаются: на них не появляется ни трещинки.

– Да уж, что ещё случится в этот знаменательный день? – ворчит Паша. – Даже в воздухе чувствуется атмосфера праздника.

– Ты чего, – Наташа ставит на стол ёмкость и берёт паузу. Ей необходимо отдышаться. – Как только на свет родился, ей-богу. Сосуды доставай.

Он на некоторое время уходит в комнату, слышны неразборчивое бормотание и хлопанье створок шкафчиков. Она бросает взгляд на средний циферблат, в задумчивости чешет подбородок. Молодой человек возвращается, держа в руке два стальных стакана, и с довольной улыбкой ставит их на стол.

– Поехали, – говорит он.

– Он сказал: «Поехали» – и махнул рукой, – напевает Наташа и для убедительности действительно машет рукой. Затем берёт поварёшку и помешивает густую металлического цвета жидкость, напоминающую ртуть. Она заглядывает внутрь и видит отражение себя на неспешно колышущейся глади металлической жидкости: лица не разобрать, но видны наклоняющийся человек и свет красного фонаря, превращающийся в яркую точку на поверхности.

Где-то выше, далеко позади неразборчивого лица девушки – маленькие лампочки, в огромном количестве встроенные в потолок. Но вот они выходят на передний план, становятся ярче и начинают движение, то кружа хороводы по краям огромной ёмкости, то собираясь в непонятные фигуры, кажущиеся таинственными магическими символами – только куда ей, девушке из простой мегаэтажки на окраине города, понять их значение. А на поверхности уже видны звёзды, которыми обернулись отражения маленьких лампочек, вот она видит пролетающую комету и мчащийся по своим делам куда-то вглубь металлической жидкости метеоритный поток.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.