# Его и ее

Элис Фини

Она – Анна Эндрюс, телеведущая дневных новостей на BBC.
Он – Джек Харпер, ее бывший муж и главный инспектор полиции в Блэкдауне – месте, где она выросла.
Их пути вновь пересекаются, когда в ее родном городе находят тело молодой женщины. Жертву знали оба, но кому-то известно больше, чем кажется.
Есть две версии: его и ее. Один из них знает больше, чем говорит. Кто лжет?

Alice Feeney

HIS & HERS


Серия «Идеальный триллер»


Публикуется с разрешения Curtis Brown UK и The Van Lear Agency

Перевод с английскогоЕлены Серебро


© Alice Feeney, 2020

© Серебро Е., перевод, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2021

## Для них

Это не была любовь с первого взгляда.

Теперь я могу это признать. Но под конец я полюбила ее больше, чем, думаю, можно любить другого человека. Я заботилась о ней больше, чем когда-либо заботилась о самой себе. Вот почему я это сделала. Почему должна была. Думаю, людям будет важно узнать это, когда они обнаружат, что я натворила. Если обнаружат. Возможно, тогда они смогут понять, что я сделала это для нее.

Быть и чувствовать себя одиноким – две разные вещи; можно скучать по человеку, находясь рядом ним. В моей жизни было много людей: семья, друзья, коллеги, любовники. Полный набор подозрительных лиц[1], которые образуют круг общения, только мой круг имел одну особенность. Все отношения, в которые я вступала с другими людьми, воспринимались мной не как реальные, а скорее как серия неудачных связей.

Люди могут знать меня в лицо, они даже могут знать мое имя, но они никогда не узнают меня настоящую. Этого не знает никто. Я всегда держала при себе подлинные мысли и чувства; я не делюсь ими ни с одним человеком. Потому что не могу. С одной из моих ипостасей только я сама могу быть наедине. Иногда мне кажется, что секрет успеха заключается в способности приспосабливаться. Жизнь редко стоит на месте, и мне часто приходилось перекраивать себя, чтобы не отставать. Я научилась менять внешность, жизнь… даже голос.

Я также научилась вписываться, но от постоянных стараний теперь испытываю не только дискомфорт, но и боль. Потому что все равно не вписываюсь. Я сглаживаю свои внутренние острые углы и стираю наиболее явные различия между нами, но я не такая, как вы. На планете свыше семи биллионов людей, и тем не менее каким-то образом я умудрилась прожить жизнь, чувствуя себя одинокой.

Я теряю разум, и не в первый раз, но здравый смысл можно часто терять и находить. Люди скажут, что я сломалась, сбилась с пути, сорвалась. Но когда пришло время, это – без сомнения – оказалось правильным. После этого я почувствовала удовлетворение и захотела повторить.

У каждой истории есть как минимум две стороны:

Ваша и моя.

Наша и их.

Его и ее.

Это значит, что кто-то всегда лжет.

Ложь, которую повторяют достаточно часто, начинает казаться правдой, и мы все иногда слышим внутренний голос, говорящий такие шокирующие вещи, что притворяемся, будто не имеем к ним отношения. Я точно знаю, что слышала в тот вечер, когда ждала на станции ее последнего приезда домой. Сначала отдаленный звук поезда был таким же, как обычно. Я закрыла глаза и словно услышала музыку, ритмичную песню бегущих по рельсам вагонов, которая становилась все громче и громче.

Стук-постук. Стук-постук. Стук-постук.

Но затем звук стал меняться, превращаясь в моей голове в бесконечно повторяющиеся слова, которые больше нельзя было не услышать:

Убей их всех. Убей их всех. Убей их всех.

### Она

Анна Эндрюс

Понедельник 06.00


Понедельник всегда был моим любимым днем.

Шансом начать все заново.

Относительно чистой грифельной доской, где все еще видна пыль твоих прошлых ошибок, которую стерли, но не до конца.

Понимаю, что мою любовь к первому дню недели вряд ли разделяют многие, но у меня полно таких непопулярных пристрастий. Я смотрю на мир немножко под углом. Когда с детства занимаешь в жизни самые дешевые места, без труда видишь, что происходит за марионетками, танцующими на ее сцене. Если разглядеть нитки и того, кто их дергает, нелегко наслаждаться остальным представлением. Теперь я могу позволить себе сидеть, где хочу, и выбирать любой понравившийся мне ракурс, но из нарядных театральных лож хорошо только смотреть вниз на других людей. Но я так никогда не буду делать. Если мне не нравится оглядываться назад, это не означает, что я не помню, откуда я. На свой билет я заработала тяжким трудом, и меня по-прежнему устраивают и дешевые места.

По утрам я не трачу много времени на то, чтобы привести себя в порядок: нет никакого смысла делать макияж, когда потом на работе с тебя сотрут его и начнут заново накладывать грим, – и не завтракаю. Я вообще ем немного, но люблю готовить для других, как настоящая кормилица.

Быстро захожу на кухню – надо взять контейнер фирмы «Таппервер» с домашними капкейками для моих коллег. Смутно помню, что испекла их. Было поздно – точно после третьего бокала чего-то сухого и белого. Я предпочитаю красное, но оно оставляет красноречивый след на губах, и я приберегаю его для выходных. Открыв холодильник, замечаю вчерашнее вино и выпиваю остаток прямо из бутылки, а потом беру ее с собой, уходя из дома. По понедельникам у меня забирают мусор. Мусорный контейнер набит доверху, что удивительно для одиноко проживающего человека. В основном стеклом.

Мне нравится идти до работы пешком. В это время дня на улицах почти никого, что меня успокаивает. Перехожу через мост Ватерлоо и петляю по Сохо в сторону площади Оксфорд-Серкус, слушая программуСегодня. Я предпочитаю слушать музыку, возможно, немного Людовико или Тейлор Свифт в зависимости от настроения – это две разные стороны моей личности, – но вместо этого терплю слащавые голоса, вещающие для британского среднего класса о том, что, с их точки зрения, я должна знать. Эти голоса все еще режут мой слух, хотя у меня такой же. Но я не всегда так говорила. Почти два года я веду на «Би-би-си» Дневные новости и до сих пор чувствую себя обманщицей.

Останавливаюсь у расплющенного картонного ящика, на который с недавнего времени начала обращать внимание. Вижу торчащую сверху прядь светлых волос – значит, она еще здесь. Я не знаю, кто она, только знаю, что могла быть ею, сложись моя жизнь по-другому. Я ушла из дома в шестнадцать лет, потому что чувствовала, что должна. Я делаю то, что собираюсь, не по доброте, а из-за сбившегося с курса морального компаса. По той же причине в прошлое Рождество я работала волонтером на полевой кухне. Мы редко заслуживаем ту жизнь, которую ведем, и расплачиваемся за нее чем можем, будь то деньги, вина или сожаление.

Я открываю пластмассовый контейнер и кладу один из моих тщательно украшенных капкейков на тротуар, между картонным ящиком и стеной – так она увидит его, когда проснется. Затем, боясь, что ей может не понравиться шоколадная глазурь или она не оценит ее – а вдруг у нее диабет, – достаю из кошелька купюру в двадцать фунтов и подкладываю под капкейк. Я не против, если она потратит мои деньги на выпивку, я же покупаю.

Радио-4 продолжает меня раздражать, и я выключаю последнего политика, врущего мне в уши. Много раз отрепетированный обман не вяжется с образом реальных людей с реальными проблемами. Я никогда не произнесу это вслух или в эфире во время интервью. Мне платят за беспристрастность, независимо от того, что я чувствую.

Может быть, я тоже лгунья. Я выбрала эту карьеру, потому что хотела говорить правду. Хотела делиться наиболее животрепещущими историями, теми, которые, по моему мнению, людям надо услышать. В надежде, что эти истории смогут изменить мир и сделать его лучше. Но я была наивной. Люди, работающие сегодня в СМИ, имеют больше власти, чем политики, но что хорошего в попытках говорить правду о мире, когда я не в состоянии честно рассказать собственную историю: кто я, откуда и что сделала.

Я прячу свои мысли, как всегда. Запираю в безопасный секретный ящик внутри моей головы, запихиваю в самый дальний, темный угол и надеюсь, что они не скоро вновь убегут оттуда.

Прохожу еще несколько улиц и приближаюсь к Телецентру. Затем роюсь в моей дамской сумочке в поиске служебного пропуска, который, как всегда, куда-то запропастился. Но вместо пропуска мои пальцы находят одну из маленьких жестяных коробочек с мятными леденцами. Коробочка гремит в знак протеста, когда я открываю ее и кладу в рот крошечный белый треугольник, словно это таблетка. Лучше, чтобы до утреннего совещания от меня не пахло вином. Я нахожу пропуск и вхожу в стеклянную вращающуюся дверь, чувствуя, что несколько пар глаз смотрят в мою сторону. Все нормально. Я довольно хорошо изображаю ту версию себя, которую, как мне кажется, привыкли видеть люди. По крайней мере, снаружи.

Я знаю всех по именам, включая уборщиков, еще подметающих пол. Почти ничего не стоит быть добрым, и у меня очень цепкая память, несмотря на пьянство. Пройдя контроль безопасности – немного более тщательный, чем обычно, – все благодаря состоянию мира, которое мы себе обеспечили, – пристально смотрю вниз на отдел новостей и чувствую себя как дома. Хотя отдел находится на цокольном этаже здания «Би-би-си», его видно с каждого этажа – он напоминает ярко освещенный красно-белый муравейник с открытой планировкой. Почти все имеющееся пространство заставлено экранами и заваленными бумагами столами, за каждым сидит представитель разношерстной компании журналистов.

Эти люди не просто коллеги, они моя неблагополучная суррогатная семья. Мне почти сорок лет, но у меня больше никого нет. Ни детей. Ни мужа. Никого. Я работаю здесь почти двадцать лет, но, в отличие от тех, у кого есть дружеские или семейные связи, начинала с самого низа. По дороге мне пришлось несколько раз идти в обход, и путь к успеху был нередко вымощен скользкими булыжниками, но в конечном итоге я пришла туда, куда хотела.

Терпение – ответ на очень многие вопросы, которые задает нам жизнь.

Счастливый случай улыбнулся мне, когда ушла бывшая ведущая программы. У нее начались схватки на месяц раньше срока – за пять минут до дневного выпуска новостей. У женщины отошли воды, а ко мне пришла удача. Я сама только что вернулась из декретного отпуска – раньше, чем планировала, – и на тот момент была единственным корреспондентом в отделе новостей, имеющим хоть какой-то опыт ведения программ. Весь мой опыт был приобретен во время сверхурочных ночных дежурств: в эти смены никто другой не хотел работать – до такой степени я хваталась за любую возможность, которая способствовала бы моей карьере. Вести новости – об этом я мечтала всю свою жизнь.

В тот день на поход к парикмахеру и стилисту не было времени. Они примчались ко мне на съемочную площадку и сделали что смогли – пудрили мне лицо и одновременно прикрепляли микрофон. Я упражнялась в чтении заголовков на телесуфлере, и режиссер в моих наушниках был спокоен и добр. Его голос придавал уверенность. Я очень мало что помню о той первой получасовой программе, но хорошо помню последовавшие за ней поздравления. Меньше чем за час из пустого места в отделе новостей я превратилась в телеведущую.

Моего начальника за его слегка горбатой спиной зовут Тощим инспектором[2]. Он маленький человек, которого загнали в тело высокого мужчины. У него дефект речи – не выговаривает букву Р, и никто в отделе новостей не воспринимает его всерьез. Он никогда не был силен в заполнении пробелов в графике дежурств и поэтому после моего успешного дебюта решил оставить меня на замене до конца недели. А потом и на следующую неделю. Трехмесячный контракт в должности ведущей – вместо моей штатной должности – перерос в шестимесячный, а потом был продлен до конца года с небольшим, но приятным повышением зарплаты. Когда я стала вести программу, зрительский рейтинг повысился, и мне разрешили остаться. Моя предшественница так и не вернулась; она снова забеременела, будучи в декретном отпуске, и после этого на работе ее больше не видели. Почти спустя два года я по-прежнему здесь и жду, что мой последний контракт будет перезаключен в любой момент.

Я сажусь на свое место между редактором и ведущим продюсером, затем вытираю стол и клавиатуру антибактериальной салфеткой. Никто не знает, кто мог сидеть здесь в ночную смену. Отдел новостей никогда не спит, и, к сожалению, не все сотрудники соблюдают гигиену в той же степени, что и я. Открываю сетку вещания и улыбаюсь – все еще немного трепещу при виде моего имени в начале списка:

Телекомментатор: Анна Эндрюс.

Я начинаю писать вступления для каждой истории. Несмотря на распространенное мнение, ведущие не просточитают новости, мы их еще и пишем. Или, по крайней мере, так делаю я. Телекомментаторы, как и обычные люди, бывают всех форм и размеров. Кое-кто так задрал нос, что меня поражает, как они вообще еще могут усидеть на месте, не говоря уже о том, чтобы читать телесуфлер. Страна бы ужаснулась, узнав, как некоторые так называемые национальные достояния ведут себя за кадром. Но я не буду рассказывать. Журналистика – это игра, где карьеристов больше, чем карьерных лестниц. Пока заберешься наверх, пройдет много времени, и одно неосторожное движение может вернуть тебя обратно на дно. Против системы не попрешь.

Это утро похоже на любое другое: беспрерывно меняющаяся сетка вещания, разговоры с корреспондентами на местах, обсуждения с режиссером графики и экранов. Рядом со мной почти всегда очередь из репортеров и продюсеров, которые ждут, когда можно будет поговорить с редактором. Чаще всего они просят продлить их телевизионный сюжет или репортаж с включением студии.

Каждый хочет лишь чуть больше времени.

Я совсем не скучаю по тем дням: упрашивать, чтобы тебе дали эфир, и без конца раздражаться, когда ты его не получил. На каждую историю просто нет времени.

Остальная часть группы ведет себя необычайно тихо. Я бросаю взгляд влево и вижу на экране продюсера последнюю версию расписания дежурств. Она закрывает ее, как только замечает мой взгляд. Расписания дежурств стоят на втором месте после экстренных сообщений в списке факторов, повышающих уровень стресса в отделе новостей. Они обнародуются поздно и редко воспринимаются с одобрением, причем распределение самых непопулярных смен – вечерних, выходных и ночных – всегда вызывает разногласия. Теперь я работаю с понедельника по пятницу и больше полугода не брала ни отпусков, ни отгулов, так что, в отличие от моих несчастных коллег, мне нечего беспокоиться из-за расписания.

За час до программы иду в гримерную. Это укромное место, здесь относительно спокойно и тихо по сравнению с постоянно бурлящим отделом. Мои каштановые волосы с коротким бобом аккуратно уложены феном, на лице – основа для грима высокой степени разрешения. На работе на мне больше макияжа, чем было на свадьбе. От этой мысли я ненадолго ухожу в себя и трогаю след от кольца на пальце.

Программа в основном идет по плану, несмотря на несколько изменений в эфире, сделанных в последнюю минуту, – пару экстренных сообщений, задержку с телевизионным сюжетом, камеру, снимающую по собственному усмотрению, и сомнительную подачу материала из Вашингтона. Я вынуждена свернуть чересчур восторженного политического корреспондента с Даунинг-стрит, одного из тех, кто регулярно занимает больше отведенного им времени. Некоторые люди слишком сильно любят звук собственного голоса.

Летучка начинается, пока я еще в студии – жду, чтобы попрощаться со зрителями после прогноза погоды. После программы никто не хочет задерживаться без надобности, и поэтому всегда начинают без меня. Это собрание корреспондентов и продюсеров, работавших над выпуском, с участием представителей других отделов: внутренних новостей, зарубежных новостей, редактуры, графики и т. д., а также Тощего инспектора.

По дороге на встречу я беру со стола контейнер «Таппервер» – очень хочется поделиться с коллегами моим последним кулинарным творением. Я еще никому не сказала, что у меня сегодня день рождения, хотя могла бы.

Я иду к ним через весь отдел новостей и резко останавливаюсь при виде женщины, которую не узнаю. Она стоит ко мне спиной рядом с двумя маленькими детьми в одинаковой одежде. Я замечаю, что коллеги уже едят аппетитные капкейки. Не сделанные своими руками, как мои, а купленные в магазине и с виду дорогие. Затем снова переключаю свое внимание на женщину, которая их раздает. Я пристально смотрю на яркие рыжие волосы, обрамляющие хорошенькое личико, – у нее такая идеальная стрижка боб, словно ее делали лазером. Когда она поворачивается и улыбается в мою сторону, мне словно дают пощечину.

Кто-то подает мне бокал с теплым просекко, и я вижу тележку с напитками, которую руководство всегда заказывает в кейтеринге, когда один из сотрудников уходит. А такое в нашем деле случается часто. Тощий инспектор стучит по своему бокалу отросшим ногтем и начинает говорить, с его губ, обсыпанных крошками, слетают звучащие странно слова.

– Мы никак не могли вас дождаться…

Это единственное предложение, которое мои уши в состоянии воспринять. Я пристально смотрю на стоящую здесь Кэт Джонс, женщину, которая вела программу до меня, у нее фирменные рыжие волосы и две красивые маленькие девочки. Мне становится плохо физически.

…и, конечно, благодарим Анну за то, что она встала у штурвала в ваше отсутствие.

Все поворачивают головы в мою сторону и поднимают бокалы. У меня начинают трястись руки. Надеюсь, лицо не так выдает мои чувства.

– Это было в расписании дежурств, извините, мы все думали, что вы знаете, – шепчет стоящий рядом со мной продюсер, но я не в состоянии что-либо произнести.

Тощий инспектор потом тоже извиняется. Он сидит в своем кабинете – я перед ним – и говорит, уставившись на свои ладони, как будто слова, которые он силится найти, написаны на его потных пальцах. Он благодарит меня и говорит, что я проделала великолепную работу, замещая последние…

– Два года, – подсказываю я: похоже, он не знает или не понимает, сколько времени это продолжалось.

Он пожимает плечами, словно ничего не случилось.

– Боюсь, этоее работа. У нее контракт. Мы не можем увольнять людей за то, что у них родился ребенок, тем более двое!

Он смеется.

Я – нет.

– Когда она вышла на работу? – спрашиваю я.

На его широком лбу сама по себе возникает морщина.

– Она выходит завтра. Все есть в… – Я наблюдаю за тем, как он тщетно пытается найти замену слову расписание, как делает всегда со словами на букву р… – все власписании, уже какое-то время. Вы возвращаетесь в корпункт, но не волнуйтесь, вы сможете по-прежнему подменять ее и вести программу во время школьных каникул, Рождества, Пасхи и всего такого прочего. Мы все считаем, что вы проделали гигантскую работу. Вот ваш новый контракт.

Я опускаю взгляд на твердые белые листы формата А4, испещренные словами, тщательно сформулированными безликим сотрудником из отдела кадров. Похоже, мои глаза способны сфокусироваться только на одной строчке:

Корреспондент отдела новостей: Анна Эндрюс.

Выйдя из его кабинета, я снова вижу ее: мою заместительницу. Хотя подозреваю, что на самом деле все наоборот. Страшно признаться, даже самой себе, но, глядя на Кэт Джонс с ее идеальными волосами и идеальными детьми, которая болтает и смеется смоими коллегами, я желаю ей смерти.

### Он

Главный инспектор полиции Джек Харпер

Вторник 05.15


Телефон жужжит, и я просыпаюсь, не досмотрев сон, который хотел бы досмотреть. Во сне мне еще нет сорока с лишним лет, я не живу в доме, залог за который не могу себе позволить, с ползающим младенцем, за которым не могу угнаться, и с женщиной, которая, не будучи моей женой, все равно меня пилит. Другой бы к этому времени разобрался со своими проблемами, а не жил, как лунатик, взятой в займы жизнью.

В темноте бросаю взгляд на телефон и вижу, что сейчас утро вторника. Еще жутко рано, и хорошо, что эсэмэс, похоже, больше никого не разбудило. Нехватка сна в этом доме может иметь ужасные последствия, но не для меня – я всегда был скорее совой. Текст на экране вызывает у меня энтузиазм, хотя не должен был бы. По правде говоря, с тех пор, как я уехал из Лондона, моя работа стала скучной, как ящик с нижним бельем монахини.

Я начальник местной Главной группы по расследованию тяжких преступлений. Звучит впечатляюще, но только не применительно к самому темному пятну графства Суррей, где я нахожусь. Блэкдаун[3] – квинтэссенция английской деревни, от нее до столицы меньше двух часов езды. Мелкие преступления и редкие кражи со взломом – самое тяжкое, что здесь может произойти. Деревня скрыта от окружающего мира стеной деревьев. Похоже, древний лес держит Блэкдаун и его обитателей в прошлом, как в капкане, равно как и постоянная тень. Но этому месту не откажешь в красоте – оно напоминает пряничный домик. В старых переулках и узких улочках полно коттеджей с соломенными крышами и белых частоколов. Количество пожилых людей здесь выше средних показателей, а уровень преступности – ниже. В такое место приезжают умирать, и я никогда не думал, что когда-нибудь буду тут жить.

Я не могу оторвать глаз от сообщения в телефоне, практически смакуя слова по мере того, как в них вчитываюсь.


Сегодня ночью в Блэкдаунских лесах найдено тело женщины. Требуется Главная группа по расследованию тяжких преступлений. Пожалуйста, позвоните.


Сама мысль о том, чтоздесь обнаружили тело, кажется ошибочной, но я уже знаю, что это не так. Спустя десять минут я сижу в машине. Я полностью собран и уже выпил кофе.

Мой последний подержанный кроссовер было бы неплохо вымыть, и, как я понимаю слишком поздно, меня тоже. Понюхав подмышки, почти готов вернуться в дом, но не хочу ни терять время, ни будить домочадцев. Ненавижу то, как они на меня иногда смотрят. У них одинаковые глаза, которые нередко наполняются слезами и разочарованием.

Возможно, я с излишним энтузиазмом стремлюсь попасть на место преступления раньше всех остальных, но ничего не могу с этим поделать. Много лет здесь не случалось ничего настолько плохого, и от этого мне становится хорошо. Придает оптимизма и сил. Если работать в полиции столько, сколько я, начинаешь мыслить, как преступник, хотя тебя им не считают.

Включаю двигатель и молю, чтобы он завелся, игнорируя собственное отражение в зеркале заднего вида. Волосы – которые теперь скорее седые, чем черные, – торчат во все стороны. Под глазами темные круги, и я выгляжу старше, чем есть, если правильно помню. Я пытаюсь утешить себя: в конце концов, сейчас глубокая ночь. Кроме того, меня не волнует, как я выгляжу, а мнение других людей значит для меня еще меньше, чем собственное. По крайней мере, я все время так себе говорю.

Я веду машину, одна рука на руле, другая ощупывает щетину на щеке. Наверное, надо было хотя бы побриться. Потом смотрю на свою мятую рубашку. Уверен, что у насесть гладильная доска, но понятия не имею, где она и когда я последний раз ею пользовался. Впервые за долгое время мне интересно, как меня воспринимают другие люди. Обычно я был ценным кадром – во мне много чего видели.

Когда я въезжаю на стоянку Национального фонда, еще темно. Вижу – несмотря на то что поехал из дома прямо сюда – меня все опередили. На стоянке – две полицейские машины и два фургона, а также транспортные средства без опознавательных знаков. Криминалисты уже на месте вместе с сержантом полиции Прийей Пэтел. Работа еще не выжала из нее все соки; она по-прежнему сияет как новенькая. Она слишком молода, чтобы чувствовать себя старой из-за работы, и слишком неопытна, чтобы знать – это в конечном итоге произойдет. Так происходит со всеми. Ее повседневный энтузиазм утомляет, равно как и вечно приподнятое настроение. У меня начинает болеть голова, стоит мне едва взглянуть на нее, и я стараюсь делать это так редко, как только возможно, если работаешь с кем-то каждый день.

Конский хвост Прийи болтается из стороны в сторону, пока она спешит к моей машине. Очки в черепаховой оправе сползли на кончик носа, а в больших карих глазах слишком много рвения.Она не выглядит так, словно ее стащили с кровати глубокой ночью. Плотно прилегающий костюм вряд ли греет миниатюрное тело, а недавно вычищенные ботинки слегка скользят по грязи. Странно, но мне доставляет удовольствие видеть, как они пачкаются.

Иногда мне кажется, что моя коллега спит в полном обмундировании на случай, если ей придется поспешно выйти из дома. Пару месяцев назад она подала специальное прошение о переводе на работу под моим руководством, бог знает, почему. Если в моей жизни и был период, когда я испытывал такой энтузиазм, как Прийя Пэтел, я не могу его вспомнить.

Как только я выхожу из машины, начинает идти дождь. Сверху мгновенно обрушивается сильный ливень, и за считаные секунды моя одежда промокает до нитки. Поднимаю голову и внимательно смотрю на небо, которое думает, что сейчас ночь, хотя на самом деле утро. Луна и звезды виднелись бы, если бы их не скрывала завеса темных облаков. Проливной дождь не очень подходит для сохранения улик на открытом воздухе.

Прийя прерывает мои мысли, и я непроизвольно хлопаю дверью. Она подбегает ко мне, пытаясь держать зонт над моей головой, но я отгоняю ее.

– Инспектор Харпер, я…

– Я же просил вас называть меня Джек. Мы не в армии, – говорю я.

Лицо Прийи застывает. Она выглядит как наказанный щенок, а я чувствую себя несчастным старым мерзавцем, в которого превратился.

– Всех вызвала Целевая патрульная группа, – говорит она.

– Кто-то из них еще здесь?

– Да.

– Хорошо, хочу увидеться с ними, пока они еще не ушли.

– Конечно. Тело вон там. Судя по первым признакам…

– Я хочу увидеть все сам, – перебиваю я.

– Да, босс.

Как будто мое имя – слово, которое она не может произнести.

Мы проходим мимо непрерывного потока сотрудников, которые мне едва знакомы – я забыл имена этих людей потому, что вообще не знал их или очень долго их не видел. Не имеет значения. Моя маленькая, но идеально сформированная Главная группа по расследованию тяжких преступлений базируется здесь, но работает по всему графству. Каждый день мы имеем дело с разными людьми. К тому же на такой работе не заводят друзей, главное здесь – не завести врагов. Прийе предстоит многое узнать. Мы идем в приглушенной тишине, от чего ей, наверное, не по себе, в отличие от меня. Молчание – моя любимая симфония; я не могу ясно мыслить, когда жизнь становится слишком громкой.

Она светит карманным фонариком под ноги, прокладывая нам путь, – до чего же меня раздражает ее неизменная эффективность, – пока мы идем по темному хрустящему ковру из опавших листьев и сломанных веток. Осень была и ушла, погостив в этом году, чтобы уступить место самонадеянной зиме. У меня на пальто нет верхней пуговицы, и оно больше не застегивается до конца. Отсутствие пуговицы я компенсирую шарфом в стиле Гарри Поттера с моими инициалами – подарок бывшей. По-настоящему я так и не сумел избавиться от него, как и от женщины, которая мне его подарила. Наверное, в шарфе у меня дурацкий вид, но мне плевать. Мы держимся за некоторые вещи в жизни только благодаря людям, от которых их получили: это имена, убеждения, шарфы. К тому же мне нравится ощущать его на шее: теплая персональная удавка.

От моего дыхания идет пар, и я еще глубже запихиваю руки в карманы пальто, стараясь сохранить их сухими и теплыми. Входя в белую дверь из ПВХ, с удовлетворением отмечаю, что кто-то догадался поставить над телом палатку. Пальцы нащупывают в кармане детскую игрушку ровно в тот момент, когда я замечаю труп. Я так сильно сжимаю соску-пустышку, что пластмасса врезается мне в ладонь. Меня пронзает боль, но такие ощущения иногда необходимы. Я и раньше видел мертвых людей, но сейчас другое дело.

Женщина частично покрыта листьями и лежит на приличном расстоянии от главной дорожки. Ее вполне можно было не заметить в этой темной части леса, если бы не яркие светильники, которые полицейские уже установили вокруг.

– Кто нашел тело? – спрашиваю я.

– Анонимная информация, – отвечает Прийя. – Кто-то позвонил в участок из таксофона в переулке.

Я благодарен за ответ, такой же короткий, как и она сама. Прийя страдает болтливостью, а я – нетерпением.

Делаю шаг вперед и склоняюсь над лицом мертвой женщины. Ей около сорока, она изящная и хорошенькая – если вам нравится такой тип, мне вот нравится, – и весь ее вид говорит о трех вещах: деньгах, тщеславии и самоконтроле. У нее ухоженное тело – она явно много лет ходила на фитнес, сидела на диете и использовала дорогостоящие крема. Длинные, профессионально обесцвеченные светлые волосы лежат так, словно она провела по ним щеткой перед тем, как лечь в месиво. Золотые нити в грязи. Признаков борьбы нет. Яркие голубые глаза все еще широко открыты, словно шокированы увиденным в последний момент. Судя по цвету и состоянию кожи, она лежит здесь недолго.

Погибшая женщина полностью одета. Все на ней выглядит дорого: шерстяное пальто, с виду шелковая блузка и черная кожаная юбка. Не хватает только туфель – что не совсем вяжется с прогулкой по лесу. Невозможно не заметить ее маленькие, хорошенькие ножки, но я пристально смотрю на блузку. Видно, что она была белого цвета, как и кружевной лифчик под ней. Обе вещи теперь окрашены в красный цвет. Искромсанная плоть и разорванная в клочья ткань говорят о том, что женщине нанесли множество ножевых ранений в грудь.

У меня возникает странная потребность дотронуться до нее, но я этого не делаю.

И тут я обращаю внимание на ногти жертвы. Их грубо подстригли на скорую руку, но это не все. Терпеть не могу, когда меня видят в очках, но зрение у меня уже не то, что раньше, – я достаю очки, которые купил без рецепта и держу для экстренных случаев, и вглядываюсь более пристально.

На ногтях ее правой руки красным лаком написано:

ДВУ.

Я смотрю на левую руку. Там тоже надпись, но другая:

ЛИЧНАЯ.

Это преступление не совершили в состоянии аффекта – его планировали.

Возвращаюсь обратно в здесь и сейчас и понимаю, что Прийя еще ничего не заметила – она была слишком сильно занята, читая мне записи и излагая свои мысли. Я давно понял, что она может говорить, пока ее специально не попросят остановиться. Слова спотыкаются друг о друга, выскакивая из ее рта и запрыгивая в мои уши. Я пытаюсь выглядеть заинтересованным, переводя ее поспешные предложения по мере того, как она их произносит.

– …Я инициировала все стандартные процедуры золотого часа. В этой части города нет камер наружного наблюдения, но мы собираем кадры, снятые на главной улице. Полагаю, что она вряд ли пришла сюда босиком в разгар зимы, но без какого-либо удостоверения личности или паспорта транспортного средства – стоянка была полностью пуста – я не могу прибегнуть к автоматическому распознаванию номерных знаков…

Люди в состоянии стресса редко говорят то, что на самом деле имеют в виду, и все, что я слышу, – отчаянные попытки доказать мне, что она может справиться с ситуацией.

– Вы видели раньше мертвое тело? – перебиваю ее.

Прийя немного выпрямляется и выдвигает вперед челюсть, как недовольный ребенок.

– Да. В морге.

– Это не то же самое, – едва слышно бормочу я.

Я могу научить ее очень многим вещам, причем она не знает, что ей надо им учиться.

– Никак не могу понять: какую мысль хотел донести до нас убийца, – произносит Прийя, вновь заглянув в блокнот, где я вижу начало одного из ее многочисленных списков.

– Он хотел сообщить нам, что жертва была двуличной, – отвечаю я. Прийя явно смущена. – Ее ногти. Думаю, кто-то отрезал их и написал сообщение.

Прийя хмурится, потом наклоняется, чтобы получше рассмотреть. Она смотрит на меня с восхищением, словно я Эркюль Пуаро. Кажется, моя суперсила заключается в умении читать.

Я отвожу от нее глаза, вновь обращаю внимание на лицо лежащей в грязи женщины и даю одному из криминалистов указание сфотографировать труп со всех сторон. Погибшая похожа на человека, которому нравилось фотографироваться, – тщеславие проступало в каждой ее черте. Вспышка ослепляет меня, и я вспоминаю другое место и другое время: Лондон, несколько лет тому назад, репортеры и операторы на углу улицы шумно требуют снять то, что они не захотели бы увидеть. Я блокирую воспоминание – не выношу прессу – и замечаю кое-что еще.

Рот мертвой женщины слегка приоткрыт.

– Посветите фонариком на ее лицо.

Прийя выполняет мою просьбу, и я снова встаю на колени, чтобы поближе рассмотреть тело. Некогда розовые губы посинели, но я вижу что-то красное, спрятанное в темном промежутке между ними. Я протягиваю руку и хочу потрогать, не думая ни о чем, словно зачарованный.

– Сэр?

Прийя упреждает меня, не дав совершить ошибку. Она подходит так близко, что мне становится не по себе, настолько близко, что я чувствую запах ее духов и дыхание: слабый аромат недавно выпитого чая. Поворачиваюсь и вижу старую морщину на ее молодом лице. Я склонен думать, что вся эта история – в первый раз обнаружить тело в лесу – расстроила и немного взволновала ее, но могу и ошибаться. Пытаюсь вспомнить, сколько Прийе лет – возраст женщин дается мне с трудом. Если бы мне пришлось определять, я бы сказал плюс-минус тридцать. Все еще полна амбиций, уверена в своем собственном потенциале и ни следа разочарований, которые еще преподнесет ей жизнь.

– Разве мы не должны ждать, чтобы тело сначала осмотрел патологоанатом, а потом уже сможем до него дотрагиваться? – спрашивает она, уже зная ответ.

Прийя придерживается правил, как хороший врун придерживается своих баек. Она произносит «патологоанатом», словно ребенок, который в школе только что выучил новое слово и хочет, чтобы окружающие услышали, как он употребляет его в предложении.

– Безусловно, – отвечаю я и делаю шаг назад.

В отличие от моей коллеги, я видел много трупов, но это дело не похоже ни на одно из тех, над которыми мне доводилось работать. Я снова немного отключаюсь, пока Прийя гадает, кто эта женщина. Похоже, это только начало, и я сомневаюсь, браться ли мне за расследование. Двух одинаковых убийств не бывает, и с тех пор, как я занимался делом, отдаленно напоминающим это, многое изменилось. Изменилась работа, изменился я, но проблема не только в этом.

Никогда раньше я не расследовал убийство человека, с которым был знаком.

А я хорошо знал эту женщину.

Я был с ней прошлым вечером.

### Она

Вторник 06.30


У всех нас есть секреты, и о некоторых мы не рассказываем даже самим себе.

Открыв глаза, сначала не понимаю, что меня разбудило, сколько времени и где я нахожусь. Все черным-черно. Мои пальцы нащупывают прикроватную лампу, которая проливает некоторый свет на ситуацию, и мне приятно видеть знакомые очертания собственной спальни. В таком состоянии я всегда чувствую облегчение, когда осознаю, что проснулась дома.

Я не из тех женщин, о которых вы читаете в книгах или видите в телесериалах. Они часто и слишком много пьют и забывают, что делали накануне вечером. Я не алкоголичка-любитель и не ходячее клише. У каждого из нас есть пагубная страсть: к деньгам, успеху, соцсетям, сахару, сексу… Список можно продолжать до бесконечности. Я предпочитаю алкоголь. Иногда мне нужно время, чтобы вернулась память, и я не всегда испытываю радость или гордость от того, что натворила, но я всегда помню.Всегда.

Это не означает, что я должна рассказывать об этом всему свету.

Порой я считаю себя ненадежным рассказчиком собственной жизни.

Порой я считаю, что мы все такие.

Первое, что всплывает в памяти, – я потеряла работу моей мечты, и воспоминание о том, что мой худший кошмар воплотился в жизнь, ранит меня физически. Выключаю свет – я больше не хочу видеть предметы так отчетливо, – ложусь обратно в кровать и зарываюсь в простыни. Обхватив себя руками и закрыв глаза, вспоминаю, как в середине дня вышла сначала из кабинета Тощего инспектора, а затем из отдела новостей. Домой я поехала на такси – я не слишком твердо держалась на ногах, чтобы дойти пешком, затем позвонила матери и рассказала, что случилось. Это было глупо, но больше позвонить было некому.

За последние годы мать стала немного забывчивой и неадекватной, и звонки домой только усугубляют мое чувство вины за то, что я так редко навещаю ее. У меня никогда не возникает желания приехать в родные места, и на то есть свои причины, но лучше их забыть, чем о них рассказать. Легче обвинить расстояние в отчужденности, которая существует между некоторыми родителями и их детьми, но если слишком сильно искажать факты, можно перегнуть палку. Сначала мне показалось, что на другом конце провода моя мама, но это была не совсем она. После того как я излила ей душу, она какое-то время молчала как рыба, а потом спросила, не поднимут ли мне настроение яйцо и чипсы к чаю после плохого дня в школе.

Мама не всегда помнит, что мне тридцать шесть, и я живу в Лондоне. Она часто забывает, что я работаю и что у меня был муж и ребенок. Она, похоже, даже не знает, что сегодня у меня день рождения. В этом году, как и в прошлом, она не прислала мне открытку, но это не ее вина. Мама забыла, как ориентироваться во времени. Теперь оно идет для нее по-другому, часто назад, а не вперед. Деменция украла время у моей матери, а мою мать у меня.

Понятно, что в данных обстоятельствах надо искать утешение в воспоминаниях, но мое детство лучше не копать глубоко – во избежание не того эффекта.

Придя домой, я задернула все шторы и открыла бутылку «Мальбека». Не потому, что боялась, как бы меня не увидели, – просто люблю пить в темноте. Иногда даже мне самой не хочется видеть, во что я превращаюсь, когда на меня никто не смотрит. После второго бокала я переоделась в менее заметную одежду – в старые джинсы и черный свитер – и отправилась кое-кого навестить.

Вернувшись спустя несколько часов, скинула одежду в прихожей. Одежда была вся в грязи, а меня мучила совесть. Помню, что открыла еще бутылку и зажгла камин. Села прямо перед ним, завернувшись в одеяло и потягивая вино. На то, чтобы согреться, ушла целая вечность – я очень долго была на холоде. Поленья шипели и шептали, словно у них были свои секреты, и огонь отбрасывал в комнате танцующие тени, похожие на привидения. Я пыталась выкинутьее из головы, но, даже зажмурив глаза, по-прежнему видела ее лицо, ощущала ее кожу, слышала ее плачущий голос.

Помню, что увидела под ногтями грязь и пошла в душ отмываться, прежде чем идти спать.

Мой телефон опять жужжит, и я понимаю,что меня разбудило. Сейчас раннее утро, за окном квартиры так же темно, как и внутри, и стоит зловещая тишина. Я стала скорее бояться молчания, чем просто слышать его. Оно наползает на меня, часто прячась в самых громких уголках моего мозга. Прислушиваюсь – ни машин, ни пения птиц, ни звуков жизни. Ни грохота бойлера, ни бормотания сети древних труб, которые тщетно пытаются согреть мой дом.

Пристально смотрю на мобильник – единственный свет в темноте – и вижу, что меня разбудило сообщение с экстренной новостью. Экран отбрасывает неестественный отблеск. Читаю заголовок – в лесу нашли тело женщины. Не уверена, что я уже проснулась. Комната кажется еще темнее, чем раньше.

И тут телефон начинает звонить.

Я отвечаю и слушаю, как Тощий инспектор извиняется за столь ранний звонок. Он спрашивает, не могу ли я прийти и провести программу.

– А что случилось с Кэт Джонс? – спрашивает голос, очень похожий на мой.

– Мы не знаем. Но она не вышла на работу, и с ней никто не может связаться.

Маленькие кусочки, на которые я вчера распалась, начинают сползаться и собираться воедино. Иногда я теряюсь в собственных мыслях и страхах. Загнанная в мир тревоги, которая, как я знаю в глубине души, существует только в моей голове. Беспокойство часто заявляет о себе громче, чем логика, и, если долго представлять себе худшее, оно может стать реальностью.

Когда я не отвечаю на первый вопрос, Тощий инспектор задает следующий:

– Мне в самом деле жальтлевожить вас, Анна. Но мне по возможности надо знать сейчас, сумеете…

Благодаря дефекту речи я ненавижу его не так сильно. Я точно знаю, что собираюсь сказать, поскольку репетировала этот момент в своем воображении.

– Конечно, я никогда не подводила коллектив.

Как же мне приятно слышать явное облегчение на другом конце провода.

– Вы – наша спасительница, – говорит он, и на какое-то время я забываю, что на самом деле все наоборот.

На приведение себя в порядок уходит больше времени, чем обычно; я по-прежнему пьяна, но все можно исправить с помощью прописанных мне глазных капель и чашки кофе. Я пью его еще горячим, и он обжигает мне рот. Легкая боль не повредит. Затем наливаю немного холодного белого вина из одной из стоящих в холодильнике бутылок – один маленький бокал, чтобы смягчить жжение. Направляясь в ванную, игнорирую дверь спальни в конце коридора, которую всегда держу закрытой. Иногда наши воспоминания трансформируются, являя нам более симпатичные образы прошлого, нечто менее ужасное, на что можно оглянуться без опаски. Иногда нам надо нанести на картину свежий слой краски, притворившись, будто мы не знаем, что спрятано под ним.

Принимаю душ и достаю из гардероба красное платье, с которого еще не отрезала бирки. Я не шопоголик, но, когда нахожу модель, которая мне идет, обычно покупаю ее во всех цветах. Одежда не делает из меня женщину, но она может помочь замаскировать материю, из которой мы скроены. Я не сразу начинаю носить новые вещи – оставляю их до той поры, когда мне надо почувствовать себя хорошо, а не как обычно. Сейчас идеальный момент для того, чтобы надеть что-нибудь новое и симпатичное и спрятать то, что у меня внутри. Когда я довольна той, на кого похожа, заворачиваю ее в мое любимое красное пальто – не всегда плохо, когда тебя замечают.

До работы еду на такси – мне хочется как можно быстрее довезти себя прежнюю до моей прежней работы – и кладу в рот мятный леденец, прежде чем войти в здание. Прошло меньше двадцати четырех часов, но, взглянув на отдел новостей, чувствую себя так, будто вернулась домой.

Подходя к коллегам, не могу не заметить, как все поворачиваются в мою сторону, словно стая мангустов. Они обмениваются тревожными взглядами, беспокойство четко отпечаталось на усталых лицах. Я думала, что меня встретят более радостно – не все ведущие отрабатывают так, как я, чтобы попасть в прямой эфир. Поправляю свою оставшуюся без ответа улыбку и сжимаю металлические перила винтовой лестницы немного крепче, чем раньше. Мне кажется, я могу упасть.

Когда дохожу до стула ведущего, меня останавливает редактор и кладет свою ледяную ладонь поверх моей. Она качает головой, а потом смотрит в пол, словно смущена. Она из тех женщин, которые регулярно молятся о жирном банковском счете и худом теле, но бог, судя по всему, всегда путает ее молитвы. Я стою в центре, вокруг сидят коллеги, и я ощущаю жар их взглядов на моих пылающих щеках и пытаюсь вычислить, чтоони знают такого, чего не знаю я.

– Извините меня, ради бога! – раздается голос за моей спиной. Наверное, смешно описывать его как приглаженный бархат, но он звучит именно так: роскошное, женственное мурлыканье. Этот голос я не ожидала и не хотела услышать. «Няня в последнюю минуту отказалась, моя свекровь согласилась, но умудрилась по дороге разбить свою машину – ничего серьезного, просто удар, – но потом, когда янаконец сумела пристроить девочек и уйти из дома, мой поезд опоздал, и я поняла, что забыла телефон! У меня не было никакой возможности сообщить вам, насколько я задерживаюсь. Еще раз прошу у всех прощения, но вот я здесь».

Не знаю, почему я поверила, что Кэт Джонс ушла насовсем. Сейчас это кажется глупым, но очевидно, я вообразила себе небольшой несчастный случай, из-за которого она больше не сможет вести выпуск дневных новостей, – тогда бы я сумела занять ее место и стать тем человеком, которым хочу стать. Теперь, когда она здесь, я оказалась не у дел и уже чувствую, как сжимаюсь и превращаюсь в кого-то маленького и невидимого. Лишняя и ненужная запасная деталь в только что отремонтированной машине.

Она закладывает свои ярко-рыжие волосы за уши, и становятся видны бриллиантовые пусеты, которые выглядят гораздо более натуральными, чем человек, который их носит. Такой цвет волос не может быть естественным, но он прекрасно смотрится, равно как и ее желтое платье, сидящее по фигуре, и жемчужно-белые зубы, которые она показала, улыбнувшись в мою сторону. Я чувствую себя гадким утенком.

– Анна! – говорит она, словно мы старые друзья, а не новые враги. Я улыбаюсь ей в ответ, будто возвращаю ненужный подарок. – Я думала, что теперь, когда я вернулась, вы проведете первый день свободы дома с вашей малышкой! Надеюсь, вы справляетесь с ролью мамы. Сколько сейчас вашей дочери?

Ей было бы два года, три месяца и четыре дня.

Я не устаю считать.

Наверное, Кэт помнит меня беременной. Получается, никто не рассказал ей, что произошло через несколько месяцев после рождения Шарлотты. Внезапно в отделе новостей время словно остановилось и замерло, и все повернули головы в нашу сторону. От ее вопроса у меня из легких уходит воздух, и похоже, никто, включая меня, не в состоянии ответить на него. Ее брови – я совершенно уверена, что это татуаж, – образуют несколько театральную морщину.

– О боже, они вызвали вас так рано из-за меня? Снова прошу прощения, вы могли бы для разнообразия провести приятное утро, оставшись дома с семьей.

Чтобы сохранить равновесие, держусь за стул ведущего.

– Все в порядке, правда, – говорю я и выжимаю улыбку, от которой у меня болит лицо. – Если честно, мне не терпится опять стать корреспондентом, так что я в восторге от того, что вы вернулись. Знаете, я действительно соскучилась по тому, чтобы выйти из студии и начать освещать реальные истории и встречаться с реальными людьми.

Выражение ее лица остается нейтральным. Я истолковываю молчание Кэт как способ сказать, что она со мной не согласна или что она мне не верит.

– Если вы так жаждете снова выйти в люди, почему бы не взглянуть на убийство, произошедшее ночью? Тело в лесу? – отзывается Кэт.

– Неплохая идея, – говорит Тощий инспектор, подходя к ней и улыбаясь, как обезьяна с новым бананом.

Мне кажется, что я становлюсь меньше.

– Я еще не видела сюжета, – вру я.

Наверное, сейчас самое время притвориться больной. Я могу пойти домой, запереться от мира и напиться до поросячьего визга – так, по крайней мере, я разгоню тоску, – но Кэт Джонс продолжает говорить, а вся команда, похоже, ловит каждое ее слово.

– По сообщениям новостных агентств, сегодня ночью в местечке под названием Блэкдаун, сонной деревеньке в графстве Суррей, нашли тело женщины. Возможно, ничего особенного, но вы же можете поехать туда и проверить. На самом деле я настаиваю, чтобы мы нашли вам съемочную группу. Уверена, вы не хотите… болтаться тут без дела.

Она бросает взгляд на так называемый таксопарк – ту часть отдела новостей, где сидят корреспонденты общего профиля в ожидании сюжетов, которые часто так никогда и не выходят в эфир.

Все специальные корреспонденты, освещающие бизнес, медицину, развлечения и преступления, сидят в кабинетах наверху. Их дни обычно заполнены и приносят им удовлетворение, а работа относительно безопасна. Но для скромного корреспондента общего профиля все обстоит совсем не так. Некоторых в свое время ждала многообещающая карьера, но, наверное, они настроили против себя не того человека и с тех пор собирают не пошедшие в эфир истории, как пыль.

В отделе новостей много неиспользованного потенциала, но из-за суровых условий медийных профсоюзов не так-то легко добиться успеха. Для бывшего ведущего нет ничего более унизительного, чем сидеть в корреспондентском углу. Я слишком напряженно и долго работала, чтобы взять и исчезнуть. Я собираюсь найти способ снова вернуться в эфир, но не хочу освещать именно эту историю.

– А естьчто-нибудь еще? – спрашиваю я.

Мой голос звучит странно, словно меня придушили.

Тощий инспектор пожимает плечами и качает головой. На плечах его плохо сидящего костюма я замечаю легкий след от перхоти, которую он смахнул, и он ловит мой взгляд. Я выдавливаю из себя улыбку, пытаясь нарушить возникшее неловкое молчание.

– Тогда, наверное, поеду в Блэкдаун.

У всех нас есть трещины, маленькие вмятины и пятнышки, которые жизнь оставляет в наших сердцах и умах, наполняя их страхом и беспокойством и иногда накладывая пластырь хрупкой надежды. Я все время стараюсь как можно лучше скрывать свои уязвимые стороны и предпочитаю многое прятать.

Только лжецы ни о чем не сожалеют.

По правде говоря, я бы не хотела возвращаться именно в Блэкдаун, хотя сейчас готова была оказаться где угодно. Особенно после последней ночи. Некоторые вещи слишком трудно объяснить, даже самим себе.

# Примечания

1

Отсылка к фильму «Подозрительные лица» (англ. The Usual Suspects – «Обычные подозреваемые») – независимый детективный кинофильм 1995 года режиссёра Брайана Сингера в жанре неонуар. Широко признан одним из стилеобразующих фильмов 1990-х годов. Здесь и далее прим. перев.

2

Тощий инспектор – персонаж детского мультипликационного сериала «Томас и его друзья».

3

По-английски Blackdown, первая часть слова переводится как темный.