# Письма сыну

Евгений Павлович Леонов

При упоминании имени Евгения Леонова перед глазами сразу появляется его доброе, улыбающееся лицо и возникают герои, которых он сыграл в фильмах «Полосатый рейс», «Зигзаг удачи», «Белорусский вокзал», «Старший сын», «Джентльмены удачи», «Обыкновенное чудо», «Осенний марафон», «Кин-дза-дза» и других.

Необычайно веселый, сердечный, жизнерадостный человек, Е. Леонов неизменно поднимает кинозрителям настроение, наполняет их оптимизмом, заряжает творческой энергией. А в жизни он был человеком задумчивым, склонным к размышлениям, самоанализу. И в своей книге он рассказывает о себе, о своей работе в кино и театрах, о друзьях и коллегах по цеху – Е. Урбанском, О. Басилашвили, А. Папанове, А. Гончарове, М. Яншине, М. Захарове, Г. Данелия… Прочитав его «Письма сыну», искрящиеся юмором, добротой и в то же время довольно серьезные, можно понять, как воспитывать детей, чтобы они выросли достойными людьми.

> © Е.П. Леонов (наследники), 2021

> © Н.Х. Исмаилова, литературная запись, очерк, 2021

> © А.Е. Леонов, предисловие, 2021

> © РИА Новости

> © Киноконцерн «Мосфильм» (кадры из фильмов)

> © Кинокомпания «ОДА-Фильм» (кадр из фильма)

> © ООО «Издательство АСТ», 2021

## Письмо отцу

Не знаю, с чего начать. Может, с того, что я с детства стеснялся быть твоим сыном? Стоило нам пойти в магазин или на рынок, как тебя тут же обступали люди, – и от этого становилось ужасно неловко, начинало казаться, что я – не Я, не сам по себе, а приложение к тебе – «сын Леонова».

В школе я учился не бог весть как, до шестого класса играл под партой в машинки или солдатики. А вообще любил болеть, оставаться дома и читать книги… Из-за моих двоек тебя часто вызывали. Конечно, ты ссылался на занятость, нередко перекладывал эту тяжелую обязанность на мамины плечи, но иногда все же приходил. Очень нервничал! Сутулился, краснел, бледнел, виновато вздыхал… А тебя отчитывали, говорили: «Из вашего балбеса ничего не получится. Пусть заканчивает семь классов и идет в шоферы». И мне, подглядывающему из-за двери, было очень плохо. Потом мы молча шли домой, несколько дней ты дулся и со мной не разговаривал. Ты редко кричал, и все как-то театрально, не по-настоящему, без злости. Но однажды за очередную двойку решил-таки меня наказать: «Отведу тебя в лес, в лесной интернат». (Я так никогда и не узнал, что это такое.) Собрал мои вещички, взял за руку и повел. Но характера у тебя хватило только до первого этажа. Мама не раз и подзатыльники мне давала, и в угол ставила, а ты не мог.

Ты был очень спокойным и мягким человеком. То и дело старался всех примирить. Заботился не только о нас с мамой. Постоянно за кого-то просил, кому-то помогал. Такой Винни-Пух – хлопотун.

За другого ты мог бороться, а за себя – никогда. Когда тебя обижали, ты уходил. В театре Станиславского, где ты отработал более двадцати лет, ты был секретарем партбюро театра. Когда возникали конфликтные ситуации, а в театре, к сожалению, это бывает, ты всегда стоял на стороне товарища, а однажды, почувствовав свою беспомощность, бросил пиджак на пол, стал его топтать и кричать. Конечно, ты отстоял справедливость, но вскоре и за твоей спиной начались интриги. А в это время ты получил приглашение в театр Маяковского, где художественным руководителем был твой учитель Андрей Александрович Гончаров, и ушел из труппы. Ушел, но продолжал играть в спектаклях, а вскоре узнал, что бывшие друзья говорят: «Зачем нам Леонов, у нас что, своих артистов нет?»

Еще через пять лет, не стерпев обиды, ты ушел из театра Маяковского. История почти смешная: напротив нашего дома открылся большой рыбный магазин, и там снимали рекламу. Только ты вошел, продавщицы бросились к тебе: «Ой, Евгений Павлович, миленький, помогите!» Когда рекламу рыбы нототении показали по телевидению, режиссер при всей труппе сказал: «Видно, костлявая рука голода совсем задушила народного артиста, может, пустим шапку по кругу…» Такого ты простить не мог и перешел к Марку Захарову.

Зато народ тебя боготворил! Помню, накануне Нового года вышел фильм «О бедном гусаре замолвите слово», в котором твоего героя убивают. И пришло письмо из Ленинграда: «Доложите своему начальству, что оно испортило застолье всему советскому народу. Как оно могло в такой день направить ружье на нашего любимого актера?!»

Тебе частенько приходилось уезжать на гастроли, на съемки. Мы с мамой, оставаясь дома, каждый раз так ждали твоего возвращения! И если ты должен был вернуться поздно ночью, мама не отправляла меня спать. Однажды, ночью, я так заигрался, что, когда ты приехал, в твою сторону лишь рассеянно кивнул: «Привет, па!» Ты положил передо мной какие-то свертки: «Это тебе, сынок», – и ушел на кухню. Только потом я понял, как ты огорчился. Но ты меня не винил, решил, что сам виноват: слишком мало времени уделяешь сыну…

Дома у нас вечно было многолюдно – то родственники, то друзья. Мама, всегда замечательно готовившая, накрывала большущий стол. А ты, щедро хлебосольный, тащил в дом огромные сумки с продуктами. И на мамино ворчание: «Куда столько, ведь все пропадет!» – весело отвечал: «Не пропадет – позовем гостей!»

О, я помню каждый наш Новый год!.. Ты обязательно приносил живую елку – считал, что в доме должно пахнуть лесом, иначе какой праздник. И вот стоит среди комнаты зеленая красавица, вокруг мы, ребятня, с разноцветными стеклянными шарами, с бумажными гирляндами, а на столе – чудесный мамин торт и гора мандаринов.

Тридцать первого декабря ты устраивал с нами, детворой, спектакль. Помню, мне лет пять, разыгрываем «Три поросенка». Ты – волк (твое знаменитое «р-р-р-р!» в «Джентльменах удачи» именно с наших детских утренников и пошло). И вот – сказка движется к финалу: волк сломал домик Ниф-Нифа, Нуф-Нуфа и подбирается ко мне, Наф-Нафу. Я дрожу под журнальным столиком, но в полной уверенности, что тебе, совсем не худенькому, ко мне под стол не забраться. А ты вдруг встал на четвереньки и начал протискиваться между витых ножек. Тогда я выскочил из своего убежища, а ты смешно застрял под столом. До сих пор вижу: стоишь на четвереньках – то ли волк, то ли огромная черепаха с «панцирем» на спине, – и глаза твои счастливо, по-доброму смеются.

Тебе всегда хотелось устроить нам праздник. Наверно, потому что твое детство не было особенно радостным. Тебе не исполнилось еще и пятнадцати лет, когда началась война. Юность была голодной, без праздников и свиданий, ты работал учеником токаря на заводе наравне со взрослыми – по четырнадцать часов в сутки. Но уже тогда мечтал о театре! С пятого класса ты занимался в драматическом кружке. Вы с ребятами сами сочинили водевиль, сами его поставили – ты рассказывал, что тебе тогда очень нравилось строить разные гримасы, смешить окружающих. Но, увы, война вынудила тебя пойти по стопам отца и старшего брата и поступить в авиационный техникум. К театру ты вернулся лишь через несколько лет…

Мама говорит, ты всегда был скромным и стеснительным. С нею познакомился, когда тебе уже шел тридцать второй год. Ваш театр – в то время ты играл в Театре Станиславского – приехал на гастроли в Свердловск, и вы с друзьями пошли прогуляться по городу. И познакомились со студентками музыкально-педагогического училища. У одной из них было необычное, редкое и красивое имя – Ванда. Ты пригласил ее на спектакль. А после спектакля вы бродили по ночному городу, ты декламировал Блока, Есенина и за те три дня, пока театр был в Свердловске, покорил сердце девушки. Хотя родители её были против вашего брака (чего ждать от артиста!), Ванда проявила характер и вскоре навсегда уехала к тебе в Москву.

В 1959 году, когда появился на свет я, ты был в Ленинграде, на съемках «Полосатого рейса», где впервые в истории отечественного кино бегал перед зрителями голым; о моем рождении тебе сообщили как раз перед съемкой этого эпизода. Ты так обрадовался, что полез целоваться к тиграм.

Но тигров ты, конечно, боялся. Еще бы! Ведь когда на съемках ради безопасности тебя с поросёнком посадили в клетку и велели колоть его вилкой, чтобы визжал, тигры чуть не разворотили клетку и тебя задели своими когтями – будь здоров. Представляю, чего ты натерпелся…

Фильм принес тебе сумасшедшую славу, а у меня… надолго отобрал отца. После «Полосатого рейса» тебя просто «рвали на части».

Ты всегда любил комедию и хотел играть в веселых фильмах и спектаклях. Говорил: «Интересную драму я предпочту плохой комедии. Но хорошей комедии буду верен всю жизнь». Ты обожал веселить зрителей, а в реальной жизни был человеком задумчивым, сосредоточенным, серьезным. Сколько раз я наблюдал, как ты работал с текстом, оказалось, что на девяносто процентов работа актера – это работа дома. На моих глазах родилась не одна твоя роль – из воспоминаний, где-то подсмотренных деталей, подслушанных фраз… Потом, на репетициях, что-то отпадало, что-то обретало иные очертания, но ты был убежден: актеру важно поначалу самому разобраться в роли.

Ты был для меня яркой личностью прежде всего как отец, а понимание того, что ты великий артист, пришло намного позже, когда я поступил в Щукинское училище и увидел, как относились к тебе в профессиональной среде. Когда у меня возникали проблемы, я всегда советовался с тобой. Мы обсуждали и какие-то рабочие моменты, и личные. Но не всегда получалось поговорить свободно и спокойно: не хватало времени, ты уезжал на гастроли, мы подолгу не виделись… Да и просто о чем-то говорить было у нас не принято, каких-то вещей стеснялся я, каких-то – ты. Только после твоего ухода я понял, что мы, хоть и были внутренне близки, так и не наговорились. Видимо, и ты сам ощутил это при жизни, стал писать мне письма, которые позже составили книгу «Письма сыну». Эти бесценные твои размышления – самое дорогое наследство и самое главное богатство, которое у меня осталось от тебя.

Знаешь, какое самое важное качество я взял от тебя в профессию? Умение ждать, терпеть. Ты не раз говорил: «Рано или поздно это произойдет – тебя пригласят на ту роль, о которой мечтаешь. Другое дело, сумеешь ли ты её взять. Представь, придут к тебе и скажут: у нас заболел исполнитель роли Гамлета, сыграй! – а ты уже перегорел, уже не чувствуешь себя внутренне готовым. Случай подвернулся, а ты не можешь… Так вот, надо уметь дождаться».

Сам ты был человеком терпеливым и неторопливым. Мы часто ездили к бабушке в Белгород и вместо одного дня тратили на дорогу три. Мама говорила: «Евгеша, что же мы так долго едем?» А ты отвечал: «Мы же никуда не торопимся, просто гуляем». Ты считал, что жизнью надо наслаждаться не спеша.

Ты никогда не отказывал мне в помощи, давал дельные советы, но не брал на себя право принимать за меня решение. Любил говорить: «Ты можешь подвести лошадь к водопою, но пить она должна сама». В детстве меня увлекала техника, и я не проявлял интереса к театру, а ты не настаивал и меня по «закулисам» не таскал. Дядя Николай занимался со мной математикой. Вы с мамой купили мне пианино, но занятия музыкой не увлекли меня, и в конце концов я расстрелял инструмент из самодельного лука (до сих пор он «со следами побоев» стоит на нашей даче). Ты учил меня, совсем юного, водить машину – а я ведь тогда едва доставал до педалей…

Моё театральное чудо произошло, когда в Театре Маяковского я увидел музыкальный спектакль «Человек из Ламанчи». Он буквально поразил меня, привел в неописуемый восторг!.. Годом позже в «Ленкоме», где сейчас работаю, я увидел спектакль «В списках не значился» с Проскуриным в главной роли. А еще «Тиль» с Караченцовым. И мне вдруг захотелось сыграть эти роли – такие у меня появились мечты.

Ты не отговаривал меня от актерской профессии, наоборот, всячески помогал. Ты ведь работал с Михаилом Яншиным и многому у него научился, а Яншин ученик Станиславского, и ты учил меня по Станиславскому, поэтому я причисляю себя к поколению правнуков Станиславского. Кстати, и своего сына Женю я тоже не отговаривал, когда он поступил на актерский. Более того, тешу себя надеждой, что когда-нибудь мы вместе сыграем в кино или театре…

В свои тринадцать я снялся вместе с тобой в фильме «Гонщики» – первая моя роль в кино. На съемках у тебя в распоряжении был автомобиль. Его сделали под гоночный, и мне безумно хотелось на нем промчаться. Разумеется, ты не мог отказать, и я – в нарушение закона, так как был несовершеннолетним, – гонял на нем прямо по трассе. Недаром режиссер картины Игорь Масленников написал мне потом на память: «Андрею Леонову, потрясшему нас не актерским талантом, а водительскими способностями».

Для меня было счастьем оказаться с тобой на одной съемочной площадке или играть в одном спектакле. Когда я смотрел на твою работу со стороны, казалось, это так легко, такая романтика! Но стоило самому столкнуться с профессией серьезно… Помню, в «Обыкновенном чуде», где собрался потрясающий актерский состав, меня все пытались учить, а я, уже студент театрального училища, вдруг так зажался, что вывести меня из этого состояния не могли ни Андрей Миронов, ни ты. Меня так заклинило, даже за стойку бара сесть не мог – колени не гнулись. В ужасе я думал: какой кошмар, это совершенно не моя профессия! И вдруг услышал: «Ноги расслабь – они сами согнутся». Ты сказал только это, но мне сразу полегчало – дело пошло на лад. Позже, уже в «Ленкоме», когда я начал играть Керубино в «Безумном дне, или Женитьбе Фигаро», перед выходом на сцену я стоял за кулисами ни жив ни мертв, и от волнения меня частенько подташнивало. «Да всё нормально! – говорил ты. – Или считаешь, что Керубино, мальчишку, попавшего в этакую передрягу, не может с перепугу тошнить?» А в одном из спектаклей у нас была сцена вдвоём: ты сидел, я подошел, присел, положил голову тебе на колени и замер. Ты выждал паузу, понял, что я молчу от страха, и тихо мне на ухо сказал: «Сынок, а ты говорить-то будешь?». Ты всегда умел вернуть мне спокойствие и уверенность.

Уже окончив театральный вуз и поступив в «Ленком», я вдруг надумал послужить в армии. Это было спонтанное решение. Ты не был этим доволен и – впервые – стал меня отговаривать. Но я, воспитанный на советских фильмах, не считал патриотизм зазорным, служба казалась мне делом правильным и важным. Я стоял на своем и, кстати, не жалею об этом. Когда все время живешь в семье, в тепличных условиях, где о тебе заботятся, стать самостоятельным можно только вдали от дома, от родных. Там мне открылся совсем другой мир. Раньше я был стеснительным, неуверенным, а вернувшись со службы, повзрослел, начал ругаться, курить, на что ты хмурился и нарочито сплевывал.

Ты приезжал ко мне в город Ковров, где я служил, за двести километров от Москвы. Ты не любил ездить зимой, без зимних шин, но всё равно садился за руль и ехал, несмотря на мои строгие запреты: «Если еще раз приедешь, останусь на сверхсрочной». – «Сынок, я же волнуюсь, как ты здесь живешь», – отвечал ты и вновь приезжал, привозил гостинцы, которые мы с ребятами сразу же съедали. Ты принимал сердечное участие во всей моей жизни. И я всегда чувствовал себя под твоей мощной защитой, которая для меня, наверное, самое важное в жизни. Мне кажется, ты и сегодня рядом со мной. Например, когда у меня что-то идет не так, я включаю телевизор (сколько раз такое было!), а на экране – какой-нибудь фильм с твоим участием. И я вижу твое лицо!

Демобилизовавшись, почти сразу я привел в дом будущую жену: «Знакомьтесь, это Алехандра, она будет жить здесь». Конечно, был шок – это теперь я вас с мамой понимаю, а тогда не понял. Алехандра – из Чили, училась в Москве на врача, кое-как говорила по-русски, была худенькая и вроде такая несчастная… Ты никак не мог запомнить ее полного имени – очень-очень длинного, состоявшего из имен чуть не сорока родственников. В конце концов стал звать её просто Сашей. Поскольку Алехандра была иностранкой, на меня сразу решили навесить клеймо невыездного, но у тебя был слишком большой авторитет, и обошлось. Потом у нас с Алехандрой родился сын, Евгений, мы стали жить семьей отдельно от вас, и тут во мне окреп мужской деспотизм: жена должна успевать и обед готовить, и в доме убирать, и за сыном смотреть… Но вы с мамой взяли её сторону и очень нам помогли.

Внука ты боготворил, просто трясся над ним. Но отправляясь с ним на прогулку, каждый раз спрашивал: «А не боитесь, что я его потеряю?» Когда мне было года три, ты катал меня в санках, задумался, и вдруг тебя догоняет прохожий: «Мужик, ничего не потерял, нет?» Ты оглянулся – ба! – в санках никого: я сижу в сугробе, метрах в пятидесяти позади. Вот об этом случае ты и вспоминал. Бывало, выйдешь во двор с коляской, покатаешь немного и зовешь на помощь: «Боюсь, сосулька с крыши свалится или машина из-за угла вынырнет – и не успею я свое золотко защитить». Уже тогда ты неважно себя чувствовал.

Самое ужасное: перед гастролями «Ленкома» в Германии, где у тебя остановилось сердце, мы с тобой крепко поругались. Я поссорился с женой, ты попытался вмешаться, но я тебя не слышал. Мы ведь всегда думаем, что будем жить вечно и что с нашими близкими никогда ничего плохого не случится. Страшно подумать, что на той ссоре нашим отношениям мог наступить конец. Тогда, в Германии, ты провел в коме девятнадцать суток… Врачи решились на аортокоронарное шунтирование, но нас с мамой – она тут же примчалась из Москвы – честно предупредили: «Готовьтесь к худшему: один шанс из тысячи». И этого одного шанса хватило: Бог подарил тебе еще пять лет жизни, а нам – пять лет жизни с тобой.

Вскоре ты вновь играл на сцене – в «Поминальной молитве». Кинокартин снималось тогда мало, но даже и в период всеобщего затишья ты успел сняться в двух лентах Георгия Данелии – «Настя» и «Паспорт».

Тогда в стране появились видеомагнитофоны, и это техническое новшество тебе подарили. Мы не сразу смогли подключить его, а когда наладили, брали у приятелей кассеты и смотрели каждый вечер. Так мы открыли для себя мировое кино. Фильмы попадались разные. Были и очень хорошие, и не особенно хорошие, а еще – фильмы ужасов. Мы смотрели их, каждые пять минут останавливали и выходили на лестничную клетку курить, потому что было страшно. Там успокаивались и шли смотреть дальше…

А в тот день я заехал к вам утром – за мамой, мы собирались с ней на рынок. Обычно в это время ты уже вставал, а тут всё лежал и попросил только: «Купите чего вкусненького». После рынка я сразу умчался по делам, пообещав заскочить к вечеру, чтобы отвезти тебя в театр. Мама потом рассказала: ты был раздражителен, даже сердит, отказался от завтрака, жаловался, что не можешь взять себя в руки. Собираясь в театр – в тот вечер давали «Поминальную молитву», – надел рубашку, взялся за брюки, вдруг пошатнулся, упал – и в одну секунду тебя не стало.

А зрители торопились на спектакль с Леоновым в главной роли.

Когда объявили о случившемся, никто не сдал в кассу билета, никто не ушел из театра. Люди долго стояли у здания «Ленкома», объединенные общим горем, со свечами в руках…

Чем дальше тот день, тем острее чувство, что в суете повседневных дел мы с тобой, отец, о многом не договорили – не успели. Я очень скучаю по тебе. Мне не хватает твоей родительской заботы, твоей любви, которая согревала меня и защищала от всего. Возможно, мои детские комплексы заслонили что-то важное в наших отношениях, и я не додал тебе своего внимания… Вернуть бы то время, сесть на уютном нашем диване, обнять тебя бережно и тихо сказать: «Что-то давно мы по душам не говорили». И выложить всё-всё, без утайки, и про мою жизнь, и про жизнь твоих внуков (ведь теперь у тебя есть еще и внучка Анечка, и внук Мишенька, а у меня – другая семья), зная, что ты поймешь – и не осудишь.

Но зови не зови – разве докричишься. Только память – тот мостик, по которому я ухожу к тебе.

Книге этой, конечно, не заменить живого разговора, но все же, все же… Давай поговорим…


Жаль, что ты не смог увидеть многих моих ролей. На сцене. На экране. Я никогда не хотел, чтобы нас сравнивали. Хотя частенько слышал: «Ну-у, до отца тебе далеко». Признаюсь, это здорово выбивало из колеи. Ты великий артист, кто же спорит. Но у каждого свой путь.

Сегодня я состоявшийся актер театра и кино, Заслуженный артист Российской Федерации. «Главный папа страны» – так называют меня зрители. Самая известная моя кинороль – психотерапевт и многодетный отец Сергей Васнецов в популярном сериале «Папины дочки». Сериал этот многое изменил в моей жизни, дал мне огромную актерскую практику. За шесть лет мы сняли двадцать сезонов, и практически ежедневная работа на съемочной площадке закалила и одновременно раскрепостила меня. Проект четыре раза получал премию «ТЭФИ», а лично я стал в 2009 году обладателем украинской народной премии «Телезвезда» в номинации «Любимый актер»… У сериала огромная аудитория поклонников, да и как может быть иначе, ведь это добрый фильм о большой и дружной семье, понятный каждому. На гастролях ко мне неизменно подбегают мальчишки за автографами, интересуются моими «дочками», просят их телефоны, хотя девчонки давно уже выросли, и некоторые из них уже сами – мамы, и, значит, я – «дедушка».

Не так давно снялся и в сериале «Зорге» в роли известного разведчика, соратника Рихарда Зорге Макса Клаузена.

Я все так же играю на сцене «Ленкома». Рад, что у меня были роли в спектаклях «Визит дамы», «Королевские игры», «Дона Флор и два ее мужа»… Значимое в моей творческой жизни событие – встреча с режиссером Александром Морфовым и роль в его ленкомовской постановке «Пролетая над гнездом кукушки», которой я горжусь. Кроме того, я участвую в антрепризах. Комедии «Последний шанс», «Милая моя», «День дурака», «Что случилось в зоопарке», «Ангелы на карнизе» (режиссер Валерий Гаркалин), «А вы все трое – мой отец?» – лишь некоторые из моих спектаклей. В них я выхожу на подмостки со звездами российского театра и кино – Татьяной Кравченко, Олесей Железняк, Татьяной Орловой, Вячеславом Манучаровым и другими. Это приятно и радостно – появляться на сцене в столь блестящем актерском составе.

С антрепризами я много гастролирую по стране и часто думаю о том, что езжу по твоим следам. Устаю от поездок, но мне это нравится. Такова актерская жизнь, она состоит из подъемов и провалов, и достойно их переносить мне удается, в том числе благодаря тебе, папа, твоему примеру, твоему отношению к профессии.

Для меня очень ценен твой актерский опыт. Я помню, как ты работал с текстом, отрабатывая каждое слово. И сегодня я так же готовлюсь к роли. Для меня важно прийти на репетицию готовым, с разобранным материалом, представляя, что режиссер может предложить разные варианты, а я, в свою очередь, могу предложить свои. Совместная с режиссером работа – и есть самое интересное, суть творческого процесса. Конечно, для этого необходимы взаимопонимание, уважение, доверие, что, к сожалению, случается не всегда. Я уверен: для актера встретить «своего» режиссера – все равно что вытащить счастливый билет.

Случается, меня одолевают сомнения, возникает неудовлетворенность: хочется все бросить, уйти из театра… И я снова вспоминаю тебя. Ты всегда рядом, незримо помогаешь своей доброй энергетикой. Так когда-то возникли и «В списках не значился», и «Поминальная молитва», и «Вор» – спектакли, с которых началась моя театральная карьера. А в период простоя в театре меня вдруг пригласили на телевидение, вести программу «Болезни – нет» (мы отсняли 200 передач, к нам приходили «звезды», рассказывали о своих болячках); вел я и популярную передачу «О самом главном». Так же неожиданно и вовремя пришло приглашение в сериал «Папины дочки»… В радости ли, в беде – ты всегда со мной. А я до сих пор очень боюсь тебя подвести, совершить поступок, который тебе не понравился бы, но, надеюсь, что ты был бы доволен мной…

Удивительно, как иногда роли приводят меня к тебе. Несколько лет назад мне удалось отхватить настоящий кусок счастья: Георгий Данелия предложил озвучить твоего Уэфа в фантастическом мультфильме «Ку! Кин-дза-дза». С этой работой передо мной открылся целый неведомый мир! А еще я играл тебя, актера Евгения Леонова, в телесериале о дрессировщице Маргарите Назаровой. Там рассказывалась история создания «Полосатого рейса», и я повторил твой подвиг: сидел намыленный в ванне, а тигр тыкался в меня мокрым носом. Было страшно и одновременно очень интересно!

Любую работу – озвучивание, съемки в эпизоде или сериале – я воспринимаю серьезно. За каждую новую роль берусь с трепетом…

Твой любимый внук Женя – тоже актер. С девяти лет он живет в Стокгольме с мамой, Алехандрой. Он хорошо поет (это у нас семейное) и играет на гитаре в собственной группе, пишет музыку. А сейчас еще и выучился на переводчика – не хочет сидеть сложа руки в ожидании своей роли и своего режиссера. Женя помнит тебя, рассказывает, например, о том, как при тебе у него выпал первый молочный зуб, и еще о том, как ты подарил ему теннисную ракетку и тем самым заинтересовал спортом… А недавно у Жени родился сын Мио, так что я теперь дедушка, ну а ты – прадедушка.

Знаешь, я постоянно чувствовал твое присутствие в своей жизни, даже когда ты находился на съемках, на гастролях. Тебе всегда была интересна моя жизнь, ты откликался на то, что меня волновало. И я доверял тебе. Думаю, мне удалось выстроить подобные отношения с сыном, несмотря на то, что мы давно живем в разных странах. И сейчас, когда он стал взрослым, я чувствую, что наша внутренняя связь еще больше укрепилась, мы с полуслова понимаем друг друга.

Почти в пятьдесят лет у меня началась, можно сказать, новая жизнь – второй брак, маленькие дети… Моя жена Анастасия – друг, единомышленник, опора. Она продюсер, окончила консерваторию, ее отец – известный композитор Игорь Якушенко (написавший, в частности, музыку к фильмам «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен» и «Зеленый фургон»). Мы встретились в театре, Настя пришла с друзьями на мой спектакль «Визит дамы». После спектакля она подошла ко мне поблагодарить и сказала, что буквально поражена мной. Ее красота и столь приятные сердцу артиста слова произвели на меня впечатление, я пригласил ее на спектакль «Пролетая над гнездом кукушки» – и понеслось… Так я в прямом смысле нашел своего зрителя – любимую жену! Детей своих мы зовем «дедушками» – из-за сходства с тобой, папа… Дочка Анечка – натура творческая, ходит на мои спектакли, занималась балетом, но актерские гены таки взяли свое. Моя теща Вера, ты и я – актеры, как тут не пойти по стопам! Надо сказать, читает Аня замечательно, учит быстро и много. Но ни в какие театральные кружки мы ее не отдаем сознательно: боимся штампов, которые хватают дети мгновенно. Пусть уж как чувствует, так и выражает свои эмоции. Она отлично держит аудиторию, обожает разговаривать с людьми и на моем юбилее на радость всем устроила свой двухчасовой творческий вечер. Миша любит читать, размышлять – может, в тебя, а может, в твоего брата, дядю Николая… Сын мечтает стать президентом. В этом году пошел в первый класс. Все ему дается абсолютно легко, даже успевает заниматься футболом.

Мне нравится проводить время с детьми. Мы всегда найдем чем заняться. Например, я научил Мишу играть в шахматы, и он уже лихо меня обыгрывает. Сегодня я не очень расстраиваюсь, когда у меня отменяется какая-либо работа. Это свободное время я всегда рад посвятить своей семье.

Все наши дети и даже обе мои жены, бывшая и настоящая, общаются и часто видятся, несмотря на расстояния и границы. Я стараюсь быть строгим отцом, но жена меня ограничивает. Настя более деликатна в каких-то вопросах и потому следит, чтобы я не наделал ошибок.

Вспоминая детство, я всякий раз ловлю себя на мысли, как же мне повезло: у меня был добрый и любящий отец. Про любовь можно красиво говорить, а можно проявлять любовь делом. Ты никогда не декларировал «я люблю тебя», ты просто на самом деле любил. И семья для меня – в первую очередь твой образ. Я хочу, чтобы и мои дети видели во мне надежный тыл. Как и ты, я стесняюсь говорить им о любви, но стараюсь поступками показать ее, стремлюсь передать им твою и мою сердечность, тепло наших с тобой сердец. Думаю, это и есть самое важное…

> Твой сын Андрей Леонов

## Письма сыну

> Литературная запись Нинель Исмаиловой

### Вместо предисловия

Два обстоятельства хотел бы я поведать читателю, который возьмет в руки эту книгу.

Первое: мою книгу написал не я, вернее, не только я.

Дело было так: одно московское издательство предложило мне написать книгу в серии «Мастера искусства – молодежи». Возникла пауза, такая большая сценическая пауза – немая сцена! – но я не отказался. Поскольку я пел, не умея петь, и даже пел перед изумленным Дмитрием Дмитриевичем Шостаковичем его сочинение к фильму «Москва – Черемушки», не попадая ни в одну ноту, то я и на этот раз на что-то надеялся. Я стал рассказывать своим друзьям об этом предложении. Все в недоумении пожимали плечами: как, мол, так, книгу написать, легко сказать. Я и сам это понимал. Но у меня есть друг – Нинель Хазбулатовна Исмаилова. Она журналист. Мы с ней двадцать лет беседуем об искусстве, о жизни, об Андрюшках. У меня есть сын Андрей, и у нее есть сын Андрей, и они тоже дружат; и считается, что я их балую, а она их воспитывает, а когда я их воспитываю, она их балует. Поэтому мы вместе сделали телевизионную передачу для родителей «О пользе смеха в воспитании». А еще раньше она написала обо мне книгу, которая вышла в издательстве «Искусство». И если я затрудняюсь ответить на какой-нибудь вопрос о своем творчестве, я звоню ей – и все проясняется. И вот я ждал, что скажет она.

Она улыбнулась и сказала: «Хорошая книга может быть знаешь какая?» – Я не знал. – «Письма сыну».

Возникла пауза. Все, кто был в комнате, переглянулись. Большая пауза, которую в кинематографе принято забивать дикторским текстом. Дело в том, что я по своей актерской профессии много разъезжал и всегда писал письма сыну, и когда он был совсем маленький, и когда вырос. Многие письма сохранились, но я понимал, конечно, что для книги надо писать заново – нужен иной, не внутрисемейный масштаб разговора о жизни и творчестве, и надо попытаться сформулировать свое кредо. Немая сцена кончилась, и мы договорились о беседах, которые стали записывать на магнитофон. И работа пошла.

Так образовалась эта литературная семья, которую скрепила круглая печать издательства.

Второе: эта книга – не мемуары в обычном смысле, хотя материалом для нее послужили мои жизненные наблюдения, встречи, разговоры, впечатления. Изложены они подчас как воспоминания, но не хронология определяет последовательность событий и фактов моей жизни, а логика размышлений, обращенных к сыну – школьнику, студенту, артисту, солдату. Мне кажется, подлинная цена наших знаний о жизни обнаруживается не сразу; с годами в сознании расширяется значение того или иного события, ибо память соединяется с новыми впечатлениями. Человеческая память не сундук со старьем, мы помним то, что не теряет для нас смысл, а стало быть, связано непосредственно с сегодняшним чувством.

Евгений Леонов

### Письма школьнику

Ленинград. 27.IX.74

Андрюшенька,

только положил телефонную трубку – и сразу захотелось еще что-то сказать. Глянул на часы – полночь. И вот пишу. Однако ты хорош, сыночек, специально, что ли, ждал, пока уеду, чтобы по телефону сказать о своем решении поступать в театральное – то ли шутка, то ли слишком серьезно…

Радуюсь ли я, что ты хочешь стать актером? Радуюсь, это укрепляет наше родство, ибо нет ничего выше духовного братства. Но сказать по совести, это меня и пугает – труден актерский путь. Мое упущение, ошибка, что моих трудностей ты не знал. А ведь есть только одна цена в искусстве – беспощадность к себе. Ах, сынок, я в смятении. Я подумаю. Я напишу тебе.

Отец


Ленинград. 28.IX.74

Андрей,

остаюсь в Ленинграде на две недели, поэтому буду писать длинно, буду писать тебе каждый день.

Я не собираюсь умирать – мне еще нет пятидесяти. Я работаю и буду падать, и подниматься, и ошибаться, и мучиться, как я радовался, и мучился, и переживал всегда… Я просто хочу тебе, а может, и твоим товарищам, и не только тем, кто будет работать в искусстве, рассказать о том, как я падал и счастлив был, как я работал, с кем встречался, кого терял, приобретал…

Может, тебе моя жизнь в театре представляется каким-то восхождением. Со стороны многим кажется: вот счастливчик, который постепенно, но все время вперед шел, поднимался. Ты знаешь, у меня есть такие «санитарные дни», я сам их так назвал. Живу, живу, а потом начинаю думать: что же я сыграл? и что это для меня? а не похожие ли это роли? Иной раз не могу понять – хорошо что-то или не так хорошо… Смотрю свой фильм, свою роль, вроде что-то нравится, а вроде и похоже на то, что было в предыдущей роли… Если я еду куда-нибудь, я не скучаю, потому что беседую сам с собой. В поезде – кто книжку, кто что, а я вытаращусь в окно и начинаю о чем-то думать, о своей жизни. Даже сегодня вот проснулся в семь часов и до девяти лежал и обдумывал свою жизнь и скоро, конечно, на искусство перекинулся… Фальстафа хочу сыграть. А что будет, сумею ли? Часто я считал, что неправильно что-то у меня в жизни складывается, искал выход. Молодыми актерами ходили мы до ночи от театра (Театр имени Станиславского на улице Горького) до моего дома (недалеко от площади Маяковского), приходили ко мне ночевать, неделями не расставались – и все мы по улице идем, и спорим, и разговариваем о нашей профессии. Сейчас в театрах полегче: молодые ребята роли получают с ходу, а тогда было сложнее – то ли пьес ставили меньше, то ли совсем мы были беспомощные, и я в частности. После училища год я был в Театре Дзержинского района, а с сорок восьмого – в Театре имени Станиславского, а первую большую роль – Лариосика в «Днях Турбиных» – я получил в пятьдесят четвертом…

Понимаешь, я начинал свою театральную жизнь в суровое время, был момент, когда театры закрывали, закрывались киностудии. Естественно, что в театрах было не совсем хорошо. Я даже помню нашу директрису – она до театра была прокурором, то ли судьей – тогда это было возможно… Спектаклей ставили мало, а выпускали почтовые открытки и бумагу для писем с фотографиями из наших спектаклей. Это такой доход приносило, что спектакли и не нужно было ставить. Так вот, эта женщина, директор Театра имени Станиславского, при проведении очередного сокращения все на меня посматривала.

В течение скольких лет я, кроме массовок, ничего не играл. А потом пришел Яншин, прекрасный артист Художественного театра, стал главным режиссером Театра имени Станиславского, и при нем я первые годы тоже ничего толком не играл. У меня стало появляться сомнение: правильно ли я сделал, что пошел в искусство… И были мысли бросить это дело совсем, хотя мне казалось, что я люблю очень театр. В том году мы поставили только один спектакль. Мы его даже, пожалуй, года два ставили – «Чудаки» Горького. Яншин ставил, и больше ничего не репетировали. Можно сказать, я был готов отступить, почти отступил… Что значит отступить? Это когда человек не использует свои силы до последнего.

Вот ты говоришь мне: «Не знаю, хватит ли сил, получится ли, и вообще…» Голос твой мне не нравится. Ты что, неудачи боишься? А я, по-твоему, не боюсь? Искусство – риск, для народного артиста и для тебя, делающего первые шаги, искусство – риск. Если ты надеешься обойтись без синяков и шишек, оставь это дело, не начиная.

Я помогу тебе, у нас впереди почти два года. Ты еще в девятом классе – будем заниматься, подумаем о репертуаре для тебя, посоветуемся, это чертовски важно – свой репертуар, в нем артист лучше, чем он есть.