# Игры настоящих мужчин. Юмористические рассказы

Валерий Ковалев

Каждый молодой человек должен послужить в военно-морском флоте. А именно - в подплаве. Там дают вино, красную икру и шоколад, по утрам делают физзарядку, а вечером гуляют под барабан. Ну и конечно занимаются модным сейчас экстримом в морях и океанах. На флоте всегда весело до упада -мама не горюй. Свидетельство тому, эти рассказы,байки и стихи, написанные автором с натуры.

Содержит нецензурную брань.

Не служил бы я на флоте, если б не было смешно.


(из морского фольклора)


Игры настоящих мужчин


После очередного возвращения с моря, а это было накануне воскресенья, замполит нашего подводного крейсера Башир Нухович Сокуров, дабы поднять боевой настрой моряков, организовал в экипаже соревнования по перетягиванию каната.


Этот вид спорта культивировался на флоте издавна и по популярности стоял тогда на втором месте после забивания козла. Были сформированы две команды, в одну из которых включили личный состав БЧ-5 (механиков), а во вторую мореходов из так называемых «люксовых» подразделений, куда входили минеры, радиометристы, химики и прочая флотская аристократия.


В качестве приза командование выделило ящик сгущенки. Победившей считалась команда, трижды перетянувшая противников.


Боцмана притащили мягкий швартов, растянули по пирсу и намалевали там разграничительную линию. Затем с разных сторон за него ухватились атлеты и по знаку замполита стали тянуть в разные стороны. Поскольку с каждой из них действовало по два десятка крепких парней, можно представить, какова была тяговая сила. Швартов натянулся как струна и с переменным успехом медленно полз то в одну, то в другую сторону. Все это сопровождалось восторженными криками и улюлюканьем многочисленных зевак с нашей и соседней лодки.


Большинство прочило победу команде люксов, в которой находились все корабельные швартовщики во главе с экипажным силачом Ксенженко.


Однако ни тут-то было. Поднаторевшие в таскании кабелей при приеме электропитания с берега, механики оказались сильнее. Через несколько минут канат неумолимо пополз в их сторону. Этим маслопупы не ограничились и по знаку командира БЧ-5 рванули канат в сторону. Часть люксов повалилась на пирс, а остальные, во главе с матерящимся Ксенженко, были утянуты за роковую черту. То же самое повторилось еще дважды и механики уже предвкушали победу, когда выяснилось следующее. В то время как мы тупо тянули канат, хитрые механики особо не напрягались, ибо находящийся с их стороны конец оказался закрепленным за одну из "уток" пирса. Проделал это трюмный из числа болельщиков, по кличке «Желудок». В результате победа никому не досталась, хотя сгущенку у нас и не отобрали.


Кстати, этот трюмный был весьма оригинальным кадром. За давностью лет фамилию я его запамятовал, но отлично помню, что был он москвичом и внешностью напоминал херувима. На этом все его достоинства исчерпывались. Малый отличался ленью, отвращением к воде и небывалой прожорливостью. Но если с первой корабельные начальники худо-бедно справлялось, водобоязнь и чувство голода, у Желудка были неистребимы. Он никогда не умывался и постоянно что-нибудь жевал. Когда экипаж следовал в баню, грязнуля прятался и туда его тащили принудительно. Мыли тоже общими усилиями, награждая зуботычинами. В то же время аппетит Желудка мы всячески развивали, ибо он служил предметом своеобразного развлечения.


На флотилии между корабельными обжорами регулярно устраивались негласные соревнования, проводившиеся, как правило, на камбузе. В течение зимы наш "Гаргантюа" со значительным перевесом победил нескольких соперников из лодочных экипажей других дивизий и был допущен к встрече с местной знаменитостью. То был кок-азербайджанец с базового камбуза. В отличие от тощего Желудка весил он больше центнера и об аппетите сына гор в матросской среде ходили легенды.


По условиям соревнований, победителем считался тот, кто быстрее съест все то, что перед ним поставят.


Встреча состоялась после ужина в варочном цехе, когда мы стояли в камбузном наряде, при большом стечении желающих поразвлечься.


Весь день Желудка держали впроголодь, и он закатывал истерики. Однако, как только их с коком усадили за стол и перед каждым поставили по полному бачку котлет, успокоился и сразу же проглотил половину из них. Причем это были не те жалкие полуфабрикаты, что продаются сейчас, а настоящие флотские котлеты – сочные, из настоящего мяса и величиной с небольшой кулак.


Размеренно двигающий челюстями кок усилил их ход, но было поздно. С невозмутимым видом Желудок заглотал все оставшееся в его посудине, затем сыто рыгнул и продекламировал, "Еще бокалов жажда просит, залить горячий жир котлет!" После чего прямо из соска выдул целый чайник компота и ангельски улыбнулся. Азербайджанцу ничего не оставалось, как признать свое поражение.


В казарму мы возвращались затемно, гордые победой и бережно ведя под руки что-то жующего сонного победителя.


Воришки


Северодвинск. Беломоро – балтийская ВМБ. Бригада строящихся кораблей.


Наш экипаж завершает государственные испытания атомного подводного крейсера нового поколения, а между морями обретается в порту, на древней плавбазе «Иртыш».


В один из таких дней, нас с Витькой Допиро вызывают к помощнику командира, который сообщает, что мы назначаемся вестовыми в офицерскую кают- компанию, или как говорят на местном «эрго» – гарсунами.


Эта новость нас не особенно радует, и мы пытаемся отказаться под разными предлогами.


Но помощник непреклонен и уже на следующий день, облачившись в белые курточки, мы с приятелем кормим наших офицеров и мичманов в кормовой кают – компании плавбазы.


Это обширное помещение размером примерно в сорок квадратных метров, с длинным массивным столом в центре и вращающимися креслами вокруг. Вдоль его стен тянутся мягкие кожаные диваны, в углу стоит пианино, на иллюминаторах бархатные занавески. Рядом с кают-компанией небольшая подсобка (гарсунка), в которой хранятся бачки, термосы, столовые приборы и всякая дребедень, необходимые для кормления офицеров и мичманов.


Понемногу освоившись на новом поприще, мы внезапно уясняем целый ряд выгод для себя. Во – первых, по утрам не нужно бегать на зарядку. Во – вторых, после кормлений остается прорва свободного времени. В третьих – мы становимся обладателями множества продуктов, которые не поедают офицеры. Это масло, сыр, печенье и колбаса. Короче для нас с Допиро наступили золотые деньки.


Мы всласть отоспались, питались в основном деликатесами и здорово набрали в весе. Как всякий уважающий себя «гарсун», с помощью умельцев с плавбазы Витька сделал себе несколько флотских наколок и отпустил усы. Один раз в неделю нас увольняли в город, где за полученные от интенданта деньги мы покупали для офицерского стола различные фрукты и сладости. Почти всегда оставалось и на бутылку портвейна, которая неспешно распивалась в укромном месте.


После ужина, занеся ребятам в кубрик что-нибудь из продуктов, мы уединялись в кают-компании, где Витька овладевал искусством игры на пианино, а я с увлечением читал «Морские сборники», которые выпрашивал у офицеров. Однако вскоре наша райская жизнь нарушилась.


Стали пропадать вареные яйца, которые мы каждый вечер получали на завтрак для офицеров и мичманов. Хранились они в подсобке, в стоявшем на палубе большом лагуне. Ключи от нее были только у нас. За ночь исчезало до десятка и никаких следов.


По утрам, обделенные полагающимся им по приказу Главкома продуктом, командиры начинали брюзжать и выражать нам свое недовольство, требуя этот злосчастный эмбрион. Причем делали они это не от скупости, а из принципа, положено – отдай.


И неважно, что зачастую яйцо не съедалось, оставаясь сиротливо лежать на тарелке. Оно должно быть выдано. Такой вот порядок.


Несколько раз мы выходили из положения, выпрашивая недостающие яйца у коков на камбузе, однако кражи не прекращались. Неуловимые воры продолжали разрушать наше благополучие.


Ими оказались крысы. В один из поздних вечеров, мы как обычно сидели в кают-компании. Виктор проявлял отснятую накануне фотопленку, а я, сидя на диване и дымя папиросой, размышлял, как изловить вора. Свет у нас был вырублен, а в подсобке горел. Внезапно там послышался какой-то шорох и у стоящего на палубе лагуна, до верху наполненного яйцами, появилась огромная крыса.


Я легонько толкнул приятеля в бок и указал пальцем в сторону подсобки. Поводив усатой мордой по сторонам, грызун ловко взобрался на лагун и носом столкнул с него одно яйцо. Затем спрыгнул вниз, обхватил его лапками и опрокинулся на спинку. Тут же откуда-то появились еще две крысы поменьше, которые зубами ухватили ворюгу за хвост и потащили его в дальний угол подсобки.


Там вся компания носами затолкала яйцо за отставший плинтус и вновь вернулась к лагуну. На наших глазах крысы проделали эту операцию еще несколько раз и исчезли, как только почувствовали неладное. Плинтус мы тут же укрепили и долго обсуждали увиденное.


То, что эти грызуны очень умны, не новость. Однако, чтобы дать такое представление, нужен и богатый опыт. Не иначе, как та крыса была ветераном судна, может быть еще с военных времен.


После этого случая кражи прекратились, но было поздно – «хлебных» должностей нас лишили и вновь водворили на лодку. Чтоб служба раем не казалась…


Наколки


– Во-во, именно так и малюй, – встряхнув вороным чубом, затягивается беломориной Жора Юркин и стряхивает пепел в иллюминатор.


Высунув кончик языка, и сощурив прозрачные глаза, экипажный художник Витька Бугров, макая в пузырек с черной тушью умыкнутое у штурманов стальное перо «рондо», изображает на листе кальки свой очередной шедевр.


На нем силуэт атомной подводной лодки, на фоне «розы ветров» и земного шара, а внизу, витиевато выполненный вензель «КСФ»


Потом все это будет перенесено на предплечье очередного клиента, обколото тремя, связанными вместе иглами и станет подтверждением его славной службы в подплаве Северного флота.


Этот самый клиент и мой ближайший друг Витька Допиро, сидит напротив Бугрова, шевелит кошачьими усами и с интересом пялится на шедевр.


– Слышь, Бугор, – уважительно обращается он к художнику. – А ты можешь изобразить кочегара, как у боцмана на жопе?


– Могу, Витек, могу, – мечтательно бормочет тот и принимает от Жоры дымящийся бычок.


У боцмана, мы видели в бане, на левой ягодице выколот забавный кочегар в тельнике, в руках у которого исчезающая в определенном месте кочерга, а на правой, вырывающиеся оттуда клубы пара. При ходьбе все это приходит в неповторимую гармонию и вызывает у зрителей неописуемый восторг.


Наколки на всех флотах мира существуют со времен Колумба, и наш, Северный, не исключение. Они есть у многих офицеров, мичманов и даже адмиралов. Не так давно на лодке побывала комиссия из Москвы, возглавляемая Главкомом, и на пальцах одного из сопровождавших его адмиралов было выколото «ВАСЯ».


– Ну, вот и все, – удовлетворенно хмыкает Бугор, и мы с интересом рассматриваем его очередное творение.


– Молоток! – хлопает художника по плечу Жора и, аккуратно свернув кальку, передает ее Витьке.


На следующий вечер, после ужина, мы втроем – Жора, Витька и я, идем в плавбазовскую баталерку. Там нас уже ждем местный спец по наколкам – Степка Чмур.


– Ну че, принесли? – вопрошает он и кивает на стоящие у стола «банки».


Мы молча усаживаемся, Витька поочередно извлекает из-за пояса наполненную доверху плоскую флягу с «шилом», а из кармана, исполненный Бугром рисунок.


– Тэ-экс, поболтавв руке посудину, разворачивает Степан кальку. – Путевая трафаретка. Колем?


– Ну да, – солидно кивает Жора, а Витька с готовностью стягивает с плеч робу вместе с тельником.


На выпуклой груди, справа, у него уже красуется Нептун с русалкой, наколотые еще в учебке, а на правой, хорошенькая головка девушки.


Между тем Чмур готовится к операции, и на столе поочередно возникают многоцветная шариковая ручка, плоская жестяная коробка с иглами и флакон с синего цвета густой жидкостью.


– Личная рецептура, – свинтив с него крышку, сует Степка флакон в нос Витьке. – Жженая резина, спирт и чернила.


– А я от нее, того, не гигнусь? – с сомнением нюхает тот смесь.


– Не ссы, Витек, – подмигивает ему Чмур. – Все будет как в лучших домах ЛондОна! Садись-ка ближе.


Верить Чмуру можно. Добрая половина плавбазовских щеголяет мастерски исполненными им наколками, и у Степана нет отбоя от ценителей художественной росписи.


Допиро с готовностью усаживается рядом с мастером, тот хватает его за руку и, поглядывая на рисунок, быстро воспроизводит его синей пастой на левом предплечье.


– Ну, как?


– Глаз – алмаз, – пододвигаемся мыс Жорой ближе и цокаем языками. Давай, Степ, запыживай.


Насвистывая какую-то мелодию, Чмур достает из ящика стола индивидуальный пакет, отрывает кусок бинта и обильно смачивает его спиртом. Потом то же самое проделывается с иголками, и таинство начинается.


– Т-твою мать, – шипит побелевшими губами Витька, и на его лбу выступает пот.


– Ниче, – строча макаемыми во флакон иглами по контуру рисунка на руке, -тянет Чмур.


Из возникающих проколов струится кровь, которую, время от времени, он промокает бинтом. Зрелище не для слабонервных, и мы с Жорой закуриваем.


– И мне, – хрипит Витька, и я даю ему несколько раз затянуться.


Минут через пять Степа откладывает иглы в сторону, дает Витьке немного отдохнуть и тоже тянет из пачки сигарету.


– А вот вам военный анекдот, – окутывается он дымом. – Наш боцман рассказал.


Притаскивают, значит в госпиталь после боя моремана. Конец осколком оторвало. Кладут на стол, врач зашивает, что осталось, а операционные сестры, видят на обрубке наколотые буквы «..ля». Приходят после операции в палату и интересуются «товарищ краснофлотец, а что у вас на пипке было написано? Валя, Оля или Юля?»


Тот посмотрел на них и говорит – там было написано «Привет ивановским ткачихам от моряков Севастополя».


-Га-га-га ! – корчатся все от смеха, и Жора давится сигаретой.


Потом таинство продолжается.


Спустя час работа завершена, и на багрового цвета Витькином предплечье, красуется синяя наколка.


– Да, сделано путем, – после тщательного осмотра констатирует Жора.


– Какой разговор, – пожимает плечами Чмур, и еще раз протирает спиртом свое творение. Через пару дней опухоль спадет, и все будет в ажуре.


После этого мы разливаем остатки в извлеченные Чмуром кружки, разводим водой из крана и «обмываем» наколку.


На следующее утро у Витьки поднимается температура, и мы тащим его после подъема флага в корабельную санчасть.


– Докололись, мать вашу! – возмущенно орет на нас лодочный врач Алубин, и, осмотрев больного, сует ему горсть таблеток. – Пей!


Впрочем, орет он не совсем искренне. У старшего лейтенанта тоже имеется наколка. Причем весьма импозантная и выполненная цветной тушью.


Затем док что-то черкает в журнале приема, определяет Витьке один день постельного режима, а мы уходим на лодку.


В следующую субботу, в окружении прочих интеллектуалов, Допиро целеустремленно «забивает козла» в кубрике, к Чмуру отправляются еще два клиента, а великий художник Бугров, в окружении почитателей его таланта, живописует на кальке, готовящегося к претворению в жизнь кочегара.


Боевое содружество


Погожее летнее утро. Синь залива под солнцем, легкий туман над водой.


На обширном пустом причале, у высокого борта плавбазы, стоит военный, крытый тентом грузовик и короткий строй моряков, во главе с мичманом. Напротив – молодой лейтенант со значительным лицом.


Лейтенант – командир штурманской группы, мичман – старшина команды, а шестеро матросов их подчиненные.


По приказу старпома группа занаряжена в командировку в Архангельск, для получения на базовых складах штурманского оборудования.


– Слушать меня, – грозно обводит всех глазами лейтенант. – В пути не курить, похабных песен не орать и вести себя достойно. Ясно?


– Я-ясно, – тянут моряки, переминаясь с ноги на ногу.


– Тогда, все в машину, – смотрит офицер на часы и вместе с мичманом направляется к кабине.


Через минуту, урча двигателем, грузовик катит в сторону КПП, а из кузова скалятся веселые рожи.


– Хоть Архангельск поглядим, – гудит старослужащий, штурманский-электрик Серега Корунский и достает из кармана пачку «Примы».


– Ага, – поддерживает его приятель – боцман Вовка Осипенко и тянет из пачки сигарету.


Остальные довольно подпрыгивают на лавках и пялятся по сторонам.


Вскоре Северодвинск остается сзади, грузовик набирает ход и, ровно гудя мотором, несется по трассе.


– Жизня, – восхищенно шепчет рулевой-сигнальщик Иван Лука, выглядывая из кузова и озирая зеленые окрестности. – Щепка на щепку лезет.


– Кому что, а голому баня, – бросает кто-то из моряков и все хохочут.


Через час, замедлив ход, грузовик въезжает в Архангельск, направляется в сторону железнодорожного вокзала, а от него в сторону расположенных в небольшом лесу складов.


– Вот курва, а мы думали в городе, – недовольно брюзжат моряки, когда, миновав КПП с якорями на воротах, машина въезжает на их территорию.


– Значит так, – говорит лейтенант, когда все выгружаются. – Всем ждать меня в курилке, – тычет рукой в сторону небольшой площадки с вкопанной под сосной бочкой и лавками. – Осипенко, остаешься за старшего.


После этого они с мичманом идут в сторону административного здания, а моряки направляются к бочке.


Там, на лавке, со скучающим видом сидит мордастый старшина и что-то тихо насвистывает.


– Звидкиля, причапали ? – лениво интересуется он и сплевывает на песок.


Когда узнает, откуда, – уважительно кивает головой и пожимает всем руки.


– А мы ось тут, припухаемо, – кивает на разбросанные меж сосен склады. – В обслузи так сказать.


– В город как, часто пускают? – интересуется Славка Гордеев.


– Та почитай кожный день, – пожимает плечами старшина. Увэчери морэ на замок и впэрэд.


– Клево устроился, – подмигивает своим Серега Алешин. – Типа «люблю море с берега, корабль на картинке».


Те толкают друг друга локтями и дружно гогочут.


– Слухайтэ, хлопци, а у вас жетоном «За дальний поход» нельзя разжиться? – интересуется мордастый. Скоро ДМБэ, а у мэнэ нэма.


– А цену знаешь? – переглядываются Корунский с Осипенко.


– Ну да, четвертной.


– И пол кило шила, с закусью, – поднимает вверх палец Осипенко. Найдешь?


– Якый разговор, – расплывается в улыбке старшина. Я ж старший баталер.


В это время из здания появляется мичман и машет морякам рукой.


– Так, где нам тебя искать? – встает с лавки Корунский.


– Он у той халабуди, – кивает старшина на виднеющуюся за соснами бетонную постройку с плоской крышей.


– Добро, – отвечает Серега, и все идут к мичману.


Затем вместе с ним они получают на ближайшем складе несколько зеленых ящиков и шкатулок, несут их к машине и бережно загружают в кузов. Вскоре появляется лейтенант и сообщает, что нужно будет задержаться на пару часов. Нету какого-то начальника ведающего выдачей хронометров и биноклей.


– Корунский, – бросает он Сереге. – Перекусите тут сухпаем, а мы с мичманом съездим в город, пообедаем.


Когда начальство выходит за ворота, моряки извлекают из кузова армейский сидор с продуктами, Осипенко раздергивает горловину и достает оттуда пачку галет и две банки – с тушенкой и соком.


– На, братишка, подрубай, – вручает их шоферу. – А заодно присмотри за ящиками. Идет?


Молодой матрос, судя по виду первогодок, сглатывает слюну и с готовностью кивает головой. А вся компания, вернув сидор на место, направляется в сторону склада за соснами.


Там прохладно, пахнет новым сукном, и за обитым жестью прилавком сидит мордастый, с развернутой «На страже Заполярья» в руках.


– О, швыдко вы! – откладывает он газету в сторону и, заперев наружную дверь, приглашает всех в подсобку.


– Хорошо живешь, – окидывают гости уютное помещение, сплошь заклеенное полуголыми красотками, с немецким «Грюндигом» на столе, тумбочкой и диваном у стенки.


– Так де ваш товар? – говорит старшина, когда все усаживаются.


– На, – говорит Корунский и протягивает ему блеснувший эмалью наградной жетон.


– С лодкой, – довольно бормочет хозяин и тщательно его осматривает.


После этого, спрятав жетон в карман, он извлекает оттуда новенькую двадцатипятирублевку, отдает ее Сереге и поворачивается к стоящей рядом тумбочке.


На столе появляется бутылка спирта, несколько граненых стаканов, шмат посыпанного крупной солью сала, пару луковиц и белый кирпич хлеба.


– Держи, – протягивает старшина Гордееву большую медную кружку, – налей вон воды из-под крана.


После этого спирт разводится в нужной пропорции, каждый выпивает свою долю и закусывает.


– Хорошее у тебя сало, хлебное, – с видом знатока констатирует Осипенко.


– Ну да, полтавское – кивает баталер, земляки угостили.


– А до вокзала отсюда можно как-нибудь поближе пройти? – интересуется Лука, разливая остатки спирта.


– А чего ж нельзя, – ухмыляется старшина. Прям за моим складом, в заборе, лаз. А за ним, скрозь деревья, тропка до железной дороги. Оттуда до вокзала минут десять.


– Ну, как, сходим? – вопросительно смотрит Лука на Корунского с Осипенко. – Пока начальства нету.


– Отчего ж, – берут те свои стаканы, – непременно.


Минут через пять, вытянувшись цепочкой, вся компания направляется по зеленой тропинке в сторону виднеющейся за деревьями железнодорожной насыпи.


– Серый, а Серый – спрашивает у Корунского Алешин. – А отчего на складах и в баталерках всегда одни хохлы?


– Хитрые потому что, – цвиркает слюной Корунский. – Вон и наш боцман, – кивает на Осипенко. – Почти все сало умял.


– Да пошел ты, – беззлобно огрызается тот. – Топай лучше быстрее, а то плетешься как вошь.


На вокзал моряки попадают со стороны перрона и с удовольствием глазеют по сторонам. А посмотреть есть на что.


Прям напротив центрального здания, на главном пути, отсвечивая на солнце новенькими вагонами, стоит поезд «Архангельск-Москва», у которого суетятся пассажиры.


У одного из вагонов слышен звон гитары, смех и молодые голоса. Большая группа, судя по всему студенты, в стройотрядовских курточках, разукрашенных взевозможными значками и надписями, готовится к посадке.


– Ты смотри, сколько девчат, – переглядываются моряки и подходят ближе.


При их появлении, окруженный почитателями патлатый гитарист задорно ударяет по струнам


Салага я-а, салага я-а,


На гражданске был стилягою,


А теперь зовусь салагаю!


орет он в сторону моряков и студенты радостно гогочут.


– Никак он это про нас, а Серый? – оборачивается Осипенко к Корунскому.


– Эй ты, композитор, кончай эту лабуду! – басит здоровенный Кондратьев и тяжело ворочает шеей.


Чубчик мой ристакратический,


Сбрит машинкой электрической,


Туфли были мелажевые,


Дали сапоги керзовые


надрывается певец, а двое вихляющихся рядом парней тычут в моряков пальцами и по очереди пьют из бутылки.


Мишка, выпиши ему, – кивает на патлатого Корунский.


Кондратьев делает шаг вперед, гитара взлетает в воздух и с треском насаживается на башку поющего.


-А-а-а!– орут студенты, и завязывается драка.


Через пару минут трое из них валяются на платформе, а остальные в панике бросаются к вагонам. Затем откуда-то возникает трель милицейского свистка, из здания вокзала выскакивает патруль и, гремя сапогами, несется к вагону.


– Бей крупу!– вопит Осипенко, размахивая намотанным на руку ремнем, и драка продолжается. Сержант и два солдата -десантника умело орудуют кулаками, но против шестерых моряков им приходится тяжко.


В самый разгар потасовки, на перрон въезжает зеленый грузовик и на платформу выпрыгивает еще десяток солдат в голубых беретах.


Через пять минут последнее бездыханное тело забрасывают в кузов, и грузовик уезжает.


-Ту-у-у! – весело гудит тепловоз, лязгают сцепки, и вагоны плавно катятся вдоль перрона.


… Коротко просигналив, грузовик останавливается у металлических ворот, с расположенным рядом КПП, они откатываются в сторону и машина въезжает на территорию части.


Миновав пустынный плац, с расположенными по периметру казармами, грузовик останавливается у трехэтажного кирпичного здания, с небольшим сквером перед ним, и задержанных выгружают из машины.


– Что ж вы суки, своих забираете, – шипит длинному ефрейтору Осипенко, и косится на того подбитым глазом.


– Ага, – а еще тельники носите, – шепелявит опухшими губами Лука. – Курвы.


– Давай, давай, топай, – говорит кто-то из десантников, и всех заводят внутрь. Потом, в сопровождении двух сержантов, моряков ведут к дежурному по части.


– Тэ-экс, – встает из-за стола перетянутый портупеей офицер с красной повязкой на рукаве и хмуро оглядывает задержанных. – Так это вы на вокзале бузили?


– Нет, товарищ капитан, – басит Корунский, в разорванной до пупа форменке. – Это студенты. Обзывали нас и все такое.


– Документы, – приказывает офицер и протягивает руку.


Затем он садится за уставленный телефонами стол и рассматривает военные билеты моряков.


– В/ч 53117 это где?


– В Северодвинске, – следует ответ.


– С корабля?


– Да нет, мы с лодки.


– А тут как оказались?


– Приехали на базовые склады, за оборудованием.


– И с кем же?


– С командиром группы и старшиной команды.


– Фамилия командира? – откладывает в сторону военные билеты капитан.


Корунский называет, и дежурный записывает ее в блокнот.


– Ну что ж, орлы, готовьтесь в дисбат, – снова встает капитан. – Громов, отведи их в свою казарму, запри пока в бытовку и обеспечь охрану.


– Есть! – вскидывает руку к виску рыжий сержант.


Потом всю группу препровождают наружу и ведут к одной из казарм.


– Да, вот это влипли, – бормочет Гордеев. – Точно посадят.


– Ладно, не ной, может еще обойдется, – хромает рядом Лука. – Эй, сержант у тебя закурить есть?


– Тут нельзя, у казармы покурите, – отвечает рыжий. – Чего ж вы дураки не подорвали?


– Это все гребаный патруль, – вздыхает Кондратьев. – А тут еще вы приехали.


– Да, дела, – щупает распухшее ухо второй сержант. Загремите теперь под панфары.


У казармы все останавливаются, быстро перекуривают и заходят внутрь.


– Рот-тэ смир…! – вскидывается сонный дневальный у тумбочки.


– Молчи, дурак, – осекает его рыжий и тот удивленно пялится на необычную процессию.


Моряков заводят в обитую вагонкой бытовку, с несколькими гладильными столами, зеркалами на стенах и рядом стульев у стен. Они садятся и понуривают головы.


– Может морды умоете, а то видок у вас не того, – предлагает второй сержант, смуглый и с узким разрезом глаз.


– Отчего же, умоем, – кивает Осипенко, и задержанных препровождают в умывальник.


– Вы это, особо не расстраивайтесь, – усевшись на подоконник, говорит рыжий, наблюдая, как те снимают форменки и суют головы под краны. – Студенты тю-тю, уехали, так что потерпевших нету. Ну а мы не в претензии, ведь так, Казбек?


– Ну да, скалит белые зубы узкоглазый. – Какой разговор!


– Главное что б наш батя не залупнулся, – продолжает рыжий. Это он приказал вас сюда доставить, вместо комендатуры.


– Зачем? – косятся на сержанта моряки.


– А хрен его знает, – пожимает тот плечами. Наверное сам хочет разобраться.


Потом задержанных уводят и запирают в бытовке.


…Плотно пообедав в портовом ресторане, лейтенант Огнев с мичманом Умрихиным подъезжают на такси к КПП, расплачиваются и выходят наружу.


– Ну, все, Петрович, щас получим бинокли с хронометрами и домой, – благодушно заявляет офицер. Предъявив дежурному документы, они неспешно идут к административному зданию и бросают взгляд на стоящий в тени деревьев грузовик.


– Что-то наших бойцов не видать, – говорит мичман.


– Дрыхнут, наверное, где-нибудь на травке, – хмыкает Огнев, и они исчезают за дверью.


– Через несколько минут, изрыгая маты, начальники выскакивают обратно и рысью несутся к машине.


– Заводи, твою мать! – орет Огнев, хлопает дверца, взвывает двигатель и грузовик выезжает с территории складов.


– Ну с-суки, мне ж э в этом году старшего получать! – трясет лейтенант перед носом мичмана зажатой в руке бумажкой. Ты хоть понимаешь, что будет?!


– Тот молча кивает и промокает платком взмокший лоб.


– Куда ехать, товарищ лейтенант? – косится на разъяренного офицера водитель, притормаживая на развилке.


– В город, куда, – шипит Огнев, разглядывая намалеванную на бумажке схему.


Через полчаса, поколесив по городу, машина останавливается неподалеку от ворот уже известной части, и лейтенант выпрыгивает из кабины.


– Так, ты пока будь здесь, а то еще и этот смоется, – бросает он мичману и спешит к КПП.


Вскоре Огнев появляется снова, забирается в кабину и приказывает ехать обратно.


– Ну, как? – осторожно интересуется мичман.


– Хреново, – бурчит офицер. Полковник у них зверюга, наорал на меня и требует командира.


– Да-а, дела, – озадачено бормочет Умрихин.


Пока Огнев звонит от дежурного в часть, мичман получает на складе оставшееся оборудование и загружает его вместе с водителем в кузов.


Затем грузовик снова выезжает за ворота и направляется в город.


На исходе второго часа у КПП останавливается новенький «УАЗ», из которого появляются старпом и штурман с кейсом в руке.


Огнев спешит навстречу и докладывает о происшествии.


– Мудило, – цедит капитан 2 ранга и вместе со штурманом исчезает за дверью.


О чем беседовали отцы-командиры неизвестно, но спустя некоторое время обе машины катили по шоссе в направлении Северодвинска.


А на следующее утро, после подъема флага, все шестеро героев этого рассказа, гремя ботинками, топали по причалу на гауптвахту. На полные пятнадцать суток.


Губари


-Подъем! – орет из коридора чей-то голос и на потолке тускло вспыхивает упрятанный под металлическую сетку фонарь.


В камере слышится недовольное бормотание, с жестких «самолетов» сползают темные фигуры и, напяливая на себя служившие одеялами шинели, зевают.


В низком мрачном помещении с забранным решеткой окошком и инеем по углам, их шестеро. Двое с бербазы, один с «пээмки», остальные с лодок.


– Поспать не дают, курвы, – хрипло басит один из бербазовских, со старшинскими лычками, извлекает упрятанный в «самолете» бычок, прикуривает и пускает по кругу.


Всем достается по паре затяжек и сон улетает.


– Интересно, куда сегодня погонят? – перематывая на сапогах портянки, – бубнит старший матрос с «пээмки» и сплевывает на бетонный пол.


– А нам татарам один хрен, что пулемет, что самогон, – сладко зевает один из подводников и дружески толкает в бок соседа.


– Ага, – кивает тот вихрастой башкой. – Одинаково с ног валят.


За массивной дверью камеры лязгает засов, и она с визгом открывается.


– Вторая, на оправку, – бурчит хмурый матрос с автоматом на плече и кивает головой на кишку коридора.


Вся шестерка выходит из камеры и в его сопровождении направляется в гальюн, совмещенный с умывальником. Там оглушительно воняет хлоркой и в бетонных «очках» пищат крысы.


Сделав свое дело, моряки ополаскивают лица под кранами с парящей от холода водой и утирают их подолами роб.


– В камеру, – бросает конвойный и ведет их обратно.


Потом начинается завтрак и каждый получает по кружке горячего кофе, миске гречневой каши и птюхе белого хлеба с кубиком масла.


– Опять эта каша, – брюзжит один из моряков с лодки и отпихивает от себя миску.


– Не скажи, – активно орудует ложкой сосед. У нас на «пээмке» по утрам чай, «шрапнель» и черняшка. А тут лафа, жить можно.


После завтрака всех губарей заставляют вытащить из камер во двор «самолеты» – для проветривания.


– Хотел бы я знать, какая сука придумала эту хрень?, – таща на горбу свой лежак, – пыхтит один из матросов.


– А это, братишка, что б служба раем не казалось, – ухмыляется старшина.


В восемь утра арестованных выстраивают во дворе у высокой ограды, с караульной вышкой и часовым на ней, и перед шеренгами возникает сам начальник гауптвахты, прапорщик Чичкарев, в сопровождении начальника караула.


– Р-равняйсь! Смир-р-на! – по петушиному орет он, и где-то за забором взлаивают собаки.


Грозно нахмурившись и скрипя начищенными ботинками по снегу, прапор медленно идет вдоль строя и уничижительно цедит, – кр-расавцЫ.


В нахлобученных на уши шапках, измятых шинелях без ремней и заправленных в яловые сапоги широких штанах, «красавцЫ» стоят с безразличным видом и тупо пялятся на начальство.


– Слушай наряд, лишенцы! – вернувшись к центру, извлекает из-за обшлага шинели бумагу Чичкарев.


– На снег – двадцать, на цемент – двадцать, в порт десять! – Разводите, старший, – кивает он начкару, прячет бумагу и отправляется внутрь, шмонать камеры.


Через десять минут три расхлябанных группы, первая из которых вооружена лопатами и скребками, в сопровождении конвойных выходят наружу и плетутся в сторону поселка. Там одна остается на площади у ДОФа и начинает вяло грести снег, вторая спускается к строительным складам, а третья направляется в сторону небольшого порта, что рядом с базой.


В ней все моряки из второй камеры и еще четверо арестованных.


– Вить, а ты уже работал в порту? – спрашивает матрос с лодки шагающего рядом старшину.


– Ну да, – кивает тот. На прошлой неделе.


– И как?


– Сам увидишь, – заговорщицки подмигивает старшина и просит у конвоира закурить.


Тот, опасливо оглянувшись, достает из кармана мятую пачку «Примы» и сует старшине в руку. Губари на ходу закуривают, прячут сигареты в рукавах и топают дальше.


На территории заметенного снегом порта, где у бетонной стенки стоят несколько пришвартованных барж, группу встречает статная дама в финской дубленке и валенках.


– Прибыли, мальчики? – весело оглядывает она моряков. – Значит так, – показывает рукой в вязаной варежке на одну из барж. – До вечера нужно ее разгрузить. В трюме продукты, апельсины и вино. Справитесь?


– А то! – басит старшина и сдвигает на затылок шапку.


– О, Витя! – удивляется женщина. Ты опять к нам?


– Ну да, Петровна, – разводит руками старшина. Куда ж я от вас денусь?


Остальные переглядываются и одобрительно гогочут.


– Ну, тогда за работу, – говорит женщина. Сейчас подойдет машина.


Весело переругиваясь и балагуря, моряки взбегают по трапу на баржу, отдраивают затянутые брезентом лючины и спускаются вниз.


– Ты смотри, сколько всего, – восхищенно тянет старший матрос с «пээмки», оглядывая заиндевевший трюм, доверху набитый всевозможными мешками, ящиками и коробками.


– «Марокко», – читает кто-то наклейку на одной из коробок. А тут вино, – расплывается в улыбке усатый подводник и тычет пальцем в картонную коробку. – «Старый замок», нам такое в море дают.


– Ну ладно, кончайте треп, – покосившись на коробку, изрекает старшина. – Вино от нас не уйдет, а пока за дело. Ты, Васька, – кивает он усатому,– бери четверых и дуйте наверх. Будете принимать и грузить в машину. Ну, а мы тут «пошуршим».


Через несколько минут в трюме кипит работа, коробки мешки и ящики исчезают в люках, наверху топают матросские сапоги.


– Шабаш! – орет через час, свесившись вниз, Васька, и разгрузка прекращается.


Старшина удовлетворенно хмыкает, извлекает из одного ящика бутылку вина и несколькими ударами кулака по донышку, вышибает из нее пробку.


Бутылка пускается по кругу, затем ударяется о металлический кронштейн и осколки возвращаются обратно.


Потом все лезут по скоб – трапу наверх и сходят на причал, откуда, урча мотором, отъезжает тяжело груженый «захар».


– Так, мальчики, – подходит к морякам женщина. Пока вернется машина, погрейтесь в конторе. Кстати, Витя, ничего не разбили? – обращается она к старшине.


– Да сорвалась одна коробка, Петровна. Четыре бутылки всмятку, – сокрушенно вздыхает тот.


– Ага, – кивают головами остальные. – Сорвалась.


– Вы уж пожалуйста аккуратней, – говорит женщина и исчезает в расположенном неподалеку ангаре. А губари идут к небольшому кирпичному зданию и заходят внутрь. Там тепло и на длинной скамье у окна, обняв автомат, дремлет конвойный.


– Не спи, убогий, замерзнешь! – хлопает его по плечу Васька и все хохочут.


– Это вам, – зевая, кивает матрос на стоящий рядом картонный ящик, с оранжевыми апельсинами и несколькими пачками «Беломора».


По помещению разносится душистый запах юга, под потолком плавает дым папирос, всем хорошо.


– А эта Петровна ничего, – мечтательно тянет Васька, пуская кверху синеватые кольца. Вот бы ее трахнуть.


– Дура, – лениво гудит старшина,– это ж жена коменданта. Он тебя так трахнет.


От хохота в помещении звенят стекла, а озадаченный Васька чешет затылок.


Хлопает входная дверь и на пороге возникает женщина.


– Ребята, пора, пришла машина, – говорит она и, сняв варежки, дует на пальцы.


– Почапали, труженики моря, – встает старшина, и все выходят наружу.


Теперь вниз лезет вторая партия, фокус с бутылкой повторяется и работа кипит.


Очистив к полудню изрядную часть трюма и припрятав курево в потайные местам, вся бражка, сопровождаемая конвойным, направляется на гауптвахту, обедать.


На обед дают наваристый борщ, макароны по – флотски и компот, доставленные нарядом с камбуза.


– Вот это другое дело, – мычит Васька, активно работая ложкой. Не то, что каша.


Через час парни снова на барже и работа продолжается. Теперь в трюме ярко горит переноска, голоса звучат громче и резонируют в корпусе.


Последнюю машину загружают в сумерках.


– Ну, вот и все, амба, – утирая потное лицо шапкой, – удовлетворенно басит старшина.


– Спасибо вам, мальчики, – проводив взглядом исчезающий за воротами грузовик, подходит к парням женщина.


– Да чего там, – небрежно машет рукой Васька. Для нас это плевое дело.


Затем, разобравшись попарно, моряки выходят за ворота и направляются в сторону поселка. Под тяжелыми сапогами скрипит искристый снег, в небе зажигаются первые звезды.


Крысиный король


После учебы в атомном учебном центре в Палдиски, наш экипаж прибыл в Северодвинск для приемки и испытания нового ракетного крейсера третьего поколения.


Разместили нас на стоящей в порту плавбазе «Иртыш», где проживали еще несколько экипажей находящихся в ремонте лодок. Поселившись в двух кубриках, расположенных под офицерской палубой, мы быстро познакомились с другими ребятами и командой плавбазы. Состояла она из полусотни моряков срочной службы, возглавляемых пожилым капитаном 1 ранга и несколькими мичманами.


В силу преклонности лет «Иртыш» в море не ходил, но содержался в образцовом порядке. Его высокий корпус и надстройки были выкрашены в шаровый цвет, деревянная палуба регулярно драилась и сияла первозданной чистотой, а все машины и механизмы находились в полном порядке.


Был у старой плавбазы единственный недостаток – крысы. Днем они прятались в укромных местах, а с наступлением ночи выходили на охоту, делая набеги на провизионки, камбуз и прочие места, где можно было чем-нибудь поживиться.


Причем, не ограничиваясь продуктами, всеядные разбойники грызли и оплетки электрокабелей, что порой вызывало короткие замыкания в судовой сети.


По этому случаю моряками плавбазы с ними велась непримиримая борьба, одним из главных стимулов которой была возможность получить краткосрочный отпуск с выездом на родину, за двадцать отловленных бестий. А для этого следовало представить командованию указанное их число натурой.


По утрам, перед подъемом флага, дымя сигаретами у обреза на корме, мы не раз наблюдали, как пришпиленные остро заточенными пиками к палубе, крысы отдавали богу душу. А после отбоя, свободные от вахты моряки плавбазы, выходили на ночную охоту.


В один из субботних вечеров, будучи не пущены в увольнение за какую-то провинность, мы втроем: Витька Допиро, Саня Александров и я, загнав местным аборигенам умыкнутый с завода кусок плексигласа для поделок, уединились с двумя из них в румпельной выгородке и пили брагу. Ее на плавбазе «по тихому» делали из яблочного сока, сахара и дрожжей, сбраживая в предварительно выпаренных огнетушителях.


Во время дружеской травли, которая неизбежна в таких случаях, Саня, опорожнив очередную кружку с веселящим напитком, заявил что знает, как можно вывести на судне крыс.


– Иди ты, – недоверчиво хмыкнул один из плавбазовских, со старшинскими лычками. Они тут были всегда, нам мичмана рассказывали.


– А я говорю можно, – ухмыльнулся Саня. Вот послушайте.


Для начала нужно найти железную бочку, а затем отловить пяток крыс. Желательно покрупнее. После этого поместить их туда и не давать жрать.


– Совсем, что ли? – выпучил глаза второй плавбазовец.


– Ну да, – кивнул головой Саня. – Ничего, кроме воды.


– Ну ты даешь, так они же подохнут! – не согласился Допиро.


– А вот и нет, – наклонился к нему Саня. Дней пять попостятся, а потом начнут жрать друг друга. Выживет сильнейший, – такого называют "крысиный король". Его надо выпустить и он займется остальными.


– Не, такого не может быть, – не согласились парни с плавбазы. Заливаешь.


– Ну, смотрите, мое дело предложить, – пожал Саня плечами и мы хлопнули из огнетушителя еще по кружке.


– А кто тебе рассказал эту туфту? – закуривая «Приму», поинтересовался я у Сани.


– Сам ты туфта, – обиделся тот. – Это я слышал, когда был на практике на «Крузенштерне», после мореходки. Боцман рассказывал. А он протрубил на флоте лет двадцать.


– Боцман говоришь? – заинтересованно взглянул на Саню плавбазовский старшина. С «Крузенштерна»? Тогда другое дело. А, Серега? – пихнул он в бок, начавшего клевать носом приятеля


– Ага, другое, – очнулся тот. Наливай…


Утром воскресенья, кряхтя и переругиваясь, наши знакомцы подняли с пристани на «Иртыш» бочку из-под дизтоплива и поволокли ее в низы.


– Думаешь получится? – поинтересовался я у Сани.


– Да хрен его знает, – флегматично ответил приятель, сплевывая за борт.– Я лично не пробовал.


А в понедельник мы вышли на очередную отработку в море, откуда вернулись спустя месяц.

Помывшись в плавбазовской бане поужинали и завалились спать. На следующий день был назначен строевой смотр, и мы обретались на базе.


– Интересно, как там у наших крысоловов, получилось чего? – надраивая асидолом потускневшую бляху, – вякнул Допиро.


– Вечером узнаем, – сказал Саня, отпаривая шипящим утюгом клеша.


После ужина, когда в кубрике застрекотала экипажная «Украина», мы втроем поднялись наверх и отыскали своих знакомцев.


– Какие успехи на крысином фронте? – спросил Витька у старшины.


– Ништяк, кореша! – радостно заявил тот. – Все получилось. «Тирпиц» давит крыс лучше кошки. А мне во, – очередную соплю навесили, ткнул пальцем в третью лычку на погоне.


Годок


Незадолго до моего увольнения в запас, в наш экипаж вместе с молодым пополнением из Ленинградского отряда подводного плавания прибыл матрос, который всех здорово заинтересовал. Во-первых, своей внешностью – по росту и ширине этот коротышка был одномерным, во – вторых дикцией, говорил он мало и невнятно, а еще возрастом – парню было под тридцать.


Впоследствии выяснилось, что его за что-то выперли с последнего курса ветеринарного института, и парень загремел на три года на флот.


Этим сразу же воспользовались юмористы из БЧ-5, куда попал новичок и сообщили тому, что матросам с таким образованием на лодках сразу же присваивают звания старшин. Иди мол, к механику и дело в шляпе. Тем более что и возраст у тебя подходящий. Чем не старшина?


Тот и пошел. Какой разговор состоялся между ним и крайне нервным «дедом» история умалчивает, но от него молодой вышел весь в соплях, и сразу же был препровожден в трюм, убирать гидравлику. А советчики, похлопывая его по плечам, советовали все это так не оставлять и жаловаться замполиту.


Молодой этого делать не стал, но через несколько дней снова попал «в историю».


Вернувшись вечером с лодки в казарму и увидев, что несколько старшин возлегли на койки, он тоже взгромоздился на свою, на втором ярусе.


Парня тут же согнали и разъяснили – валяться на койках до отбоя можно только старослужащим (годкам). Малый стал препираться, за что получил наряд вне очереди и кличку «годок».


А еще через некоторое время выяснилось, что он не знает даже азов трюмного дела – помпу не отличает от компрессора, а вентиль от манипулятора. «Маслопупы» во главе с командиром дивизиона возились с ним месяц – ни в зуб ногою. Что делать?


Решили – обкатается в море. Однако на первом же выходе «годок» едва не затопил отсек, открыв не тот клапан и его определили в помощники коку. Чистить картошку, рубить мясо и драить котлы. А когда вернулись, определили в верхневахтенные. Чего проще – стой с «калашом» в канадке у трапа и охраняй корабль.


Однако и тут с «годком» случилась неприятность.


Дело в том, что на всякой лодке, неподалеку от рубочной двери, кроме стационарного, вооружен так называемый шторм – трап. На тот случай, если кто из моряков оступится и свалится за борт. Помимо прочего, верхневахтенному вменялось в обязанность присматривать и за ним, чтоб не сперли. Есть на флоте такой бзик – тащить все, что плохо лежит.


Чего «годку» вздумалось возиться с трапом, осталось тайной, покрытой мраком. Может от скуки, а может чего померещилось. Короче он утопил рожок от автомата. Тот отстегнулся и булькнул в воду. Вместе с патронами. Помощника командира чуть «кондратий» не хватил.


После его матов и бурных дебатов с механиком, за борт спустили штатного водолаза, но, увы.


Тот исползал все дно под лодкой, но кроме россыпей консервных банок, ничего там не нашел.


В итоге «годок» загремел на губу, а корабль лишилась килограммов десяти спирта и нескольких банок пайковой икры. Именно во столько оценили потерю на базовом оружейном складе.


Сразу же после отсидки, посоветовавшись между собой, отцы-командиры списали парня на бербазу – от греха подальше.


Прошло несколько месяцев. Как-то вернувшись с морей, мы сидели в курилке у контрольно-дозиметрического пункта, грелись на солнышке и дымили сигаретами.


– Кореша, глядите, никак наш «годок», – сказал кто-то из ребят, ткнув пальцем в пространство. И точно. По асфальтированному покрытию, тянущемуся вдоль лодочных пирсов, в сторону КДП неспешно шествовал наш герой.


И – «ба!». На его плечах золотились старшинские лычки.


При встрече выяснилось, что он теперь служит на подсобном хозяйстве в качестве ветфельдшера, где, наконец, нашел свое призвание.


Так что, никогда не знаешь, где потеряешь, а где найдешь…


Случай с коком


– Саня, ну не надо, – вяло обороняется от крепких объятий смазливая девица в тонкой репсовой униформе.


Мордастый Саня, в короткой белой курточке и черной пилотке на башке, что-то мычит и усиливает натиск.


– О-о, – томно стонет девица, чувствуя, как настойчивые руки шарят за пазухой.


– Абрамов! – орет кто-то с верхней палубы, потом звенит трап, и на двери запертой изнутри каюты дергается рукоятка.


– Твою мать, – шипит Саня, отпуская свою пассию, и щелкает запором.


За дверью стоит матрос в ватнике.


– Чего надо?!


– Консервированную картошку в банках привезли, – шмыгает тот носом. Куда грузить?


– Ир, обожди секунду, я щас, – оборачивается Саня к девушке, выходит из каюты и задвигает дверь.


Саня Абрамов, старший кок на недавно спущенном на воду, подводном крейсере.


А Ира, одна из малярш, работающих на нем в заводе. Том самом, который эти крейсера делает. Ночью ожидается очередной выход в море, и на корабль грузят продукты.


– Так, – говорит Абрамов, спустившись вместе с матросом в трюм. – Вот сюда и складывайте эти гребаные банки. Мудаки, не могли свежей привезти.


– А че мы? – обижается матрос. Это все интендант.


– Ладно, – бурчит Абрамов и спешит обратно в каюту.


– О-о-о, – вновь начинает стонать Ира в умелых руках кока.


Возню прерывает громкий стук в дверь и начальственный голос, – открывай!


– Интендант, сука, – шепчет девице Саня, и щелкает замком.


– Значит так, Абрамов, – говорит слегка заплетающимся языком возникший на пороге мичман. – Я на склад, за деликатесами, остаешься за старшего. Ты все понял? И громко икает.


– Ага, понял, – с готовностью кивает чубатой головой кок.


Как только он возвращается в каюту, в трюме раздается дробный грохот и чей-то вой.


– Ящик упустили, падлы, – сокрушается Саня. – А давай пойдем в провизионку, а, Ир? Там тихо и все такое.


– Давай, – прыскает в кулак малярша и хлопает ресницами.


Через минуту они стоят в аппендиксе коридора за одной из ракетных шахт, и кок звенит ключами.


– Тэкс, – проворачивает он запорный клинкет, тянет на себя глухую дверь и щелкает рубильником. – Заходи.


В небольшом, сияющем белой эмалью помещении, под потолком, на крючьях, висят несколько замороженных говяжьих туш, у переборок сложены многочисленные ящики и коробки, а посередине стоит разделочный пень, с всаженным в него громадным топором.


– Во! – стопорит за собой рычажный запор Саня. – Как в лучших домах! – и подмигивает подруге.


Та, ежась, смотрит на наросший по углам иней.


– А это ничего, – перехватывает взгляд девушки кок. – Щас погреемся. И достает из одной коробки початую бутылку «Старого замка», а из второй несколько шоколадок «Аленка».


– Ах, как экзотично, – шепчет девица и влюблено смотрит на Саню.


Потом они делают по нескольку глотков из горлышка, жуют шоколад и целуются.


– Ну что, давай? – тяжело дышит кок в пунцовое ушко.


– Давай, – нежно мурлычет Ира и лезет рукой ему в штаны.


..аршему .атросу ..рамову ..рибыть в ....альный! – неразборчиво доносится снаружи.


– А? Чего? – отлипает от девицы Саня и непонимающе пялится в подволок.


– Старшему матросу Абрамову прибить в центральный! Кок, твою мать!!! – через минуту более явственно разносится по громкоговорящей связи.


-У-у-у, курвы! – едва не плача вопит Саня и бросается к выходу. – Ирочка, я щас! – оборачивается он к подруге, потом чмокает дверь, и слышно как в замке проворачивается ключ.


– Ты где, билат, лазиш, а?! – встречает кока в центральном разъяренный вахтенный офицер, грузин по национальности. – Бигом в кают-кампанию, к камандыру!


– Есть! – вякает Саня и чертом прыгает в люк.


В офицерской кают-компании, вольготно устроившись в креслах, за столом сидят командир с незнакомым адмиралом и пьют чай с сушками.


– Прошу разрешения, – осторожно просовывает голову в дверь кок.


– Давай – давай, Абрамов, заходи, – благодушно гудит командир. – Расскажи-ка нам, как ты завариваешь такой вкусный чай, – и кивает на подстаканник.


– Чай? – таращится на адмирала Саня и непроизвольно сглатывает слюну.


– Ну да, – значительно отвечает тот и утирает платком выступившую на лбу испарину.


В течение нескольких минут Саня на автомате излагает рецепт и методику приготовления своего напитка, а затем вытягивается и тупо пялится на начальство.


– Молодца, – цокает языком адмирал. – Порадовал. А почему он у тебя только старший матрос, а? – вопросительно косится на командира.


– Понял, Лев Алексеевич – с готовностью отвечает тот.– Сегодня же исправлю.


– А теперь садись старшина, с нами, – кивает адмирал на свободное кресло. Вестовой, еще прибор и чаю!


Примерно через час, обласканного Саню отпускают, и он, все еще не веря, что пил чай с адмиралом и теперь старшина, в прострации лезет наверх, подышать свежим воздухом.


– Сань, ты чего? – спрашивает его один из дымящих у обреза на пирсе моряков.


– Дай, – протягивает руку кок и жадно сосет сигаретный бычок.


– Ты ж не куришь!? – удивляется кто-то.


– Это я от переживаний, – приходит в себя Саня и рассказывает как пил чай с адмиралом.


– Ну, ты молодчик! – весело гогочут приятели. – С тебя причитается!


– Само собой, – расплывается в улыбке кок. – Завтра же и проставлюсь.


Внезапно его лицо меняется, Саня бледнеет и рысит к лодке.


– Да, забрало чумичку, – сплевывает в воду рыжий матрос. – Давно не видал, что б он так бегал.


Пролетев восьмиметровый тубус шахты и центральный пост, Абрамов метеором проносится по отсекам, скатывается по трапу и приникает ухом к запертой двери провизионки. За ней мертвая тишина.


– Все, кранты, – шепчет Саня, и, вставив дрожащей рукой ключ в замок, дважды его проворачивает. Потом открывает дверь и деревянно переступает комингс.


В мертвенном свете ламп, на деревянном стеллаже, скрючившись сидит Ира и, втянув голову в воротник курточки, звонко клацает зубами.


– Ты г-г-де б-был, к-коз-зел? – шепчут побелевшие губы.


– Ч-чай с адмиралом пил, – тоже заикаясь, отвечает Саня.


Затем раздается дикий визг, в глазах кока мелькает серия вспышек, и девица пулей вылетает наружу.


– Эх, Ира, Ира – тяжело вздыхает Саня и присаживается на корточки.


– И откуда он взялся, этот гребаный адмирал?


Примечания:

обрез – половина металлической бочки.

подволок – потолок в корабельных помещениях.


комингс – металлический порог


чумичка (то же, что и половник), жаргонное название коков.


С легким паром


Удобно устроившись в кресле вахтенного и забросив ноги на направляющую балку, я с интересом читаю «Караван PQ-17» Пикуля. Второй час ночи, на лодке тишина и убаюкивающее гудение дросселей люминесцентных ламп.


Внезапно у кормовой переборки раздается резкий зуммер отсечного телефона, я встаю, и направляюсь туда.


– Не спишь? – раздается в трубке загробный голос Витьки Допиро. – Пошли на дебаркадер, помоемся.


– Идет, – говорю я, и вщелкиваю ее в штатив.


Помыться стоит, тем более что мы готовимся к очередному выходу в море и целыми днями принимаем на борт различное оборудование, приборы, расходные материалы и продукты.


К тому же я подвахтенный, а рядом с лодкой, у причала, пришвартован заводской дебаркадер с отличными душевыми для гражданских спецов.


Достав из бортовой шкатулки у торпедных аппаратов казенное полотенце, мочалку, шампунь и мыло, я сую все в защитную сумку от противогаза, набрасываю ее на плечо и спускаюсь на нижнюю палубу.


Во втором отсеке, у пульта химического контроля, работают две молоденьких малярши, а рядом пританцовывает и скалит зубы, сменивший меня, вахтенный носовых отсеков, Славка Гордеев. Помимо обхода отсеков, в ночное время мы обеспечиваем все огнеопасные работы, которые ведутся на лодке.


– Видал? – подмигивает мне Славка и вожделенно пялится на обтянутый комбинезоном, пышный зад одной из девиц.


Я ухмыляюсь, молча показываю ему большой палец и ныряю в люк третьего.


Там меня уже поджидает Допиро, с такой же сумкой.


Мы взбегаем по звенящему трапу в центральный пост, где в окружении светящихся датчиков и мнемосхем скучает вахтенный офицер, и просим разрешение подняться наверх.


– Давайте, – значительно кивает тот головой, и мы исчезаем в шахте люка.


Наверху россыпи звезд, начался отлив и пахнет морем.


Сойдя по узкому обводу на трап, мы минуем караульную будку, с стоящей у нее «вохрой», с наганом в кобуре, и ступаем на широкий, заасфальтированный причал.


Несмотря на глубокую ночь, завод работает. В огромных, высящихся вдали цехах, мерцают вспышки сварки, слышны звон металла, грохот пневмомолотков и урчанье электрокаров. Родина укрепляет свой ядерный щит.


Миновав стоящую позади нас в ремонте лодку, мы подходим к ярко освещенной коробке дебаркадера. На нем расположены всевозможные мастерские и подсобки, в числе которых шикарная душевая для заводских рабочих.


Отдраив нужную нам дверь, мы спускаемся вниз и попадаем в обширную раздевалку. В ней, в ярком свете плафонов, белые шкафчики у переборки, мягкие маты на палубе и низкие длинные скамейки по периметру. Из-за неплотно прикрытой двери душевой, слышен шум воды, неясные голоса и выбиваются клубы пара.


– Во, кто-то уже моется, – говорит Витька и мы раздеваемся.


Потом я тяну на себя тяжелую дверь, мы переступаем высокий комингс, и обширная душевая оглашается пронзительным визгом.


Там, в молочном тумане, мелькают несколько розовых тел, в нашу сторону летят мочалки.


– Ух ты-ы! – восхищенно гудит Витька, и тут же получает одной в лоб.


– Пошли отсюда! – орут из кабинок девицы, стыдливо прикрываясь руками.


– Да ладно вам, – утирает с лица мыльную пену Витька. – Матрос ребенка не обидит! Ведь так, Валер?


– Ну да, – отвечаю я, и мы, посмеиваясь, семеним по кафелю в другой конец душевой.


Соседки, что-то бубнят, потом хихикают и, поддав напоследок пару, по одной выскальзывают за дверь.


– Хорошо помыться, мальчики! – весело кричит последняя.


– И вам не хворать, – бубнит Витька, намыливая голову.


Через полчаса, изрядно напарившись и ополоснувшись напоследок, мы возвращаемся в пустую раздевалку, в изнеможении опускаемся на скамейки.


– Хорошо, – говорит Витька, тяжело отдуваясь. – А у нас в Сибири, бабы между прочим, с мужиками моются.


– Иди ты?! – не верю я.


– Сам иди, – хмыкает приятель. – В деревнях.


Потом мы обсуждаем забавное приключение, хохочем и направляемся к своим шкафчикам.


– Твою мать! – выпучивает глаза Допиро. Рукава его робы и штанины, завязаны мокрыми узлами.То же самое и с моей.


– Вот сучки, – шипим мы с Витькой, пытаясь развязать узлы. Но не тут-то было, они затянуты намертво.


Следующие полчаса, матерясь и действуя зубами, мы все-таки приводим робы в рабочее состояние, напяливаем их на себя и спешим назад.


– Кто это вас так изжевал, коровы, что ли? – весело интересуется вахтенный офицер и с интересом пялится на наши робы.


– Ага, товарищ лейтенант, с сиськами, – кивает Витька, и мы ссыпаемся на нижнюю палубу.


– Ну что, как говорят с легким паром, – бормочет Витька, когда, добравшись до каюты, мы заваливаемся в койки.


– И тебе не хворать, – зеваю я, и мы проваливаемся в сон.


Примечание:

дебаркадер – плавучая пристань, выполненная в виде судна.


День счастья


– А давай сегодня рванем в самоход, – предлагает Витька, наблюдая, как я швыряю за борт оставшийся от обеда кусок хлеба. На него сверху пикируют бакланы и устраивают шумную драку.


– Не, – говорю я, – не пойду. И швыряю второй.


В прошлый раз нас едва не отловил базовый патруль, и загреметь на «губу» у меня нету ни малейшего желания.


– Ну, как знаешь, – вздыхает Витька, ловко отщелкивая сигаретный бычок в сторону качающихся на воде птиц.


Через час, немного вздремнув, мы спускаемся по крутому трапу на пустынный причал, строимся и, гремя сапогами, направляемся вдоль залива, в сторону виднеющегося вдали морзавода.


– Прибавить шагу! – изредка бухтит шагающий сбоку строевой старшина Жора Юркин, на что мало кто обращает внимание. За последние дни, готовясь к очередному выходу в море, команда здорово вымотались, и на то есть причины.


Кроме нас, на ракетоносец необходимо принять почти сотню заводских специалистов, представителей различных закрытых НИИ и военпредов. Всех их следует возможно комфортно разместить и каждодневно питать по нормам морского довольствия.


А посему, с раннего утра и до поздней ночи, под ласковые речи помощника и интенданта, команда загружает провизионки, холодильники и трюмы, всем необходимым для плавания.


Тут и мороженые говяжьи и свиные туши, горы деревянных и картонных ящиков со всевозможными консервами, шоколадом и вином, тяжеленные мешки с мукой, сахаром и крупами, а также всевозможные «расходные» материалы. Все это мы получаем на складах, доставляем к лодке, спускаем вниз и растаскиваем по отсекам.


Сегодня последнее усилие – после обеда осталось загрузить тонну какой-то аппаратуры, полсотни фанерных «самолетов», для тех, кому не досталось места в каютах, а заодно пару грузовиков с картофелем и капустой.


К вечеру, помывшись в душе на стоящем рядом дебаркадере, мы с чувством выполненного долга возвращаемся на плавбазу. Бачковые получают на камбузе ужин, накрывают раскладные столы и все, рассевшись по боевым частям и службам, активно работают ложками.

Потом, мы выходим наверх, дымим сигаретами на юте, и гадаем, что случится в этот раз, накануне выхода или в море. Как правило, в такие дни происходят занимательные истории.


Однажды, весной, захворал какой-то важный спец из «Рубина», и вместо него на выход прислали хорошенькую женщину. Наш командир отказался идти в море и потребовал специалиста-мужчину. Разразился большой скандал, но «кэп» уперся и мужика все-таки нашли.


В другой раз, уходя на глубоководные испытания, мы забыли на берегу доктора, он догнал лодку уже в море на каком-то катере и карабкался по шторм-трапу на надстройку, с чемоданчиком в зубах.


А пару недель назад, на ракетных стрельбах, какой-то «блатной» начальник из Москвы, в силу незнания правил пользования, был контужен в гальюне содержимым его баллона, вылетевшим оттуда под давлением в полторы атмосферы. После этого он долго отмывался в душе и сожрал у доктора почти весь валидол.


Предавшись столь приятным воспоминаниям и накурившись до одури, мы строимся на вечернюю поверку на верхней палубе, потом спускаемся в кубрик, вооружаем свои подвесные койки и укладываемся на тощие, застеленные маркированными простынями и колючими одеялами, пробковые матрацы.


– Руби вольту! – орет дневальному из своего угла Жора, просторный кубрик погружается в синий полумрак ночного освещения.


В трубах отопления мелодично булькает вода и шипит пар, в отдраенные иллюминаторы веет запахом моря и осенней прохладой, где-то за переборкой привычно шуршат крысы, и мы погружаемся в сон.


Среди ночи всех будит грохот ботинок на трапе, яркий электрический свет и громкая команда «Подъем!»


Под люком стоят наш дежурный офицер, незнакомый лейтенант и два курсанта из местной школы мичманов, с якорями на погонах и красными повязками на рукавах бушлатов.


– Всем построиться на среднем проходе! – хмуро бросает дежурный.


Через несколько минут, натянув штаны, мы стоим вдоль коек и недоуменно взираем на непрошенных гостей.


– Так, смотри, – кивает лейтенант одному из патрульных. У курсанта обиженное лицо и здоровенный фингал под глазом. Он нерешительно идет вдоль строя, заглядывая нам в лица.


– Нету, – оборачивается к офицерам и шмыгает носом. – Тот был старшина 1 статьи и в бушлате.


– Юркин, Марченко, – тычет пальцем дежурный. – Оденьте бушлаты.


Жора с Лехой недовольно бухтя идут к вешалке, напяливают свои бушлаты и возвращаются в строй.


– Не, – отрицательно вертит головой курсант. – Не они.


– Ну что, все? – скептически смотрит дежурный на лейтенанта.


Тот молча кивает головой, и патрульные неуклюже лезут наверх.


– Товарищ старший лейтенант, а в чем собственно дело? – интересуется кто-то из строя.


– А в том, что какой-то раздолбай накидал банок патрулю и смылся – недовольно отвечает дежурный. – Найдут, пойдет под трибунал. Ясно?


– Чего яснее, – гудит стоящий рядом Володя Зайцев. – Патрулей бить нельзя. И все смеются.


– Ладно, разойдись, всем спать, – смотрит на часы дежурный и тоже поднимается по трапу.


Шеренги распадаются, мы снова забираемся в койки, и дневальный вырубает свет.


– Ну, вот вам и новая история, – зевает Димка Улямаев. – А фингал у будущего сундука классный.


– Интересно, откуда тот старшина? – интересуется Серега Антоненко.


– А хрен его знает, – отвечает мой сосед Витя Будеев. Нас на этой коробке рыл пятьсот, а на косе еще бригада подплава.


– Ладно, кончайте базар, всем спать, – бурчит Юркин, все замолкают


Утром, после завтрака, когда мы встречаемся на юте с ребятами из других экипажей, выясняется, что у них тоже был шмон. Патрулям предъявляли всех матросов и старшин, но те так никого и не опознали.


– И поделом этим чмошникам, – говорит кто-то. Что б не борзели.


Курсантов местной школы мичманов, которая в простонародье именуется «шмонькой», мы сильно не любим и в увольнениях с ними всегда происходят стычки. Теперь на носу очередная, и это бодрит. Помахать кулаками на флоте любят, а причина для драки всегда найдется.


– Главное чтоб увольнения не зарубили, – скалятся штатные умельцы. – Мы им еще накидаем банок.


Через пару недель мы возвращаемся с моря и в субботу готовимся в очередное увольнение. В кубрике царит веселое оживление, мы отпариваем шипящими утюгами клеша и драим до зеркального блеска ботинки.


– Да, давненько я не был в городе, – полирует асидолом бляху на ремне Витька.


– Так уж и давно, – фыркает сидящий напротив Юркин, и кубрик сотрясается от хохота.


А через час, получив увольнительные и благоухая «Шипром», мы веселой толпой скатываемся с трапа. Впереди целый день счастья.


Примечания:

сундук – мичман (жарг.)


"Рубин" – название закрытого КБ в Ленинграде.


коробка – корабль, судно (жарг.)


Увольнение


Весна. Эстония. Атомный учебный центр Палдиски. Здесь проходят переподготовку экипажи атомных подводных лодок Северного и Тихоокеанского флота и в том числе наш, готовящийся к испытаниям ракетного крейсера нового поколения. С утра до вечера мы корпим в классах, на «циклах» и полигонах, где военные умы Центра вбивают в молодые головы необходимые знания и навыки.


В середине мая отцы-командиры отпускают нас в первое увольнение в город.


От всех боевых частей и служб по одному человеку – старослужащему, от минеров меня, как единственного представителя срочной службы.


Одетых в форму «три», благоухающих одеколоном счастливцев отводят на плац перед КПП и вместе с моряками из других экипажей, тщательно осматривают. Десяток флотских стиляг, в непомерно широких клешах и зауженных форменках, офицеры возвращают назад для переоблачения, а с остальными проводится инструктаж о правилах поведения в городе. Из него следует, что нам запрещено пить, курить, нецензурно выражаться в общественных местах, а также вступать в конфликты с местным населением и представителями других родов войск.


Затем следует команда «Вольно, разойдись!», и около сотни моряков радостно вываливают за ворота части.


Погода на все сто, в карманах есть немного денег – платят нам намного больше, чем сухопутным бойцам и мы свободны, как ветер, до двадцати трех.


– Полный вперед! – командует Жора Юркин, взблескивая на солнце старшинскими лычками и сдвигая на затылок щегольскую бескозырку. Нас ждут великие дела!


Для начала, весело балагуря и переругиваясь, мы направляемся в городской парк, где с интересом разглядываем памятник борцу с царским режимом Салавату Юлаеву и интересуемся у Сашки Мингажева, не его ли это предок.


– Не-е-е, – щурит узкие глаза Сашка. Он был башкир, а я казах.


Затем минуем центральную аллею, где молодые мамаши катают в колясках младенцев, выходим на главную улицу города с нерусским названием Лауристини и направляемся к Дому офицеров.


Там, в кубическом современном здании, находятся ресторан для офицеров, кинозал, буфет, и один из танцевальных залов, который нам разрешено посещать. В нем уже подключают аппаратуру и настраивают электрогитары несколько чубатых моряков с бербазы.


– Жорка, Сашка! Здорово черти! – внезапно раздается сбоку, и к нам подходят трое рослых старшин. Они оказываются сослуживцами Юркина с Ханниковым по прежней службе в Заполярье. Следуют веселые возгласы, смех и объятия, после которых выясняется, что теперь парни служат на ТОФе и после автономки, как и мы, проходят переподготовку в Центре.


– Такую встречу надо вспрыснуть! – заявляет один из тихоокеанцев, с бумажным пакетом в руке.


Не сговариваясь, идем через город в сторону залива, благо наши новые друзья уже неоднократно бывали в увольнении и все здесь изучили. По дороге сбрасываемся и в небольшом магазинчике, по их рекомендации покупаем несколько бутылок эстонского ликера «Вана Таллинн».


Я удивлен, что столь крепкие ребята потребляют дамские напитки, но как самый молодой в компании, помалкиваю.


На берегу залива пустынный пляж, где мы и располагаемся у громадного, поросшего мхом валуна, являющегося местной достопримечательностью. Из принесенного с собой пакета извлекаются яблоки, печенье и пару стаканов.


– Посуду позаимствовали в буфете,– смеется конопатый старшина с необычным именем Клавдий.


Откупориваем высокие, выполненные в виде башенок бутылки, поочередно пьем за встречу. Ребята одобрительно крякают и смачно хрустят яблоками.


Когда очередь доходит до меня, понимаю мудрость старослужащих. Ликер терпок, душист и по крепости не уступает водке. На наклейке указана плотность – 45*.


Завязывается оживленная травля, перемежающаяся тостами. Затем мы раздеваемся и пытаемся искупаться, но ничего не выходит – вода в заливе чертовски холодная. Зато можно загорать, что мы и делаем.


Обращает на себя внимание нездоровая бледность тихоокеанцев. По сравнению с ними мы намного смуглее.


– Вот побудешь в автономке без солнца и свежего воздуха суток девяносто, таким же «красивым» станешь, – хлопает меня по спине обильно покрытый татуировкой старшина.


Солнце понемногу клонится к горизонту, с залива тянет свежим бризом, пора уходить. Приводим себя в порядок, и направляемся в Дом офицеров.


Танцы там в самом разгаре.


В зале полно моряков, наших и из местного подплава, пограничников и морских пехотинцев.


Последние обращают на себя внимание громадным ростом, выправкой и статью. На них черные береты, такие же куртки и заправленные в короткие сапоги брюки.


Между одетыми в форму ребятами, яркими бабочками мелькают девчонки. Их вдвое меньше, и многие «бойцы» танцуют друг с другом или стоят группами у колонн.


«Снять» после перерыва подругу, удается только разбитному Ханникову, да и то ненадолго. После первого же танца, ее уводит у Сани из – под носа рослый морпех.


Возвращаемся в часть без четверти одиннадцать. После отбоя долго обмениваемся впечатлениями от увольнения и строим планы на следующее. Главный вопрос – как обзавестись подругами. Это Юркин и Ханников берут на себя.


На следующей неделе они развивают бурную деятельность, цель которой – проучить морпехов и отбить у них представительниц прекрасного пола.


Для этого в свободное время проводятся встречи и переговоры со старослужащими из других экипажей, в число увольняемых подбираются наиболее крепкие и задиристые, со всех наборов без исключения. Попадаю туда и я.


Накануне увольнения, из укромных мест, именуемых на флоте «шхерами», запасливыми годками извлекаются несколько матросских ремней с залитыми свинцом бляхами. Мне приходилось видеть такие на гражданке и даже испробовать одну на собственной шкуре. Ощущение не из приятных.


В этот раз из нашего экипажа в увольнение идет порядка пятнадцати человек, одетых строго по форме. Приготовленные ремни заранее упаковываются в пакет и перебрасываются через ограждение в укромном месте.


Вновь предварительно собираемся на пляже, но уже в более значительном составе.


Решено – морпехов бить сразу, в начале танцев, пока туда не подтянулись гуляющие по городу патрули. Разборку начинает Юркин. Вне зависимости от результатов, пехотинцев лупить почем зря и гнать до самой части, чтоб надолго запомнили. После драки на танцы не возвращаться, а небольшими группами и в разное время, топать в часть.


Для куража размялись «Вана Талинном», перекурили и поочередно двинулись к ДОФу. Картина та же – морпехи весело отплясывают с девчонками, моряки стоят, облизываются.


Жора не зря был у нас строевым старшиной. Решения он принимал быстро и так же оперативно претворял их в жизнь.


Как только начался очередной танец, Юркин выбрал приглянувшуюся ему девчонку и пригласил ее. Тут же, как из – под земли, появился сержант – морпех и девица, смеясь, упорхнула с ним в центр зала. Жора проследовал за ними, и, оттеснив сержанта плечом, взял девчонку за руку. Сержант отпихнул соперника и тут же получил удар в челюсть, но не упал, а перехватив руку старшины отшвырнул его к колоннам.


Не удержавшись на скользком паркете, Жора с грохотом обрушился на него, сбив по пути какого-то пограничника.


На сержанта набросились сразу несколько моряков, но он, играючи, расшвырял и их.


В зале поднялся невообразимый визг и шум. Не смотря на активное сопротивление и все увеличивающиеся потери, мы оттеснили сгрудившихся тесной группой морских пехотинцев к колоннам, и им изрядно доставалось. В воздухе висели мат и рев.


Постепенно в драку ввязывалось все больше моряков и морпехам приходилось не сладко.


В итоге мы вытеснили их в вестибюль, а потом и на улицу, где мне крепко врезали сначала по уху а затем по ребрам. В воздухе замелькали ремни, и противник побежал. Преследовали мы его недолго – за городом, из ворот части, с ревом вывалила встречная толпа морпехов, которая, безусловно, разнесла бы нас в клочья, и теперь драпали мы.


Но продолжения разборки не последовало. Прибывшие к месту патрули собрали битых, а остальные шустро разбежались по парку и другим укромным местам.


Отдышавшись, оглядываем друг друга. В нашей группе четыре человека – Юркин, Кругляк, Допиро и я. Внешне вроде все целы. Только у Жоры форменка разорвана до пупа, да у меня ухо вдвое больше обычного. Непонятным образом Допиро сохранил бескозырку, из подкладки которой извлекаем иглу с черной ниткой и кое- как зашиваем старшине форменку.


Умывшись под краном в каком-то переулке и приведя себя в относительный порядок, осторожно движемся к части. На КПП нас переписывают и расспрашивают о драке в ДОФе.


Делаем круглые глаза и рассказываем, что по дороге в часть нарвались на хулиганов-морпехов, от которых еле спаслись. Дежурный, капитан – лейтенант, недоверчиво хмыкает, но отпускает нас.


А утром, после завтрака, перед строем неспешно расхаживает старпом и скептически нас рассматривает. Затем вызывает из строя всех увольнявшихся и объявляет месяц «без берега».


– Есть! – бодро рявкаем мы. Ведь могло быть и хуже.


Весеннее томление


В 1973 году наш экипаж, завершая государственные испытания новой подводной лодки, обретался в славном городе Северодвинске и жил на широко известной всем тогдашним подводникам Заполярья плавбазе «Иртыш».


Май в том году был небывало солнечным, теплым и будоражил молодые матросские организмы. Но в силу загруженности, в увольнение начальство пускало нас изредка и нехотя.


В результате, в этот период весеннего томления мы научились делать брагу и тайно потребляли ее в укромных местах. Наставниками выступили моряки плавбазы за небольшую мзду, в виде нескольких пластин плексигласа и эбонита, которые мы принесли им с завода. Оказывается, ушлые парни давно освоили это производство и успешно пользовались его плодами.


Суть заключалось в следующем. Практически на всех боевых постах плавбазы, а также верхней палубе, были развешены пенные огнетушители. По ночам местные умельцы разоружали некоторые из них, стравливая пену за борт и в трюм, а сами емкости выпаривали кипятком.


После этого в емкость заливалось несколько трехлитровых банок яблочного сока, засыпались сахар и дрожжи. Перевооруженный огнетушитель водружался на штатное, как правило, находившееся в тепле место, и в течение недели в нем созревала крепчайшая военно-морская брага. Однако попользоваться чудным напитком пришлось недолго.


В одном из небрежно закупоренном «бражном» огнетушителе, давлением забродившего напитка сорвало крышку. Причем висел он на солнечной стороне надстройки верхней палубы судна и «взорвался» в самый неподходящий момент – при подъеме флага. Последствия были весьма плачевные.


Так как виновных не нашли, всех без исключения моряков плавбазы лишили увольнений на месяц, нам для профилактики тоже сократили их до минимума.


Примерно в это же время, не иначе как под влиянием полярной весны, в нашем славном экипаже произошло ЧП, едва не закончившееся трибуналом для его участников. Суть заключалась в следующем.


В один из дней штурманская боевая часть с командиром группы и старшиной команды выехала в Архангельск для получения навигационных приборов на флотских базовых складах. Все необходимое им выдали без проволочек и, поскольку время еще оставалось, лейтенант и мичман отправились в город, предоставив моряков самим себе. А что делает в таких случаях истинный североморец? Правильно. Ищет приключений.


Для начала парни достали у местных аборигенов «шила» и по братски распили его. Затем двинулись на железнодорожный вокзал на людей посмотреть, и себя показать.


Там к несчастью стоял ждущий отправления на Ленинград поезд со студенческим строительным отрядом, в котором было много симпатичных девчат. Поскольку весна в головах и «шило» в желудках настраивали на поэтический лад, ребята решили приударить за несколькими приглянувшимися им девицами. Студентам, которые тоже были навеселе, это не понравилось.


В итоге возникла потасовка, в ходе которой наши орлы Антоненко, Гордеев, Корунский и Лука здорово отметелили инфантильных питерцев.


На шум драки прибежали два сержантских патруля, попытавшихся унять буянов и доставить их в комендатуру. Не тут-то было. Разошедшиеся штурмана отлупцевали и патрульных. Причем темпераментный гагауз Лука, которому разорвали форменку до пупа, вконец озверел и, намотав на руку ремень с бляхой, стал загонять в вагон всех студентов, которые еще не успели сбежать.


Спасли положение инструктора-десантники из ближайшей учебки, вызванные избитыми патрульными. Их привалил целый грузовик, в кузов которого, после непродолжительной схватки и позабрасывали бесчувственные тела сильно помятых, но непобежденных романтиков. В учебке их определили на местную гауптвахту, откуда подоспевшие командиры вызволили «героев» без лишнего шума.


Впрочем шум был. Уже в экипаже все участники побоища были посажены на свою родную, морскую гауптвахту.


Помимо Вани Луки в команде у нас служили еще двое ребят из Молдавии – Володя Дараган и Витя Будеев. Это были веселые и добродушные парни. Но если Будеев был скромен и рассудителен, то Дараган отличался бесшабашностью и удальством. Он был любимцем замполита, так как активно участвовал в выпуске стенгазеты, а также корабельным почтальоном. Своим положением почмейстера Витька дорожил и никаких посягательств на эту должность не терпел. Но весна и с ним сыграла злую шутку.


Как всякий молдаванин, Дараган был неравнодушен к вину. А его в городе было навалом.


Особым успехом пользовался у моряков дешевый и крепкий портвейн «Три семерки». И каждый раз, следуя на почту за корреспонденцией, а затем возвращаясь на базу перед обедом, лукавый молдаванин приносил в своем почтовом чемодане несколько бутылок портвейна, купленного для нас на заранее собранные деньги. Их содержимое употреблялось за обедом, причем довольно хитро. Из чайников с компотом отливалась часть напитка, а вместо него заливалось вино. И все это выпивалось под маркой компота, иногда даже в присутствии дежурного офицера или мичмана.


Но как говорится в известной пословице «Не долго музыка играла, не долго фраер танцевал…». Все хорошее, когда-нибудь, да кончается.


Был понедельник, день политзанятий. С учетом тихой солнечной погоды их проводили на причале, у борта плавбазы. Присутствовали все свободные от вахты моряки, чинно восседая на расставленных в ряд корабельных банках.


Замполит – капитан 2 ранга Башир Нухович Сабиров, что-то гортанно вещал по поводу милитаристской политики США, а мы походя записывали его умные мысли в тетради, дремали и грезили ожиданием обеда.


Вдруг сзади раздались какие-то перешептывания и тихие возгласы. Оборачиваюсь и вижу следующую картину.


По пустынной территории от КПП вдоль пакгаузов, в нашу сторону неверными шагами движется какая-то вихляющаяся фигура с чемоданом на плече. Это был смертельно пьяный Дараган.


Не обращая внимания на сидящую недалеко от трапа команду и напевая что-то на непонятном языке он, оступаясь и бранясь на крутом трапе, карабкается по нему на судно и исчезает из поля зрения.


– ?!!


Передав конспект с тезисами помощнику, вслед за Витькой по трапу взлетает взбешенный Башир Нухович.


Еще через несколько минут из крайнего носовго иллюминатора, за которым находилась каюта замполита, раздался рев и стали вылетать и плюхаться за борт бутылки с заветным напитком.


– Одна, вторя, третья… пятая,– заворожено считали мы.


Всего было выброшено с утоплением девять бутылок. Еще через некоторое время по трапу, теперь уже вниз, в сопровождении дежурного мичмана понуро продефилировал Дараган, облаченный в робу, сапоги и бушлат.


– На губу…,– прошелестело по рядам.


Так закончилась эта винная эпопея и карьера великого почтальона. А служба покатилась дальше.


Хрюнов кормили как матросов


А расскажу – ка я вам историю, которая случилась в период службы одного моего приятеля, ныне капитана 2 ранга в запасе, на 604 береговой базе Черноморского флота.


Она обеспечивала материально-техническими средствами бригаду торпедных катеров и организационно, как тыловая часть, входила в ее состав.


На бербазе в те далекие 70-е годы проходили службу советские парни, достигшие 18 летнего возраста и призванные из различных уголков нашей великой страны, где уже был построен социализм в целом, и мы защищали светлое коммунистическое общество.


Ежегодно, в зимний и летний периоды, командование штаба флота проводило проверку боевой и политической подготовки флотских частей.


К предстоящей проверке личный состав нашей базы готовился заблаговременно и для ее начала, командир бригады объявлял организационный период, что означало запрет выхода за пределы части, отмена увольнений и других культурных мероприятий.


Матросы и старшины денно и нощно изучали и штудировали инструкции, конспектировали работы классиков марксизма-ленинизма, материалы съездов КПСС, отрабатывали строевую подготовка на плацу.


Особенно им не нравилось отрабатывать элементы строевой подготовки по разделениям и в своем кругу это называлось «гонять стручка».


Мичмана и офицеры части с подъема и до отбоя дотошно проверяли форму одежды и знание воинских уставов у своих подчиненных.


Накануне приезда комиссии, самых нерадивых матросов рассовывали в такие потайные места части, где их не возможно было найти проверяющим.


И вот долгожданный сигнал с КПП – «Едут!!!».


Все в бригаде сразу задвигалось и зашевелилось.


Командиры и старшины нервозно, доложили по команде о готовности к проверке. И не дай бог кому-то из матросов оказаться вне боевого поста!


За такое разгильдяйство его ждало жесточайшее наказание, вплоть до помещения на гарнизонную гауптвахту.


В те времена, согласно Директивам Министерства обороны СССР и соответственно указаний и распоряжений флотского начальства, в целях улучшения питания личного состава кораблей, на береговых частях и соединениях флота создавали подсобные хозяйства.


Для пополнения же запасов продовольствия, в осеннее время хозяйственники отряжали матросов, как дешевую рабочую силу, в колхозы и совхозы на уборку урожая.


И вот заходит на подсобное хозяйство бербазы проверяющий, интендантский майор, а к нему из хлева в засаленной робе и бушлате без пуговиц выскакивает наш свинарь, матрос Охапкин Серега, по кличке «Подводник». Заработал он ее за то, что регулярно подвозил на конной подводе корм и воду для свиней.


Ну, так вот, подбегает Серега, утирая сопли к майору и докладывает, что на его боевом посту, двадцать свиней и кобыла по имени «Торпеда», на которой он завозит корма (отходы) с камбуза личного состава бригады для своих питомцев.


Прикрыв надушенным платком нос, так как от нашего свинаря шло неземное «амбрэ», майор пошел осматривать его хозяйство.


А затем спрашивает Охапкина: «Чем кормишь хрюшек? Очень уж они у тебя упитанные ».


А тот отвечает: «Тем же, что и матросов!», имея в виду отходы с камбуза.


А чем же тогда у вас кормят матросов?! – удивился проверяющий


«Тем же, что и свиней, товарищ майор!


Присутствующие при этом диалоге так и покатились со смеху.


Долго еще затем в базе потешались над этим случаем, даже придумали афоризм: «Матросов кормят как свиней, а свиней, как пьяных матросов».


Начальство, оно от Бога


Вернувшись с обеда, старшина 1 статьи Волков удобно расположился в кресле командира БЧ* и, забросив ноги на направляющую стеллажа торпеды, застыл в блаженной истоме. С нижней палубы доносилось монотонное бубнение молодого, заучивавшего книжку «боевой номер».


– Учи, учи, карась, – благодушно подумал старшина, бездумно уставившись в подволок и шевеля пальцами в новых тапочках.


Служить ему оставалось всего ничего, настроение было отличным, и Волков предался мечтам о «гражданке». Однако вскоре прохладная тишина отсека нарушилась звяком переборочного люка, шарканьем ног и неразборчивыми голосами внизу.


– Опять эти «безлошадные», – неприязненно подумал старшина и покосился на мерцающие в полумраке стрелки корабельных часов на корабельной переборке. С обеда вернулся второй экипаж, третий день знакомящийся с лодкой.


– Не было печали, черти накачали, – пробурчал Волков и, опустив на палубу затекшие ноги, поковылял к светлому пятну отсечного люка. Присев у люка на корточки он тихо свистнул, и снизу на него уставились раскосые глаза вахтенного у трапа, с болтающимся на поясе штык – ножом.


– Безлошадные?, – спросил у него Волков.


– Ага, – утвердительно, кивнул тот бритой головой на тонкой шее.


– Смотри за ними, что б ничего не сперли , – нахмурился старшина. ПонЯл?


– Ага, – снова сказал молодой и шмыгнул носом.


– Ну, давай, бди, – одобрительно хмыкнул Волков и, встав, вразвалку двинулся обратно.


В принципе, против моряков второго экипажа он ничего не имел, но в свое первое посещение корабля, те умудрились спереть у механиков банку припрятанной воблы, один пытался открыть в трюме клапан затопления, а самый любознательный, изучая станцию пожаротушения, стравил на среднюю палубу третьего отсека, целую гору пены.


– После Палдиски*, эти парни способны на все! – мрачно предупредил лодочную вахту на утреннем инструктаже помощник, прохаживаясь по пирсу перед строем. Того и гляди утопят нас у пирса. Так что присматривайте за ними. Понятно?!


– Точно так! – вразнобой заголосила вахта.


Размышляя, чего ожидать от экскурсантов в этот раз, Волков отщелкнул замки на одном из ящиков «зипа» и мурлыча под нос похабную песенку про Садко заморского гостя, стал готовить к вентиляции торпед запорную аппаратуру.


В это время у кормовой переборки резко звякнул стопор открытого люка, раздалось тяжелое сопение, и в пятне света возникла чья-то голова в пилотке.


-Тэ-экс,баском – протянула она, озирая отсек – посмотрим, что у нас здесь,– и в узкое отверстие люка стала протискиваться грузная фигура в матросском ватнике.


– Безлошадный, – мелькнуло у Волкова в голове и, оставив свое занятие, он решительно шагнул тому навстречу.


– А ну, давай двигай отсюда! – наклонившись к незнакомцу, рявкнул старшина и, упершись рукой в его голову, выпихнул моряка из люка.


– Ты что делаешь, сволочь! Сгною! – заорали снизу.


– Пошел я тебе сказал! – повторил Волков и, вернувшись к торпедным аппаратам, снова принялся возиться с «зипом».


Через минуту замигал огонек «каштана» и его вызвали в центральный пост.


Там, рядом с хмурым командиром, в кресле сидел его недавний гость.


– Ты что себе позволяешь? – прошипел глядя на Волкова капитан 1 ранга.– В дисбат захотел?!


Только теперь старшина заметил, у незнакомца под ватником синий габардиновый китель и его бросило в холодный пот.


– Никак нет, – уныло ответил Волков. Я думал, что это матрос.


– Какой матрос!! – рявкнул капитан 1 ранга. Это же командир второго экипажа нашей лодки, старший офицер! А ты твою мать, выпихнул его из отсека!


Михал Иваныч, – обернулся он к помощнику. Оформи этого раздолбая на пятнадцать суток. Что б служба раем не казалась.


…На следующее утро, препровожденный старшиной команды на гарнизонную гауптвахту, Волков понуро стоял перед ее начальником, пожилым толстым прапорщиком.


– Чего этот герой отчебучил? – поинтересовался тот у мичмана, прочитав записку об арестовании, с традиционной формулировкой «за нарушение воинской дисциплины».


– Да так, не узнал одного большого начальника, – лаконично ответил мичман.


– Непорядок, однако, старшина, – назидательно произнес прапорщик. Непорядок. Начальство нужно знать в лицо. Оно ведь того, от Бога! И многозначительно поднял вверх пухлый палец.


С тех пор минуло немало лет. Старшина Волков сам стал большим начальником. И при случае, распекая подчиненных за различные провинности, часто с иронией поминает ту запомнившуюся ему фразу старого прапорщика: "Начальство, оно того, от Бога", думая про себя, – а может и от Черта. Кто знает?


Примечания:


БЧ – боевая часть на корабле.


Книжка «Боевой номер» – свод инструкций по корабельным расписаниям.


Безлошадные (жарг.) – экипаж, временно не имеющий своего корабля.


Минный ликер


Середина 70-х. Заполярье. Северный флот. Борт подводного ракетоносцы «Мурена».


Вернувшись после отработки из очередных морей, готовимся к приему боевых торпед. Их необходимо принять на борт в количестве восемнадцати и в том числе, две с ядерными зарядами. Остальные снаряжены боеголовками с «морской смесью». Поскольку со спецторпедами на корабле мы работаем впервые, боевая часть на время погрузки усиливается старшиной команды торпедистов с соседней лодки по фамилии Тоцкий.