Эльжбета Чегарова
Стёжки

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© ООО Издательство «Питер», 2021

© Эльжбета Чегарова, 2020

© Дарья Кучнова, иллюстрации, обложка, 2020

© Алексей Исаев, макет, верстка, 2020

⁂

Никите и Климу, разумеется

«Прежде чем разрабатывать сюжеты из чужих жизней, потрудитесь рассказать людям о том, что произошло именно с вами. Вы просто обязаны это сделать. Для этого и сложилась так ваша судьба: чтобы эта история была предана огласке».

Олег Сироткин,

сценарист и преподаватель теории драматургии

Предисловие

Вы когда-нибудь срезали путь к тротуару по траве? Даже если вы принципиально не ходите по газонам, где-нибудь в парках такие протоптанные тропинки уж видели точно. Это стёжки. Так же называются ниточки следов, которые оставляют птицы на снегу или песке. По полю колосистому человек прошел, траву смял – стезю оставил. Если никто за ним не пойдет, зарастет стёжка-дорожка, если потянутся – тропа появится. Стёжка (уменьш. от стега) – направление, проложенный путь, ведущий к основной дороге.

О чем эта книга?

Я люблю рассказывать и не стесняюсь признаться: друзья обожают мои истории. Как-то мы ехали с сыном в Финляндию, и чтобы скрасить долгую дорогу, я предалась семейным воспоминаниям. Клим обладает ценным даром – умением слушать, рассказ его увлек, но с ходу понять и запомнить, кто кому кем приходится, что случилось и кто виноват, не получалось. Он переспрашивал, уточнял, а потом сказал:

– Мама, ты должна все это записать. Напиши книгу.

Я долго вертела в голове эту идею, но не могла ухватить мысль: зачем? Кому могут быть интересны личные истории, какие мотивы могут заставить меня ими делиться?

Потом Артем Дзюба, кумир армии футбольных болельщиков, записал для меня видеопривет (спасибо, Клим!), чем совершенно растрогал и взволновал – я не смогла заснуть до утра. Лежала в каюте круизного лайнера, смотрела на звезды под шум волн и думала: а у меня ведь тоже есть своя спортивная история. Утром записала первый рассказ. После второго выяснилось, что сотни людей ждут продолжения. «Книгу, книгу!» – скандировали мои подписчики, а я все еще не могла нащупать основу, на которую можно нанизать свои рваные воспоминания, придумать, как из отдельных торчащих в памяти фрагментов вышить узор книги.

Шаг за шагом прокладывалась стёжка. Это моя первая книга, она не ради славы или заработка. Писать правду о себе – та еще пытка. Получилась не автобиография, это скорее биографические строки и россыпь фотокарточек – моя попытка показать, как сформировался один дизайнер. Вспомнить, как это было со мной, что помогло, а что мешало найти свою дорогу.

Любой опыт полезен, он учит и обогащает, дает шанс подняться, достать, достичь. Стать счастливым, наконец. Вот что – стать счастливым. Со мной это уже случилось. Я всего лишь хочу поделиться.

Не торопитесь. Книга короткая, потому что я следовала правилам композиции из «Элементов стиля» (Уильям Странк, глава 17): «Ненужные слова опускать».

1

Это была белая-белая комната. В ней стояли две железные кровати и один табурет. С кроватей свисал белый вязаный подзор, за которым мы прятались. Сквозь дырочки кружева можно было разглядывать щепки в деревянном полу. Тут, под кроватью, было темно, свет из окна проникал в наше убежище через кружевные петельки, занимая мое воображение. Узор менялся – то угасал, то разгорался снова. И все время двигался.

Это было так хорошо, так спокойно: следить за лучиками света, рассматривать нитки, из которых старая бабушка связала полоску. В некоторых местах нитки дергались в стороны и разрывали стройный ряд. Я гладила оборванцев пальчиком, чтобы им не было одиноко.

Мы-то с сестрой здесь вдвоем, это совсем другое дело. Прижимаемся друг к дружке, сильно зажмурив глаза. Я втягиваю голову в плечи и прислушиваюсь к сердцу, которое стучит в ушах. Я думаю только о нем – как оно громко бьется, – чтобы не слышать, как скрипит пол, как шагают черные кирзовые сапоги. Каждый раз, когда сапоги заходят в комнату, я леденею от ужаса и страха. Они ничего не делают плохого, только ходят по полу, останавливаются ненадолго у белого табурета. Потом, постояв, уходят.

Мы немного ждем, пока оцепенение отпустит, и вылезаем из-под кровати, чтобы забрать с табурета еду. Серая алюминиевая миска очень легкая. И не бьется. Мы тащим солдатскую миску в убежище и там едим кашу. Ложку мы не берем.

Наш Васька, который убежал в тайгу в первый же день, как мы сюда приехали, обходится без ложки. Мы теперь тоже умеем. Мама повесила объявление в магазине: «Пропал кот», и мы надеемся, что он еще найдется.

Мы уже три дня тут сидим, под кроватью. Может, Васька вернулся в нашу избушку, а нас с мамой нет.

Хлопнула дверь! Черные сапоги приближаются, останавливаются у белоснежного подзора с дырочками. Я перестала дышать. Солдат наклонился, приподнял ткань, заглянул под кровать. Мы с сестрой вжались в стенку, замерев, чтобы он нас не заметил.

Солдат усмехнулся и задвинул под полог миску с кашей. Сапоги протопали прочь, дверь захлопнулась.

Три дня назад мы праздновали день рождения. Нам исполнилось пять лет. Мы теперь совсем большие.

Подзор – оборка из ткани, окаймляющая низ кровати. В те времена, когда под спальной лавкой хранились сундуки и ларцы, подзор служил не только украшением, но и занавесом, скрывающим этот склад.

2

Ваську мама принесла с улицы. Тощий, мокрый, рыжий. Пищал около мусорного бака. Бабушка сказала, что у него могут быть блохи и его следует отнести обратно. В ее образцовом доме не должно быть грязных животных. Потом пришел папа и сказал, что кот останется.

Мы обрадовались и принялись приводить Ваську в «человеческий вид». Сначала мы с мамой мыли его в ванне, потом папа держал его на коленях и вылавливал блох пинцетом. Котенок не плакал, напротив, он был очень доволен, что попал в хороший дом.

И вот нам надо ехать. Бабушка сказала: «Кота забирайте с собой!», но мы и не думали его оставлять. Ведь мы едем к папе, а он любит Ваську, и мы все любим, мы семья, должны быть вместе. Так говорила мама и плакала, потому что мы отправлялись на «химию».

Это загадочное слово. Позже, в школе, у нас появился такой скучный предмет, а потом еще мода пришла на химические завивки. Но тогда, когда нам с сестрой было четыре, «химия» означало другое.

Папа работал проводником в поезде. Вообще, он учился в университете на юриста, и когда мы родились, ему только-только исполнился двадцать один год. Маме тоже. Поэтому летом он подрабатывал. На каком-то полустанке, где стоял поезд, местные продавали клюкву. Папа решил заработать и купил несколько ведер, чтобы в Ленинграде сбыть подороже. Кто-то сообщил в органы, и на Финляндском вокзале его уже ждали.

Теперь мы должны ехать на «химию», на север. Ваську посадили в ведро и накрыли тряпками, потому что у него не было билета. Мама так схитрила, чтобы нас пропустили в самолет. Сначала кот сидел тихо, но, когда в небе нас начало тошнить, принялся жалобно мяукать. Наверное, ему тоже было плохо.

Стюардессе стало нас жалко, она не ругалась, что мы тайком пронесли кота.

Бедный Васька был сильно напуган перелетом. Когда мы открыли крышку, он неожиданно выскочил из ведра и дал деру. Наш домик, где мама сняла чердак над баней, стоял прямо в лесу. Мы боялись туда ходить, так как он был очень большой и темный. Мы кричали: Васька, Васька! Но кот так и не вернулся. Наверное, его съел медведь или лось. Или болото затянуло.

Очень. Очень страшный лес.

3

К десятому октября снегу намело большими сугробами. Баню топили каждый день, наверху в нашей комнатке было жарко.

Чердак из-за скошенной крыши имел наклонные низкие стены. В комнате почти всегда было темно, свет едва попадал через маленькое окошко. Лампа с цветочным абажуром, по краю которого свисала бахрома, не выключалась, и на стенах плясали тени. Мы не долго там жили, всего несколько дней, но я почему-то помню уют и тепло этого домика.

В день нашего рождения мы нарядились – мама захватила с собой платья, специально купленные в Ленинграде для праздника. У них были рукава-фонарики, юбки в сборку и шелковые банты на спинках.

Пришли гости, все новые папины знакомые по зоне. Один заключенный подарил нам куклу. Это было что-то невероятное! Немецкая девочка была упакована в прозрачный пластиковый тубус, глазки с пушистыми ресницами закрывались, а какой у нее был модный костюмчик! Мы не выпускали куклу из рук, передавая друг другу драгоценную коробку по очереди.

Вдруг что-то случилось. Крики, драка, пролетела тяжелая бутылка, в каких продают советское шампанское, и разбилась. Появились кровь и осколки стекла повсюду, наша уютная комнатка превратилась в горящий ад. Кто-то схватил отбитое горлышко. Опрокинулся стол с угощениями. Другие зеки ощетинились стульями. Мама толкнула нас к выходу – бежим!

Мы не успели одеться как следует: одна натянула рейтузы, вторая вцепилась в пальто. Полуголые, мы куда-то бежали. Дальше шли. Потом сидели в сугробе. Прямо на нас мчался поезд. Он слепил меня сполохами света и истошно гудел.

Грохот обрушился сверху, нас тряхнуло волной воздуха, рельсы взвизгнули и сыпанули искрами.

Поезд пронесся мимо, хотя я была уверена, что мы уже раздавлены. Когда дребезжащий стук колес окончательно увяз где-то вдалеке, нас окутала черная оглушительная тишина.

Потом нас подобрали какие-то военные. Взяли под конвой и отвели в казарму.

Женщинам и детям не место в суровом краю. Они должны находиться дома, играть на пианино и лепить печенье. Ночью в угрюмой тайге среди голодных волков их поджидает чудовищная беда.

Это была страшная ночь.

Огромный мрачный барак с сырыми стенами был заставлен железными кроватями, которые стояли одна на другой. Мне казалось, они высились в три яруса, хотя сейчас я думаю, детское воображение прибавляет размер.

Помещение представлялось мне разлинованным на железные клетки, составленные многочисленными ячейками, каждая из которых вселяла страх.

Мама была очень красивая. Толстый потный капитан давно не видел прекрасных юных дев, а за непокорность привык наказывать.

– Не хочешь? Пожалеешь! – крикнул он вслед выбежавшей из кабинета маме и приказал отвести нас в камеру к уголовникам.

Меня и сестру закинули на верхнюю койку, мама осталась внизу. Кукла была с нами. Платья с бантами и гольфы мы снимать не стали. Мы вцепились друга в друга и лежали под серым колючим одеялом не шелохнувшись. Не плакали, не кричали. Рядом не было ни одного человека, кто мог бы прийти на помощь. Да мы и не понимали, что происходит, лишь ощущали опасную и жестокую реальность, в которой мы оказались.

Потом нас поместили в белую комнату. Солдат приносил кашу и ставил ее на табурет. Мы сидели под кроватью, замерев от ужаса.

Через три дня маму выписали из лазарета, и мы все вместе вернулись в поселок. Нужно было подписать разрешение на дальнейшее проживание. Начальник колонии-поселения, увидев истерзанную, прячущую синяки женщину, кричал: «Домой! Домой, твою мать!! Декабристка!! Приехала она, с детьми, на зону, к уголовникам! Домой!!!»

Васька так и не вернулся. Жалко, что нам тогда не рассказали, как хорошо он устроился у медведя Степана. Нам было бы намного легче перенести утрату.

Вернувшись домой, мы писали отцу письма. «Папа, я учу английский. Я знаю слова apple и table».

К сожалению, после смерти отца нам не удалось забрать эти детские листочки, которые он бережно хранил всю жизнь.

Но это уже другая история, детективная.

Дом специалистов на Лесном был построен в рамках программы по превращению Ленинграда в «образцовый социалистический город» и являлся элитным как по проекту, так и по составу жильцов. Дом из трех корпусов представлял собой жилой комплекс, имеющий три внутренних двора, включая «парадный» курдонёр – к несчастью, на его месте в 1975 году построили станцию метро. До этого здесь был разбит фруктовый сад, рядом спортплощадка (зимой на ней заливали каток), справа был сквер с фонтаном и скамеечками для отдыха в окружении рябин и черемухи. Здесь же размещался встроенный детский сад с игровой площадкой. Дома (5-, 7- и 8-этажные) были оснащены лифтами, которые круглосуточно обслуживались дежурными монтерами.

Квартиры имели весьма примечательную особенность – к кухням примыкали небольшие комнатки для прислуги (в эпоху-то социального равенства!), с окном и откатной дверью. В нашей квартире это помещение было присоединено через арочный проем к кухне и являлось столовой.

Квартиры имели кладовки, встроенные шкафы, в кухне прямо в стене вмонтирован мусоропровод. Под широким окном был устроен огромный холодный шкаф – подоконник по размеру сходил за дополнительный стол.

Туалет, в отличие от обычной широко распространенной практики, размещался не в непосредственной близости к кухне, а в другой стороне квартиры и вместе с ванной был отделен дополнительным тамбуром. Высокие потолки были оформлены лепниной, полы выложены наборным паркетом.

Квартиры в доме распределялись среди деятелей науки и культуры. В обширном списке выдающихся жильцов – вернувшийся из Франции писатель Александр Куприн, художник Натан Альтман, отец советской космонавтики Сергей Королев, создатель атомной бомбы Игорь Курчатов, режиссер Михаил Ромм, капитан «Челюскина» Воронин и многие-многие другие. В довоенный период 39 жителей дома были репрессированы и расстреляны.

В 2001 году дом внесли в охранный список КГИОП.

Мы с сестрой проживали в доме на Лесном с 1967 по 1982 год.

4

Курдонёр (от фр. la cour [КУР] – двор, l’honneur [ОНЁР] – честь) – парадный двор перед дворцом/особняком между боковыми крыльями здания.

В этот дом на Лесном наша семья попала после войны. Нашему деду-генералу дали большую квартиру на четвертом этаже.

Этаж выше занимала сестра знаменитой тети Вали, той, что каждый вечер с Хрюшей и Степашкой желала малышам спокойной ночи. Мы ее видели несколько раз, когда она приезжала навещать родственницу.

В соседней парадной на втором этаже жила семья дяди Семена. Бабушка называла их местечковыми евреями. Я не понимала, что это значит, но слово мне нравилось – «местечко». Старшая дочь у них была прилежной девочкой, а младший сын Феликс – отъявленным двоечником. И разгильдяем, как говорила наша бабушка. У него были рыжие кудри, нос картошкой и куча веснушек.

В нашем дворе имелся фонтан (сейчас он покрашен зеленой краской и давно пересох), у него собиралась местная детвора. Мы встречались с Фелей и лезли на черемуху собирать ягоды.

Деревья окружали площадку с фонтаном, в мае они покрывались белыми цветами, и во дворе стоял удивительный запах. Летом было много черных ягод. Феля показал, что их можно есть, а бабушка сказала, что он нас «еще и не тому научит».

А потом мы вместе пошли в школу. Я всегда думала, что Феликс станет клоуном, потому что он всех смешил и устраивал веселые розыгрыши. Учителям он доставлял много хлопот, так как детки, открыв рты, пялились на рыжего сорванца, а не на доску с учебным материалом. За это его сажали на первый ряд под присмотр, но он и тут умудрялся сорвать урок.

В третьем классе меня назначили буксиром и пересадили к нему за парту. У нас в школе было так принято: к каждому лоботрясу приставляли отличника, чтобы он его перевоспитывал. Я давала Феле списывать, а он за это рассказывал смешные истории.

Родители купили Феле трубу, чтобы он занимался музыкой, а не бездельничал. В шестом классе мы организовали отряд барабанщиков и придумали, что оркестру не хватает горниста. Я была командиром дружины, Ника носила знамя, а Феля трубил сбор. Его четыре ноты «Слушайте все» заставляли замирать сердце. Феля важничал, так как горнист – ответственная пионерская должность.

Сейчас Феликсу за пятьдесят, у него свой джазовый клуб, и он до сих пор очень важная персона.

5 Мама нас не баловала. Так как папа считал, что работают одни дураки, ей приходилось все время трудиться, чтобы хватало на жизнь. С садиком все было не просто – туда и так большая очередь, а близнецам надо сразу два места. Чтобы взяли обеих, маме пришлось сначала пойти в ясли нянечкой, а потом и в детсад поваром. Бабушка закатывала глаза – не такой участи она желала сыну генерала! Есть же другие красивые женщины, из хороших семей. Женился на деревенщине зеленым пацаном, жизни не видел. Тетя Валя, двоюродная сестра отца, которая работала директором управления школьных столовых, поддакивала:

– И правда, Славик. Ну зачем сразу жениться? Ты ж не бывал в хороших ресторанах, не видел красивых женщин!

Мама слышала этот разговор, потому что стояла за дверью. Что за чушь она несет? Разве хороших женщин ищут в ресторанах?! С тех пор она тетю Валю недолюбливала.

Гулять с нами бабушка отказывалась, так как «дети плохо одеты».

Мы и правда носили зеленые рейтузы и оранжевые драповые пальто. Много лет подряд, потому что пальто я хорошо помню – с черным меховым воротником.

Бабушку я боготворила. Такая красивая, ухоженная. У нее были манеры, она ходила в филармонию и носила настоящие изумруды. Я обожала проводить с ней время, караулила момент, когда можно постучаться в ее дверь и получить разрешение посидеть рядом. Ее комната была как сокровищница – причудливая резная мебель, на стенах картины, стеклянная горка с китайским фарфором и статуэтками. Крыша горки – железная, в виде холма с веселым пастухом на вершине. Рядом с ним бежала собака, за спиной висел квадратный ранец, а на боку пастушья дудка.

Горка – остекленный со всех сторон шкаф. В нем хранят красивую посуду и дорогие подарки. До революции во многих домах были такие шкафчики, и свое название они получили потому, что посуду в них складывали горкой. Их прямые родственники – стеклянные витрины в музеях и магазинах.

Однажды папа пришел домой и сказал: «В прежние времена в приличных домах по субботам детей били розгами, для науки. Тоже решил, буду вас пороть».

Елочка – рисунок укладки паркета. Существует два вида елочки. Если плашки прямоугольные, то елочка классическая, если углы срезаны – французская.

Впервые укладку елкой придумали римляне, они заметили, что если дорогу замостить кирпичами, уложенными прямым углом по направлению пути, то она служит дольше. Деревянная елочка появилась в XVI веке, поначалу во французских дворцах, а позже завоевала весь мир.

Я заперлась в ванной – днем никто не мылся, можно было уединиться, сесть на скамейку и плакать. За что меня пороть?!

Я такая хорошая девочка, из школы приношу одни пятерки. В комнате у нас всегда идеальный порядок. По воскресеньям мы с сестрой моем пол в коридоре. Он такой огромный – когда у нас был трехколесный велосипед, мы ездили от входной двери до кухни, и это казалось отчаянным путешествием. А теперь мы большие, уже ходим в школу, поэтому у нас есть обязанности.

Каждую половицу сначала щеткой с мылом надраить, когда высохнет – намазать мастикой из желтого тюбика, а потом натирать.

Толстые деревянные щетки имели кожаные петли, которые надевались на ноги, как лыжи. Плашки пола были уложены елочкой, мы выбирали себе по линии и хорошенько их натирали – паркет блестел как каток. Раньше приходил специальный дядя-полотер, а теперь трудные времена, это наша обязанность, и мы с ней отлично справляемся. За что пороть?

Потом к нам переехала Маша и папин брат дядя Петя. Они заняли комнату с балконом, где раньше размещался генеральский кабинет. Маше было три года, ее мама-адвокат почему-то бабушку тоже не устроила, поэтому с тех пор Маша с папой жили с нами, а не в квартире на Невском.

Когда тебе десять, у тебя хлопковые колготки коричневых и серых оттенков с вечно отвисающими коленками, обязанность по субботам драить пол и «В гостях у сказки» раз в неделю по воскресеньям, как ты отнесешься к появлению маленькой сестрички, с которой можно играть в дочки-матери? Конечно, я была в восторге! Особенно мне нравилось наряжать ее, чтобы идти гулять. Какие у нее были вещички! Мы таких никогда прежде не видели. Колготки – синтетические и удивительных цветов: желтые, малиновые, даже в полоску или горошек. Трикотажные юбочки в складку-плиссе, пушистые кофточки с бантиками и сердечками. Черный резной шкаф с полками, на которых хранилось это богатство, был как волшебный ларец, рядом с ним у меня колотилось сердце. Я могла бесконечно складывать Машины платьишки в аккуратную стопку, лишь бы с ними не расставаться.

Папа с дядей Петей постоянно дрались. Это были ужасные дни. Мама уводила нас с Машей в ванную, и мы сидели там, закрывшись на крючок. За дверью стоял дикий ор. Маша плакала: «Тетя Вера, ну почему вы женились на таком хулигане, а не на моем папе?»

Эх, Маша, какая же ты была милая куколка. Кто бы мог подумать, что тебя ждет такая чудовищная беда.

6

Все бабушкины надежды рухнули. Она всегда мечтала о красивой, образованной, интеллигентной жизни.

Она родилась в многодетной деревенской семье, шутка ли – двенадцать детей и Клава среди сестер старшая. Отец Иван Иванов служил в конторе счетоводом, мама управлялась с хозяйством. Их большой бревенчатый дом в Усово всегда был полон шумной детворы – единственный на всю деревню велосипед, подаренный Владимиром Ильичом Лениным, являлся семейной реликвией, соседские мальчишки собирались у забора, чтобы кататься по очереди.

Клава ездила учиться в Москву. Каждый день на электричке туда и обратно, но ей был нужен только московский аттестат. Училась на отлично. Июнь сорок первого – последний звонок – золотая медаль – фронт.

В генеральном штабе, куда направили Клаву санинструктором, встретила деда. Двухметрового роста, огромный, могучий – погоны на сантиметр длиннее, чем у Говорова[1]. Командир, кавалерист – ухо на скаку саблей срублено. Породистый, блестяще образован, генерал-майор.

В сорок пятом жили в Польше, занимали двухэтажный особняк. Садовник первым заметил беременность, когда молодая пани зачастила за солеными огурчиками. Весной сорок шестого, уже в Ленинграде, родился первенец, имя дали в честь отца – Вячеслав, через год родился второй сын, его назвали в честь деда, Петром.

Семья требовала внимания и заботы, поэтому мечты об образовании пришлось оставить. Все чаяния были направлены на любимых сыновей.

Слава рос неуправляемым и дерзким. В свои десять лет он уже ходил строем в Нахимовском училище, но к дисциплине приучить его так и не удалось. После смерти отца Славка вовсе распоясался – диплом юриста, несмотря на четыре года учебы в университете, так и не получил. Зато успел жениться на ком попало и нарожать детей.

Хотя бы младший Петя радовал – спокойный, рассудительный, послушный. Нашли ему подходящую партию, девушку из семьи потомственных адвокатов.

Родилась Маша, белокурый ангелочек.

Благодарные клиенты поощряли молодую адвокатессу подарками, преподнося коньяк и приглашая на ужины в ресторан.

Маленькая, хрупкая Наташа и сама не заметила, как жизнь без рюмки перестала существовать.

7

Ее просто вычеркнули. Не спасли, не вытащили. Она и не боролась, пришла пару раз на Лесной – не пустили на порог. Ребенок без такой матери обойдется. Наташа сгинула.

Маша страдала от тяжелейшего диатеза. Все, что любят дети (апельсины, шоколад, газировка), после трех минут праздника вызывало мучительный зуд, тело покрывалось жуткими волдырями. Маша принимала ванны с марганцовкой и чувствовала себя жалкой и несчастной.

«Тебе нельзя!» – эти слова с раннего детства преследовали малышку.

Бабушка не стала ей матерью. Не знаю, вменялись ли Маше регулярные обязанности по дому, но спрашивать разрешения выйти из-за стола после обеда точно требовалось. В духе воспитания прежних эпох, внучкам Клавдия Ивановна не хотела быть ни другом, ни психологом.

«Вся в мать!» – говорила она мне, или Маше, или Нике. Мы все трое не оправдывали ее надежд. До войны у генерала была другая семья, она дала миру великих художников, прославивших фамилию. Наши матери испортили родословную, они не соответствовали породе, а я думаю, они были воплощением того, чего бабушка больше всего боялась, в чем не хотела признаваться.

Нам было пятнадцать, Маше восемь, когда мы разъехались. Бабушка разменяла генеральскую квартиру в Доме специалистов – мы с родителями отправились в трешку на Омскую, она и Петя с дочкой переехали в двухкомнатную квартиру в сталинском доме недалеко от Лесного.

Маша была одаренной девочкой. От матери ей досталась прописка на Невском, что позволило попасть в лучшую школу города. Она свободно говорила на английском, в старших классах подрабатывала синхронным переводом. У них в почтовом ящике обязательно находился заграничный конверт или даже два – писали друзья, которыми она обзаводилась по всему миру. По программе обмена в советские годы Маша успела побывать в Италии, Америке, Англии. Сочиняла необычные стихи, вела колонку в юнкоровской газете. У нее были голубые глаза и роскошные светлые волосы. Из-за сходства с Мальвиной мы звали ее Марцеллой.

Она совсем не была шелковой. Своенравная, непослушная и дерзкая. Протестуя, могла уйти из дома и пропадать три дня, сводя любящего отца с ума. В школе тоже были проблемы – из-за плохого поведения ее перестали брать в зарубежные поездки.

Бабушка махнула рукой – гордиться нечем.

– Я птица! – сказала Маша, раскинула в стороны руки и закрыла глаза.

Это был восемьдесят восьмой. Я стояла на крыше санатория «Балтийский берег» и глядела, как сестренка, затащившая меня что-то показать, идет по выносной консоли на высоте птичьего полета, как канатоходец. В тот раз она не сорвалась, но это случилось в девяносто втором.

Из окна пятнадцатого этажа университетского общежития выпала студентка первого курса факультета журналистики. Свидетели давали сбивчивые показания. В комнате поминали разбившегося на мотоцикле товарища, было полно народу. Наркотики, обнаруженные в крови погибшей, удалось скрыть.

После кладбища мы приехали в квартиру бабушки. Блины, водка, «как дела?» – родственники давно не виделись. От нереальности происходящего я вдруг расплакалась. Бабушка спросила: «И по чем слезы?» Уже наступила ночь, за окном хлестал дождь. Мы сидели в светлой гостиной за большим столом, накрытым белой накрахмаленной скатертью, наша маленькая Маша лежала в лесу в холодной земле.

8

В восьмидесятые отец работал в отделе снабжения института Сеченова[2] при Академии наук. Однажды он повел нас в лабораторию с животными. Мне запомнились белые мыши в стеклянных ящиках, кролики и особенно обезьянка. У нее на голове был закреплен металлический каркас с кучей проводов. Ученый, который нас сопровождал, сказал, что опыты делаются во имя человечества, и дал мне банан, чтобы я угостила обезьянку. Она аккуратно сняла кожуру и, отламывая кусочки мякоти, съела – совсем как человек. Я потом еще долгое время путала человечество с человечностью.

В то лето, когда умер Высоцкий, родители придумали пойти в поход. На балансе института имелся резиновый плот. Папа был начальником и считал, что надо извлекать из этого выгоду. Он выписал для плота летнюю экспедицию и притащил его домой. Плот был оранжевый, как сигнальный свисток. В документах он числился спасательным средством и весил вместе с мешком семьдесят килограммов.

Сначала мы ехали на поезде, потом подпрыгивали в открытом кузове грузовика по ухабистой дороге. Еще дома папа придумал отличный маршрут. Он достал карту и обвел шариковой ручкой извилистую голубую линию. При этом он накручивал волосы на указательный палец, и они потом торчали во все стороны кольцами.

Нас высадили в точке А. Ею оказалось болото, из которого берет начало река Мста. Сначала было весело, когда надували плот лягушкой, а потом не очень, потому что пришлось залезть в грязную трясину по пояс и толкать эту махину. Плот оказался огромной лодкой с надувными бортами и перекинутой аркой – как ручка у корзинки. К арке были подвязаны полотна, из которых можно сделать палатку.

С нашими рюкзаками плот сел в болото и не собирался двигаться. К счастью, через полтора часа мы его допихали до живой воды, оседлали и замахали веслами.

Наш поход длился четырнадцать дней, и за это время случилось много приключений и одна серьезная неприятность. Не помню точно, в какой день это началось, но к моменту, когда уже можно было радоваться солнечной погоде и теплой водичке, у меня заболело ухо. Я еще не забыла страдания, которые мне пришлось перенести три года назад в Феодосии – как я лежала в больнице с температурой и воспалением среднего уха, чувствуя себя самым несчастным человеком на свете, а мама с Никой строили песчаные замки на пляже и кувыркались в море.

И вот сейчас опять. В моем ухе завелись адские черти, они разводили костры и палили из пушки, ядра летели мне прямо в мозг и там взрывались. Дым еще долго не рассеивался, поэтому я не могла в полной мере радоваться походу.

Мы взяли с собой радиоприемник с антенной. Если покрутить блестящую шайбу, можно было найти «Ах, Арлекино!» – по-моему, песню специально записали для подобных путешествий. В то лето ее постоянно крутили по радио; когда я вспоминаю наш сплав, звучит эта отчаянная песенка.

Из школьной истории я знала, что древние люди селились по берегам рек. Чем крупнее река и мощнее ее течение, тем могущественнее и богаче посад. Мы плыли в той части Мсты, где людям делать нечего, поэтому хилые деревни на три-пять домов встречались не так уж часто. А крупные не попадались совсем.

Из-за этого мы, сугубо городские жители, столкнулись с проблемами, которые поражали своей неожиданностью. Допустим, о том, что булки не растут на деревьях, мы знали, а вот что в сельских лавках хлеб продают по спискам только местным жителям, мы и представить себе не могли. Не помню, что за консервы у нас были на ужин, но употреблять бычки в томате или шпроты без хлеба точно невозможно. На одном привале мы нашли мусорную свалку у кострища (похоже, не так давно здесь останавливались туристы), пришлось там покопаться. Помню, какое потрясение я испытала, когда мы нашли в помойке буханку серого хлеба. Мама срезала корки с зеленой плесенью, разделила мякоть на ломтики, и мы жарили их на костре, нанизав на прутики. Особенно меня поразил тот факт, что этот хлеб я потом съела.

Много удивительного было в том походе. Я видела, как растут грибы. После легкого дождика подберезовики выскакивали из-под земли, как молодцы из ларца. Их молочные ножки перли вверх прямо на глазах, можно было сесть на траву и наблюдать.

Еще было странно обменять палку твердокопченой колбасы на молоко. Старая бабка, наверное, не знала, что дефицитный сервелат дороже, раз запросила за бидон такую цену. Нам пришлось идти на невыгодную сделку, потому что мама решила, что мне нужно пить горячее молоко. Рот у меня уже почти не открывался.

Однажды мы долго плыли вдоль зеленого берега в поиске места для ночной стоянки. Сначала не могли определиться с местом, чтобы всем нравилось, а потом подходящие места и вовсе закончились. Уже стемнело, когда мы увидели пологий берег, на который можно вытянуть плот. Мы уже были порядком вымотаны, поэтому не стали расставлять наземную палатку, решили заночевать под аркой. Рано утром я проснулась от шепота – мама с папой о чем-то взволнованно разговаривали. Оказалось, дело нешуточное. Наш плот со всех сторон окружили коровы. Они выглядели довольно равнодушными, хотя, наверное, удивились этой штуковине на родном водопое. Но здоровенный бык, их вожак, был явно не в духе и уже вскопал перед собой отличную ямку, вываляв в песке правый рог. Из ноздрей валил пар, из горла вырывался сип, а в налитых кровью глазах полыхал наш кирпично-оранжевый домик. К счастью, пастух вовремя прискакал на своей лошади и спас нас. Мы тут же спихнули плот на воду и поплыли дальше. Даже не позавтракали.

Наконец мы прибыли в Боровичи, не в точку Б, как было запланировано, а ближе, и там прервали наш замечательный поход, чтобы возвращаться в Ленинград. Добирались на перекладных, электричками. Одна из них уходила рано утром, но нам удалось попасть в нее накануне ночью. Мы залезли в спальные мешки и улеглись на деревянные лавки. Когда проснулись, поезд уже вез толпу народа – люди стояли вокруг наших скамеек, а в воздухе летали гусиные перья. У нас были самые дорогие пуховые спальники, тоже из исследовательского института.

9

Врач решительно не мог найти в моем ухе никаких чертей. Потом он залез шпателем в рот и отправил нас в Педиатрический институт. Я еще не подозревала ничего плохого, мама тоже, хотя ее оставили сидеть в коридоре. Я послушно всунула руки в халат с чудовищно длинными рукавами, который поднесли почему-то спинкой наперед. Мои руки тут же обхватили собственное тело, которое превратилось в кокон, обмотанный рукавами-завязками.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Говоров – советский военачальник, маршал Советского Союза.

Вернуться

2

Институт эволюционной физиологии и биохимии им. И. М. Сеченова.

Вернуться