Александр Сухов
Пламенный Путь

Но мы идем вслепую в странных местах,
И все, что есть у нас, – это радость и страх,
Страх, что мы хуже, чем можем,
И радость того, что все в надежных руках…

Борис Гребенщиков

Пролог

Малогабаритная кухонька хрущевской двушки-распашонки, обстановка, мягко выражаясь, оставляла желать лучшего. Три колченогих табурета, складной стол с изрядно обшарпанной столешницей – вот и вся нехитрая мебель. Оклеенные цветастой клеенкой стены, основательно забрызганные чем-то бурым и сизым. Весь в желтых разводах, давно не беленный потолок. Застеленный потрескавшимся линолеумом пол на треть заставлен пустой винной тарой, остальное пространство загажено картофельными очистками, сигаретными и папиросными бычками и еще много чем, не поддающимся описанию. Из густо покрытого окислами неисправного кухонного крана льется тонюсенькая рыжеватая струйка и, ударившись в закопченный бок алюминиевой кастрюли, теряется в завалах немытой посуды. На газовой плите бурлит и негодует давно вскипевший чайник. За грязными стеклами кухонного окна завывает вьюга, снежные заряды то и дело молотят по стеклу. Уличные фонари разбиты революционно настроенными народными массами, непроглядную ночную темень разгоняет льющийся из окон жилых квартир свет. На дворе очередная политическая оттепель под названием Перестройка.

За столом двое: женщина в засаленном домашнем халате и тапочках, еще не старая, но довольно потрепанная, и интеллигентного вида пожилой мужчина в очках. На нем серый костюм классического покроя, слегка помятая синяя полосатая рубаха и серый в полоску галстук, на ногах валенки с калошами. Оба, мягко выражаясь, в нетрезвом состоянии. На столе початая поллитровка с какой-то мутной субстанцией, а рядом еще одна – полная. В суповой тарелке порезанные с полкило зельца, с полбуханки черного хлеба и головка лука. Перед тарелкой, прямо на столешнице, горка шоколадных конфет «Аленушка» производства московской фабрики «Красный Октябрь».

– Все-таки козлина этот Меченый! – отправляя прямо на пол докуренную до бумажной гильзы беломорину, воскликнула в сердцах дама. – Своих партейцев дрючь, как твоей душе угодно, на то оне и партейцы – комуняки, значица, а нас, простой народ, не замай! Ишь чего удумал, сволочь, сухой закон! Вот же падла говорливая! Послушать, так везде у него «процесс пошел», а на поверку… – Женщина затянула немелодично: – Тиха-а в лесу, тока не спя-ять дрозды, завтра дрозды получать… – Прервав песню на самом интересном месте, она посмотрела на задумавшегося о чем-то собутыльника. – Митрич, ты чего это размечтамшись? А ну-ка не сачкуй, наливай! Седни у нас с тобой эвон какой замечательный улов: штук сто «чебурашек» и полста водочных пузырей. Жаль, из-под шампанского перестали принимать. Все равно, считай, пятнарик заработали. Завтрева оттащим и сдадим оптом Зинаиде, будет на что опохмелиться. Пятнадцать рублев, – благоговейно повторила она, возведя очи к потолку, затем вновь воззрилась на собутыльника и не без язвинки в голосе спросила: – Вот скажи-ка мне, Митрич, много ты зарабатывал на своих бабочках в своем университете, ентомолаг несчастный?

Вопрос вывел мужчину из ступора. Он сосредоточил взгляд своих водянистых глаз на собеседнице и, покачав головой, ответствовал:

– Вы, Варвара Павловна, зря ехидничаете. Мы, энтомологи, великую пользу государству приносим. Без нас и урожая бы никакого не было. А что касается вашего покорного слуги, уважаемая, так меня еще пять лет назад звали в Йельский университет, прочитать курс лекций по прямокрылым…

– Ага, зерно в Канаде покупаем, а свое моль съедает, зато по полной программе получаем лапшу на уши кажинный раз про знатных комбайнеров, урожай без потерь и закрома Родины. А где они, эти закрома, коль водку уже не из чего делать и ваще на прилавках шаром покати – жрать нечего?! Все Горбач проклятый профукал. Похоже, капиталюги хорошо ему отстегнули, эвон Райка в каких одежках щеголяет! – не сдержала праведного гнева Варвара Павловна. Затем примирительно сказала: – Ладно, Митрич, не ерепенься и не лезь в бутылку, а свою байку про то, как тебя хотели в Америку забрать, расскажешь кому-нибудь еще. Прохвессор ты наш! Луче наливай-ка по граммульке. Оно хоть и поганая самогня у Кузьмовны, но ничего крепше «буратины» или крем-содовой нонече окрест не сыскать.

После того как мужчина выполнил просьбу дамы, оба подняли стаканы, чокнулись и дружно влили в закаленные глотки мутное пойло.

– У-у-х!.. Крепка советская власть! – поднося к носу ржаную корочку, громко воскликнул Митрич, затем отправил ее в рот и потеплевшим взором посмотрел на Варвару Павловну. – Вы, дорогая моя благодетельница, не думайте, ничего такого, Это я сейчас «несознательный общественный элемент». Было время…

– Да слыхали ужо, – беззаботно махнула рукой женщина. – Давай-ка, Митрич, луче споем нашу. – И, не дожидаясь согласия приятеля, громко затянула: – Ох, и напи-и-лася я пьяна, ох не дойду-у я до дому-у, завела меня тропка дальняя до вишневово саду-у…

Вслед за ней и Митрич подхватил:

– Там кукушка кукует, мое сердце волнует. Ты скажи-ка мне, расскажи-ка мне, где мой милый ночует?

Далее они продолжили уже с разложением на два голоса:

– Если он при дороге, помоги ему боже. Если с любушкой на постелюшке, накажи его боже…

Закончили дружно, ладно и очень громко, аж посуда на полке зазвенела:

– Если б раньше я знала, что так замужем плохо, расплела бы я русу косоньку да сидела бы дома.

После того как последний аккорд отгремел, женщина в творческом запале саданула по столу кулачком и разрыдалась в голос.

По всей видимости, подобная реакция была вполне ожидаемой, поскольку мужчина не посчитал нужным начать успокаивать ее, а, расплескав по стаканам остатки из бутылки, пафосно провозгласил:

– А не выпить ли нам с вами, многоуважаемая Варвара Павловна, за любовь?

Женщина не успела ответить, как из соседней комнаты послышалось требовательное младенческое бормотание.

– Вот же лярва эта Людка! – грозно прорычала она и, не стесняясь в выражениях, пояснила свою мысль: – Сучка блудливая, безотказная давалка! Как перепихиваться с кажинным первым встречным, так она, а как деток нянчить, так, значить, бабка. Дождется тварюга, выгоню вместе с ейным ублюдком на мороз, чтоб неповадно было! Пущай себе катится к тому, от кого залетела!

– Полноте, Варвара Павловна! – неуклюже замахал руками собутыльник. – Вы же добрейшей души человек и неспособны выгнать дочь на мороз, да еще с малым дитем.

– Ладно, Митрич, – вымученно улыбнулась женщина, – наливай из чайника в ковшик, добавь туда холодной водицы да бутылочку с подоконника поставь. А я покамест проглота перепеленаю.

Мужчина со знанием дела бросился выполнять полученный приказ, а дама удалилась из кухни. Вскоре до его ушей донеслись громкие восторженные возгласы и младенческий плач:

– Выспался, милой! Какие мы сердитые! Щас, погоди чутка, баушка подгузничек заменит! Фу!.. А навалил-то, навалил! Придется подмывать попку-то, благо горячую воду подают справно.

С ребеночком на руках она протопала в ванную. Зашумело в смесительном кране, затем послышались восторженные гуканья, характерный шум бьющей в дно чугунной ванны водяной струи и звук разлетающихся в разные стороны брызг.

Вскоре перепеленатый трехмесячный младенец был торжественно доставлен на кухню. К тому времени заботливый Митрич успел хорошенько подогреть детскую молочную смесь. Варвара на всякий случай брызнула несколько капель себе на запястье, дабы убедиться в том, что еда для мальца не перегрета.

– Кушай, Аристарх, мой родненький, – запихивая резиновый сосок в рот ребенку, плаксивым голосом промямлила женщина. – При родной-то матери сиротинушка-а-а…

– Да успокойтесь вы, дорогая моя соседушка. – Митрич укоризненно посмотрел на товарку. – Дети – наше счастье и наше будущее. Как же без них, родимых. А у вас настоящий богатырь, эвон как из бутылочки уписывает.

– Своих бы завел, – уже более добродушно огрызнулась женщина, – тада бы знал, каково это – нянчиться с младенцем. Оне ж ведь не мы с тобой – на корке хлеба да на рюмке самогона хошь цельный день можем продержаться. Ему разов по шесть-семь на дню пожрать-попить подай, да отмой от какашек, да пеленки и подгузники поменяй, да постирай… и ежели при этом его родную мамку все время носит незнамо где – впору в петлю голову сунуть. Я ж не девочка младая, свое отмучилась – эвон какую коровищу вырастила, одна, без мужика. А толку-то, никаких благодарностев.

– Все равно, – не унимался сосед, – дети – счастье, а внуки, наверное, счастье вдвойне. К сожалению, нам с покойницей Татьяной Спиридоновной бог деток не дал: больно субтильная она у меня была – два выкидыша, а потом врачи ей и вовсе рожать запретили, мол, для жизни опасно. А теперь, – старик пустил пьяную слезу, – ей уже ничего не опасно – лежит себе в холодной могилке…

– Ты, Митрич, не раскисай тока! – Варвара поспешила успокоить павшего духом компаньона. – Давай-ка луче тяпнем по граммуле, а то выпивка выдохнется. – И, скосив глаза на усердно прильнувшего к бутылочке младенца, добродушно молвила: – Вон как уписывает, ажно глазенки выпучил – торопится. Малой, а уже понимает, что могут отнять, потому и спешит. – Затем она взяла со стола стакан и, взглянув на приунывшего Митрича, провозгласила: – Давай, сосед, за мир во всем мире и чтоб войны не было, и чтобы всем на земле щастье было, а нам с тобой – особенное. А самое главное, чтоб моя единственная дочурка Людочка взялась за ум и наконец-то занялась воспитанием свово ребятеночка, мово внука, значить.

Бывший энтомолог возражений не имел, и оба дружно выпили. Варвара затянула было разухабистое «Ой, ой, в глазах туман, кружится голова!», но в это время противно скрипнула входная дверь, и в прихожей тускло вспыхнула подвешенная к потолку лампочка-сороковка.

– А вот и Людочка пришла, – пьяным голосом констатировал профессор.

– Явилась не запылилась, блудница драная! – зло прошипела Варвара.

Наконец, избавившись от верхней одежды, на кухню завалила и сама Людмила, весьма эффектная на лицо и фигуру молодая женщина.

– Уси-пуси, мой маленький! – первым делом она полезла к сыну, с тем чтобы чмокнуть сосущего из бутылочки младенца в маковку.

– Изыди, лярва! – грозно зыркнула на нее мать. – Ребятенка застудишь!

– Здравствуйте, Варфоломей Дмитриевич! – Людмила плюхнулась на табурет рядом с соседом. – Смотрю, у вас тут праздник. Что отмечаем?

– День Граненого Стакана, – вместо Митрича ответствовала Варвара Павловна. – А что? Имеем право, поскольку трудящие пенсионеры. Не в пример некоторым, – мать многозначительно посмотрела на дочь, – задами перед мужиками не виляем, а подрабатываем как можем, чтобы прокормить некоторых лодырей в юбке.

– Ну, мама, ты и сказанула! – потешно выпучила глаза дочь. – Это как же Варфоломей Дмитриевич, по-твоему, будет перед мужиками задом вилять? Он же у нас вполне нормальный мужчина, не в пример некоторым.

– Тварь языкастая! – тут же завелась с пол-оборота Варвара. – Да я в твои годы!..

– Дамы, дамы! – не позволил разгореться пожару междоусобной свары Митрич. – Давайте-ка лучше выпьем за любовь и дружбу, за улыбки милых, за сердечность встреч, так сказать.

– А чо, – хищно ухмыльнулась Людмила, – за любовь и дружбу я завсегда готова. Наливайте, Варфоломей Дмитриевич.

Варвара Павловна, в свою очередь, также не стала возражать, поскольку хоть и была по своей натуре дамой вспыльчивой, но отходила столь же быстро, как закипала.

Митрич откупорил бутылку, сноровисто накатил в три стакана граммов по пятьдесят и задорно провозгласил в дополнение к уже произнесенному тосту:

– Поднимем бокалы, содвинем их разом, да здравствуют музы, да здравствует разум!

Подняли, содвинули и, зажмурившись, одним глотком влили в себя огненную жидкость. Скуксившись от мерзкого сивушного привкуса пойла, дружно потянулись к хлебу и зельцу.

Между тем младенец выдул до последней капли молочную смесь из бутылочки, радостно загукал и потянулся ручонками к матери. Людмила громко засюсюкала и подхватила сына на руки и вдруг, горько расплакавшись, запричитала:

– Аристусик мой ненаглядный, как же я без тебя жить-то буду?! А тебе без матушки родной каково придется?..

– Ты чего это, девка, удумала?! – Варвара, несмотря на принятую внутрь приличную дозу алкоголя, не потеряла связи с реальным миром. – Куда это намылилась?!

– Не намылилась, маменька, замуж выхожу, – гордо вскинув голову, заявила во всеуслышание Людмила.

– Это хто ж у нас на такую прынцессу позарился? – с ехидцей в голосе поинтересовалась мать. – Какому дураку щастье такое выпало? И при чем тут мой внук?

– А при том, мама, что Джон сделал мне предложение. Как только мы официально вступим в брак, он улетает в Америку, ну и меня забирает, как свою законную супругу. Ар ю андестенд?

– Иесс, оф коз. – Митрич вышел из хмельного транса и невпопад продолжил: – Ту би ор нот ту би… бедный Йорик, я знал его, Горацио…

– Да погодь ты, старый дурень, анихею нести! – рявкнула на соседа Варвара и, с подозрением воззрившись на дочь, спросила: – Это какой же такой Джон?

– Джон Макмиллан из Калифорнии – это штат у них такой в Америке, у него там крупная ферма, и вообще, мой Джончик – самый настоящий капиталист, миллионер, между прочим. Влюбился в меня без памяти, «Людмила, – грит, – виходьи за менья замуж, и мы с тобой уедем из этот ужасний Сибир в мой родной Калафорния».

– В Калифорнии хорошо, – вновь проявил эрудицию бывший энтомолог, – там лето круглый год, апельсины растут, бабочки всякие, паучки…

– Ну вот и отлично, – мгновенно сориентировалась Варвара, – кажинный день ребенку витамины будешь давать. Мы-то этих апельсинов и прочих фруктов раз в год видим.

– … и океан там Тихий, – продолжал бормотать себе под нос мужчина.

– Что Тихий, это здорово, – одобрила Варвара, – хужее, когда Ледовитый али еще какой другой северный. – Затем, покачав головой, уважительно посмотрела на дочь, мол, не ожидала от эдакой дурищи столь мудрого поступка. – И где ж ты свово американца захомутала?

– Джон дипломат, какой-то там атташе в американском посольстве, а в Новосибирске в командировке, чой-то изучает, грит, социологией занимается или чем-то там еще.

– А вдруг, доча, он шпион? – мать со страхом уставилась на Людмилу. – Сколь себя помню, а иностранцев в наш город не очень-то и пускают.

– Да брось, мама! – беззаботно махнула ладошкой дочь. – Перестройка на дворе, а ты заладила: «шпион». А по мне хотя бы и шпион, лишь бы увез отсюда куда подальше. Надоело среди быдла неотесанного. Красивой жизни хочу.

– Ну что ж, – радостно заулыбалась Варвара, – выходи замуж, доча, увезет он тебя в свою Америку, и тебе с дитем хорошо, и мне послабление: на старости лет не тащить вас двоих.

На что Людмила потупила очи и со смущением в голосе проговорила:

– Понимаешь, мама, Джон очень религиозный человек и не поймет, если я скажу ему, что у меня есть нагулянный ребенок. То есть, если бы Аристарх был рожден в законном браке, проблемы бы не было, а так, если он что-то узнает, тут же откажется жениться, несмотря на всю свою горячую любовь ко мне. Короче, мамочка, мой будущий супруг не должен ничего заподозрить. Поэтому мой сын и твой внук останется здесь, а уж я из Америки о вас непременно позабочусь: деньги буду высылать, вещи и все, что вашей душе будет угодно. А со временем повинюсь перед мужем и тебя с мальчиком заберу в Калифорнию, а если Варфоломей Дмитриевич захочет, так и его с собой прихватим. А чего? Оформите с ним законный брак и айда в Америку к дочери с зятем! Ох и заживем мы тогда все вместе, на берегу Тихого океана, среди апельсиновых кущ и бабочек!

Смысл слов дочери не сразу дошел до сознания Варвары Павловны. Какое-то время женщина переваривала услышанное, а когда наконец переварила, возмущению ее не было предела:

– Ну ты и тварь, Людка! Сука! Гадюка подколодная! Гля, Митрич, какую стерву уродила да выпестовала. Теперича, значить, она с милым дружком в Америку, а дитя на мою шею посадить. Хочет, чтобы я тут сдохла! Так, доченька?.. Не, не дождесся, шалава похотливая! Она, значить, со своим хахалем там в Америках красивой жизнью заживут, а бабке в говне по уши ходи!

– Но, мама, я же сказала, что буду присылать вам деньги и всякие вещи, – Людмила попыталась утихомирить не на шутку разбушевавшуюся мать. – И вообще, через пару годков заберу вас к себе…

Неожиданно женщина успокоилась, потянулась к бутылке, накатила с четверть стакана и махнула залпом. Затем с ехидной ухмылкой посмотрела на дочь.

– Короче, Людочка, коль замуж собралась, либо забирай мальца с собой, либо… сдай его в приют, а на меня не надейся. Нету у меня ни силов, ни желания с им заниматься. У мамы, может быть, личная жизнь только начинается. С Митричем за зиму на таре подзаработаем, а летом в Крым махнем. Глядишь, хоть перед смертушкой на море взгляну. Я ведь, родимая, почитай всю жизнь горбатила, сначала на твово отца-алкаша, потом на тебя. Теперь хочу хоть немного для себя пожить. Правильно, Митрич?

Энтомолог устремил осоловелый взгляд куда-то мимо соседки и пробормотал что-то маловразумительное:

– Майн либер фрау Варвара, метхен Людмила, же ву при пардон… ке дьябль… – Выдав означенную тираду, он набрал полные легкие воздуха и громко запел: – Америка, Америка, Год шед хиз грейс он фи… – Вполне вероятно, Элвис Пресли в этот момент перевернулся в гробу, настолько неблагозвучным было исполнение популярной песни. Но вскоре пожилой профессор выдохся, не допев до конца фразу о янтарных волнах на колосящихся полях великой Америки, уронил голову на грудь и уставился тупо на кончики носков своих калош.

– Вот видишь, доченька, как жена умерла, совсем человек голову потерял, – Варвара Павловна с любовью и нежностью посмотрела на основательно окосевшего Митрича. – Хороший мужик, как сюда переехали, все сохла по ем, даже при живой-то супружнице соблазнить пыталась. А теперь нешто упущу свое щастье? Пойми меня правильно, дочка, у меня, может быть, жизь токо начинается, а ты мне дитя сбагрить хошь. Нет уж, родимая, завтрева же отнесешь его в приют, а мы тут с Митричем будем навещать ево, подарки от тебя таскать. А Господь даст, мальца в какую приличную семью возьмут – все луче, чем по приютам да детским домам.

Людмила ничего не ответила, лишь надулась, крепко обидевшись на мать. А на следующее утро отнесла сына в ближайший сиротский приют и подписала все необходимые бумаги, подтверждающие ее отказ от родительских прав. Через неделю комфортабельный аэробус уносил непутевую мать и ее законного супруга прочь из СССР в далекую волшебную страну под названием Америка.

Варвара Павловна и Варфоломей Дмитриевич так и не совершили задуманного путешествия к морю. Примерно через месяц после отбытия дочери, холодной и темной январской ночью, парочка возвращалась с бутылочного промысла в изрядном подпитии, да так и не дошла до дому. Оба замерзли, бедолаги, в десяти шагах от своего подъезда. Их похоронили за казенный счет на городском кладбище в соседних могилках.

Жестокосердная Людмила восприняла весть о смерти матери равнодушно и на похороны явиться не соизволила.

Истинное положение вещей от мальчика утаили во избежание психологической травмы. Когда он подрос, ему сообщили, что его подбросили к дверям приюта в коробке из-под цветного телевизора «Горизонт-Ц240». Последним обстоятельством Аристарх какое-то время особенно гордился, даже марку телевизора запомнил на всю жизнь.

* * *

– Аристарх, а ты какую маму себе хочешь? – большеглазая девочка восьми лет с двумя косичками в разные стороны серьезно посмотрела на сидящего рядом с ней на подоконнике десятилетнего мальчика.

– Маленькая ты еще, Дашка, и не понимаешь многого, – печально улыбнулся Аристарх. – Никому-то мы с тобой не нужны. Отсюда, если до пяти лет не забрали, потом вообще не возьмут, и надеяться нам не на что.

– Не, я не о том, – забавно округлила глазки девочка. – Я-то понимаю, что берут только малышей. Я тебя просто спрашиваю, какую маму ты хотел бы иметь, чисто ги-по-те-тически? – Одолев заковыристое слово, явно подхваченное от кого-то из преподавателей, Дарья напыжилась от гордости, от чего ее и без того забавная мордашка стала еще забавнее.

– Ну, во-первых… – мальчик задумался, как будто этот разговор шел между ними впервые, – мама должна быть доброй и чтобы любила…

– И конечно же, красивой. Да, Аристушка?

– Красивой необязательно, – авторитетно заявил мальчик. – Главное, чтобы мама была доброй и ласковой.

– И богатой, чтобы всякие вещи покупала: конфеты, бананы, игрушки, одежду красивую. – Дашка мечтательно закатила глаза к потолку.

– Малая ты еще и глупая. – Мальчик окинул подругу серьезным взглядом. – Богатство – не главное, главное, чтобы мама любила.

– Красивая, – не сдавалась девочка.

Спор между двумя воспитанниками детского дома грозил не на шутку разгореться, но в этот момент из дальнего конца коридора раздался властный женский голос:

– Аристарх Савушкин, зайди в кабинет директора!

– За что тебя, Аристусик? – Дарья тут же забыла о недавних «принципиальных» разногласиях и принялась жалеть закадычного друга, поскольку вызов в кабинет директора ничего хорошего воспитаннику не обещал. Вероятность того, что за тобой явились твои любящие родители, «утерявшие тебя случайно в малолетнем возрасте», – исчезающе мала, а шанс огрести на орехи за какую-нибудь провинность – катастрофически велик.

Мальчик нехотя соскочил с подоконника и, понурив голову, побрел к поджидавшей его воспитательнице, на ходу соображая, за какую такую провинность на сей раз он удостоен чести лицезреть всемогущего Владимира Яковлевича. Беглый анализ совершенных им деяний, кои можно было бы причислить к категории «нехорошие», ничего такого не выявил, и мальчик зашагал немного бодрее – может быть, все-таки пронесет.

В директорском кабинете, как ни странно, Владимира Яковлевича не обнаружилось. Вместо него за массивным столом восседал незнакомый молодой человек спортивного телосложения и располагающей наружности. Во всяком случае, на Аристарха он произвел весьма благоприятное впечатление.

«Такой не огреет исподтишка указкой по пальцам, – мысленно решил мальчик, – и не оставит без ужина за какую-нибудь ерундовую провинность».

У окна на стуле скромно сидел еще один человек: Аристарху показалось, что это старик. На самом деле это был мужчина лет шестидесяти – слегка полноват, лысоват, и вообще здорово походил на одного хорошего артиста, имени которого мальчик не помнил, знал только то, что его голосом говорил Винни Пух в любимом всеми воспитанниками детского дома мультике. Последнее обстоятельство не могло не добавить толику доверия к двум обосновавшимся в директорском кабинете мужчинам, и Аристарх окончательно успокоился, твердо уверовав, что наказывать его здесь не собираются.

– Ну, здравствуй, Аристарх Савушкин! – первым заговорил не тот молодой человек, что сидел за директорским столом, а пожилой, и мальчик неожиданно для себя вспомнил имя артиста, озвучивавшего плюшевого медвежонка Винни.

– Здравствуйте, товарищ Леонов! – ответил на приветствие он и, переведя взгляд на молодого, сказал: – И вы, товарищ, здравствуйте!

Взрослые переглянулись, тот, что помоложе, широко заулыбался и в свою очередь поздоровался с мальчиком. Затем обратился к пожилому со словами:

– Вот видишь, Аполлинарий Митрофанович, мальчишка-то наблюдательный, сразу признал в тебе всеми любимого артиста. – Затем он перевел взгляд на Аристарха и с сожалением в голосе заявил: – Ты ошибаешься, малыш, это не Евгений Леонов, а, как ты, наверное, уже успел догадаться, совсем другой человек. Просто очень похож внешне, и голоса у них почти одинаковые.

– Да я понимаю, – засмущался Аристарх. – Прошу прощения, товарищ Аполлинарий Митрофанович. – Затем после небольшой заминки выдал: – Только, товарищи, попрошу не называть меня малышом. Мне уже десять лет, и я уже почти что взрослый.

В ответ мужчины громко, но совсем не обидно рассмеялись. Хорошенько повеселившись, тот, что был помоложе, смахнул тыльной стороной ладони невольную слезу с уголка глаза и вновь обратил свой взор на воспитанника интерната.

– Извини, Аристарх, действительно, ты человек взрослый. Обещаю, что больше никогда не стану называть тебя малышом. Лучше давай-ка для начала познакомимся. Этот пожилой на вид мужчина, здорово похожий на артиста Леонова, на самом деле Невструев Аполлинарий Митрофанович, или просто Митрофаныч, а меня зовут Владимир Викторович Сысоев, для тебя – Володя. Кто мы и для чего здесь, ты узнаешь чуть позже. А пока я хотел бы тебя попросить сесть вон туда. – Он указал рукой на стоявший у стены обычный стул с изогнутыми ножками и дерматиновой обивкой сиденья и спинки.

– Слушаюсь, товарищ Владимир Викторович! – отчеканил Аристарх и едва ли не строевым шагом направился к указанному стулу.

На что взрослые обменялись быстрыми взглядами, а Аполлинарий Митрофанович недовольно пробормотал:

– Ох уж мне эти отставные вояки, даже детский приют норовят в казарму превратить. Это же надо отчебучить: «товарищ Владимир Викторович». Непременно поставлю вопрос перед Владыкой об искоренении порочной практики пристраивания армейских дуболомов на теплые места. Как там, Вовчик, «пусть пироги печет пирожник». А этих, с позволения сказать, воспитателей на версту не подпускать к малым деткам, ну ежели только на должности военруков и трудовиков.

– Номенклатура, Митрофаныч, – усмехнулся «Вовчик». – Типа бояре в нашу с тобой далекую младость. Даже если туп и откровенно ни на что не годен, но должность на прокормление ему вынь да положь. Поэтому ни ты, ни Верховный, ни даже сам Господь ничего тут не в силах изменить.

– Ну ладно, Вовчик, хватит умничать, – сердито огрызнулся Аполлинарий Митрофанович и как-то невпопад заметил: – Тебе бы, паря, имидж поменять, а то при седых-то яйцах все в мальчишках бегаешь. Все Вовчик да Вовчик – несолидно как-то.

– Да полноте, Митрофаныч, возмущаться-то. Может быть, через годков эдак триста отпущу себе бородищу, как у Черномора, и буду по школам ходить да младому поколению речь, как в осьмсот двенадцатом бивал хранцуза штыком и пулей или в Гражданскую не позволил Чапаю Урал-реку переплыть.

– Ну хватит же, балабол, языком чесать, эвон мальчонка-то ушки навострил. Наверное, думает, дядьки так шутят.

– Да ничего я не думаю, – еле слышно пробормотал страшно заинтригованный Аристарх.

– Думаешь, думаешь! – задорно сверкнул ровными снежно-белыми зубами Владимир. – Если бы ты не умел думать, нас с Аполлинарием Митрофановичем здесь сейчас не было бы. Короче, так, паря, посиди пару минут молча и думай о чем-нибудь приятном. Для удобства можешь глазенки зажмурить.

Мальчик именно так и сделал: предельно расслабился, закрыл глаза и начал вспоминать, как две недели назад их водили в театр юного зрителя на «Принцессу на горошине». Спектакль был ярким, запоминающимся, но Аристарх до сих пор никак не мог взять в толк, каким образом принцессе удалось почувствовать маленькую горошину. Конечно же, он читал знаменитую сказку Андерсена, но прочитать – одно, а увидеть собственными глазами впечатляющую гору пуховых перин и матрасов – совсем другое.

Между тем Владимир Сысоев и Аполлинарий Митрофанович Невструев не сводили с мальчика глаз и время от времени обменивались краткими репликами:

– Обрати внимание, Володя, на интенсивность свечения внешней астральной оболочки.

– И как только он с такой энергетикой не отправил кого-нибудь из наиболее «любимых» воспитателей на тот свет?!

– Согласен, Володя, этот малец помимо собственной воли мог стать убийцей.

– М-м-да, вовремя он проявился, иначе… – Что было бы в противном случае, Владимир Викторович умолчал, но несложно догадаться, что ничем хорошим для Аристарха это закончиться не могло.

– Ну как, Вовочка, подходит он нам?

– Думаю – да, Митрофаныч. Исключительно редкий экземпляр.

Наконец странной парочке наскучило глазеть на замершего неподвижно мальчика и обсуждать его персону, будто самого его и в комнате-то не было. Аполлинарий Митрофанович встал со своего места, подошел к Аристарху и, погладив его по коротко стриженной головенке, сказал:

– Лады, паря! Мы закончили тестирование. Можешь открыть глаза и наконец-то постараться все-таки расслабиться. Как видишь, ничего плохого мы тебе не сделали. Ну, чего замер, будто кролик под взглядом удава? Открывай зенки! Разговор имеется… мужской. Хватай-ка стул да перемещайся поближе к столу. Я также туда подсяду.

Против мужского разговора мальчик не возражал, хоть и был здорово удивлен загадочным поведением своих новых знакомых. Он подтащил довольно тяжелый стул к столу и уселся аккурат напротив Владимира Викторовича Сысоева. Аполлинарий Митрофанович Невструев подошел к нему и, снова погладив по голове, спросил:

– Чаю хочешь, с конфетами и пряниками?

– Кто ж откажется? – При одном лишь упоминании о сладком у Аристарха потекли слюнки.

– В таком случае сейчас организуем. – С этими словами «товарищ Леонов» удалился из кабинета.

Отсутствовал он недолго. Через пару минут на столе появились исходящий паром чайник, заварной чайничек, три чашки с блюдцами и целая гора шоколадных конфет без оберток вперемешку с пряниками в стеклянной вазе.

– Ух ты! – восхитился мальчишка. – Хорошо живете! – А про себя подумал: «Наверное, олигархи». Это новомодное словечко он почерпнул из разговоров воспитателей, кои страшно завидовали этим самым олигархам и при всем при этом от всей души их ненавидели.

– Не жалуемся, – тут же нашелся Вовчик, а Аполлинарий Митрофанович лишь с нескрываемой жалостью посмотрел на воспитанника детского дома и недовольно покачал головой.

Выпив три чашки чая с конфетами и пряниками, мальчик тяжело вздохнул и откинулся на спинку стула, размышляя над тем, стоит ли испросить разрешение у «добрых товарищей олигархов» забрать с собой оставшиеся пряники и конфеты, чтобы угостить Дашку и прочих воспитанников. Но Владимир каким-то образом сумел догадаться о беспокоящих его мыслях, с улыбкой сказал:

– Не волнуйся, Аристарх, конфеты и пряники возьмешь с собой. Там в углу еще два пакета с гостинцами для твоих друзей. А теперь, если позволишь, поговорим, как взрослые люди. – Возражений не поступило, и он задал, казалось бы, отвлеченный вопрос: – Признайся, мой юный друг, ты сказки любишь?

Торопиться с ответом мальчик не стал – предполагавшаяся серьезность разговора требовала от него взвешенных, хорошо продуманных ответов. С минуту подумав, он заговорил:

– Сказки разные бывают, товарищ Владимир Викторович. Дашка, например, любит про Чебурашку и Простоквашино, а по мне, так там все неправда. Чебурашек не бывает, и котов говорящих, и собак, и мальчику никто не позволит жить одному в своем доме – непременно появится инспектор по делам несовершеннолетних и быстро загребет его куда следует. Я страшные сказки люблю, потому что в жизни все кончается плохо. Вон Коленьку малого забрали на усыновление, а через неделю нам сказали, что помер, мол, псина родителев евонных загрызла. Рот… рот… тьфу ты! Забыл, как называется.

– Ротвейлер, – подсказал Владимир.

– Точно! – радостно воскликнул мальчик. – Ротвейлер.

– Ну и что с теми родителями? – поинтересовался Владимир.

– А чо им сделается – депутатам? Теперь по новой приезжают, выбирают другого ребенка. Мы все трясемся, как бы кого из нас не забрали. Я так думаю, товарищи, – Аристарх нарочито заговорил как можно тише, будто опасался, что их кто-то сможет подслушать, – они берут детишек не для себя, а для собаки, ну, чтоб злее была и человеков грызть не боялась.

От слов мальчика даже у повидавших всякого на своем веку гостей глаза едва на лоб не полезли. Мужчины переглянулись, и Аполлинарий Митрофанович негромко, но авторитетно бросил, обращаясь к своему коллеге:

– Срочно разобраться, Вовчик!

– Сделаем, босс! – без какого-либо намека на ерничанье ответил Сысоев. Затем продолжил, обращаясь уже к мальчику: – Ну хорошо, Аристарх, со сказками худо-бедно разобрались. А скажи-ка мне, в колдунов, волшебников, всяких там ведьм ты веришь?

– Верю, товарищи, – быстро-быстро зашептал мальчик, – колдуны и ведьмы существуют, только таких, как Хоттабыч, не бывает – одни кощеи, Гингемы и Бастинды… – И, помолчав немного, добавил: – Эх, стать бы Железным Дровосеком, да так, чтобы воды не бояться, я бы им всем показал, как детей обижать!

– Значит, ты хочешь стать таким же сильным, как Железный Дровосек, чтобы бороться со злом, – не спросил, а констатировал Аполлинарий Митрофанович.

– Хотелось бы, товарищ Невструев, – с недетской болью во взгляде ответствовал Аристарх. – Я бы того ротвейлера зарубил, а хозяйвов бы в клетку посадил и кормил бы тем, чем нас кормят.

– Жестоко, – улыбнулся Владимир.

– Но справедливо, – также усмехнулся Аполлинарий Митрофанович, – особенно в плане кормежки.

– Я смотрю, ты, Аристарх, парень неглупый и рассудительный, – вновь взял инициативу в свои руки Владимир. – Поэтому не стану ходить вокруг да около. Короче, так, мой юный друг, у тебя есть реальный шанс стать Железным Дровосеком или любимым тобой Хоттабычем. То есть я немного утрирую, стального тела и волшебной бороды мы тебе не гарантируем, но колдовать ты будешь как заправский волшебник.

– Ерунда! – мальчик махнул рукой, будто отгонял навязчивого комара. – Добрые волшебники бывают только в сказках.

– Но ты же сам только что сказал, что веришь в злых колдунов, – не сдавался Владимир.

– Так то ж злые!

– А доколе в мире есть зло, значит, должно быть и добро, ему противостоящее, – наконец Сысоев нашел необходимые аргументы в разговоре с малолетним пессимистом. – Ты не можешь не признать правоту данного тезиса. – И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Более того, перед тобой как раз парочка добрых волшебников: я и Аполлинарий Митрофанович…

От неожиданного заявления мальчик растерялся и как-то сразу бездоказательно поверил тому, что перед ним действительно волшебники – вполне вероятно, на подсознательном уровне каждый ребенок (и не только ребенок) мечтает о том, что когда-нибудь в его жизни появится добрый волшебник и исполнит самое заветное его желание. Однако его мятущийся дух все-таки не сдался вот так сразу.

– Дяденьки-товарищи, так не бывает!

– Бывает, мой мальчик, – подтвердил слова коллеги Невструев. – И у тебя имеется вполне реальный шанс стать одним из нас. Вот смотри! – И как бы в подтверждение собственных слов взмахнул рукой.

Прямо на глазах угрюмый директорский кабинет наполнился ярким солнечным светом, летним теплом, птичьим гомоном, по комнате залетали радужные пузыри, а между ними неправдоподобно огромные бабочки и какие-то малюсенькие птички с длинными загнутыми клювами. Затем из углов кабинета ударили, будто искрящиеся фонтаны, четыре радуги. Они сошлись над головой мальчика и рассыпались разноцветьем брызг, наподобие невероятного салюта. Настроение как-то сразу подскочило на невообразимую высоту, и обалдевший от прилива добрых эмоций Аристарх громко и радостно расхохотался. Ему захотелось вскочить и погоняться за бабочками и птицами, но, как человек взрослый (или считающий себя таковым), он сдержался.

Позволив мальчику вдоволь налюбоваться чудесами рукотворной иллюзии, пожилой волшебник (теперь уже, без всякого сомнения) вновь взмахнул рукой, и в директорском кабинете стало по-прежнему мрачно и казенно.

– А я так когда-нибудь смогу? – еле слышно, одними губами прошептал мальчик.

– Конечно, сможешь! – Оптимизма в голосе Вовчика хватило бы на десятерых. – За этим, собственно, мы сюда и явились, точнее, не для того, чтобы тешить тебя яркими фантомными образами, а чтобы предложить отправиться с нами в одно закрытое учебное заведение, где из таких мальчишек и девчонок, как ты, со временем вырастают самые настоящие маги.

– Добрые? – спросил Аристарх.

– Конечно же добрые, – без тени сомнения в голосе ответил Владимир. – Скажу по секрету, злых готовят в другом месте, а наша задача – спасать от них мир.

– Тогда я согласен, – улыбнулся мальчик, но вдруг с надеждой попросил: – Товарищи, а нельзя ли в это заведение Дашку взять? Пропадет тут она без меня. Малахольная – всему доверяет, а ее тюкают все кому не лень.

Митрофаныч вопросительно посмотрел на Владимира.

– Иванова Дарья Александровна, восьми лет от роду, потенциал двадцать пять единиц – нам не подходит.

– Понимаешь, Аристарх, – покачал головой Аполлинарий Митрофанович, – взять ее с собой мы не можем, но клятвенно обещаю, что в самое ближайшее время твою подругу возьмет на воспитание солидная бездетная пара, где к ней будут относиться как к родной дочери.

– Тогда я согласен, – радостно заулыбался Аристарх и, немного подумав, выдал цитату из популярного американского фильма: – Вы сделали мне предложение, от которого невозможно отказаться.

На что взрослые, а вслед за ними и мальчик дружно рассмеялись…

А через пару дней в детский дом с целью поиска подходящей для усыновления или удочерения кандидатуры приехала солидная семейная пара из самой столицы. Дашенька Иванова сразу приглянулась обоим супругам. Администрация детского учреждения отчего-то не стала заниматься обычной в таких случаях волокитой, и процедура удочерения заняла считаные дни. В один прекрасный день девочка покинула ненавистные стены, на зависть своим бывшим товарищам села в огромный черный автомобиль и укатила в неизвестном направлении. Больше в детском доме с издевательским названием «Счастье» никто о ней не слышал.

В погожий весенний день, примерно через неделю после описанной выше встречи Аристарха с двумя чародеями, к тщательно охраняемым воротам одного из элитных поселков, расположенного неподалеку от Новосибирска, подкатила черная иномарка с практически зеркальной тонировкой стекол. Внушительного вида охранник с «АКМСУ» на плече без лишних вопросов включил подъемный механизм шлагбаума и пропустил автомобиль на охраняемую территорию.

Проехав с полкилометра, машина остановилась неподалеку от ворот дома, принадлежавшего известному и уважаемому не только в Сибири, но и во всей остальной России человеку, между прочим, влиятельному политику, а также владельцу заводов, дворцов, пароходов, рудников, нефтяных вышек и прочего уворованного у народа добра. Среди близких друзей он слыл большим любителем бойцовских пород собак и определенно знал в этом толк.

Если бы тонировка стекол была не столь основательной, любой проходящий мимо человек смог бы разглядеть в салоне автомобиля двух молодых людей: девушку на переднем пассажирском кресле и сидящего за рулем юношу. Водитель заглушил двигатель и, взглянув на подругу, коротко сказал:

– Ждем.

В тот самый момент, когда водитель загадочной иномарки произнес означенную фразу, обожаемая (четвертая по счету) супруга олигарха выгуливала неподалеку от дома здоровенного ротвейлера по кличке Цезарь. Внушающая ужас любому здравомыслящему человеку гора мышц и крепких костей послушно следовала за дамой, совсем еще молоденькой девушкой, не успевшей толком освоиться в царских апартаментах мужа.

Заметив стайку воробьев, клюющих что-то на недавно освободившейся от снега лужайке, Цезарь зарычал и бросился к птицам. Никого не поймал, зато всех распугал, после чего с довольной улыбкой на слюнявой морде вернулся обратно к хозяйке.

Хлопнула входная дверь, и на пороге дома показался ее обожаемый супруг – грузный мужчина лет пятидесяти. Сиплым, простуженным во время многочисленных ходок в места не столь отдаленные голосом он позвал:

– Наташенька, Цезарь, вы там еще не замерзли?

– Да нет, Ярослав Витальевич, Цезарь еще не нагулялся. – Молодая женщина не успела толком освоиться в новом для нее статусе супруги олигарха, поэтому даже в постели во время любовных утех вежливо величала его по имени и отчеству. Такая манера обращения весьма импонировала мужу, и он против этого не очень возражал.

– Хорошо, любимая, тогда я одеваюсь и иду к вам.

Через минуту Ярослав Витальевич в небрежно наброшенной на плечи овчинной дохе топал по двору.

В этот момент сидевшая на пассажирском кресле тонированной иномарки девушка открыла до этого зажмуренные глаза и обратилась к напарнику:

– Объект в зоне досягаемости. Можно приступать к операции.

– Понял, – кивнул головой молодой человек. – Перехватываю контроль над животным.

Ярослав Витальевич не успел преодолеть и половины разделявшего его с псом и супругой расстояния, как Цезарь насторожился, поднял на приближавшегося мужчину подслеповатые глазки, с шумом втянул в себя ядреный от легкого морозца весенний воздух и молча бросился навстречу хозяину.

– Цезарь! Мой дорогой друг! Верная псина! – радости Ярослава Витальевича не было предела.

Однако вместо того, чтобы, добежав, как обычно, остановиться и начать ластиться к своему повелителю и богу, пес прыгнул на грудь человека и вцепился мощными зубами ему в лицо. Не ожидавший подобного оборота хозяин опрокинулся на спину, а Цезарь тем временем продолжал своими страшными зубами терзать человеческую плоть.

Сбежавшиеся на громкий крик перепуганной насмерть женщины охранники пристрелили взбесившегося хозяйского любимца, но пострадавшему это помогло мало. Через полчаса Ярослав Витальевич Громов – несостоявшаяся надежда российского истеблишмента – скончался в страшных муках от полученных ран.

Выйдя из транса, водитель иномарки лишь молча кивнул сидящей рядом девушке, после чего повернул ключ в замке зажигания и неспешно покатил в направлении КПП.

Неожиданно овдовевшая женщина недолго оплакивала горячо обожаемого супруга. Несмотря на то что помимо нее нашлось немало претендентов на наследство олигарха, свое она отстояла. Вскоре она, как утверждают злые языки, выскочила замуж за одного из бывших охранников своего покойного супруга и, превратив недвижимость в твердую валюту, вместе с новым мужем покинула страну.

Глава 1

На след Твари я наткнулся на второй день своего пребывания в Златогриве. Сложно поверить, но целые сутки целенаправленных поисков ничего не дали, а тут вдруг нате вам – толпа народу и мертвый мужчина на асфальте, или почти мертвый, но самое главное – четкий, характерный след «дикого». Вот удача-то!

Уверенно раздвинув зевак, я подошел к трупу. Синюшное, искаженное страшной гримасой лицо, руки сложены на груди. Любой врач на моем месте, скорее всего, констатировал бы смерть от инфаркта. Но я-то не врач и должен приложить все возможные усилия, чтобы спасти пострадавшего, хоть на шее у него имеется небольшое, но заметное покраснение – явное свидетельство того, что непосредственно перед смертью человека Тварь вошла с ним в тактильный контакт.

Недолго думая, я снял пиджак и галстук и препоручил их какой-то симпатичной девушке, с ужасом глазевшей на распластанное тело. Про себя отметил, что неплохо бы, когда все закончится, пригласить ее в какое-нибудь уютное заведение с целью установления более тесных контактов. Закатав рукава рубахи, наклонился к усопшему и возложил ладонь правой руки ему на лоб, типа Иисус из Назарета.

Ага, так и есть, парня банально высосали, как пакет с соком, благо ногой не прихлопнули для получения оглушительного бабаха, как это делают с опустевшей пластиковой тарой некоторые мальчишки. А что? От избытка чувств и эмоций Тварь вполне могла походя свернуть шею своей жертве, в этом случае любые реанимационные мероприятия были бы бесполезны. А так стоит попытаться оживить парня, клиническая смерть не есть что-то необратимое.

Я привычно вошел в астральный транс и начал потихонечку, капля за каплей, переливать в мертвое тело собственную жизненную силу, точнее, ту не видимую глазом эфирную эманацию, посредством которой бессмертная душа человека удерживается в его бренной оболочке и с помощью инстинктов, разума, а также иных механизмов управляет оной. Поступление энергии должно быть строго дозированным и стабильным, поскольку слишком быстрое заполнение «вместилища души» чревато для пострадавшего физиологическим коллапсом, иначе говоря, он мог впасть в коматозное состояние и до реальной своей смерти так и не очухаться. Если же поток нестабилен или мал, существует угроза окончательного и полного разрыва тонких связей между душой и телом.

Ситуация осложнялась присутствием вокруг меня и моего, с позволения сказать, пациента большого количества зевак, точнее, наличием генерируемых этой людской массой помех. Кое-кто даже увлеченно снимал сцену реанимации на встроенные в телефоны видеокамеры. Очередное дурацкое поветрие выкладывать в сетях Интернета все что ни попадя. А мне оно надо? Пришлось параллельно процессу излечения заняться этими кретинами, точнее их мобилами. Ничего, может быть, потеря пары-другой тысяч кровно заработанных российских рублей, затраченных на ремонт телефонов, отучат их от дурной привычки делать чужое горе достоянием общественности. Вообще-то с одним наиболее неподатливым «Nokia» я малость перестарался. Мобильник буквально взорвался в руках у прыщавого рыжеволосого юнца, невежливо пихавшего мне его едва ли не в лицо. И поделом, вечером заработает на орехи от любящего папашки за порчу дорогостоящей бытовой техники, может быть, в следующий раз, если не постесняется, хотя бы убоится совать свой конопатый нос в чужую жизнь.

Наконец, труды мои праведные начали приносить ожидаемые плоды. Закачав необходимую порцию жизненной энергии в бренную оболочку мужчины, я коснулся астральными синапсами его сердца. Прямой массаж сердечной мышцы, скажу вам, занятие весьма утомительное. Конечно, будь в данный момент на моем месте Андрюха Шатун, мертвец уже давно бы воскрес. Но я не завидую своему другу, ну, если и завидую, только доброй завистью и совсем чуть-чуть. Именно Андрей во время нашей с ним операции в джунглях Центральной Америки буквально вынес на собственных плечах мое бездыханное тело и в самом прямом смысле подарил мне жизнь, хотя в тот момент я был не намного живее лежащего передо мной человека. Ну и влетело же нам тогда от Владыки за то, что ослушались приказа и сразу же после проведения диверсии не сделали ноги, а малость подзадержались, дабы поглазеть на результаты дел рук своих. Спасло нас лишь то, что Алваро Карераса мы все-таки завалили, а победителей, как известно, не судят, а если и судят, то не очень строго.

В ответ на мои воистину титанические усилия сердце мужчины все-таки заработало, сначала натужно и медленно, как бы нехотя, будто тем самым выражало свой протест по поводу вопиющего вмешательства какого-то там смертного в дела, подведомственные одному лишь Господу Богу. Вскоре невинная жертва Твари начала подавать первые признаки жизни. Затрепетали веки, на щеках появился еле заметный румянец, заработали легкие.

У меня, наконец, отлегло от сердца. Теперь уже не мертвый, а всего лишь больной был плох, но состояние его никак нельзя было назвать критическим. Единственное, в чем он нуждался, – это в продолжительном покое и, может быть, в капельнице с гипертоническим раствором глюкозы для повышения артериального давления и подпитки организма.

А тут и «Скорая» подоспела. Я с легкой душой сдал подопечного на руки улыбчивого и слегка циничного (как большинство представителей славного племени эскулапов) врача – мужчины средних лет, не растерявшего от постоянного общения со страждущими природного оптимизма.

– Ну, что у нас тут происходит? – спросил он, пытаясь нащупать у пострадавшего пульс.

– Да кто ж его знает, – покривив душой, я пожал плечами. – Сердце, наверное. Жарко на улице, вот и прихватило.

– Да, погоды стоят небывалые. Жарища, что в твоей бане, – наполняя шприц какой-то бесцветной субстанцией из ампулы, согласился доктор и, кивнув головой в сторону приходящего в себя больного, доверительно сообщил: – А с этими будто прорвало. Вы не поверите, но только за этот день третий вызов, между прочим, этому еще повезло – два предыдущих подобных случая закончились летальным исходом. Вчера четверых в морг отправили. Позавчера – двоих. И кто, бы вы думали, пострадавшие? Пенсионеры? Алкаши-хроники? Наркоманы со стажем? Инвалиды? Черта с два, уважаемый! Все упокойнички на вид вполне здоровые люди от двадцати до тридцати, без вредных привычек, успешные в жизни…

Я перевел взгляд на тупо моргающего мужчину и с удивлением обнаружил, что ему вовсе не за сорок, как мне сначала показалось, а, несмотря на раннюю лысину, не более тридцати лет.

Между тем санитар и водитель притащили складывающуюся каталку и бережно водрузили на нее пострадавшего. Врач перетянул мужчине руку резиновым жгутом, сноровисто вонзил в вену иглу и ввел лекарство. Затем извлек из чемоданчика полулитровую бутыль темного стекла с надписью на этикетке: «Глюкоза 10 % раствор», поставил больному капельницу, закрепив емкость в специальном штативе, установленном в изголовье.

– Ну как он? – поинтересовался я, исключительно из вежливости, поскольку не хуже доктора знал, что молодому человеку уже ничего не грозит.

– Жить будет, а вот насчет баб и водки время покажет, – схохмил врач и знаками показал санитару и водителю, чтобы закатывали парня внутрь автомобиля.

На прощание мы с доктором пожали друг другу руки, и изрядно потрепанная «Газель» с пострадавшим на борту укатила прочь.

Я взял у терпеливо ожидавшей девушки пиджак и галстук. К великому моему сожалению, времени на знакомство с ней у меня не оставалось – нужно было отправляться по следу Твари, чтобы не позволить ей лишить жизни еще кого-нибудь. А в том, что она непременно попытается это сделать, я был абсолютно уверен.

Не забыв поблагодарить прелестную незнакомку, натянул на плечи пиджак, галстук небрежно запихнул в боковой карман и бодрым шагом потопал вслед за не видимой глазом, но четко обозначенной в Астрале путеводной нитью.

Несмотря на то что в старинном русском городишке с забавным названием Златогрив я оказался впервые, мне не составляло труда ориентироваться в его довольно запутанных улицах, переулках и тупиковых ответвлениях с забавными названиями: Первая Пионерская улица, Вторая Пионерская, Третья и так далее. Коммунистических и Октябрьских улиц и переулков здесь было не меньше. Даже каким-то непостижимым чудом сохранилась улица Диктатуры Пролетариата, хотя данная доктрина была признана самими советскими коммунистами порочной еще в годах, если не ошибаюсь, шестидесятых.

Древний купеческий город на берегу изрядно обмелевшей реки Серебрянки столь же упорно сопротивлялся натиску демократических перемен, как в былые времена отказывался от нового обряда патриарха Никона, реформ Петра Великого и прочих нововведений. В свое время заправлявшие здесь купцы собрали великую для того времени сумму в пятьдесят тысяч рублей серебром и сунули ее в качестве взятки главному инженеру проекта железной дороги Москва – Киев, чтобы тот отвел «грохочущую беду» от древнего города, дабы «диавольскими звуками паровозы не нарушали богом данного благолепия». Железнодорожная ветка аж на целых пятнадцать верст обогнула Златогрив, оставив потомкам колоритный уголок кондовой старины с неисчислимым количеством церквей, каменными торговыми рядами, бревенчатыми домами и ужасно кривыми улицами.

Центр города, в соответствии с какой-то там губернаторской программой, был вымощен брусчаткой. Злые языки поговаривали, что заводик по производству этой самой брусчатки принадлежит какому-то близкому родственнику губернатора, отсюда, собственно, взялась и сама программа благоустройства. А вот за пределами обустроенного центра начиналось нечто, напоминающее прифронтовые рокады времен Второй мировой. Несомненно, златогривские дороги, иже с ними и тротуары, в зависимости от сезона года или погодных условий, являли собой две ипостаси: грязь и пыль. Мне относительно повезло – не приходилось топать по жидкой грязи, зато каждый проезжающий мимо автомобиль поднимал в воздух такое плотное облако пыли, что создавалось впечатление, будто я нахожусь на Бородинском поле во время приснопамятной битвы с французами.

Ничего не поделаешь, выпив жизненные силы из спасенного мной человека, Тварь рванула на восточную окраину городка, и мне, для того чтобы ее обезвредить, приходилось топтать пыльные улочки древнего русского города. Что ею двигало, для меня было загадкой. В центральной части и народишку побольше, и укромных уголков, где можно безо всякого риска «оприходовать» очередную жертву, вполне хватает. По всей видимости, у так называемого дикого мага в данный момент состояние неконтролируемой эйфории, вот его и несет куда глаза глядят. Впрочем, существует вероятность, что Тварь действует хладнокровно и расчетливо. Ничего, догоню, выверну наизнанку и посмотрю, что у нее внутри. Во всяком случае, быстрой смертью она у меня не отделается – все выложит без утайки: и про гнездовище свое поганое, и про всех своих проклятых «родственничков». Поскольку именно с этой целью прибыл в славный древнерусский город Златогрив один молодой, но весьма перспективный маг и чародей Савушкин Аристарх Петрович. Насчет Петровича – не уверен, поскольку папашку своего (а также мамашку и прочих своих родичей) отродясь в глаза не видел. Вообще-то найти родственников не составило бы для меня особого труда, но Учитель, исходя из каких-то собственных соображений, запретил мне это делать до момента моего двадцатипятилетия. Меня не особо цепляет этот вопрос, хуже, когда Митрофаныч велит обряжаться в платье лакея восемнадцатого века и на потеху гостям корчить из себя эдакого недоделанного увальня. Хотя горланить под гитару в каком-нибудь подземном переходе разухабистые гусарские баллады, сочинения Дениса Давыдова – удовольствие еще более сомнительное, нежели щеголять в лакейском прикиде. «Смирение гордыни» – вот как называет Учитель подобные издевательства над своим учеником. Вообще-то я не в обиде, наставник лучше знает, что хорошо, а что плохо для его подопечного.

Миновав улицу Петра Шувалова (не в честь ли сиятельного графа Петра Ивановича названную?), я вышел к заросшему ивняком и ольшаником берегу Серебрянки. След Твари четко обозначался вдоль петляющей между могучими осокорями тропинки, зажатой непролазной стеной крапивы. Последнее обстоятельство (а именно наличие жгучих зарослей) подвигло местных жителей справлять малую и великую нужду прямо на тропе. Чтобы не вляпаться ненароком в одну из кишащих мухами омерзительных куч, мне приходилось постоянно смотреть под ноги.

По случаю рабочего дня народу на берегу было не так уж и много, в основном местные пацаны. Наловят пескариков сеткой, подстрелят из самодельного подводного ружья щучку или голавлика – вот тебе и основа для полноценной ушицы. Все остальное принесено с собой: и хлеб, и крупа пшенная, и картошка, и лучок, и необходимые специи. Благодать, домой ходить не надо, балдей целый день на реке, доколе погода способствует. Каникулы. Даже самому захотелось разоблачиться до трусов, искупаться в прозрачных струях не загаженной промышленными отходами и канализационными стоками реки, а потом упасть на мягкую травку на бережку и, наслаждаясь запахами речной свежести, внимать неугомонным птичьим перезвонам, стрекоту кузнечиков и скрипучим лягушачьим песнопениям.

Между тем характерный «запах» Твари начал усиливаться. Метрах в двухстах впереди я заметил облаченную в синие джинсы и легкую футболку длинноволосую фигуру. О боже! Тварь, кажется, девчонка, и, судя по очертанию линий ее силуэта, неплохо сложена. Задача моя усложнится многажды, если своей красотой черты лица будут сопоставимы с ее фигурой – страсть как не люблю делать больно симпатичным дамам.

От переизбытка чувств я едва не вляпался в одну из зловонных «мин». Чертыхнувшись, ускорил шаг, поскольку преследуемый мной «объект» направлялся к троице сидящих на берегу у костра молодых парней, примерно моих ровесников. Ребята варили уху из свежевыловленной рыбы, а пока она булькала и пузырилась в подвешенном над костром котелке, активно разминались пивком.

Завидев особу противоположного пола, причем одинокую, парни замахали руками, приглашая ее в свою компанию. Она остановилась, повернулась к ним лицом и начала с ними о чем-то оживленно беседовать.

Теперь, когда моему взгляду открылся ее профиль, язык вряд ли повернулся бы назвать это ангельское создание Тварью. И если бы мне не было ведомо, какова ее истинная сущность, я и сам был бы не прочь за ней приударить. Несмотря на обуревающие меня чувства, волосы на моей голове начали подниматься дыбом, а где-то под сердцем появился предательский холодок. Нет, я не испугался, точнее испугался, но не за себя, а за тех ребят, которые имели неосторожность обратить внимание на проходящую мимо них девушку. Для Твари высосать жизненную энергию из этой троицы было делом считаных секунд: легкое прикосновение к любому обнаженному участку тела – и человек готов. Я же находился довольно далеко от места будущей драмы и вряд ли успел бы помешать «дикому» сделать свое черное дело. В том, что Тварь нацелилась на ребят, у меня не было никаких сомнений, поскольку при желании она вполне могла бы отвести им глаза и пройти мимо незамеченной. А что? Задумано неплохо: высосет их без остатка и столкнет в воду. У несчастных даже хватит сил сделать под водой по одному вдоху – больше и не требуется. А потом любой патологоанатом с чистым сердцем констатирует смерть от удушения в результате попадания воды в легкие. Глотнули парни пивка, разморило на солнышке, полезли в воду охолонуться и дружно утонули, как это нередко бывает с подвыпившими.

Если бы при мне было какое-нибудь огнестрельное оружие, я в этот момент, наверное, пристрелил бы Тварь, невзирая на строжайший приказ Владыки захватить ее живьем. К сожалению, магией я не имел права пользоваться, поскольку гнездовище находится где-то неподалеку и любая достаточно мощная волшба будет замечена ими, со всеми вытекающими последствиями. Ищи тогда ветра в поле или жди, когда в каком-нибудь провинциальном городке начнут ни с того ни с сего умирать молодые и вполне здоровые люди. Поэтому мне ничего не оставалось, как прибавить ходу и, прикинувшись изрядно поддатым, громко закричать, дабы привлечь общее внимание к своей персоналии:

– Пацаны! А пацаны! А какого хрена вы только что мово Васька отметелили?! Он вам чо, мешал или дорожку перебег? Не, вы мне счас все объясните, или я за себя не отвечаю!..

При появлении еще одного охламона Тварь лишь плотоядно облизнула губы (между прочим, весьма аппетитные, с точки зрения любого половозрелого самца) своим розовым язычком. Пока что она не поняла, с кем в моем лице имеет дело, и до поры до времени отложила разборку с ничего не подозревавшей троицей.

Мое, мягко сказать, неординарное поведение зацепило ребят. Двое из них вскочили на ноги и уже собирались направиться в мою сторону. Однако третий, высокий, атлетически сложенный здоровяк, не позволил им этого сделать.

– Погодьте, парни! – Он спокойно посмотрел в мою сторону. – Мужик, похоже, перебрал малеха. С кем не бывает.

– Не, ребята, счас вы мне все объясните! – не унимался я. – Почто Василия изувечили и водку отобрали – три пузыря?!

Молодые люди, по всей видимости, окончательно убедились, что имеют дело с перегревшимся на жарком солнышке выпивохой. Они дружно заулыбались, соображая, каким манером быстрее всего привести ополоумевшего чудика в нормальное состояние: то ли для начала дать в зубы и сбросить в воду, то ли обойтись без мордобития и сразу отправить в реку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.