Роман Алёшин
Летопись Затмения: Чему быть, того не миновать

Летопись Затмения.

Чему быть, того не миновать

«Прелесть вымыслов оживляет ум» – Рене Декарт.

Пролог

Ночной воздух пустыни пронзают тонкие нити света, разгоняя тьму ярким для мира вечной тьмы, свечением. Железные рыцари-машины схватились друг с другом в безумной битве, и невозможно понять, кто за кого сражается. Нет ни флагов, ни нашивок, ни каких-либо иных отличительных знаков. Как не было и слов, криков или стонов, столь характерных для любой ратной сечи, только лязг и скрежет металла. В сражении участвовали рыцари, под латами которых не было ничего кроме цельнометаллических скелетов. Подобно восставшим мертвецам, они сражались против человекоподобных железных каркасов, лишь часть из которых облачена в доспехи. Среди этой мелюзги вели бой, наступая, железные махины куда крупнее. Такие, что язык не поворачивался назвать их солдатами или даже машинами, скорее ходячими горами. Иные могли сойти за подвижные башни или даже замки, другие, за огромные, ожившие каркасы так и не достроенных зданий. Массивные мобильные заводы на гусеницах длиной в пару километров, нещадно давили землю, оставляя за собой впадины похожие на пересохшие реки. Стальные убийцы использовали преимущество строения их конструкций, перебирая обшитыми броней длинными ногами-колоннами и ведя массивный огонь из орудий корпуса, высоко поднятого от земли. Для таких исполинов, копошащаяся на земле пехота сродни муравьям. Ночная пустыня обернулась полем активных боевых действий, со всем великолепием демонстрируя разнообразие и боевые способности заполонившей ее техники. Последняя поражала своими габаритами и внешним видом: сбитый, угловатый дизайн корпусов, мощные колесные и гусеничные шасси на рычажной подвеске. Никаких ненужных элементов: ни окон, ни фар, ни мест под пилотов, никаких элементов украшения или опознавательных знаков. Только строгий, безжалостный в своей практичности и функциональности дизайн. Сложно было представить более совершенные машины войны.

За авангардом монументальных крейсеров, танков и иных судов, тянулись колонны техники на грави-дисках. С зализанными формами, стремительные и смертоносные они скользили над песчаной поверхностью как ночные хищники. Танки на грави-дисках беззвучно плыли над сухой землей, шумело лишь их оружие – росчеркам ракетных залпов вторили очереди многоствольных пушек. Все это буйство рвало пустыню на части, как и уши тех, кто имел несчастье там оказаться. Вооруженные огнестрельным и частично энергетическим оружием, эти разнообразные машины уничтожали друг друга, на первый взгляд без какой-либо логики. Словно некий незримый властелин решил отправить их всех на утилизацию столь экстравагантным образом. Некоторые машины прекращали бой без всякой на той видимой причины и вставали на сторону тех, кто уничтожал их мгновение назад, обращаясь против союзников. Битва шла не только на земле, но также под землей и в воздухе. Подземные черви-буры врезались друг в друга, расчленяя и разбивая вдребезги как себя, так и противника, попутно опрокидывая наземную технику. Рассыпавшийся птичий клин истребителей хаотично кружил на фоне затмения в черной бездне неба, покусывая друг друга пулеметными очередями и ракетами, точно змея, хватающая себя за собственный хвост. Разделяющиеся боеголовки авиабомб стремились к цели и тогда на лице пустыни возникали новые воронки, что сопровождалось резкими взрывами, выпускающими в небо фонтан песка. Гремело на земле и в небе, последнее рыдало железным дождем осколков, а тьму в клочья рвали непрекращающиеся взрывы и вспышки. Посреди всего этого буйства, по неприветливым скалистым ухабам на своей предельной скорости несется монстр-трак, с типичными для таких машин, очень большими колесами, подвеской с большим ходом и крайне мощным двигателем. Безумный в своем внутреннем укладе и мрачный обликом мир, в котором никогда не то, что дорог, а даже колей, бросал под колеса машины испытания: крутые холмы, внезапные впадины, грубые камни и песчаные дюны. Звездочка преодолевала их все, то и дело подпрыгивая. Четыре метра в ширину и столько же в высоту, шесть тонн снаряженной массы, до четырехсот килограмм массы одного колеса, диаметром в сто-семьдесят сантиметров и двигатель, мощный как сердце огромного зверя. Все это Звездочка, – матово-черный монстр-трак, покрытый аэрографией в виде звезд и переплетающихся пионов, сейчас отражающих в себе отблеск взрывов и выстрелов. Внутри этой грубой, напористой машине находилось шестеро пассажиров и еще один в кузове.

Воспоминания плавали как щепки в воде: сломанные, острые и разрозненные, но не желающие тонуть в туманном озере беспамятства. Пока он еще помнил, как его зовут, пока проклятая болезнь еще не превратила его в юродивого, неспособного отличить галлюцинацию от реальности и пока это не произошло, он будет идти к цели. Его имя Готфрид, да-а, вот его он еще помнит… пока помнит, а вот фамилию уже без подсказки не назовет. Когда-то Готфрида называли человеком во всем ищущего потехи, и он слыл типичным гулякой каких тысячи. Сейчас же он стал человеком во всем дошедшим до края. Человеком в чьем единственном глазу тлело безумие и болезнь, прогрызающая его мозг подобно червю, пожирающему яблоко. Периодическая потеря кратковременной и долговременной памяти, а также болезненные галлюцинации – лишь вершина айсберга тех проблем, в незавидной коллекции его несчастий. Куда большие неудобства причиняли повторяющиеся, непроизвольные падения и обмороки. Иногда он забывал целые недели и не помнил, как оказался в том или ином месте. Готфрид знал, что путешествие прикончит его, но он никогда бы не подумал, что это будет столь неспешно и коварно. Штука в том, что смерть находилась внутри него самого, а не извне. У Готфрида не осталось ничего кроме его цели – встречи с Лучезарами. Увы, никто иной как считал рыцарь, его требования выполнить не мог. Надо сказать, что обращаться к богам и требовать что-то, для людей всегда дело обычное. Тут Готфрид не отличался от прочих за одним единственным моментом, кардинально меняющим суть сего деликатного дела. Он не собирался возносить руки к небесам и просить светоносных о чем-то, о нет! Готфрид хотел озвучить свои требования, наступив им на горло и желательно, чтобы позади него к небесам тянулись языки пламени, пылающей обители этих самых богов. Да, вот так… вот так он считал, выйдет толк от диалога с богами и никак иначе. Готфрид слыл прагматичным реалистом, в этом ему не откажешь. Однако сейчас это качество сыграло против него, ведь оно даже не нашептывало ему на ухо, нет, оно, грубо хватая его за волосы, истерично вопило, что он никогда не достигнет своей цели. Готфрид и сам это понимал, но все же с безжалостным упрямством продолжал идти вперед, потому что ничего другого у него попросту не оставалось. Ему некуда и самое главное, не к кому возвращаться, кроме как идти к своей цели. Ложе его мыслей делили меж собой прогрессирующая болезнь и цель. Последняя проявляла такое рвение, что практически вытеснила болезнь. Эта цель требовала все, или ничего. Все дни, все часы и минуты – все то немногое время, что у него осталось. Впрочем, конкретно сейчас Готфрид все еще пытался привести мысли в порядок и понять, кто эти двое незнакомцев, что спасли жизнь ему и его соратникам? Быть может очередная галлюцинация, порождение болезни, облюбовавшей его мозг? А может он просто уже забыл их, и незнакомцы его давние друзья? Нет, последнее исключено, он помнил, как встретил их. Готфрид всегда знал, что поход в южные земли Затмения простотой отличаться не будет, но чтобы вот так вот… когда весь мир горит у тебя на глазах, а среди пламени точно тени, снуют железные исполины причудливых форм. Нет, определенно, к этому он не был готов, как, в общем-то, и всегда. В мире тьмы, мире Затмения можно быть готовым лишь к одному – незнанию, что ждет впереди.

Готфрид рассматривал пассажиров на передних креслах странного экипажа без лошадей. Впереди и слева от него, за рулем сидела молодая девушка в доспехах, черных, как и ее волосы. Готфрид был уверен, что это доспехи, несмотря на их необычность. Только сумасшедший осмелился бы разгуливать в Затмении без надежной защиты. Доспехи могли пригодиться уже хотя бы ради того, чтобы насолить той твари, что будет рвать вас зубами, перемалывая ваши кости. Не вы, так хоть ваш панцирь ей посреди горла встанет или меж зубов застрянет – хоть какое-то утешение. Если бы за столь непродолжительное знакомство Готфрид не успел узнать имени девушки, то про себя дал бы ей прозвище – Война. Жесткая и закаленная как кожаный хлыст, она смеялась в лицо опасности, слушая как та хрустит под ее сапогами, а безумство развернувшегося вокруг хаоса не вызывало у нее ничего кроме веселого азарта. Ей все было мало и встань сейчас весь мир с ног на голову, точно переворачивающийся айсберг, девушка бы обрадовалась крутому склону и взяла на него курс, чтобы испытать экстаз от полета с горки на своем железном экипаже. Готфрид был уверен, что она занимает во всем происходящем далеко не последнюю роль. Ее звали Селена и судя разрезу глаз, родом она из Дашара. Хотя откуда ты родом в Затмении не имело значения. Тут имело значение лишь то, насколько хорошо ты умеешь выживать там, где девять из десяти погибли бы в первые же полчаса.

Селена не выпускала из рук странный, черный круг и оживленно крутила его, она называла его руль. Похоже, что железный экипаж отзывался на повороты руля и, судя по всему, Селена была не иначе как возница. По правую руку от девушки место занимал броский мужчина, усатый блондин в красном фраке и красных штанах. В руках он держал аккордеон и наигрывал незнакомую Готфриду мелодию, ширины салона монстр-трака как раз хватало, чтобы ему это удавалось. Селена обращалась к нему, шутливо называя «папочкой», однако Готфриду тот представился как Сен-Жермен. Именно Готфриду, потому что остальные члены группы, как ни странно, уже были с ним знакомы. Готфрид готов был поклясться, что где-то уже слышал это имя раньше, но никак не мог вспомнить, где и когда? Более того, Готфрид был уверен, что даже видел этого мужчину раньше, причем относительно недавно или же нет? В последние месяцы Готфрид мало что мог вспомнить. Сам он и его соратники разместились на заднем сиденье, еле втиснувшись туда. Центральное место занимал сам Готфрид, седовласый мужчина с небольшой бородой, так же сильно выбеленной сединой, как и его грязные волосы. Из приметных черт можно было отметить длинный шрам, улегшийся на его лице как змея, растянувшись со лба по подбородок в правой части лица. Первое, что приходило на ум незнакомцам при виде Готфрида, так это как ему повезло, что получив такое ранение, он не лишился глаза. Однако мнение это было ошибочным. В правой глазнице рыцаря находился стеклянный глаз, способный видеть так же хорошо, как камень. Не говоря уже о частичном параличе некоторых ветвей лицевого нерва в правой части лица, что приводило к необычной мимике. Справа от Готфрида, поглядывая в пуленепробиваемое окно, ютился золотокожий Гектор, – один из спутников рыцаря и давний друг. Взглянув на небо, Гектор быстро перевел взгляд обратно на землю и тут его мозг с запозданием, изначально отринувшим невозможное, заставил его взглянуть вверх еще раз. По небосклону черному как деготь, однако без блеска характерного последнему, плыл гигантский, хромированный спрут. Его щупальца простирались по небу на сотни километров. Ощущая себя бесконечно маленьким и ничтожным в мире, где все вдруг стало непонятно, Гектор предпочел более не смотреть в окно.

Слева от Готфрида ерзал хохмач Мордред, беловолосый и вечно молодой альв. В отличии от Готфрида, волосы Мордреда были белыми от рождения, также, как и уши, остроконечными, а кожа – пепельного оттенка. Никто бы сейчас не охарактеризовал Мордреда как заядлого хохмача и пошляка, коим он являлся в повседневной жизни. Подавшись вперед, Мордред сжал пальцами кресла сидящих впереди Селены и Сен-Жермена. Затаив дыхание, с широко раскрытыми глазами и страдальческим напряжением роженицы на не знающем старости лице, он смотрел сквозь лобовое стекло на то, что вогнало его в ступор. Ужас и глухое непонимание избрали лицо Мордреда полем битвы, сражаясь за единовластие. Пока им это удавалась с попеременным успехом. Левый край сиденья, замыкала металлическая машина смерти и отчасти скелет, сродни тем, что сейчас сражались снаружи. Соратники Готфрида еще не пришли в себя от стычки с этим существом, перебившим часть их команды. Особый дискомфорт ощущал Мордред, когда против своей воли наваливался на железную убийцу плечом, при каждом резком прыжке машины. Езда по валунам, ухабам, как и подъемы на очередную дюну, плавностью не отличались. Хуже этого только невольно поворачиваясь, сталкиваться взглядом с хромированным черепом, смотрящим на Мордреда холодными линзами оптики. Все произошло слишком быстро, едва это чудовище из стали разделалось с частью команды Готфрида, как им на голову свалилась в самом прямом смысле этого слова, Звездочка, а вместе с ней и Селена с Сен-Жерменом. Селена спасла выживших, обездвижив убийцу одной лишь силой мысли, как тогда всем показалось. Недолго думая, девушка тут же дала железной убийце имя Виста и подарила ее в честь знакомства компании Готфрида. «На перспективу, подарок» – ухмыляясь, произнесла девушка, опешившим от происходящего мужчинам. Наконец последним пассажиром машины на огромных, высоких колесах, был Винтего рас Гаррен ас Зохар, – последний представитель некогда самой могущественной и воинственной расы мира вечного затмения. Этакая помесь ящерицы-бугая и черепахи с панцирем, усеянным шипами. Он расположился в кузове грузовика просто потому, что заберись он в салон, машина откинула бы крышу, а заодно и заднюю стенку.

Безмятежность прогуливалась по лицу Готфрида, но во взгляде угадывался уже обжившийся огонек безумия. С тех самых пор как его рассудку надоела оседлая жизнь, и он тронулся в одному ему известный путь, собрав остатки нормальности в узелок – безмятежность, легкая улыбка и безумный блеск в единственном глазу, стали новыми компаньонами рыцаря Затмения. Снаружи рвались снаряды, гремели взрывы, пулеметные очереди грохотали, как если бы соревновались друг с другом в том, кто из них громче, а Готфрид пытался понять, знает ли он мелодию, наигрываемую Сен-Жерменом. Звездочка пронеслась прямо под брюхом гигантской машины, конечности которой как массивные колонны или сваи, уходили глубоко в землю при каждом шаге машины.

– Надоел этот шум! И ты тоже надоел гудеть этой штукой! – взорвалась Селена и нажала какие-то кнопки на черной панели с огоньками, справа от круга в ее руках, что направлял экипаж.

Салон задрожал от баса и захлебнулся в синтетических звуках. Эти звуки вызвали у Мордреда одну единственную мысль – вот так бы и звучал конец света. Всепроникающий тембр «музыки» пронизывал тело насквозь точно штормовой ветер на морском причале, заставляя дрожать сами кости. Доселе не слышимая музыка вызывала странные ассоциации: от шума моря и полетов во сне, до погружения в глубины океана или же ухода в неведомые дали самопознания. Справа от Звездочки раздался мощный взрыв, и монстр-трак тряхнуло, развернув в другую сторону.

– У-ух-у! Вот это я понимаю буча! – восторженно выкрикнула Селена и крутанула руль, возвращая машину к прежнему маршруту. – Давай, Звездочка, я люблю тебя, радость моя!

– Напомни мне больше не дарить тебе машин, пока ты не пообещаешь давать им нормальные имена, хорошо? Покраска звездочками и цветочками я еще понимаю, но имя? Что это за имя такое для столь свирепой машины? – возмутился Сен-Жермен. – Надо было трэкол тебе подарить, на нем так не разгонишься.

– Да ты посмотри на нее! Она же просто З-В-Е-З-Д-О-Ч-К-А! – обернувшись к соседу, со слащавым умилением почти пропела Селена. – Папаня, а ничего покрупнее не было? Так хочется необузданной мощи, гигантской мощи… – Селена сжала губы и ударила по рулю от возбуждения.

– Может тебе БелАЗ подарить? Будешь как Летум и Магнус, на карьерном самосвале гонять. Правда, боюсь, что он застрянет в этой дикой местности, быстрее чем ты придумаешь ему имя.

– Я бы назвала его – Гигазавр! Ну как тебе? Кстати, а что за персон ты упомянул? Очередные простофили, которые хотели пойти свиней пасти, а ты их втянул в глобальный конфликт?

Если бы не долбящая по ушам музыка, то можно было даже расслышать вздох Сен-Жермена. Вместо этого, пассажиры, хоть и с трудом, услышали его ответ:

– На этот раз прозвище недурственное, однако, машина явно не под него и Селена, будь любезна, выключи ты свой транс, голова от него болит… и нет, ни во что такое я их не втягивал, я вообще со стороны за всем наблюдал.

– Не бухти давай, все тебе не так! Самому-то что нравится, давай удиви нас, ага! Нормальная же музыка, парни, а? – ответила девушка и обернулась к Готфриду и его соратникам, надеясь, что уж они-то ее точно поддержат. Ответом ей было угрюмое молчание и растерянность.

– Мрачные вы, а я веселая.

– Хмм, ну вот, пожалуй, это, – Сен-Жермен щелкнул пальцами, и вакханалия синтетических звуков исчезла, а на миниатюрном экране приборной панели, подле тех кнопок, что нажимала, Селена, высветилось загадочное «Queen – We are the Champions».

Готфрид и его спутники не знали языка, оттого им стало любопытнее, о чем песня, когда Сен-Жермен сказал:

– Готфрид, мне кажется, эта песня про нас, особенно припев, обожаю эту группу, Фредди бесподобен.

Готфрид не помнил, чтобы называл свое имя этому эксцентричному человеку и человеку ли? Впрочем, с его нынешним состоянием памяти это было скорее нормальным, нежели удивительным. Селена взяла какую-то коробочку и, поднеся ко рту, заговорила так, как если бы та служила пристанищем крохотным, разумным существам.

– Вальдик, как у тебя дела? Когда закончишь?

Ответ последовал не сразу, но он был и доносился прямо из коробочки, отчего Готфрид и его товарищи убедились, что там и правда кто-то живет.

– Я просил меня не беспокоить! Думаешь так легко рыться в межзвездном пространстве? По-твоему, легко найти подходящий астероид, высчитать траекторию полета до планеты, корректируя его курс, а затем переместить во времени с сохранением скорости ровно в тот момент, когда планета повернется как надо, чтобы он рухнул не вам на голову, а на нашего деспота?

– Думаю, я бы справилась за минуту, попутно заплетая косу и напевая: «я так его любила, а он меня нет!».

– Так справься и избавь меня от общения с тобой!

– Ты же знаешь, что я тут немножко занята. Не знаю, как у тебя с астероидом, но захватывать и удерживать контроль над тысячью игрушек Оптикона тебе не по зубам, а я занята этим прямо сейчас, вот и делай выводы.

– Закончу, как закончу, не отвлекай! И не называй меня «вальдик». – рявкнул мужской голос, явно раздраженный тем, что Селена его дергает почем зря.

– Ты еще Хардину давай позвони, тебе заняться нечем?

– Да мне скучно, – с досадой ответила Селена и прикрыла рот рукой, зевая, другой рукой она повернула руль в сторону, чтобы не врезаться в рухнувшую наземь махину прямо на пути Звездочки. – Хардину, ха! Ну, ты шутник, у меня мурашки по коже от этого угрюмого мужика. Он же чеканутый по полной, путешествовать в кишках мертвого Анейара-мутанта – это вообще нормально? Черт, да посмотреть Хардину в глаза все равно, что заглянуть в могилу. Серьезно, он меня до чертиков пугает.

– Свое дело Хардин знает и делает безупречно, равно, как знает, что такое хорошо, а что такое плохо, – редкие качества в любую эпоху, – выступил в защиту Хардина, Сен-Жермен.

Тут Селена выкрикнула что-то нечленораздельное и крутанула руль так, что машина встала на два левых колеса, а из динамика разносилось: «We are the champions, my friends. And we'll keep on fighting 'til the end!» Мордред не понял, что он только что увидел сквозь лобовое стекло, однако сердце его решило, что жить в пятке не так уж и плохо. Ведь кто будет бить в пятку, пытаясь убить? Мимо Звездочки, едва не коснувшись ее крылом, пролетел огромный, грузовой самолет. Говоря о полете, вовсе не подразумевается нормальное движение по всем законам аэродинамики. Во-первых, в самом пространстве самолет располагался вверх-ногами, а во-вторых, его грубо швырнули, и он падал. Просвистев мимо, самолет накренился, начав вспарывать землю крылом, покуда оно не сломалось. Песок взмыл в воздух как кровь из только что нанесенной раны.

– Ммм, он что, бросил в нас самолет?! – взвизгнула от восторга и удивления Селена.

– Пф-ф! Я удивлен, что он не сбросил на нас океан или горы! Даже маленькая мышь имеет право на ярость, особенно загнанная в угол, а у нас тут Оптикон на мушке… или мы у него.

Внезапный, резкий и грубый свет ослепил всех сидящих в машине, заставив зажмуриться или закрыть лицо руками. Когда Готфрид был ребенком, его всегда интересовало, где живет солнце? Откуда оно приходит и куда уходит? Ответ на этот вопрос развернулся перед ним живописной картиной – бугристая сфера солнца, казалось бы, вырывалась из подземной темницы, разламывая, нет, разрывая пласт земли. Селена машинально вдавила тормоз до упора, однако это не имело значения, девушка знала, что фронт ударной волны от атомного взрыва захлестнет Звездочку через секунды, превратив все вокруг в пепелище. Девушка гадала, где же она просчиталась, все вроде было под контролем. На ум пришли слова Сен-Жермена: «Если ты думаешь, что сможешь перехитрить Оптикона, то знай – он уже переиграл тебя». Готфрид же нашел в этом странном, растущем солнце, что-то умиротворяющее и прекрасное. Свет в мире вечной тьмы, как желанный костер во время ночного привала. «Солнце» стремительно росло и поднималось, отражаясь в глазах рыцаря, смотрящим на это зарево мечтательным взглядом. В такие моменты, вся жизнь проносится перед глазами и отчего-то именно сейчас Готфрид вспомнил с чего все началось. Это он помнил, не все, но хоть что-то да сохранилось в памяти. Кто бы мог подумать, что началом всему послужила сказка о рыцаре, чудовище и Предвечной Книге?

Глава I

ЛЕСНЫЕ РЫЦАРИ

Солярис – так на альвийском называют свой мир его обитатели, что на общий переводится как «солнечный». Свое прозвище этот мир получил с оглядкой на Затмение, другой мир, таинственный и жуткий, где царит вечное затмение. Что есть Солярис? Для заурядного обитателя, целый мир, а для путешественников и картографов, лишь огромный континент, пусть еще досконально неизученный, но уже утоливший жажду знаний заядлых авантюристов. С запада Солярис омывается океаном прозванным Бесконечный. Еще ни одному мореплавателю не удавалось достичь новых берегов, держа курс на запад. Одни возвращались с пустыми руками, иные не возвращались вовсе и оставалось лишь гадать, нашли ли они новый мир, прекрасный настолько, что их покинуло желание возвращаться домой или же, они сгинули в путешествии. Третьи же и вовсе спешили заверить, что за западным океаном обрывается все сущее, утопая в бездне, ведь большинство придерживалось мнения, что мир плоский. Разные причины и обстоятельства побуждали авантюристов пускаться в столь опасные путешествия. Кто-то искал новые земли, другие, сокровища, третьи мечтали оставить на карте свое имя или доказать, что за океаном что-то есть. Иные же хотели начать новую жизнь с чистого листа и навсегда порвать с прошлым. Вопрос мироустройства всегда порождал споры. Пока одни выдвигали дерзкие мысли о том, что мир имеет форму сферы, другие доказывали, что мир есть ничто иное как великий куб, где на каждой грани правит свое божество-лучезар и живут там разные народы. Находились и те, кто утверждал, что Солярис расположен не иначе как на горбах Орбиса, гигантского верблюда, идущего сквозь бесконечную, ночную пустыню.

Северная часть Соляриса щерилась белоснежными зубами горных вершин, плавно переходящими в величественные, похожие на кривые улыбки, фьорды, обросшие густыми хвойными лесами. Поговаривают, что именно на далеком севере был найден новый континент, но там так холодно, что мореплаватели возвращались домой, оставив азарт покорителя новых земель в чужих снегах. На востоке, за частоколом неприступных скал возвышается величественный вулкан Шабас. Путешественники утверждают, что в тех краях озерная вода настолько горяча, что в ней можно купаться даже зимой, а в иных озерах и свариться заживо. В Солярисе три пустыни и каждая из них уникальна. Например, одна из их находится на севере и без зазрения совести соседствует с морозными вершинами гор, при том, что в самой пустыне, будучи на открытой местности, когда солнце в зените, можно запросто изжариться. Если кому-то это может показаться странным, то он и понятия не имеет о том, что значит «странно», ведь в случае с северной пустыней, это сущая ерунда! Не ерунда то, что эта пустыня имеет, куда большую площадь внутри, нежели снаружи. Вторая, юго-западная пустыня примечательна тем, что, по сути, является дном выкипевшего моря, а что сокрыто на этом дне, никому неизвестно, поскольку еще ни одному авантюристу и ни одному отряду, сколь бы многочисленным и вооруженным он ни был, не удалось вернуться оттуда. Наконец последняя в списке, но первая по своим размерам (шутка ли, она занимает почти две трети континента), южная пустыня. Подобно подолу золотого платья, на юге Соляриса рассыпались ее пески, а еще южнее украшенные бисером архипелага тропические, малоисследованные острова. Барханы южной пустыни тянутся от горизонта до горизонта, и нет им конца множество дней и ночей. Не лишен Солярис и шарма чудес, тех, что в простонародье называют «дивью или дивищем». Подобно женской улыбке, эта самая дивь может быть, как таинственной и прекрасной, так и прямолинейно разрушительной. Ученые мужи, и в первую очередь чтецы, называют сей феномен Зерзалой, – алфавитом-многогранником, на котором написано все сущее. Что до обитателей сего мира, то стоит отметить следующее. Земли и моря поделили меж собой шесть королевств. Угрюмое северное королевство Византхейм, средиземное Астэриос, западное и самое крохотное, Сильверия, южное Дашар, подземное Тэрра и подводное Абад. Солярис населяет множество рас и народов, но о них позже. Сейчас же посмотрим в самый центр континента, на средиземное королевство Астэриос, а именно, на его западные границы, соседствующие с Сильверией. Там, в пуще гига-лесов, расположилось одно из пяти княжеств. Линденбург, лесное княжество или же, как еще некоторые его называли, темное княжество. Лесным его прозвали за широко известные огромные лесные массивы деревьев-великанов гигасов и разнообразие деревьев как таковых. Темным же княжество зачастую называли из-за массивных гига-лесов, закрывающих кронами деревьев солнце. Зачастую, чтобы увидеть чистое небо приходилось постараться, чтобы найти место, где гигасы росли на достаточном расстоянии друг от друга.

***

Колючая, вечерняя метель настойчиво колотила в окна Линденбургского особняка Бертрамов. Снежная стихия явно хотела ворваться внутрь, дабы бросить вызов согревающему дом теплу. Ее величество зима далеко не первый месяц бросала в бой все свои силы, желая, чтобы все ныне живущие присягнули ей на верность, одев белое. Все близлежащие поля и тракты, замки и леса уже подчинились ее воле. Ледяная корка на большаках хрустела под колесами телег как старые, перемалываемые кости. В особняке тем временем почти все отошли ко сну, и говоря почти все, имеются в виду двое: дворецкий, а также глава семьи. Не спали лишь Элеанор Бертрам и ее сын. Женщина за тридцать, с золотыми волосами и таким же сердцем. Половину своей жизни она ждала, ждала то самое сокровище, что сейчас лежало перед ней, уютно зарывшись в одеяло. Будучи супругой Гидеона Бертрама, именитого полководца армии местного князя, Элеанор как никто другой ценила семейный уют. Было время, когда Гидеон отсутствовал дома долгие месяцы, участвуя с военных кампаниях. Ждать его было не столько тяжело, сколь тягостно гадать, вернется ли он вообще и если да, не будет ли ранен? К счастью, теперь все это позади. Изрядно напившись крови, земли Астэриоса взяли передышку от раздоров и войн, как внутренних, так и внешних. Теперь Гидеон вынимал меч из ножен лишь за тем, чтобы почистить, да ощутить приятный вес в руке, руке еще способной совладать с клинком.

Элеанор находилась в комнате своего семилетнего сына Леона, читая ему одну из его любимых сказок. История рассказывала о доблестном странствующем рыцаре, который чтобы спасти тяжело больного сына, отправился на сражение с легендарным чудовищем. Не желание стяжать славу или раздобыть несметные сокровища чудовища манили его, как тысячи его предшественников, а лишь одна вещь – Предвечная Книга, обладающая великой силой. По приданию сами Лучезары написали эту книгу и видимо в разгар не очень трезвых трапез, случайно смахнули ее со стола на землю смертных. Говаривали, что можно исцелиться от любой хвори если вписать своей кровью имя в книгу и дописать, что ты здоров и написанное претворялось в жизнь. Кое-кто поговаривал, что подобным же образом можно вернуть к жизни умершего, но трепачи, разносящие такие слухи, гнались взашей, как и иные пустобрехи. Леон слышал эту сказку уже много раз и каждый раз его детское воображение будоражили образы, описанные в ней, а ласковый и спокойный голос матери оживлял события истории, и они виделись ему почти что наяву. Элеанор дочитывала последнюю главу.

Семь дней и семь ночей, бесстрашный рыцарь Ламберт Астэрский сражался с чудовищем, облаченный в чешуйчатые доспехи из кожи редкой, двуглавой саламандры. Этот доспех защищал его от всепожирающего пламени грозного огнедышащего чудовищного завра, пока, наконец, оба они изнеможенные боем не прекратили сражение, и чудовище не спросило:

– Отчего же ты заявился один? Без легиона оголтелых рыцарей, только и мечтающих, что завладеть моими сокровищами? Неужто алчен настолько, что желаешь всю славу и сокровища себе?

– Нет для меня иного сокровища в мире, кроме моего сына! Лишь свет его жизни затмевает собой любое сияние любых гор злати! – ответил рыцарь.

Чудовище смягчилось, услышав такой ответ, и между непримиримыми противниками завязался куда более спокойный разговор. Рыцарь изложил суть своего похода и ошеломленное то ли храбростью, то ли отчаяньем этого человека, чудовище отдало Книгу, взяв с рыцаря слово чести, что он вернет ее обратно, как только исцелит сына и не впишет на ее страницы иного, кроме слов об исцелении своего чада. На том они и расстались.

– Мама, а вернул ли Ламберт Книгу? – внезапно поинтересовался Леон, сам удивившись такому вопросу, который он не задавал ранее.

– Разумеется, вернул, ведь он дал слово чести – рыцари не нарушают своих обетов.

– Когда я вырасту, я тоже буду честным и сильным, странствующим рыцарем! – повторил Леон свою мечту, о которой он любил говорить всем и каждому, словно ее повторение приближало мальчика к ее исполнению.

– Несомненно, звезда моя. Ты будешь таким же великим, как и твоей отец.

– Мама, как ты думаешь, а хранит ли чудовище Предвечную Книгу до сих пор? – уже засыпая, интересовался Леон.

– Люди судачат о том, что Предвечная Книга покоится в далекой, северной пустыне, в землях язычников, не признающих наших лучезаров-богов. Их родину называют Золотой Землей. – ласково и подробно ответила мать, хотя и не знала, слышал ли Леон ее слова или нет. После изнурительного дня, который он провел за играми с сельскими мальчишками, засыпал он как котенок.

***

«Люди, сколь многое скрывается под этим простым и кратким словом. В Солярисе люди за пределами собственной культуры известны как морты, что в переводе с альвийского языка, означает – умирающие или угасающие. Из четырех рас, созданных Лучезарами, морты последние и самими неказистые. Если верить альвийским летописям, то людей создал Лучезар по имени Лар Вагот. У людей не было долголетия прочих рас, до пятидесяти лет доживали немногие, в то время как прочие расы жили сотни две-три, а альвы и вовсе отличались бессмертием. У мортов не было красоты, изящества и утонченного вкуса альвов. Не было у них и физической силы, а также роста омадов или атабов. Как не славились они и изобретательностью тэрран или же способности дышать под водой, как это умели чешуйчатые шэбы. Так уж вышло, что люди, во всем средний и ничем не примечательный, дикий народ, который на потеху прочих, старших рас, бегал в шкурах, жил в пещерах и плясал вокруг костра под бой барабанов. Едва ли отличая их от животных, альвы использовали мортов как рабов, а иные расы и вовсе игнорировали, как игнорируют пролетевшую мимо муху. Так продолжалось достаточно долгое время, покуда стояла альвийская империя. Затем в империи произошел раскол и под смутой гражданских войн, когда брат пошел на брата, некогда единый народ альвов распался, образовав нынешнюю Триаду. Именно в то время, внезапно все старшие, доселе высокомерные по отношению к мортам расы, с ужасом обнаружили, что эти самые морты заполонили весь Солярис. Свои шкуры они сменили на латы, а палки и дубины, на мечи и луки. Будучи бессмертными и не думающими о времени, альвы не заметили, как увеличились в числе морты, назвавшие себя не иначе как – люди. Единой массой они обрушились на обескровленных междоусобицами альвов, обратив в прах остатки их былой империи и вырвав главенствующую роль в Солярисе. Так это и сохранилось по сей день» – Хазимир Зулат, заметки из фолианта тысячи дорог.

***

Спустя одиннадцать лет. Леону исполнилось восемнадцать. Юноша рос под пристальным воспитанием отца, нежели матери. Оно и не удивительно, Гидеон Бертрам слыл весьма знатным полководцем княжества Линденбург, сделавшим себе имя в бесчисленных сражениях. В частности, лишь только из последних его военных достижений отмечали полный разгром ватаги разбойничьих банд в местных лесах, а также блестящие победы в приграничных боях на юге княжества. В ходе последних Гидеон оттеснил воинственную орду племен атабов. И это, не считая территориальных междоусобиц с соседским княжеством Лиран, периодически отличающимся провокациями и иными каверзами. До полномасштабной войны дело не доходило, но многим было очевидно, что сосед желал посадить на трон Линденбурга своего наместника. Возможность завладеть уделом с деревьями-гигасами соблазнительнее иной дамочки легкого поведения. Князь Линденбурга мог, конечно, заручиться поддержкой иных княжеств, вот только не без последствий. Такой ход показал бы слабину перед другими княжествами, равно как и перед собственными людьми. Еще такие союзы могли привлечь внимание короля, а столь нежелательное внимание никому не нужно, князь не хотел терять насиженное место. Провинции нынче старались не беспокоить короля Ламберта, дабы не отрывать его от восстановления королевства, обескровленного недавнишней войной с Византхеймом.

Что до Гидеона как человека, то это был строгий и суровый мужчина, но не жестокий. Большую часть жизни он провел в палаточных лагерях и на поле брани, а потому даже с близкими порой вел себя как с солдатами. Иные люди зачастую удивлялись, как вместе сошлись такие противоположности. Кроткая и мягкая как озерная вода, Элеанор и хмурый, жесткий как северные скалы Византхейма, Гидеон. Впрочем, люди несли молву, что они познакомились, когда Гидеон еще ходил в ранге обычного эквилара и странствовал по королевству, а всякой юности свойственна необузданная страсть. Своего сына Гидеон любил не меньше его матери, но чувств открыто не выказывал. Не потому, что не хотел, а потому, что давалось ему это с трудом. Сквозь толщу рыцарской брони, потрепанной в боях, эмоции сочились тоненькими струйками, едва находя там лазейки.

Что касается самой родины Леона, княжества Линденбург, то про него вкратце можно рассказать следующее. Это единственное место в королевстве, где растут гигасы, – деревья-великаны. Чтобы объять ствол самого маленького гигаса, нужно по меньшей мере пятьдесят взрослых человек, взявшихся за руки, а для иных, вся сотня, если не больше. В высоту гигасы достигали до пяти километров. Кроме размеров, деревья ничем не отличались от своих маленьких собратьев и делились на привычные виды: хвойные, буковые и прочие. Гигасы – это самая первая достопримечательность Линденбурга, но отнюдь не единственная. Помимо того, что в Линденбурге насчитывалось самое большое количество видов деревьев, удивляла и фауна. Огромными размерами тут отличались не только деревья, но и все растения в целом, начиная с травы, грибов и заканчивая кустарниками. Встречались даже привычные виды животных, но много крупнее своих сородичей, хотя большая их часть уже перевелась в следствии охотничьего промысла. Не редкостью в княжестве были и завры, – крупные, ящероподобные животные, преимущественно травоядные, хотя, бывало, встречались и хищники. Само же княжество называлось Линденбург потому, что давным-давно этот край славился обилием лип и самый первый укрепленный острог, возведенный на холме, состоял преимущественно из липового частокола и липового сруба. Так городу название и дали на общем, альвийском языке, что в переводе означает – липовый форт. Несмотря на двусмысленное название, тот форт выдержал три осады и пережил два пожара, сгорев почти подчистую оба раза. Но это было давно, когда никаких гигасов и в помине не было. Нынешнее же положение дел обязано своему прошлому. Согласно историческим хроникам, около двух эонов (один эон равен сотне лет) назад в окрестностях Линденбурга упал метеорит и некогда зеленый, лесной край превратился в абсолютное пепелище выжженной земли. К месту падения метеорита поспешили чтецы и ученые со всего королевства. Область падения метеорита странным образом повлияла на одного из прибывших туда альвийских чтецов, Барроша, превратив его раньше положенного срока в Абсолюта. Так называли достигших тысячелетнего возраста альвов, в этом возрасте в них пробуждалась необычайна сила. Чтецы считали, что Абсолют читает весь текст реальности без утайки и может свободно переписывать его, невзирая на сложность. Свои новые силы Баррош опробовал в землях Линденбурга, желая вернуть в этот некогда зеленый край жизнь и у него получилось. Да так, что теперь деревья дырявили ветвями облака. Тогда это событие опьянило умы толпы. Те события ознаменовали возрождением Линденбурга.

В виду такой особенности лесного княжества, Линденбург стал главным поставщиком древесины для королевского флота и иных нужд. Одних только лесопилок тут насчитывалось под сотню, а лесоруб, самая распространенная профессия. Еще одной, отличительной чертой княжества, стали редкие деревянные доспехи и сол-камни. На востоке Линденбурга располагалась дубовая пуща, – оплот отшельнического народа древниц. Они владели секретом обработки дубовой коры таким образом, что та становилась прочнее большинства металлов и не в пример последним, легче. Местные мастера создавали из них доспехи. Сол-камни же являлись кристаллами способными за день вбирать в себя солнечный свет и отдавать его ночью, составляя конкуренцию масляным лампам и факелам. Что до древниц, то они ревниво охраняли свою рощу и три года назад, дело даже дошло до событий, записанных в летописях как двухдневная война. Дочку местного князя Эддрика не то похитили, не то она сама сбежала к древницам, сейчас уже правды не сыскать. Так или иначе, давние трения между защитниками рощи и желающими наложить на нее руки, все-таки высекли искру конфликта, от которой вспыхнул пожар войны между князем и древницами. Для князя Эддрика сие предприятие оказалось безуспешным и окончилось вынужденным миром. Теперь все общение с древницами сводилось к торговле, единственно возможному способу получить кору их дубовых гигасов и сол-камни. Были, конечно, и браконьеры, но все они заканчивали свой путь выплясывая с петлей на шее. Собственно, тела многих из них, или то, что от них осталось можно было лицезреть на ветвях по окраинам рощи. Иных нарушителей просто привязывали к дереву, оставляя на съедение хищникам.

Несколько сотен лет назад, на земле княжества поселилось выходцы из северного королевства Византхейм и именно здесь впоследствии был основан сильнейший рыцарский гарнизон, в шутку прослывший «липовым». Говорят, что те, кто разговаривал с жителями Линденбурга, удивлялись их строгости и дисциплине. Тут воспитывались и тренировались сильнейшие рыцари всего средиземного королевства Астэриос. Город и замок лесного княжества, прослыли настоящей крепостью. Основанные как уже говорилось, крепкими северянами, они являли собой неприступные укрепления с массивным фундаментом, высокими и крайне толстыми стенами. Несмотря на то, что весь город вымощен из камня, как это было принято у северян, главнейшей особенностью Линденбурга выступал гигас-сикомор, вокруг которого город и возвели, все на том же холме, где когда-то стоял липовый форт. На смену старому знамени Линденбурга, изображающему липу на холме, пришло новое – полу-железный, полукаменный сикомор на холме. Железо отражало укрепление нижнего ствола древа, к которому были прилажены стальные листы, дабы защитить его от возгорания на случай осады. По этой же причине спилили все нижние ветви и оставили лишь те, до которых стреле достать уже тяжело. Камень же символизировал город. У основания сикомора возведен замок, вокруг которого с годами разросся по всей ширине холма и город. Резиденция замка лишь начиналась в привычном и типичном наземном сооружении и плавно переходила как в ствол, так и на ветви дерева-гигаса. Там расположились гарнизоны и дозорные, а также резиденция князя Эддрика Линдера. Ветви играли превосходную защитную роль: выходя за периметр городских стен, они позволяли дать отпор захватчикам еще на подступе к городу. Говаривали, что с ветвей раскидистой кроны сикомора, зоркий воин может даже увидеть, как на западе и юге блестит море, не говоря уже о подступах врага к границам. В силу того, что возведен город на высоком холме и войти в него представлялось возможным лишь по узким тропам, это опять же играло ключевую роль в его обороне. На столь узкой дороге не могло разместиться много войск, да и наносить точечные удары по этой местности проще простого. Такова история единственного города в лесном княжестве, ну, а мы вернемся к истории нашего юного рыцаря, выросшего в этом краю.

Когда Леону исполнилось пять лет, отец сделал его пажем одного из лучших рыцарей Линденбурга, – Гуго Войда, по прозвищу Каменный Лев. Такое прозвище ему дали за отвагу и незаурядные подвиги на поле боя, а также запомнившееся всем хладнокровие, можно даже сказать, безмятежность рыцаря в любой ситуации. Показывая невероятную способности и обучаемость, уже в десять лет, Леон из пажа перешел в оруженосцы Войда. Пройдя полное обучение и освоив все азы ратного дела, к тринадцати годам Леон владел мечом, копьем и уверенно сидел на лошади так, точно верхом и во всеоружии вырвался прямо из лона матери. Помимо Леона, у Гидеона был еще один воспитанник – Готфрид. Плутоватый мальчишка, хотя, учитывая обстоятельства, несложно догадаться почему. Готфрид слишком рано лишился родителей, зверски убитых в собственном доме. Какое-то время мальчик скитался, став бездомным, затем, чуть осмелев и оправившись от пережитого, вернулся в свет, с оптимистической улыбкой на лице, бутылкой вина в одной руке и трактирной девкой, в другой. Гидеон приходился хорошим другом отцу Готфрида и взял его отпрыска себе в воспитанники до вхождения мальчика в совершеннолетие. Мечтательный и вечно задумчивый Леон сдружился с веселым и шумным Готфридом так, что их едва ли можно было видеть порознь. Оба мальчика в итоге стали оруженосцами Войда. Увы, три года назад произошел инцидент, названный впоследствии двухдневной войной. Гуго Войда взяли под стражу по обвинению в пособничестве древницам. Заканчивать обучение мальчиков пришлось непосредственно Гидеону, отцу Леона.

Родился и рос Леон в пригородном особняке, являющимся по сути летней резиденцией Бертрамов. Такое детство привило мальчику любовь к природе. В то время как другие юнцы с пылким напором пытались поэтическим натиском сломить оборону юных девиц, Леон предпочитал сочинять стихи о приключениях, о гуляке-ветре в небесах, полях и лесах, о зеленых сопках. С самого раннего детства Леон и Готфрид пропадали в ближайшей деревне, где завели крепкую дружбу с сельским мальчишкой Зотиком. Как воспитанник Гидеона, Готфрид жил в поместье Бертрамов. Мальчишки сызмала грезили о том, чтобы стать эквиларами. Так называли свободных, странствующих рыцарей, не принадлежащих к какому-то конкретному ордену. Леон и Готфрид могли болтать об этом без умолку днями на пролет, воображая, как будут путешествовать по долам, трактам, горам и лесам, ввязываясь в приключения. Как будут наказывать злодеяния и обуздывать насилие, сражаясь с чудищами и непременно спасая какую-нибудь красавицу. Воображали, как они будут узнавать новые обычаи, знакомиться с местными вельможами, открывать для себя новые этикеты каждого двора. И конечно же участвовать в войнах и турнирах, покрывая себя славой и показывая свое мастерство. Отец всецело не одобрял подобных грез, уготовив сыну куда более серьезную, военную карьеру, но не мог винить его за изрядный романтизм. Одно время Гидеон хотел думать, что его сын заразился этими помыслами от своего друга Готфрида. Но нет, скорее наоборот, – Готфрид перенял повадки друга. В конце концов, откуда растут ноги у таких стремлений, Гидеон прекрасно понимал, ведь сам был таким когда-то, что порой не без труда, но признавал. Гуго Войд сослужил хорошую службу, привив мальчикам понятия о чести и достоинстве, обучив владению оружием и испытав боем в настоящих сражениях. Лишь после всего этого, Гидеон открыл двери в мир, дав сыну возможность надышаться воздухом свободы, самостоятельно рассекая по большакам королевства.

В единственном городе княжества, Линденбурге, (все прочие селения – деревни) юнцов прозвали черным и белым рыцарями, и вот почему. Как вороново крыло черны волосы Готфрида и соответствующего цвета он предпочитал одежды, разбавляя густую тьму золотом – цвета его дома. Леону же от белокурых родителей достался пшеничный цвет волос, подобный цвету созревающей кукурузы. Его волосы искрились на солнце расплавленной златью. Они вились, закручиваясь сами собой в кокетливые локоны, о которых мечтали многие девушки. В одежде Леона несмотря на всю непрактичность этих цветов, преобладал белый с синим, цвета его дома как никак. Порой Леон мечтательно говорил, что эти цвета напоминают ему небо, а небо со слов Леона – это самое красивое, что есть на свете и оно всегда с тобой, в какой бы точке мира ты не находился. Это тот кусочек родины, что невозможно потерять.

Несмотря на отсутствие разницы в возрасте, Готфрид выглядел существенно старше Леона по ряду причин: квадратное, суровое на вид лицо с карими, миндалевидными глазами и густыми зарослями прямых черных волос. Леон же имел мягкие и приятные черты лица, вкупе с треугольным лицом, а посему за глаза прослыл смазливым. От матери Леону достались ясные, выразительные глаза, цвета чистого озера и извечно мечтательный взгляд, – не то печальный, не то задумчивый. Леон не терпел растительности на лице и его чуть бледноватое лицо всегда было гладко выбрито так, что там даже не было и намека на щетину. У Готфрида же напротив, вечная щетина порой переходила и вовсе в бороду, но юноша не любил ее и сбривал, довольствуясь щетиной, отрастающей едва ли не за день. Ростом друзья не разнились, однако отличались телосложением. Леон уступал в ширине плеч более крупно слаженному другу. Еще Готфрид выделялся более смуглым цветом кожи, нежели Леон или же белокурый рыцарь просто был бледнее, чем его друг, тут с какой стороны посмотреть.

Что до характера юных рыцарей, тут можно отметить следующее. Несмотря на достойное воспитание, Готфрид прекрасно себя чувствовал, как в кругу знати, так и в самом злачном трактире, раздавая тумаки в пьяном угаре, попутно обливаясь вином. Как никак, но жизнь на улицах давала о себе знать. И как даже самое совершенное одеяние не скрывает дурных манер, так великолепное воспитание не смогло обуздать до конца первобытную грубость и вспыльчивость Готфрида, лишь укрепившиеся в нем за время беспризорной жизни. Несмотря на это, юноша умел вести себя достойно там, где это было нужно и был неплохо начитан, чем не раз затыкал за пояс выскочек, решивших, что перед ними неотесанный чурбан. Там, где Леон со всем изяществом и чувством такта предпочел бы вызвать обидчика на поединок, Готфрид бы отложил меч и просто набил неугодному морду, а потом выпил за свою победу. В свободное время Готфрид предпочитал отдавать все силы тренировкам, соколиной охоте и женщинам, – последнему пункту, особенно. Несмотря на ранние ратные подвиги, где обоим юношам впервые в жизни пришлось отнять чужую жизнь, Леон оставался мягким и довольно-таки романтичным юношей, а вот Готфрид своим нравом походил скорее на отца Леона. Его суровый, порой жестокий и расчетливый нрав уравновешивала жизнерадостность и оптимизм. В свое свободное время Леон любил уединяться в лесу или библиотеке родового поместья. Готфрид часто говорил, что его друг от того и бледный такой, что пропадает то в четырех стенах, то под листвой гигасов, с лоскутом кожи и пером. Еще Леон хранил целомудрие, желая связать свою искру и тело лишь с одной единственной женщиной, что считал личным обетом своей чести. Готфрид же считал подобное поведение друга напрасной тратой времени, отпущенной на жизнь, от которого нужно брать все, а не бить самому себе по рукам.

Черный и белый, – так их прозвали и при всех их различиях они были друзья не разлей вода. Даже их лошади лишний раз подчеркивали это цветовое сравнение. Готфрид объезжал черного жеребца, который не раз сбрасывал его с седла, но юноша невзирая на синяки, укротил животное, дав ему имя – Диат. Леон же нашел общий язык с капризной белой кобылой в яблоках. Даже княжеский объездчик лошадей дивился тому, как юноше удалось сговориться с этим строптивым животным. Вверенную ему кобылу, Леон назвал Гроза, поскольку таковым видел ее нрав. Вместе, Леон и Готфрид прекрасно дополняли друг друга не только как люди, но и как бойцы. Уже в четырнадцать лет они прославились тем, что ведомые возрастом, пошли к Кривому озеру близь города, наблюдать за купанием юных дев и едва не были убиты скрывавшимся тех краях, разбойничьим отрядом. К счастью для всех, сие нескромное дело обернулось тем, что мальчишки не только раскрыли лагерь разбойников, но еще и сумели пленить одного из них и покрасоваться по пути домой перед деревенским девушками. Вследствие чего были награждены скромными улыбками и красными щеками последних, вместо разъяренного визга и летящих в головы юных героев шишек и камней. Уже после, Леон рассказывал, что это Готфриду пришло в голову все обставить именно так, что якобы будущие рыцари находились там вовсе не за тем, чтобы подглядывать за девушками, а пришли спасти их от разбойников. Пускай друзья и разнились характерами, а зачастую даже не разделяли взгляды друг друга, тем не менее обоюдное уважение по крепости можно было сравнить разве что с их дружбой.

***

Ныне Леону и Готфриду исполнилось по восемнадцать лет. Учитывая их выдающиеся способности, Гидеон решил, что им пора бы и заканчивать ходить в оруженосцах. Так два юноши, два друга, стали на шаг ближе к своей мечте – возведены в ранг рыцарей лично Гидеоном. Это был самый счастливый день в их жизни: оба получили настоящие боевые доспехи от лучших мастеров Линденбурга, новые одежды, а вверенные ранее лишь во временное пользование лошади, отошли юношам навсегда, став их собственностью. Ради традиции, Готфрид даже облачился в белое, как и полагалось на посвящении. Гидеон опоясал мечом сына и своего воспитанника. Гидеон коснулся плеча каждого юноши, преклонившего колено своим знаменитым мечом – Лунным блеском. После Леон примерил белый плащ, на которым красовался вышитый герб его дома – воткнутый в траву меч на белом поле, и обвитый синей розой. Готфрид же гордо вышагивал в своем новеньком черном плаще, с гербом его дома – черным желтоглазым вороном на золотом поле. Отец постарался на славу, как и кузнец, которого он подрядил выковать мечи для юных рыцарей с уникальными эфесами. Гарда меча Леона была выполнена в виде раскрытого бутона розы, клинок точно рождался из этого цветка. Подобным образом с разницей лишь в фигуре, был выполнен и клинок Готфрида. Гарда была выполнена в форме ворона, чьи крылья защищали руку, а лезвие выходило из раскрытого клюва птицы.

Друзья долго пировали, красовались друг перед другом в полном вооружении и латном облачении, а к ночи расстались. Для Леона стать рыцарем, а впоследствии странствующим рыцарем, эквиларом, мечта всей жизни. Он жил, буквально дышал этим и грезил о приключениях. Готфрид безусловно разделял позицию друга, приключения ему по душе, но лишь как веселое времяпрепровождения. Его куда больше заботило, что став рыцарем, он становился полноправным владельцем дома своих родителей и получал наследство, в виде весьма солидной суммы. Согласно завещанию составленным отцом, его сын получал все права лишь при двух условиях: достигнув совершеннолетия и став рыцарем. Пожалуй, если бы не последний пункт, Готфрид бы даже и не задумался об этом.

***

Леон стоял на балконе поместья, наслаждаясь ночной прохладой и запахом цветов, что выращивала его мать. Оплетая шпалеры, вьющиеся растения поднимались вдоль стен до самого балкона, как заговорщицки, взбирающиеся по стенам замка к опочивальне короля, с целью устроить переворот одним взмахом кинжала. Глядя на луну и звезды, юноша раздумывал над тем какое же имя дать своему мечу и о том, как теперь изменится его жизнь. Из головы все никак не желали уходить обрывочные воспоминания о странном сне. Впрочем, а кому из нас не снились странные сны? Можно даже сказать так, – а какие сны не странные? Вот только этот сон был особенным, что-то в нем неестественно сильно будоражило, притягивало и пронимало до костей, но что именно? Странный человек в костяном шлеме кота, поющий горловым пением, то играющий на варгане, то камлающий? А может трепетное и такое реальное чувство оцепенения, и ощущение, что переходишь какую-то границу, грань, по ту сторону мира. Экстаз, эйфория, просветление и все тайны мира, которые куда-то улетучились, когда Леон проснулся, но оставили незабываемое послевкусие. Заходящее зимнее солнце из сна стояло перед глазами так ясно, с его особенным, заполярным холодным светом. Леон тряхнул головой, гоня прочь мысли о сне и думая о вещах куда более насущных. Например, о том, как теперь все станет серьезно и вместе с тем, увлекательно! Вот уж отныне жизнь не будет прежней, перед ним и его другом целый мир, который только и ждет их, как ему казалось. Жизнь странствующих эквиларов пьянила разум почище крепкого вина. Что до Готфрида, то тот остался верен себе и пришпорив коня, умчался в город, не иначе как кутить и пировать в компании прекрасных дам, отмечая не столько вступление в рыцарский чин, сколько получение наследства.

***

Уже на следующей день, прежде чем новоиспеченные эквилары отправятся странствовать по большакам Линденбурга, Гидеон дал юношам поручение, – провести дозор на южных границах княжества. Посмотреть в каком состоянии южная крепость небесного гарнизона, всего ли хватает и как в целом обстоят дела. Местный капитан гарнизона регулярно писал отчеты, но Гидеон не особо ему доверял и знал о его манере приукрашать действительность. Нужно проверить этот рубеж, узнать о передвижении воинственных племен атабов, которых не без серьезного труда прогнал отец Леона пару лет назад, после чего Лунный блеск померк в ножнах, на этот раз навсегда. Уж шибко много стычек с Атабами в последнее время происходило именно у южных границ. Отец строго-настрого наказал сыну не пересекать границы княжества и не заниматься самодеятельностью. Леон выразил благодарность отцу и матери. Отцу за то, что тот уважал решение сына стать эквиларом, а не прийти на все готовенькое и за то, что подготовил его, прежде чем выпустить из родного гнезда. Прощаясь с матерью, Леон крепко обнял ее и поблагодарил за доброту, поддержку и достойное воспитание. Леон простился с родителями и собрав походную сумку, вместе с Готфридом покинул уютные объятия летней резиденции Бертрамов. Рыцари выехали на главный тракт и отправились на юг, уже как эквилары. На дворе стояло лето, конец июня, просторные луга с пшеницей и кукурузой золотой рябью колыхались на ветру и блестели как зачарованные, благодаря утренней росе. Пронзительные копья света прокалывали летний воздух и впивались в остывшую за ночь землю. Вокруг пахотных полей лес вырублен и этот участок позволял насладиться красотой небесной синевы и подставить лицо солнечному свету. В воздухе кружили похожие на пух белые семянки огромных одуванчиков. В иных местах, где их скапливалось слишком много, казалось, что идет снег. Шелест листьев был извечным спутником для любого путника, путешествующего по лесному княжеству. Слегка покачиваясь на неспешно идущих по тракту лошадях, друзья наслаждались началом своего путешествия. День, о котором они так долго грезили настал. Юноши проехали мимо монолитного шпиля, местного дорожного столба к которому крепились указатели направлений. Примечателен он тем, что являлся реликтом цивилизации, о которой сейчас остались одни домыслы. Столб давно оброс мхом, и случайный путник мог подивиться необычностью его конструкции и только. Хотя, если отскрести мох, можно найти куда больший повод для удивления, например, что переливающийся перламутровый металл, из которого сделан шпиль, не ржавеет. Не стоять этому столбу здесь спокойно, если бы повсеместно не встречались другие странные обломки, руины и вещи, предназначение которых оставалось загадкой, вещи, оставшиеся от тех, кто жил до всех живущих ныне. В ходу были женские украшения из кусков этого редкого металла и позволить их себе могли далеко не все аристократы.

– Посмотри-ка лев! Какая красота! Люблю я вот такую простую и естественную красоту! – восхищался Готфрид, который порой любил называть друга не по имени, а львом, так как именно это и было значением его имени.

– Тебе сложно отказать в правоте, друг мой, наш край бесконечно красив. Способность видеть красоту в уже привычном, – редкость. Мое сердце переполняет тревога и тоска, когда я думаю о том, что нам суждено вскоре покинуть княжество. Вместе с тем, моя душа волнуется и трепещет, изнывая от тяги к приключениям! Клянусь честью, хоть я и не бывал в других княжествах, но наша вотчина краше всех! Я до сих пор не могу прийти в себя от увиденного в дубовой роще древниц. Столь дивные цвета, странные животные, причудливые растения, а на ветвях дубов и вовсе лежит само небо. Сказочное место, одним словом. Даже и не верится, что оно всегда было у нас под носом, а я отважился посетить его лишь недавно.

– Что верно то верно, лев, но не вздумай, будучи опьяненным своим настроением, рассказать об увиденном кому-то еще! Подумают еще, что ты браконьер или что с древницами якшаешься, как ни поверни, расклад не самый удачный. Древницы эти чудные уж шибко, насколько я осведомлен их народ представляют исключительно воинственные бабенки…

– Барышни, Готфрид, барышни, – укоризненно поправил Леон друга.

– Как скажешь, Леон, прости. Я еще не совсем пришел в себя после вчерашнего праздника, ночью в таверне можно не знать стыда. – Готфрид хитро улыбнулся, слегка напев последние слова. – Так, на чем я остановился? Ах, да, воинственные барышни древницы эти.

– Трудно с этим не согласиться, мой друг, но позволю себе заметить, что они просто защищают свою землю, а из-за своей нелюдимости стали жертвой множества домыслов и суеверий. Я разговаривал с одной из них и был поражен ее мудростью и знаниями о растениях и травах.

– Взаправду? Ого-го, дружище! Почему же я слышу об этом только сейчас?

– Увы, рассказывать нечего, – Леон виновато пожал плечами, не желая разочаровывать друга. – Древница осведомилась о цели моего визита. Я ответил, мы перекинулись парой слов и разошлись каждый своей дорогой.

– Удивительно, что вы не перекинулись парой стрел.

– При мне не было оружия, нарочно, я хотел дать понять, что пришел не как браконьер, но как созерцатель. Гулять в их роще уже само по себе великий дар.

– Что же тебе сказала эта древница и как выглядела? Никогда их не видал вживую, только россказни мужичья слыхал, а они… ну, ты сам знаешь, под самогоном такого придумают, что и сами поверят, да еще от испуга иной пропойца заикой станет. Мол не кожа у древниц, а кора древесная, рога на голове и когтища как у медведя или завров каких!

Леон улыбнулся, представляя, как Готфрид себе воображает этот нелюдимый народ.

– Нет, ничего подобного я не видел. Не ведаю каковы другие из ее рода, но древница с которой я вел разговор, обычная девушка, почти что нашей расы, разве что кожа зеленая. Облачена в доспехи из коры их знаменитого дуба прямо на голое тело. Вероятно, издалека и с перепугу можно и правда подумать, что у них такая кожа. Рога на голове и правда были, только вот это только шлем к которому крепилось подобие оленьих рогов. Я не услышал и не увидел, как она ко мне подкралась. Вероятно, я был слишком увлечен созерцанием красоты вокруг. Я лишь спросил, как ей удалось подкрасться ко мне так близко, а она посмотрела на меня загадочным взглядом и ответила: «У тебя столь большое сердце, что оно застилает тебе взор».

– Так-так! – Готфрид даже притормозил Диата. – А с этого момента поподробнее, прошу! Что было дальше, не томи же лев! – глаза Готфрида засияли, а лицо озарила улыбка, на которую он всегда был щедр.

Леон лишь меланхолично улыбнулся, посмотрев на друга и ответил:

– Древница добавила: «Но помни, что чем больше сердце, тем легче его ранить».

Улыбка сошла с лица юноши так же быстро, как и появилась.

– Брр, мрачная девица! Хмурость женщину не красит, лишь улыбка… ну и фигура, и еще пара вещей, если подумать. – рыцарь задумался. – Жуткое это место, как вспомню о том, что они похищают маленьких девочек, так оторопь берет. Поднимать руку на ребенка, ух! У меня аж кровь закипает! В такие моменты я начинаю думать, что двухдневную войну можно было и затянуть…

– Прошу, не будь как все, не суди сгоряча, Готфрид. Это дело неясное, одни говорят, что бедные семьи неспособные прокормить своих детей, продают девочек древницам. Другие молвят, что древницы просят отдать лишь тех девочек, которых одолела неизлечимая хворь. Как на самом деле, никто толком и не ведает, но предполагают, как это водится, худшее.

– Клянусь всем выпитым мною вином, как ты их лихо защищаешь! Поди охмурила тебя та защитница рощи, а? Вы часом траву с ней не приминали? Если последнее имело место, очень надеюсь, что вы не лежали рядом друг с другом как кабачки на грядке.

– Я не защищаю их, а следую добродетелям, которые мы поклялись нести в мир, я за справедливость, мой друг. Пока не доказана вина древниц, не пристало благородным эквиларам дурно говорить о барышнях.

– Что ж, твоя правда.

Рыцари проезжали мимо пахотных полей и мельниц. Желтые колосья ржи мерно покачивал ветер. Чуть дальше, желтым океаном до самых краев южного тракта, на котором рыцари и находились, распростерлись заросли подсолнухов. Леон втянул воздух полной грудью и произнес:

– Как же прекрасна жизнь! Ты чувствуешь этот запах в воздухе?

– Навоза и прелой травы?

– Да нет же! Запах перемен, приключений и новых горизонтов, весь мир теперь перед нами и нас ждет столько всего неизведанного!

Вдоль тракта возвышались гигасы, щедро даруя рыцарям тень и спасая от палящего солнца. Княжество Линденбург буквально расцветало летом пышной листвой, кустами и травой. Это был зеленый край, сплошь в лесах, лесопилках, да фермерских полях. Зеленее него не сыскать во всем Астэриосе, чего уж говорить про северные края. А ведь это еще лето! Осенью Линденбург тонул в ослепляющем океане золотых красок, покрытый множеством огромных листьев и начиналось празднование Златницы. Во время нее в княжество съезжались творцы всех мастей: от трубадуров и музыкантов, до живописцев и скульпторов. Люди одевали огромные листья гигасов как плащи, водили хороводы и плясали вокруг кострищ, сжигая часть листьев, а часть покрывая слоем почвы для формирования перегноя. Так они в последний раз радовались уходящему теплу, попутно расчищая земли и дороги от лиственных завалов, куда более проблематичных в Линденбурге, нежели в иных княжествах. Творцы и артисты тратили баснословные деньги на самые редкие листья – листья гигас-дуба. Ходило поверье о том, что проходивший в плаще из такого листа всю Златницу, добьется невиданного успеха и мудрости в своем ремесле.

***

Солнце вальяжно катилось в небесной синеве и время близилось к полудню. По правую руку от рыцарей, сквозь редеющий лес виделись просторные луга, где паслись завры. Тот вид завров, что сейчас могли наблюдать рыцари, самый крупный в Линденбурге, их называли – длинношеи или длиннохвосты, кому как больше нравилось. Размеры этих животных могли достигать тридцати метров в длину, из них большая часть приходилась на шею и хвост, от того и такие прозвища. Ростом они не превышали пяти метров (пока стояли на всех четырех ногах, само собой), а тело являлось самой массивной и крупной их частью. Чего только стояли толстенные ноги, похожие на колонны. С десяток этих животных сейчас паслись на зеленых лугах, вытягивая длинные шеи и общипывая листву с редких деревьев. В основном они предпочитали густые леса, а на луга выбирались погреться на солнце.

– Ну и жарища! – негодовал Готфрид, утирая пот со лба. – клянусь жареными цыплятами в своей седельной сумке, если бы можно было бросить вызов солнцу, я бы немедля заставил его прекратить нас жарить.

– И как бы ты с ним сразился, окажи солнце тебе честь поединком? – осведомился Леон.

– Ха! Да проще простого мой друг, – на что моему клинку крылья! Метну его в небеса точно серебряную молнию, и умчится мой ворон ввысь, разя небесный золотой щит, что пышет на нас жаром с таким неистовством. – отшутился Готфрид в высокопарной манере друга, а уже про себя добавил:

«Обложил бы по полной я этого круглого наглеца крепким словцом, ответить-то ему нечем!»

Подобная манера речи присуща многим эквиларам, любящим скрестить эпитеты точно мечи, меряясь силами не только в схватке, но и риторике. Обладая душой неисправимого романтика, для Леона такие выражения скорее обыденность. Готфрид же прибегал к такого рода фразам много реже, отдавая предпочтение шуткам и подтруниванию в целом. Леон о чем-то задумался, а чуть погодя спросил:

– Ты уже дал имя своему мечу?

– Ничего не приходит в голову, а ты?

– Полночи терзался в сомнениях, но все-таки выбрал имя.

Готфрид присвистнул и вопрошающе посмотрел на друга.

– Розалинда, – ответил Леон и достав меч, поднял его в воздух, сквозь мельтешащие тени листвы просочился солнечный свет и забегал по гладкому и чистому лезвию.

– Полагаю в честь твоих любимых цветов и герба дома?

– По меньшей части, а по большей, в честь Розалинды Люпьер. Моего предка по материнской линии… мне порой кажется, что моя любовь к розам передалась от этой женщины.

– Ты не особо рассказывал о ней раньше.

– Признаюсь и думать не смел, что тебе это будет интересно.

– Еще как! Мне все интересно, что с тобой связано, мы ведь друзья, верно? Ты ведь и сам интересовался моими делишками, хе-хе.

– Ты прав, мой друг. Что ж, изволь выслушать историю. Как и моя матушка, Розалинда была уроженкой Линденбурга, из северо-западных краев нашей провинции. Со слов бабушки, Розалинда ухаживала за прекрасным садом с голубыми розами. В те времена северяне часто совершали набеги на наши земли с моря. Главе дома, Раймунду Люпьер приходилось отбиваться от них силами своей дружины. В одном из таких боев он и погиб, а все хозяйство легло на плечи Розалинды. – Леон снова задумался, скорбно думая о том, что чувствовала та женщина и как справлялась со всем. Думая об этом ему хотелось оказаться в прошлом и защитить эту смелую женщину, сражаться с захватчиками, не зная страха и пощады.

– Жаль слышать это, Леон. Видимо тогда прекрасному саду конец и пришел? – мрачно предположил Готфрид, как ему казалось, очевидное.

– Напротив. Розалинда не бросила сад, она вела все хозяйство и продолжала ухаживать за садом пуще прежнего, чтобы ее ухоженный и цветущий сад издалека говорил любым захватчикам, что женщины в роду Люпьер не сдаются и не уступают мужчинам. Розалинда взялась за меч, чтобы встать во главе дружины своего мужа и поменяла родовой герб. Так к воткнутому в траву мечу, добавилась обвивающая его голубая роза.

– Стало быть, герб твоего дома корнями уходит в прошлое по материнской линии? Ну и дела, мой друг, а ты еще говоришь, что мне это было бы неинтересно. Стыдно даже, столько лет тебя знаю, а историю эту слышу впервые. Позволь спросить, а что же стало с гербом твоего отца?

Этот вопрос вызвал у Леона смех.

– Я уже заинтригован!

– Отец никогда не любил то, что там изображено, и он с радостью принял герб моей матери как герб дома Бертрам.

– Теряюсь в догадках, что же там было изображено? Собачье гузно? Прости за столь резкую крайность.

– Отец не хотел говорить, и я с трудом узнал правду от матери – рыцарь… верхом на осле, – ответил Леон и теперь расхохотался и Готфрид.

– Безусловно, там была своя богатая история, почему он таков, но кому есть дело до истории? Историй на гербах не пишут. Люди видят знамя и то, что на нем нарисовано. – пояснил Леон.

– Жаль мой отец не успел рассказать, что значит наш герб… – рыцарь задумался. – Ну конечно же! – внезапно воскликнул Готфрид и хлопнул себя по колену. – Решено! Я назову свой меч Корвус!

– Хмм, ворон, в переводе с общего языка (общим языком назывался староальвийский язык). Полагаю, твой герб подтолкнул тебя к сему выбору, я прав?

Готфрид кивнул, сейчас он радовался как ребенок. Таким его можно было видеть только с Леоном… или в компании сомнительных девиц. Тут мимо Готфрида порхнуло нечто похожее на крупную бабочку и замедлив движение, зависло в воздухе. Оказалось, что это вовсе и не бабочка, а существо мало отличимое от медузы: водянистый и полупрозрачный грибочек с ловчими щупальцами. Медуза обратилась в крылатого конька или нечто похожее на него, а еще через мгновенье, бабочкой и облетев рыцаря еще раз, скрылась в лесу, пролетев прямо сквозь ствол дерева.

– Тьфу ты! Думал птица какая заплутала, а это радиант.

– Похоже, ты ему понравился, как он тебя лихо облетел, можно сказать, осмотрел оценивающим взглядом.

– Если этот радиант женского пола, то я не удивлен сей закономерности, – рыцарь самодовольно улыбнулся.

– Навряд ли у них есть пол, это же сущности сродни искре или отзвуку, как еще их называют в простонародье – призраки. Хотя, не решусь утверждать, ученые мужи так и не определились с этим, куда уж мне лезть.

– Если развивать эту мысль, то что же это выходит, лев, помру я значит, стану отзвуком и перестану быть мужчиной?

– Боюсь, что так, в определенном смысле.

– О, я понял тебя, но я не об этом, хех. Я это я. Надеюсь, что я – это не мое тело и его черты, рассуждая не столь приземленно. Хочется верить, что моя сущность – это искра. – Готфрид постучал указательным пальцем по правому виску.

«Искра – итак друзья, перед нами еще одно крохотное слово, вынужденное хранить под собой необъятный, зачастую мистический смысл. Физическую оболочку всех живых существ мы зовем телом, искрой же именуем незримую, нематериальную сущность любого живого существа, полагая под ней ничто иное как разум. Что приводит нас к новому, не менее сложному вопросу – а что есть разум? Есть ли что-то большее за пределами внутреннего монолога? Иные ученые подразумевают под этим нечто большее. Известно, что подобное обозначение уходит корнями в самые древние эпохи. Определенно, тот, с кого все это началось, обладал романтической натурой, изображая мириады искр на бесконечном полотне бытия, сродни звездам на небе» – Хазимир Зулат, заметки из фолианта тысячи дорог.

– Как раз по этой причине я и считаю, что лишь в определенном смысле ты утратишь свою мужскую суть.

Проехав некоторое время молча, Готфрид поинтересовался у друга:

– О чем задумался?

– А? – встрепенулся Леон. – Прости, задумался.

– Расскажешь?

– Стыдно пересказывать такую околесицу… я думал о сне, что приснился мне намедни. Многое я уже позабыл, но пытаюсь удержать в памяти то, что еще помню. Я испытал странные чувства и мысли, которые не могу даже описать и от того пытаюсь вернуться в этот сон хотя бы в памяти и понять, что именно так взбудоражило меня. Что именно я упускаю из виду или забыл, что-то важное?

– Занятная, стало быть, околесица, коли ты так крепко задумался над ней, давай рассказывай, – попросил Готфрид и Леон поведал о том, что еще помнил, вновь погружаясь в этот сюрреалистический антураж.

Как ни странно, самый странный сон в жизни восемнадцатилетнего юноши, начался с того, что он как будто проснулся внутри сна. Ритм – первооснова всего. Леон слышал его, ощущая себя младенцем в утробе матери, слышащим ритмичное биение в беспросветной темноте. Ритм становился настойчивее и все чувства Леона обострились, – он осознал, что мыслит, что существует, пусть и не в материальной форме. Мысль, идея, искра, нет, стремление, – но к чему? Любопытство. Оно стало его поводырем в бескрайнем океане небытия, а ритмичные удары, сделались маяком. Он слышал плачь, слышал пение, женское, куда больше похожее на стенания. На этом фоне особенно выделялось мужское горловое пение. Так Леон осознал иные звуки помимо ритма, хаотичные по-отдельности, но стройные вместе и работающие как отточенный алгоритм. Он последовал за ритмом, подчиняясь ему, пока просто не проснулся, – внезапно, неожиданно, неприятно, как если бы его, спящего в уютной, теплой кровати, рывком подняли и швырнули на холодный пол, а затем еще и окатили ледяной водой. Леон очнулся на каменной плите и тело его светилось или же вовсе состояло из света. Мощный ритм шаманского бубна выводил его из транса пробуждения (возрождения?). Тот, кто бил в бубен, находился позади Леона, и юноша не видел его (или ее). Прямо перед ним, на небольшом камне, сидел на корточках человек с черепом кота, одетым на голову как шлем. Последнее, особенно удивило и приковало внимание Леона, как и все, что творилось вокруг. Но, обо всем по порядку. Странный человек с черепом кота на голове, ютился на небольшом камне и играл на варгане. Леон удивился, что вообще смог расслышать его сквозь женское пение и удары бубна. Человек с варганом мгновенно приковал к себе внимание Леона. Ничего более странного, юноша в своей жизни не видел. Мужское, худое тело в одной лишь набедренной повязке, больше напоминающей лохмотья, но вот его голова, – совершенное другое дело. Во-первых, голову незнакомца венчал кошачий череп, очевидно крайне большой кошки, раз в него поместилась человеческая голова. Во-вторых, человек имел неестественно огромные глаза, кошачьи глаза, под стать размеру прорезям в черепе. Огромные глаза пристально следили за Леоном и когда тот очнулся, незнакомец прекратил свою игру и встав на четвереньки, прыгнул на плиту к Леону. Удары в бубен и горловое пение, раздающееся позади, пропали, остались лишь женские голоса и плачь, и Леон не был уверен, где начинается первое, а где второе. Двигаясь на четвереньках, мягко, как настоящий кот, незнакомец подобрался к Леону и вкрадчиво заглянул в глаза, почти что в упор.

– Будь у меня нос, я бы поприветствовал тебя как полагается, – произнес незнакомец, а Леон буквально тонул в его огромных глазах с эллиптическими зрачками, попутно ломая голову над словами эксцентричного существа, ведь в носовой впадине черепа виднелся обычный, человеческий нос.

Вокруг камня водили хоровод молодые женщины и девочки, облаченные в рубища. Под стать лохмотьям приходились их длинные, спутанные волосы, а заплаканные лица были чумазы из-за потекшего с подведенных глаз первобытного макияжа. На груди каждой из них, в области сердца, был приколот лепесток красной розы, особенной яркий и выделяющийся, на фоне их удручающей, почти что истлевшей одежды. Поражало следующее: женский хоровод состоял из нескольких колец и каждое следующее кольцо двигалось в противоположную предыдущему, сторону. Когда женщины увидели, что Леон очнулся, то, не расцепляя руки и не нарушая хоровод, вскинули руки к небесам и протяжно запели на языке, который Леон слышал впервые, но это пение пронимало до дрожи. Они скандировали – Айхал! Движение хоровода внезапно переменилось, его участники прекратили движение и покачивались, как морские волны, имитируя последнее плавным движением рук и распевая что-то вполголоса, что-то безжалостно мрачное и пронзительно грустное.

– Кто ты? – спросил Леон, сам не понимая, что конкретно сейчас ему даст это знание.

– А с кем я говорю? – бесцеремонным вопросом на вопрос и ухмыляясь во весь рот, поинтересовался человек-кот (так про себя нарек его Леон, только сейчас подметивший, что незнакомец всегда улыбается, точно творящаяся вокруг блажь доставляла ему крайнее удовольствие).

– С Леоном.

Человек-кот недовольно скривил лицо, точно ему под нос подставили какую-то гадость.

– Я хочу поговорить с Тем-Кто-Читает, – произнес кот, уже не столь жизнерадостный и тут Леон проснулся, по-настоящему.

Леон закончил рассказ и оба юноши ехали какое-то время в молчании.

– Ну и ну, – спустя пару минут, произнес Готфрид, – взаправду странный сон, но он мне нравится.

– Правда?

– Ну, конечно, кому не понравится сон, в котором тебя окружает столько девиц? – рассмеялся Готфрид и Леон подхватил этот смех, отмахнувшись от друга.

То ли соглашаясь с услышанным, а то ли протестуя, небо над головами рыцарей заворчало гремящими раскатами. За разговором они и не заметили, как все затянуло тучами. Сверкающие желтизной поля давно остались позади, теперь вдоль тракта тянулся густой лес. В нем были как деревья-великаны, то есть гигасы, так и обычные, выглядящие на фоне первых точно дети в сопровождении взрослых.

– Вот те на! Гроза пожаловала, еще вымокнуть нам только и не хватало сейчас.

Кобыла Леона фыркнула, услышав свое имя.

– Остерегайся собственных желаний, ты же хотел сразить солнце, – улыбнулся Леон и пришпорил лошадь, Готфрид последовал за ним. – Предлагаю сойти с тракта в лесную чащу и укрыться от дождя под каким-нибудь грибом.

– Все-то тебя в лес тянет, не иначе как есть в тебе капелька крови от сильвийцев! У меня есть другое предложение. Давай-ка навестим Зотика, благо почти по пути, ну, а после отправимся к гарнизону. Дело ведь не срочное, небольшую задержку терпит?

– Добро, – согласился Леон, переводя Грозу в галоп, а в мыслях невольно всплыли заметки широко известного путешественника Хазимира и его ассистентки Айшат.

«Радианты или в простонародье – морские искры. Нематериальные существа, природа которых не ясна Магистратуре до сих пор. Они не появились в эпоху Возрождения Линденбурга, наряду с прочими измененными животными и новыми видами флоры и фауны. Насколько можно было верить летописям, радианты существовали столько, насколько далеко могли углубиться исследователи, копающие тоннели в историческом грунте мироздания. В основной своей массе, радианты имели вид морских медуз, (от того и прозвище) но зачастую меняли свой облик на самые причудливые образы, некоторые из которых они брали непосредственно из мыслей и желаний ближайших разумных существ. Некоторые радианты имели привычку привязываться к разумным существам, а также некоторым животным и сопровождать их без всякой цели. Порой их можно встретить в компании представителя любой расы, радиант просто следовал за выбранным им. Впрочем, можно их и прогнать, они определенно очень хорошо понимали эмоции и читали если не сами мысли, то те образы, которые мысли содержали. Какую роль в природе играют эти существа никому неизвестно, хотя и велось не мало споров на эту тему. Очередная загадка Соляриса, такая же непостижимая, как и размеры Византхеймской пустыни» – Хазимир Зулат, заметки из фолианта тысячи дорог.

***

Через пару минут юноши увидели тонкую, витиеватую струйку дыма, тянущуюся из чащи леса к небесам цвета вчерашней залы. К кострам, особенно знойным летом, в Линденберге относились со всем положенным вниманием и строгостью. Княжество неоднократно страдало от лесных пожаров. Готфрид взглянул на друга, а тот лишь кивнул, без слов поняв заданный вопрос. Охотничьих угодий здесь не было, а до ближайшей деревни путь тоже не близкий. Кто же запалил костер средь бела дня? Одинокий путник, устроившийся на привал? Не пристало странствующим эквиларам упускать из виду такое дело. Проехав дальше по тракту, рыцари обнаружили опрокинутую повозку, вокруг которой валялись тряпки, тюки, корзины, ящики и коробки, а также множество рассыпанных инструментов: молотки, пилы, гвозди. Среди всего этого обнаружилось и несколько человек, кто-то, судя по густым, багровым пятнам на одеждах, мертв, а кто-то без сознания. Видимо, эти люди защищались как могли, их оружие лежало рядом на земле, но ясное дело, что они не бойцы, либо нападающих было больше. Задорный пыл новоиспеченных эквиларов при виде мертвецов поостыл. Судя по поклаже несчастных, это не охотники и не крестьяне, а простые батраки, нанятые для некого ремесленного дела. Однако, пожалуй, самым примечательным фрагментом на развернувшейся картине хаоса стала девушка-цинийка. Она была привязана к ближайшему дереву, с повязкой на рту.

«Солярис населяет множество рас, народы которых можно поделить на лучезарные и темные. Первые от вторых отличались тем, что созданы непосредственно богами-лучезарами, а вот ко вторым боги отношения не имеют. Темные появились на свет благодаря Монолитам, существам по легендам схожими по возможностям с Лучезарами и ими же впоследствии уничтоженными. О монолитах почти ничего неизвестно, кроме того, что они были побеждены богами в противостоянии, окончившимся полномасштабной войной. В свое время монолиты возжелали создать на каждую расу, созданную богами свою собственную и даже больше. Они успели создать пять рас, прежде чем конфликт с богами стер их со страниц истории. Стоит сказать, что в Солярисе вопрос о вере в богов не стоял вовсе, ведь как можно верить в солнце, когда его наличие очевидный факт? Так и с богами-лучезарами, кои не были аморфным вымыслом, затаившимся в реках чернил, застывших среди пыльных холмов пергаментов и книг. Боги неоднократно являлись в мир и вступали в контакт со своими творениями, это происходило примерно раз в два-три эона. Они всегда являлись с небес, в дневное время и в Солярисе их стали называть Лучезарами, вестниками света. Вопрос стоял в почитании. Кого-то почитали больше, кого-то меньше, но не верить в то, что запросто могли видеть твои собственные деды или даже родители, попросту невозможно. Однако, Лучезары уже три столетия не являли себя жителям Соляриса, что порождало самую разнообразную молву. Морты, они же люди, в силу своей непродолжительной жизни, воспринимали богов как миф, другое дело альвы. Те застали последнее пришествие богов и весьма красноречиво рассказывали о нем, впрочем, люди им все равно не верили. Длительное безмолвие богов некоторые трактовали как утрату интереса к Солярису. Другие считали, что Лучезары покинули мир, отправились в Затмение, чтобы принести туда свет, а может просто погибли. Иные любопытствующие просто ждали, уверенные в том, что никуда светоносные небожители не делись, просто слишком много чести так часто посещать свои творения.

Но довольно о богах, ведь сейчас нужно рассказать об их творении, а если быть точным, о прекраснейшем творении богини Ашадель, благодаря которой на свет появилась первая разумная раса Соляриса – альвы. Так уж сложилось, что единая с самого момента ее сотворения раса, уже тысячу лет как разделилась на три похожих, но впоследствии разных народа: сильвийцев, цинийцев и харенамцев. Сразу стоит упомянуть и жаргонные слова, закрепившиеся за этим народом. Сильвийцев часто называют лесными альвами из-за их любви и уважения к природе и животным. Реже их зовут «светлыми» альвами, а причиной тому служит бледная кожа. За цинийцами закрепились такое жаргонное прозвище как «пепельные», из-за пепельного и даже порой более темного цвета кожи и волос. Иногда их еще называли темными альвами, из-за контраста с сильвийцами, но данное обозначение считалось дурным тоном или прямым оскорблением, в виду того, что темными нарекались расы, не созданные богами. Еще, редко и как правило, когда хотят обидеть, цинийцев кличут отступниками, из-за поддержки низвергнутой богини Ашадель которой цинийцы остались верны до конца. Харенамцев же прозвали песочными или «желтыми» альвами из-за их родины, – непомерно гигантской пустыни Кахад, где распростерлось южное королевство Дашар. Сами же альвы называли друг друга в соответствии с тем, к какому народу принадлежал собеседник. Несмотря на схожий облик в силу единой некогда расы, народы эти ныне разительно отличались друг от друга, начиная от внешности, традиций и заканчивая мировоззрением. Так, что кроме названия и неких внешних черт, нынешних альвов мало что роднило. Некогда единый народ разбился на три отдельных, создав Триаду» – Хазимир Зулат, заметки из фолианта тысячи дорог.

Обнаруженная рыцарями девушка относилась именно к цинийцам, а посему остановимся именно на ее народе, вновь обратившись к заметкам человека, побывавшего во всех уголках Соляриса.

«Цинийцы, как правило выше большинства людей. Мужчины ростом менее двух метров среди цинийцев встречались исключительно редко, а рост женщин обычно вел счет со ста-восьмидесяти сантиметров. Телосложение пепельных альвов схоже с людским, но в отличии от людей, фигуру цинийцев не меняло ни течение времени, ни образ жизни. Иначе говоря, они не полнели и не худели, равно как и никогда не старели. Мужчины пепельных альвов славились широкими плечами, жилистостью и общей статностью. Их нельзя назвать изящными, нет, эта характеристика по праву досталась сильвийцам, цинийцы же просто красивы, коварно красивы. Цинийские альвийки славились длинными ногами, широкими бедрами, узкой талией, солидной, под стать росту грудью, обладая при этом общей стройностью телосложения. Кого-то прельщала эта красота, иные же сетовали на отсутствие анатомического разнообразия, присущего другим расам. Все цинийцы имели темно-серую, пепельного оттенка кожу, отчего и появилось прозвище их народа. Цвет их волос не поражал разнообразием и варьировался от полностью черных как сажа, до практически белесых, подобных хлопьям подхваченного ветром пепла. Отдельно стоит сказать о том, почему альвов прозвали остроухими. Уши цинийских альвов своей формой напоминали наконечник копья длиной в два указательных пальца и несмотря на любую шевелюру владельца, дерзко бросались в глаза. У цинийцев уши плотно прижаты к черепу и острым концом направлены вверх, их отличительная черта от прочих альвов. Столицей этому народу служил северный город из цепи замков, расположившихся среди недружелюбных скал. Вытесанные прямо на вершинах Византхеймских фьордов, из железа и камня, обдуваемые холодными ветрами Бесконечного океана. Холодные и темные, они выдержавшие натиск тысяч штормов, эти крепости не зазывали путников комфортом и вычурной красотой. Гран Дарен – столица цинийских альвов. Византхейм – второе королевство мортов, где нашли свое место под солнцем цинийцы, слыл суровым и скудным на растительность климатом, зато щедрым на острые скалы и рифы. Цинийцы славились как великолепные моряки и китобои, не мудрено, что пиратство среди них нашло столь широкое распространение. В силу территориальной расположенности, выживали альвы за счет рыболовного промысла и бартера, а в давнишние времена, набегами на прибережные поселения южан. Со столицей Византхейма, прослывшие теми еще гордецами, цинийцы слабо контактировали, но субординацию соблюдали, подчиняясь королю севера, которого сами северяне называли не иначе как кунак. Кое-то из цинийцев считал, что пиратство куда более интересный вид заработка, полный свободы и романтического духа авантюризма.

Доподлинно известно, что цинийцы прекрасно видят в темноте. Еще ходили слухи о том, что они невосприимчивы к огню, отсюда мол и прозвище «пепельные», однако это могла быть как напускная молва, так и вовсе вымысел самих цинийцев, склонных к охоте возвеличивать себя над всеми прочими. В конце концов, наверняка найдутся и те, кто захочет проверить эту молву на деле и тогда может запахнуть жареным, как в прямом, так и переносном смысле. Тысячу лет назад в альвийской империи возникла вражда, именно тогда альвы и разделились на разные народы, пролившие не мало крови. Безусловно, все расы когда-то тупили мечи и копья друг о друга. На этом поприще история альвов ничем бы и не выделялась, если бы не одно «но». С тех пор как альвийская империя пала, а на смену ей пришла Триада, меж сильвийцами и цинийцами осталась безмолвная вражда. Оба народа недолюбливали друг друга. В завершении стоит сказать, что всех альвов роднило то, что они считали себя мудрейшими и умнейшими народами в Солярисе, хотя бы уже в силу первенства появления на свет. Не зря альвийский язык, стал впоследствии общим, обязательным к изучению любым образованным лицом. К тому же, он бросал своеобразный вызов языковым барьерам, ведь языки, равно как и его диалекты в различных княжествах и иных землях разнились. Именно по этой причине, большинство названий и терминов в Солярисе имели альвийские корни. Большинство представителей других рас были либо слишком ленивы, либо не имели достаточной на то фантазии и образованности, чтобы придумать достойную замену терминам альвов, так те и прижились» – Хазимир Зулат, заметки из фолианта тысячи дорог.

Итак, перед эквиларами предстала цинийка. Ее глаза бирюзового цвета метали взгляд подобно стрелам, от одного рыцаря к другому. О глазах представителей сей расы тоже стоит сказать отдельно. Сильвийцы и цинийцы славятся красивыми, выразительными глазами, как будто подсвеченными легким внутренним светом, придающим им столь яркий и выразительный оттенок. Пепельного оттенка волосы, собранные в конский хвост, чесали кору дерева, когда девушка недовольно мотала головой, словно пытаясь этими действиями сбросить повязку. На пленнице были ботфорты, походная куртка из крашенной в черный цвет и уже порядком выцветшей кожи и черные, мужские штаны. Вполне себе походная одежда для путешественника. Вот только образ этой девушки не очень увязывался с батраками, распростершимися у повозки. Рыцари спешились и обнажив мечи внимательнее осмотрели место происшествия. Прикрываясь щитом, Леон мечом раздвинул ближайшие заросли шиповника, проверяя, не прячется ли там кто. Не сама же себя девушка привязала к дереву, не так ли? Готфрид тем временем поспешил на помощь альвийке, освобождая ее из пут и заранее, жестом призывая к тишине. Развязывая ей руки, он принюхался и кое-что насторожило его.

– Будьте благословенны пятикратно! Мы столяры и плотники! – проигнорировав жест Готфрида, тут же залепетала она и схватила мужчину за локоть. – Знай себе ехали себе в Линденбург с охотничьих долов и вот тут, на этом самом будь оно неладно, месте, на нас напали эти мерзавцы!

– Какие мерзавцы, лир? – уточнил Готфрид.

«В Астэриосе имелись три основные, уважительные формы обращения, не учитывающих социальное положение: хал, лир и кай. Первые два были формой обращения ко взрослому мужчине и женщине, соответственно. Третья же, почетное обращением к мужчинам в ранге рыцаря» – Хазимир Зулат, заметки из фолианта тысячи дорог.

– Головорезы, кто же еще?! Не наши кони же решили на нас напасть! – возмутилась девушка, сложив руки на пояс.

– Как знать, барышня, я тут коней не вижу, а с места преступления обычно скрываются лишь преступники, – не удержался от шутки Готфрид.

– Неслыханная дерзость! Клянусь честью, эти мерзавцы понесут наказание. – поддержал девушку Леон, попутно осматривая место происшествия.

– Что за вздор?! Шутки шутите? Тут люди погибли. – смерив холодным взглядом Готфрида, фыркнула альвийка. – Хотя для вас, мортов, смерть, пожалуй, дело привычное.

– Прошу простить моего друга, лир! Уверяю вас, он не желал дурного, решив смягчить ваши тяжелые чувства шуткой. Вы сейчас, верно, крайне напуганы. Мы поможем вам, лир, клянусь честью теперь вы под нашей защитой. – поспешил с объяснениями Леон, но Готфрид жестом остановил его, не отступая от своих мыслей.

– Объясните мне, лир, почему разбойники связали вас, а сами ушли? – со свойственной ему подозрительностью и легкой раздраженностью, вызванной наивностью друга, поинтересовался Готфрид.

– Я краем уха слышала, что у них тут лагерь недалеко. Мне один из этих дуболомов хотел врезать по голове. Представляете себе? Мне! Безоружной женщине! Никаких манер! Впрочем, что взять с чурбана, клянусь, у камня больше разума, чем у него. Хвала Ашадель, их главарь рявкнул, что мол не нужно портить «товар». Вот меня к дереву и привязали, покуда не вернутся за остатками наших пожиток. В первый заход эти головорезы были полностью загружены нашим добром и за мной решили вернуться позже. – брезгливо морщась, рассказала альвийка.

«И привязали прямо у всех на виду, как же» – уже про себя, отметил Готфрид.

Юные рыцари участливо слушали щебетание девушки, сокрушающейся о произошедшем, а за их спинами тем временем поднимались «мертвые» батраки, беря в руки сабли, цепы и щиты. Гроза громко фыркнула, Леон обернулся и похоже своевременно, поскольку застал альвийку со стилетом в руке. Последний она достала явно не для того, чтобы покрасоваться. Такое оружие легко загнать в щель меж пластинами панциря. Столь коварный удар Леон успел отбить щитом, хорошенько вдарив по руке девушки, от чего та выронила оружие. Когда все началось, Готфрид молниеносно среагировал на происходящее. Решив пленить девушку, он было схватил ее за ворот куртки, но та с гибкостью и грацией кошки ускользнула в сторону, обошла рыцарей и присоединилась к основной шайке, прячась за их спинами. Снова громыхнуло и от солнечной погоды не осталось и следа. Подобно массивным льдам, густые тучи сомкнулись, оставив голубой океан с золотым диском где-то в глубинах сереющей синевы. По тракту разгулялся порывистый ветер, как обычно в своей сумасбродной страсти, подбрасывающий пыль в воздух и заставляя деревья склоняться перед его величием.

– Ну чо пижоны, попалися! Неплохец уловец за утречко. Сначалец торговый обозец, а теперь парочкец рыцарей, не иначе как очередные пустоголовые, напыщенные юнцы или юнец и девец… с белобрысым и не разберешь так сразец. – довольно проговорил один из «батраков», самый крупный из них, поигрывая боевым цепом в руке. Определенно, грамотность не входила в список его достоинств.

Головорезы начали рассредоточиваться, окружая юношей, банальная, но эффективная тактика.

– Ничо так, плащик-то у белобрысого, чур мой, – оскалился один из разбойников.

– Лошади тоже хороши, – добавил другой. – Таких ток продавать, а не вялить в запас.

– Позволю с вами согласиться. День и вправду задался, не успели мы покинуть стены родной усадьбы, как пленили шайку разбойников. – заметил с вызовом и без тени страха Леон.

– Или похоронили, – добавил Готфрид и говоря это, на его лице не было и намека на улыбку.

Разбойники враз изумились и переглянулись. Кое-кто даже всмотрелся в лесную чащу за спиной. Оно и понятно, их было восемь, включая альвийку, а рыцарей всего двое. Не удивительно, что некоторых из них пробрало на смех.

– Хорошо шутканул! Тебе б скоморохом выступать, всяк потешнее, чем в костер пердеть!

Разбойники полностью окружили рыцарей и юные эквилары встали спиной к спине. Клубилась подымаемая ветром пыль, очередной порыв растрепал волосы Леона.

– Глянь мужики, у этого сопляка волосы как у бабы, а мож у него и в штанах щель?

– И то верно, ежели это соплячка мужики, не губите ее, развлечемся.

– А как мы поймем-то, кто перед нами?

– Врежем пару раз и послушаем, закряхтит или запищит как девка.

– Эт ты у нас голова!

Альвийку подобные фразочки похоже ничуть не смущали. Девушка ждала, поглядывая на небо, грозящее вот-вот разразиться ливнем. Ее раздражало то, что двое рыцарей еще живы, а с неба вот-вот польет дождь, что лишь усложнит схватку. Хотелось поскорее покончить с этим и укрыться в палатке.

– Господа, предлагаю вам сложить оружие, дабы не портить это прекрасное утро ненужным кровопролитием и безоговорочно сдаться нам. На вас нет доспехов, убивать вас сродни забою скота. – продолжил гнуть свою линию Леон, пропустив мимо ушей оскорбления.

– Гы-гы, слыхали да!? Нас в господа возвеличили? Даже не халы, а сразу господа!

– Какие мы тебе господа! – взревел один из разбойников.

– Эт ктотец тут скотец?! Ах ты ж хренец гнутый, ну все, харе языки разминать – вали их!

На том дипломатия приказала долго жить, уступая место старому, доброму насилию. Одно дело турниры, поединки и совершенно другое, лихая потасовка. Такие слова как: правила, честь, доблесть тут не стоили и гроша ломанного. Просто горстка людей, которая хочет прикончить других людей и как можно скорее. Альвийка не ринулась в бой, все еще потирая ушибленную щитом руку. Она рассудила, что семь здоровых лбов сейчас сомнут мальчишек за секунды. В конце концов, семь ведь больше, чем два – раньше эта нехитрая арифметика работала.

Готфрид отбил Корвусом удар сабли, метившей ему в шею, попутно укрыв голову от цепа и поворачивая корпус таким образом, чтобы удар ножа третьего разбойника, пришелся в наиболее защищенную часть панциря. Когда било цепа громыхнуло по щиту, рыцарь ощутил удар всем телом, все кости как будто загудели. Между тем, Готфрид поймал лезвие сабли атакующего в гарду своего меча, оттолкнул пинком в живот противника и тут же рубанул по шее – шутки кончились. Разбойник опешил и с дикими глазами отпрянул, выронив саблю и хватаясь руками за рану, бесцеремонно орошающую траву его жизнью. Как Готфрид и рассчитывал, разбойничий нож проскрежетал по его панцирю, оставив лишь царапину. Рыцарь сделал выпад мечом, но худосочный разбойник с ножом ловко отскочил назад. Здоровяк с цепом, раскрутил тот над головой, собираясь вот-вот обрушить на эквилара. Защищаться от такого удара уже не было смысла, – в лучшем случае от парирования онемеет рука, в худшем, будет сломана. Рассвирепев, Готфрид рванул вперед и врезался в здоровяка плечом, сбив удар и повалив разбойника на землю. Уже на земле он без труда заколол здоровяка, у бедолаги не было ни щита, ни доспехов. Готфрид воспринимал противников как свиней – таких же толстых, неуклюжих, доступных и податливых для своего клинка. Впрочем, под робой батрака оказалась вареная кожа, но ее оказалось недостаточно, чтобы остановить острейший меч. Леон тем временем пустил в бой Розалинду, и она с решимостью одноименного предка сверкнула в воздухе как слеза. Без труда, даже с неким нарочитым изяществом, Леон отразил мечом удары вражеских сабель, полоснув по руке одному противнику и пронзив сердце другому. Третий головорез получил удар щитом в горло, захрипел и забулькал, хватаясь за шею и его тут же коснулся стальной, холодный поцелуй Розалинды. Фехтование разбойников не отличалось мастерством. Они просто рубили саблями так как мальчишки с палкой в руках молотят кусты. Четверо уже упали замертво. Пятый бросился на утек, да так быстро, что, наверное, и на коне не догнать. Зато стреле вполне по силам. Леон сорвал с плеча лук, оплетка тетивы мягко коснулась пальцев, растягиваясь.

– Только пятки и сверкают, – удивился Готфрид, глядя на вихляющего меж кустов и деревьев разбойника.

«Не прячется за деревьями, бежит по прямой, не ведаю как он вообще дожил до сегодняшнего дня» – подумалось Леону.

Наконечник уже готовой к полету стрелы пару секунд следил за ним, а затем, подобно Дашарской пантере, стремительно бросился за добычей. И хотя в момент выстрела беглец успел нырнуть в заросли, до рыцарей донеслось как он хрюкнул и упал. Шестой головорез зажимал рану на руке и скулил, а седьмой бросил нож на землю, падая на колени и призывая к милости каев.

– Мда-а, – протянула альвийка, скрещивая руки на груди. – Юный возраст и количество сыграли с нами злую шутку. Думала, что вы жалкие сынки местных дворян. Знаете, такие, что в руках никогда не держали ни меча, ни женщин, но дорвавшись до мечей и сев на коня, решили, что весь мир принадлежит им одним. Не мало таких фуфелов и самодуров сейчас рассекает по большакам, сапоги с их трупов приятно снимать. – девушка и не думала бежать, ведь в том не было смысла. Один побежал и теперь он лежал.

– Отчасти вы правы, барышня, – ответил Готфрид и усмехнулся, чем сильно смутил Леона. – Мы молоды, полны сил и жаждем приключений, но это не значит, что мы не подготовлены.

Откуда альвийке знать, что с раннего возраста, этих мальчишек натаскивал Гуго Войд? Лучший мечник Линденбурга и под его же началом эти двое уже успели погреметь мечами. Одно время Леон задавался вопросом, – отчего их отец не сам обучает их? Ответ пришел со временем сам собой. Гидеон не хотел, чтобы его теплые отеческие чувства, хоть и не выказываемы открыто, мешали обучению мальчиков. Сталь закаляется в огне, ударами. Гидеон желал, чтобы мальчишек загружали, не щадя и не делая поблажек. Сам бы он не смог так жестко обходиться с сыном. Обучать Готфрида отдельно от сына по очевидным причинам он тоже не мог, – друзья были неразлучны. К тому же, втайне Гидеон хотел, чтобы приземленный Готфрид оказал на Леона влияние, вернув из страны грез на землю. Эти двое занимались изнурительными тренировками, учась сражаться верхом, стрелять из лука и разучивая приемы фехтования один за другим каждый день. Обливаясь кровью и потом, мальчишки взбирались на скалу мастерства, чтобы отдохнуть лишь на ее вершине, но никак не по пути туда.

– Что ж, за прошедшие минуты мы стали весьма близки, ведь ничто так не сближает людей как постель или битва. Возможно ли, чтобы близкие люди разговаривали друг с другом и не знали имен? – заметил Готфрид.

– Меня зовут Леон Бертрам, а это мой славный друг Готфрид Бьюмонт, мы эквилары.

– Да на кой мне имена бабочек-однодневок? Вы ж помрете через пару десятков лет, я даже и не вспомню, что встречала вас и у нас тут вообще-то бой идет или я чего-то не знаю?

– Битва не повод быть невежливым, а еще мы запоминающиеся, – вставил Готфрид.

– С таким родом занятий, через пару лет вы плохо кончите девушка, не иначе как на виселице, – добавил Леон.

– И не в качестве зрителя, – вставил Готфрид.

– Да уж, с каких таких пор эквилары полюбили языком чесать? Ваше сучье племя обычно рубит, а потом спрашивает. – фыркнула альвийка, вместо того чтобы представиться. – Решили меня до смерти заговорить? Давайте, делайте уже свое грязное дело, если сможете.

– Любопытно, а все подумали о том же, о чем и я? – высказался Готфрид, чем опять смутил Леона.

– Не меч определяет поступки своего хозяина, но хозяин определяет за кого будет сражаться его меч. Иначе говоря, не судите книгу по ее обложке. – заметил Леон.

– Если б не увидела сама, ни в жизнь бы не поверила, что человек, который шпарит такой высокопарной ерундой, чай словоплет какой, знает за какой конец держать меч.

– Лир, мой друг дело говорит. Вы ведь и сами показали это своим маскарадом. С виду вполне себе невинная, не скрою, весьма привлекательная особа, а на деле, та еще плутовка… все как мне нравится. – рассудил Готфрид, проговорив последнее себе под нос.

Раненный юноша и его сдавшийся в плен сообщник, безмолвно наблюдали за происходящим, томясь в неведении своей дальнейшей судьбы. Надо отдать должное, девушка держалась молодцом, хотя кто их знает, этих альвов, – за ее миловидным и юным лицом могла скрываться женщина, прожившая не одну человеческую жизнь.

«Многие альвы пользовались своим происхождением, всячески показывая, что они старше и опытнее прочих рас, даже если были на самом деле юны, равно как и наоборот. Недаром у альвов была целая система, образующая возрастные категории – времена года. В отличии от мортов, у альвов непринято называть свой точный возраст. Вместо этого они оперировали иными понятиями: весна, лето, зима и осень. В виду своей большой продолжительности жизни, альвы считали цифровое обозначение возраста неуместным. Они привыкли жить столетиями и ими же отмечать этапы своего взросления. Их личность менялась менее скоротечно с течением времени, чтобы лишний раз отмечать каждый год на незримой шкале жизни. Весенними альвами называли не достигших возраста в сто пятьдесят лет. Летними – от ста пятидесяти и до трехсот лет. Осенними – от трехсот до шестисот, а зимними, соответственно от шестисот и до тысячи. Тысячелетних альвов называли Абсолютами, но мы с вами друзья поговорим об этом в другой главе» – Хазимир Зулат, заметки из фолианта тысячи дорог.

– О, моя голова! За что вы мне встретились! Тяжело вас мортов понять, комплимент и оскорбление в одном предложении, впрочем, пустое. Чернобурка, – вот мое прозвище, я атаманша местной ватаги Дровосеков, а это мои люди. – альвийка обвела рукой уцелевших. Довольны? Что дальше, обнимемся и медовухи выпьем под лютню у костра?

– Опустите щит прозвищ и покажитесь, лир. Имя скрывает лишь тот, кто прячет себя ото всех, в том числе и от себя самого. – произнес Леон.

– Он всегда такой или просто звездной пыли нюхнул? – альвийка закатила глаза.

– А ты всегда такая… ершистая и бойкая? – начал Готфрид, но осекся и сказал не то, что хотел.

– Дай-ка подумать. Пожалуй, только тогда, когда оголтелые мужики распускают руки, срывают грабеж, ну и еще когда вино разбавлено. – гордо ответила темнокожая девушка, тряхнув белым хвостом волос.

– Это мы-то распускаем руки? – изумился Готфрид.

– Другие франты в плащах цветастых. Моя девочка подрезала кошель у одного, так он ей так двинул, что челюсть сломал, вот и вся ваша рыцарщина, бахвальство и только.

– Твоя шайка называет себя Дровосеками?

– Ну естественно! Мы ведь и есть Дровосеки – рубим, так сказать, деревянных эквиларов, клянущихся честью чаще чем святоши, зачитывают молитвы.

– Деревянные эквилары раскусили твой план едва сняв с тебя путы, – усмехнулся Готфрид.

– Да неужели?

– Ужели. Иное мужичье может быть и не смутила бы привязанная к дереву альвийка, которую в любой нормальной шайке самой первой же уволокли в лес и по рукам пустили, а вот нас смутило, как и запах.

– Запах? – удивилась Чернобурка.

– Разумеется – твоя одежда хорошенько так пропахла кострищем и запах свежий, а над лесом виден дым. Очевидно же, что ты не с воза, если только с некоторых пор костры не жгут прямо в повозках. – объяснил Готфрид. – Вообще весь твой план, откровенно говоря, дрянь. Никого прикрытия тылов, от тебя толку было бы куда больше, сиди ты с луком в засаде.

– Возьму на заметку, – фыркнула Чернобурка, и Готфрид поумерил свой критический пыл, а то научит еще на свою голову.

– Его рану нужно перевязать, неужели вас не заботит жизнь собственных людей? – удивился тем временем Леон, указав на раненного, сквозь пальцы которого сочилась кровь.

– Я ему кто – жена или мамочка? Пусть сам о себе позаботиться. – презрительно, с толикой брезгливости бросила Чернобурка.

Леон разорвал одежду одного из погибших разбойников и сам занялся раной опешившего от такой заботы, головореза. Впрочем, какой там головорез, ровесник рыцарей, если и старше, то на пару лет.

– Итак, любезнейшая Чернобурка, стало быть, в лесу ваш лагерь. Не изволите ли показать, где он находится? Дело затянулось, пора с ним заканчивать. –  деланно вежливым тоном перешел к сути Готфрид.

– А то у меня выбор есть? – огрызнулась альвийка.

– Сколько в лагере человек? – поинтересовался Леон.

– Сотня, ну может сотня и один, всех уж и не упомнить, – усмехнулась девушка.

– Вот это удача, лев! Значит будем биться вдвоем против сотни. Представляешь какие песни о нас будут слагать? Клянусь честью всех пока еще не сраженных Корвусом, мы прославимся на весь Астэриос! Правда, лошадей придется оставить тут, а то нечестный бой выйдет, они у нас стоят не меньше пяти сотен каждая.

– Даже не знаю восхищаться вашей отвагой или сочувствовать вашей глупости, – рассудила Чернобурка.

– Я знаю – восхищайся, – невозмутимо ответил Готфрид, а Чернобурка лишь посмотрела на него исподлобья не то с презрением, не то с восхищением.

– У черноволосого хоть чувство юмора есть, уже неплохо.

Леон сочувственно взглянул на убитых и занялся поиском веревок, которые без труда нашел в повозке. Юноша связал уцелевших разбойников и воспользовавшись примером альвийки – мужчин привязали к деревьям. Связав руки Лисы, девушку пустили вперед в качестве проводника. Когда Чернобурка вышла вперед, Готфрид присвистнул, осматривая ее сзади и Леон шикнул на друга. Леон нервничал, руки все еще слегка дрожали после скоротечного боя. Впервые он обнаружил это когда первый раз убил врага и с тех пор, в любой битве, даже если та обходилась без жертв, стоило ражу пойти на спад, как у него начинали дрожать руки. Готфрид же чувствовал себя уверенно или по крайней мере всем видом показывал это. Его порой обуревал гнев во время битвы, но стоило той прекратится, как он быстро приходил в себя. По пути юношам встретились настоящие тела столярных мастеров: заколоты и обчищены подчистую, даже одежду и ту сняли, так и бросив голышом в кустах. Впрочем, одежду мастеров разбойники использовали как маскировку.

– Омерзительно. Что много злат с них сняли? Это же простые батраки. – с горечью и отвращением заметил Леон, чувствуя, как нарастает обжигающий гнев.

– Ты с какой целью интересуешься, рыцаренок? Лапы наложить хочешь? Никогда не знаешь, что найдешь у батрака в подошве сапога. – почти стихами ответила Чернобурка и добавила. – У одного в подкладке так и вовсе денег столько нашлось, что не иначе как шулер или разбойник какой. Иначе откуда деньжата такие?

– Скорее уж накопленное за всю жизнь приданное для замужества своей дочки, – заметил Готфрид.

– Разжалобить меня не выйдет. Пусть бесприданница выпрыгивает из гнезда, а там уж либо летит, либо разбивается, такова жизнь, я здесь не причем. – пожала плечами альвийка. – Если вас это утешит, тех молодцев, что этих работяг порешили, вы уже поубивали.

Как и ожидалось, недалече от тракта, в лесу, обнаружился разбойничий лагерь, разбитый на опушке. Аппетитно шипя капающим в пламя жиром, на вертеле жарился упитанный кабанчик. Мечом Готфрид отодвинул стенку палатки и заглянул внутрь – пусто. Леон осмотрел деревья, разбойники вполне могли скрываться на ветвях или даже иметь там дозорного, но и деревья ничем не удивили.

– Одна палатка с отдельным спальником, еще восемь снаружи и только один костер с дичью. Миниатюрная какая-то сотня, может она крохотная как муравьишки? – Готфрид взглянул под ноги, точно ожидал увидеть сотню крохотных разбойников, неистово колющих его сапог мечами.

– В твоей шайке девять человек и девятый где-то рядом. Судя по вот этим вот свежим следам, он отправился на запад… к озеру. – рассудил Леон все осмотрев, он хорошо знал родные леса и знал, что вокруг. – Я за ним.

– Осторожнее лев, – предупредил Готфрид.

– Проклятье, а ведь меня еще уверяли, что в Линденбурге одни бронелобые дровосеки и дурные эквилары, рассекающие по трактам. Лесная провинция, глухомань, оно и видно. – отозвалась Чернобурка, глядя в след рыцарю и явно недовольная тем, что встреченные ей юноши оказались не столь просты, как ожидалось.

– Эх, добро пропадает! Жаль кабанчик еще не прожарился, а мы спешим! – Подосадовал Готфрид, ковырнув ножом тушу зверя, попутно присаживаясь у костра и глядя на огонь.

В ту же секунду Чернобурка выхватила откуда-то из-под складок одежд, а может и вовсе из рукава, второй стилет. Но на этом все и кончилось, так как Готфрид еще мгновенье назад сидевший у костра и с умилением смотревший на огонь, резво вскочил и с силой сжал руку нападавшей. Второй рукой девушка успела зацепить щеку рыцаря, оцарапав, прежде чем Готфрид схватил и ее. Рыцарь и девушка оказались друг напротив друга, близко как никогда, куда как ближе, чем когда он освобождал ее от пут. Готфрид смог разглядеть яркие, бирюзовые глаза альвийки, – довольно-таки редкий цвет среди цинийцев.

– Зараза! – процедила сквозь зубы девушка, сокрушаясь о своей неудаче.

– Вот не люблю я женщин с оружием.

– Знаешь, что побьют тебя?

– Да если бы! Любят прятать свои иголки там, где благородному рыцарю не пристало обыскивать. Хотя если подумать… это же прямой повод обыскать тщательнее?

Будучи легким на подъем, колено альвийки, как только ему выдалась возможность, отправилось в короткое по дистанции, но быстрое по скорости движения, путешествие. Целью сего незамысловатого путешествия стал пах рыцаря. Готфрид и на этот раз показал чудеса проворности, одним шагом отойдя в сторону и заломив руки девушки за спину. Чернобурка не унималась и рыцарю пришлось обхватить ее всю, заключив в замок. Девушка рычала, чертыхалась, подпрыгивала и всячески вырывалась, пиная ногами воздух. Готфрид сейчас походил на укротителя необъезженной лошади. Наконец Чернобурка прекратила, переводя дыхание.

– Слишком очевидный ход. Будь я на твоем месте, мой выбор бы пал… скажем на плевок лицо.

– Не по-рыцарски как-то это, в лица плевать, – усмехнулся девушка и снова попыталась вырваться из захвата, но Готфрид держал ее как навалившийся сзади медведь.

– Между ног бить очень по-рыцарски?

– А то я на рыцаря похожа?

– Так вот я совет и не для рыцаря и давал.

На этот раз Чернобурка сдалась и обмякла, окончательно утомленная всем происходящим. Девушка поняла, что ей встретились как минимум достойные противники и ее обычные финты с ними не пройдут.

– Редко доводилось мне встречать людей с такой реакцией. Для альвов это естественно, но не для заплывших жиром мортов.

– Ого! Ты даже назвала меня и Леона один раз человеком. Но не обольщайся, что я размякну от этого. Руки! – строго приказал Готфрид и девушка покорно протянула ему свои руки, которые он связал, на этот раз особым узлом, попутно не преминув еще раз заглянуть в бирюзовые витражи темного замка, за которыми скрывалась неприступная королева разбоя. Про себя рыцарь отметил, что никогда раньше его не привлекал этот цвет, как сейчас.

– Да ты просто сумасшедший! – со смесью восхищения и удивления, сказала Чернобурка. – Будь ты медлительнее, уже лежал бы замертво мордой в костре. Ты ведь это понимаешь? А ты как ни в чем не бывало ведешь со мной праздные разговоры и даже не ударил.

– Истинным рыцарям не пристало бить женщин! – невозмутимо ответил Готфрид.

– Ты на рыцаря похож как я на булочницу. Есть что-то в тебе морт такое, чего нет в остальных…

– Месть? Комплимент и оскорбление в одном предложении.

– Пока я не поняла, что, но одно могу сказать наверняка – ты достоин уважения и я сдаюсь на твою милость, – закончила альвийка, пропустив вопрос рыцаря мимо ушей.

– Хоть мы и молоды, но уже помахали мечами в сечах далеко не турнирных, а там… сама знаешь, промедление смерти подобно, – рыцарь поскреб оцарапанную щеку и посмотрел на пальцы, обнаружив там кровь. – Уж больно царапаться ты любишь, какая же ты лиса? – Готфрид вновь тронул щеку. – Тут впору другое прозвище брать, как тебе черная кошка?

– Не люблю кошек, остряк.

В это время из-за деревьев показался хмурый Леон. Он вел перед собой уже повязанного, последнего разбойника с опухшей щекой и синяком под глазом, совсем свежим. Видимо разбойник сопротивлялся, а Леон выпустил пар, накопившийся после битвы и найденных тел. Напарник Лисы, смотрел на девушку взглядом побитой собаки и тяжело вздохнул, видимо убедившись, что разбойничьим проделкам шайки настал конец.

– Освободилась? – поинтересовался Леон.

– Изворотливая как змея. Альвов дружище особым узлов вязать надо, иначе жди беды.

– Учту, – растеряно ответил Леон и поспешил посмотреть, как именно Готфрид связывает руки пленнице.

– А у тебя я погляжу большой опыт в связывании альвов, небось прихвостень Пасти, а? – покачав головой, заметила Чернобурка.

– Альвиек, – поправил рыцарь и уже себе под нос тихонько пропел. – Ночью в таверне можно не знать стыда… – Ничего общего с Пастью Конгломерата не имею и иметь не хочу. – не забыл добавить рыцарь.

Тут в очередной раз громыхнуло так, словно Лучезары в своих небесных владениях опрокинули стол, до краев заполненный яствами. Его величество солнце пробило заслон туч своими копьями света и те, испуская дух, начали истекать живительной влагой. Иначе говоря – пошел дождь. Рыцари поспешили покинуть разбойничий лагерь и возвратившись к дороге, оседлали лошадей. Пленников вели сзади, а потому пришлось ехать неспеша и под проливным дождем. От пелены последнего все вокруг посерело и лишь радианты сновали меж деревьев как блуждающие огоньки. Неизвестно почему, но дожди всегда приводили их в восторг и эти искры, если конечно это были искры, похоже самым настоящим образом радовались. Возможно, прослеживалось родство с их морскими собратьями и тяга к воде, кто знает? Готфрид прятал голову под капюшоном, пытаясь спастись от дождя. Леон даже и не думал избегать его и наблюдал за радиантами. Медузы кружили хороводами меж деревьев, подобно стае птиц в мурмации, когда вся стая двигалась согласовано, слаженно меняя форму и направление движения.

– Блондинчик, а ты что, за порогом дома никогда не бывал? Так на них смотришь словно в первый раз видишь. – обратилась Чернобурка к Леону, не понимая его живого интереса.

Леон повернулся к девушке, не сразу выбравшись на твердый берег реальности из бурного потока мыслей, несшего его в одному ему известные дали.

– Мы попали под проливной дождь, идем медленным ходом и иных занятий пока не предвидится, а посему я позволил себе извлечь наибольшую выгоду из нашего положения.

– И какую же?

– Созерцание природы и тех чудес, коими она нас поражает. Мне кажется, что радианты танцуют в дожде.

– Танцуют, ты это серьезно?

Леон кивнул.

– Ясно, романтик, стало быть. Вы двое друзья или просто знакомые?

– Друзья – не разлей вода. Вон видала, как льет на нас, а мы вместе! – подметил Готфрид, улыбнувшись.

– Чудеса природы! – вдруг подал голос плененный разбойник и сплюнул. – Тудыть-растудыть, куды вы нас волочите лучше скажи?

– В Луковки.

– Вона как! В деревню значится, а за каким таким хером, уважаемые? Чтобы нас мужичье на вилы подняло иль на суку вздернуло? Нехай время тратить, порешили бы нас на месте и все. От меча хоть не позорно откинуться, даже благородно что ли. – пробурчал второй разбойник, с перевязанной рукой.

– Ну чо мамзелька, допрыгалась, а гонору-то было! – рявкнул третий разбойник, тот, что зыркал взглядом побитой собаки.

– Баба есь баба! Повелись на пару успешных дел и треп, – лихая разбойница с юга, все дела, с ней работа пойдет в гору, ага, как же! В коровье гузно она пошла!

– Как коротка память мортов на победы и как крепка на поражения. С этой, как ты выразился, бабой, вы совершали такие крупные налеты, о которых и мечтать не смели. Без меня, ваш удел капусту с сельских грядок воровать. – заметила Чернобурка.

– Хех, что рыцарятки-котятки, как раж прошел так уже и мечами махать расхотелось? Зачем вверять наши жизни деревенщинам, коли вы и сами в праве судить нас?

– Во-первых, вы безоружные… – начал Леон, но его тут же перебил разбойник.

– Ну так за чем дело стало? Дай мне меч и решим все один на один, уж лучше так чем в петлю!

– Хватит гундеть! – буркнул Готфрид. – Леон, раз уж я влез, позволь закончить за тебя. Не исключаю, может вас и правда вздернут, а может обойдетесь кнутом и каторжными работами. Пусть решает староста деревни, нам-то что с вами делать? Убивать пленных не пристало рыцарям, а устраивать поединок – самодурство, да и не по чести это. Вам больше бы роль свинопасов, да пастухов подошла, а никак не фехтовальщиков. Оборвать жизнь легко, сложнее сохранить ее, так у вас хоть какой-то шанс. Я просто поражаюсь вашей недалекости, вам ведь дают шанс жить, а вы… ну дурачье.

– Да если бы, жить! За убийства, дорога нам в лучшем случае в петлю, а в худшем… – разбойник замолчал, напуганный мыслями о том, как обычно казнили разбойников с большой дороги, доставившим немало хлопот местным сотникам.

Глава II

МЕДВЕЖИЙ ХУТОР

Дальнейший путь обошелся без приключений, если не считать за приключения расплывшуюся в вязкую грязь дорогу и не прекращающийся ливень. Через два часа юные эквилары добрались до Луковок, одной из местных деревень, что расположилась в низине, близь хутора недавно почившего графа. В Луковках жил Зотик, близкий друг детства Леона и Готфрида. Обычный сельский паренек, пути с которым однажды разошлись в силу занятости юных пажей службой и обучением. Зотик был чуть старше своих друзей-рыцарей на два года и уже нажил троих ребятишек, двух мальчиков и девочку. У въезда в деревню стояла погрязшая в грязи кибитка, запряженная ездовым завром, не отличающимся скоростью, но обладающим запредельной выносливостью. Хозяин кибитки, старик в соломенной шляпе сидел внутри и праздно пережидал ливень, распивая брагу. Он помахал бутылью, приветливо встречая путников и улыбаясь беззубым ртом. Дождь застал его прямо на подъездах к деревне, и старик не стал искушать судьбу, желая отсидеться в своем укрытии.

– Доброго вам дня, халы! – приветливо прокричал старик, когда юноши проезжали мимо и те ответили ему тем же.

Хаты из соснового сруба смотрели на путников теплыми, желтыми глазами окон, побуждая поскорее оказаться внутри. Время близилось к полудню, но из-за пасмурной погоды, густого леса вокруг и сильного ливня, стемнело как вечером. Деревня Луковки довольно маленькая даже по меркам Линденбурга. Дюжина хат и все, не было даже постоялого двора. На юг по тракту расположилась деревня покрупнее, Соловьиная трель или сокращенно – Соловьи. Обычно путники останавливались там, благо в Соловьях имелся постоялый двор и даже подобие сельского рынка. Что до Луковок, то сюда заезжали разве что в гости к родне или заплутавшие путники. Свое имя Луковки получила из-за того, что ее основатели в основном выращивали и любили лиарский лук, сейчас же конечно же это уже было не так.

– Отдыхай, – погладив Грозу, произнес Леон и угостил лошадь яблоком, когда спешился и привязал ее в крытой конюшне подле хаты Зотика. Местные называли свои конюшни заврюшнями, в виду того, что в самой деревне лошади практически не использовались (в ходу были завры), разве что для дальних поездок в город.

Готфрид взглянул на плачущую сосну и арку в Зазерзалье. Последняя слыла главной местной достопримечательностью. Пятиметровая металлическая арка из перламутровой стали, завораживающая радужными переливами на солнце, похожими на перья Дашарских попугаев – очередные отголоски прошлого. Назначение арки неизвестно, может она исключительно декоративная? Чуть покосившаяся, но не заросшая мхом настолько сильно, как шпиль-указатель, встреченный ранее, за что спасибо жителям деревни. Местные следили за ней и чистили время от времени и все ради дивного чуда, – красивых переливов, хотя это лишь одна из причин. Основной же мотив, – сияние арки в темноте, бледное, но все же явное. Аркой же в Зазерзалье ее прозвали вот почему. Рядом с аркой росла себе одинокая сосна и был в деревушке обычай славный, на этой сосенке прохиндеев различных вешать. На ветвях этой сосенки сплясал свой последний танец не один десяток головорезов и еще больше нашли свое мрачное пристанище в земле вокруг нее. Потом кто-то из местных сочинил легенду, мол искра умерших проходит через арку в мир иной, который среди башковитых именовали как Зазерзалье. Так оно это название и прижилось.

Несмотря на наличие позорных столбов, юные эквилары не пожелали заковывать в них пленников, оставляя под дождем и в столь беспомощном состоянии. Вместо этого они крепко привязали их к разным деревьям, так, чтобы пленники не видели друг друга. Листва хоть как-то защищала от дождя, да и позиция удобнее. Стоять спиной к дереву, это не стоять согнутым в оковах позорного столба с колодками. Тут кое-что привлекло внимание Готфрида, нечто нарушающее деревенскую идиллию и просто режущее глаз. Речь шла о белоснежной мраморной статуе, изображающей девушку, сжимающую в кулаках приспущенную до пояса тогу. Как большой поклонник и знаток женских фигур, Готфрид восхитился мастерством скульптора, воссоздавшего или же создавшего сей образ. Девушка стояла на подиуме как живая, рыцарю казалось, что она хочет подставить свое нежное тело дождю, а потому спускает тогу, еще миг и та упадет ей под ноги. Струи воды, стекающие по скульптуре, подчеркивали изумляющую детализацию и внимание к деталям. Увы, эстетическое наслаждение портили повреждения – у статуи оказалась сколота грудь. Неизвестно, от того, что ее так часто лапали или же намерено сломали? Готфрид с досадой цокнул языком, размышляя откуда среди деревенских хат взялось сие чудо? Тут его глаз зацепился за атласную ткань, болтавшуюся на ветру как какая-то драная занавеска на веранде одной из хат.

– Что тут вообще творится? В Луковках поселился какой-то дворянин? – рыцарь указал на трепещущую под натиском ветра, ткань, которой самое место в роскошном особняке, а не подле деревенской хаты.

– Спросим у Зотика, что все это значит, – предложил Леон, пожав плечами.

Друзья направились к двухэтажной хате из сруба, подле которой и оставили лошадей. Стучать не пришлось, дверь распахнулась сама, едва не врезав по носу гостям. Своих давних друзей радушно встречал тот еще гигант. Рыжеволосый, на две головы выше Леона и Готфрида, с широкими как распущенные паруса плечами и ручищами крепкими и длинными как мачты. Скажи рыжеволосый мужчина, что может колоть ими дрова, удивления это бы не вызвало. На его фоне, оба рыцаря выглядели щуплыми мальчишками, которым едва ли исполнилось десять лет. Голос гремел под стать фигуре: зычный, властный. Не мудрено, что такой здоровый и сильный мужчина управлялся со всем тем хозяйством, что имела его семья.

– Вот эт дела-делишки! Эт кто же к нам пожаловал? Неужто Леон и Готфрид, два брата разной крови, но единой искры. – Широко и простодушно улыбаясь во весь рот, поприветствовал юношей Зотик, обняв обоих и прижав к себе так, что им стало тяжело дышать. – А ну заходи скорее! Сейчас обсохните как следует! Голодные с дороги ведь небось, а?

– Ты сейчас нас задушишь! – возмутился Готфрид, пытаясь снять с себя ручищу Зотика, а тот лишь громогласно расхохотался и отпустил друзей, похожих сейчас на промокших птиц: волосы липли к лицу, плащи болтались как тряпки, утратив всякий намек на былую изысканность.

– Рады тебя видеть, Зотик, – заходя в дом, произнес Леон.

– Проездом али дело какое завело к нам?

– Обижаешь! Мы к тебе в гости дубина приехали. Не дрыгнуть же на тракте под проливным дождем, когда можно взглянуть, не вырос ли ты настолько, что макушкой бревна в потолке считаешь. – добродушно заметил Готфрид, выжимая отяжелевший плащ как тряпку на крыльце, после чего зашел внутрь и закрыл за собой дверь.

– Мы теперь странствующие рыцари, Зотик. Сегодня наш первый день в роли эквиларов. – поделился Леон, улыбаясь как ребенок, получивший в подарок заветную игрушку.

Зотик снова расхохотался, вперив руки в бока.

– Ну-кась хлопцы напомните мне, чем это экилары у нас занимаются?

– Эквилары, – поправил Леон и продолжил, – прежде всего это рыцари, но рыцари странствующие, Зотик, не входящие в регулярную армию и покуда не принесшие присягу или не вступившие в какой-либо орден, свободные и не стесненные в своих странствиях. В общем, куда хочу, туда иду, делаю себе имя делами и словами, примерно так.

– Напридумывали слов, будто тех, что есть им мало! Одно я скажу вам, друзья – это подходящий повод отметить, верно говорю?! Арина! Поди сюда! Накрывай скорее стол, смотри какие гости пожаловали! Не абы кто, а рыцари, сейчас я вам своих бабенок покажу, как хороши-то, мое загляденье! Как теперь к вам обращаться, уважаемые, кий Леон и кий Готфрид или халы?

– Правильно говорить «кай», но прошу мой друг, опустим эти формальности, – поправил друга Леон и улыбнулся, вспоминая, что сколько он помнил Зотика, его всегда приходилось поправлять. Тот родился в простой крестьянской семье и не получал образования в привычном смысле этого слова. Отец учил его рыбачить, охотится, строить лодки и дом, а также ухаживать за землей, урожаем и скотом, в общем всему, что умел сам и что считал важным. В свое время, Леон и Готфрид самостоятельно кое-как научили друга читать.

– И то верно! Какие вы мы мне каи или кии!? Вы ж мои лев и ворон, а я медведь! Не запамятовали еще, как мы друг друга в детстве звали, а? Кабы знал, что заедете, подготовился как следует!

– Год не видались, верно ведь говорю?

Готфрид кивнул.

– Ну как, ждут вас дома женушки-красавицы, заплетая косы у окна?

– Пока не до этого, – скромно ответил Леон, а Готфрид пожал плечами.

– С тобой-то все понятно! – расхохотался Зотик, посмотрев на Готфрида. – Скорее я в эти ваши рыцари и кай-килары подамся, чем наш вороненок гнездо совьет, да воронятами обзаведется!

Голос Зотика заглушал не просто шум дождя снаружи, но и гром тоже. Белокурая девушка с косой до самого пояса, скромно поприветствовала гостей поклоном и гостеприимной улыбкой. Поздоровалась с гостями и ее младшая сестра Анна, поспешившая затем на помощь Арине с ее застольными хлопотами.

– Так, надо вас переодеть, а то с вас льет так, что в пору за лодкой бежать, а лодки-то как раз сейчас у меня и нет! Прохудилась зараза…

– Боюсь твоя одежка будет сидеть на нас как тога на сильных мира сего из королевской столицы, – величаво и пафосно.

– Леон, наверное, будет не против, ему белое к лицу! – рассмеялся Зотик.

Здоровяк источал гостеприимное дружелюбие и радость. Его можно было описать как человека, который умеет радоваться любым мелочам и не хмуриться по пустякам.

– Ладно-ладно, шучу я! Подыщу что-нибудь из старой одежки, что для сынов на вырост оставлял. – Зотик хлопнул по спинам обоих рыцарей, от чего те чуть не споткнулись на месте и был таков.

Женщины накрывали на стол, а между тем показались и дети. Арина вышла за Зотика в тринадцать, тому тогда было четырнадцать. За шесть лет их пара успела разродиться тремя детьми. Старшей было пять, белокурая девочка, точь-в-точь как мать. Среднему мальцу исполнилось три с половиной, а самому маленькому, год. Парнишки пошли в отца и у них на голове плясали такие же кучерявые языки рыжего пламени, а щеки сияли веснушками. Пошебуршав в соседней комнате, Зотик принес сухие косоворотки и рушники, а через некоторое время, все семейство с гостями собралось за столом. Леон и Готфрид выглядели крайне забавно, сменив доспехи и расшитые гербами их домов одежды на свободные рубахи и льняные штаны. Ну прямо деревенские красавчики. За пределами стола остался лишь годовалый сын Зотика, мирно сопящий в своей кроватке. Средненький, названный Петром, все таращил глаза на мечи рыцарей и величайшей радостью для него стало то, что ему разрешили их даже разочек потрогать. Анна скромно тупила глазки, постреливая взглядом на статных рыцарей. Девице уже четырнадцать, а достойный жених еще не сыскался. Старшая дочь Яра заворожено смотрела на гостей, в Луковицах редко происходит что-то необычное, поэтому любые перемены вызывали живой интерес. Но с еще большим энтузиазмом она смотрела на миску с вареньем из шишек, которую к столу принесла мать. Помимо этого, хозяйка угощала рыцарей жареными цыплятами, сытой и варениками, румяным караваем хлеба, а Зотик, поставил на стол горячий самовар, заваривая гостям травяной чай.

– Я вас еще на подъездах к деревне приметил. Все равно льет как из ведра, делать нечего, сидел пялился в окно. Кого эт вы там повязали? – дав друзьям перекусить, поинтересовался Зотик.

– Разбойников, негодяи на тракте орудовали, воз столяров и плотников ограбили. – рассказал Леон.

– Людей тронули?

– Увы, убили.

– Пятерых мы положили на месте, оставшихся четверых пленили и привезли в ближайшую деревню, то есть к вам, на суд старосты.

– Да какой там суд душегубам! – Зотик вдарил по столу кулаком, от чего вся посуда звякнула, Арина вовремя подхватила самовар за ручки, чтобы тот не опрокинулся. – Сейчас петли скрутим и на сук сосенки нашей их отправим! Почему вы их сами не судили?

– Они сдались и сложили оружие. Нападать на безоружных – значит самим уподобиться разбойникам. Если их ждет казнь, пусть так, но все должно быть по закону. – ответил Леон.

– А может их к делу пристроить? Бабенку хотя бы, как-то не по-людски это, женщину вешать.

– Барышню, Готфрид, барышню, – поправил Леон.

– Чего это ты мой друг, ранее Зотика не поправил с этим словом?

– Зотик, не рыцарь, а посему волен изъясняться как пожелает, нам же, рыцарям, должно вести себя подобающе и подавать пример остальным.

– Прости, Леон, ты конечно же прав, – примирительно поднимая руки, ответил Готфрид.

– Во времена-то настали дурные! Даже девицы в разбой подаются, забывая о своем месте в этом мире, верно я говорю, а? – негодовал Зотик и под стать его речам, в соседней комнате заплакал ребенок.

– Верно-верно, – согласился слегка раздраженный Готфрид.

Арина встала из-за стола и пошла убаюкивать малыша, которого похоже разбудила не гроза, а особенно громкая и эмоциональная речь Зотика. Леон задумчиво посмотрел ей вслед, затем взглянул на Зотика. Сердце его переполнило странное, ноющее чувство чего-то упущенного или упускаемого прямо сейчас. Арина всего-то на год старше рыцарей, а у нее уже три ребенка, свой очаг, своя семья. С другой стороны, Зотик и не эквилар, ему ничего в этой жизни больше и не нужно, ибо он получил все, чего желал: дом, жену и хоровод ребятишек. То, что зачастую рыцари поздно остепенялись – дело привычное и понятное, но… Все дело было в «но». Леон попробовал представить себя на месте Зотика, – с супругой и детьми. Нет, такая картина никак не хотела висеть ни в одной из комнат его сознания, нарочито срываясь с гвоздей на пол и раскалывая рамку. Все комнаты его внутреннего замка уже завешаны полотнами, с изображением будущих ратных подвигов, сражающихся рыцарей, невиданных земель и замков. На самой большой картине со спины были изображены два рыцаря верхом, Леон и Готфрид, посреди пыльной дороги, в конце которой на горизонте затухало уходящее в закат солнце. Завести семью, дело нехитрое, это всегда успеется, а вот странствия по миру и подвиги, этого никак нельзя упустить. Первое могло идти после второго, но не наоборот, рассудил Леон. Между тем, Зотик продолжил начатый разговор про пленницу.

– Кто она у них там в шайке, постельная грелка?

– Лучница, – резко ответил Готфрид, чтобы упредить ответ Леона, но последний и так был в замешательстве из-за своих мыслей и не стал пока влезать в разговор. – Сам же знаешь какой у альвов глаз, да реакция, а эта еще и цинийка, в темноте видит. Тылы прикрывает и беглецов подстреливает, ну и твой вариант, само собой, одно другому не мешает. – углубился Готфрид в своей легенде, взглянув на Леона и дав понять, что так надо.

– Ясно, а то я уж думал может та самая… – почесав затылок, заметил Зотик.

– Та самая? – поинтересовался Леон.

– Розыскную грамоту тута прислали, по всему княжеству стал быть шлют. Читаю я неважно, но спасибо вам, худо-бедно умею, суть уразумел. Мол, в нашем крае орудует девица какая-то, чудурка или черномурка, вродь как-то так ее кличут. Атаманша, слыхали да? Во дела-то! Думал мож ваша, ан нет, видимо не ваша.

Рыцари переглянулись. Готфрид умоляюще посмотрел на друга и поспешил вернуться к ранее поднятой теме:

– Ну так как, Зотик, как думаешь, петлей их займут или делом?

– К какому такому их делу пристроить, Готфрид? Это ж надыть чтоб над ними стоял кто, караулил значится, а у нас тут рук свободных нет. В петлю их и делу конец, а альвийку… – Зотик задумался. – Так уж и быть, смягчили вы мое сердце – пятьдесят ударов плетью, прижечь раскаленным железом знак разбойничий и на волю, пущай идет на все четыре стороны, может наказом послужит черной козе… осе, тьфу ты, пес бы на ней ездил.

– Твои слова, да старосте бы в уста! – одобрительно воскликнул Готфрид.

– Наша пленница альвийка, клеймо с нее сойдет, Зотик и следов не останется.

– Ну, не сразу же, какое-то время походит и то хорошо, – заметил Зотик.

Зотик вдруг хлопнул себя по лбу и выругался.

– Псоватая морда тартыги! Запамятовал совсем и вам ни слова ни замолвил – я ведь теперича староста! Уж полгода как значится.

– Да ты нас обскакал медведь! Получил повышение прежде нас, поздравляю! – улыбнулся Готфрид радостный вдвойне, как за друга, так и от того, что удалось отвести смертную казнь от Чернобурки.

– Отличные новости, Зотик, рад за тебя. Страшно представить, как ты справляешься с такой ответственностью: семья, хозяйство, а теперь еще и Луковки. Буду усердно работать не покладая рук, чтобы когда-нибудь достигнуть таких же высот как ты, дружище. – добавил Леон.

– Спасибо друзья… знаете, а это вы мужики вовремя приехали. Не иначе, как сами Лучезары вас к нам заслали. – заметил Зотик.

– Что стряслось? – поинтересовался Леон.

– Не при бабах и детях… опосля. Вы пока ешьте-ешьте, я вам сейчас о другом деле замолвлю словечко. Был бы очень рад, если бы вы приняли в нем участие. Значится на охоту я собирался с мужиками. Кабан лютый в нашей вотчине обжился, да повадился на людей кидаться. Уже троих дровосеков задрал. Бабы в лес боятся по грибы ходить, покуда там такое лихо буянит. Собрался-то я собрался, токма мужики мои пахари, да лесорубы… не по себе мне, откровенно говоря, покуда бестия эта по нашим лесам рыщет.

– Охотников из Соловьев звали?

– Сезон же, на промысел все уехали в Лиранское княжество, за пушниной летучих этих как их там… ну змиев крылатых.

– Понял, ты про Змеиную долину, сейчас как раз гон начался.

– Был у нас местный охотник, вызвался кабана порешить, да так и сгинул сам. Здоровая ряха говорят.

– Кто говорит? Есть те, кто его видел?

– Знахарь видел, в лес значится за травами пошел, да и наткнулся там на зверину эту. На дерево говорит так взлетел, что белки бы извелись от зависти.

– Знахарь прежний? – на всякий случай уточнил Леон, смущенный последним фактом о дереве.

– Прежний-прежний, тот самый божий одуванчик, что рака от твоего носа отнимал восемь лет назад, – Зотик хохотнул, вспомнив живописную картину, когда рак цапнул Леона за нос и никак не отпускал. – Ну, что скажите, господа рыцари?

– Мы с радостью составим тебе компанию, наш славный великан. Ибо для рыцаря дело чести и прямая обязанность помогать всем страждущим и попавшим в беду, а ты ведь нам, помимо этого, старый друг. Прошу лишь извинить за то, что прежде нам нужно докончить начатое и посетить небесный гарнизон на южном приграничье.

– Понимаю. Опять начались терки у южной заставы? Неужто рогачи племенные повылезали и пустились в набеги? Давненько я вестей с южных деревень не слыхал, надеюсь не спалили их еще. И чего этим атабам в своих шатрах не сидится! Хорошо же, однако, что Луковки не у границы. – выговорился Зотик, параллельно уплетая уже третьего жаренного цыпленка.

– Ничего серьезного, Зотик, прошу не волнуйся прежде времени. Мой батюшка желает знать, как обстоят дела в южном гарнизоне. Как ты помнишь, на плечах моего отца лежит защита княжества. По крайней мере по части советов, от сражений мой отец давно отошел.

– Вот-вот. Нашему князю поменьше бы мешало пирушки закатывать, да побольше следить за своими землями. Князь он в конце концов или пустомеля какой? На других все свешивает, а самому дела нет до того, что и как у него творится.

– Его можно понять, Зотик. Три года назад как он дочь потерял, так с тех пор сам не свой, пытается заглушить горе как может. Она ведь была его единственным ребенком и наследницей, в конце концов. – договорил Леон.

– Не заглушить, а залить скорее, а то и вовсе утопить в вине! – хохотнул Зотик. – Давно был сыскал себе невестку новую, да обрюхатил! Глядишь и малец бы родился, был бы наследник, делов-то.

– Языком мести – не лапти плести. После пережитого, утратил наш князь свою мужскую силу, тут хоть с десяток невесток найди, толку-то?

– Мда-а, дела! Я и не знал. – задумчиво протянул Зотик, почесывая подбородок. – Ладно, хватит об этом! Вы когда в крепость? Может в баньку успеем, а?

– Отличная идея! – потирая руки, согласился Готфрид.

– Согласен, но делу время, а потехе час, – после дозора и охоты сможем, – предложил Леон.

– Добро! – согласился Зотик и хлопнул в ладоши. – Анна, а ну не налегай на сладкое, раздует как корову! Кто тебя тогда замуж возьмет, а? – буркнул Зотик, приметив как Анна с охотой уплетает шишечное варенье.

– Почему мы живем в мире, где нельзя уделить делу час, а потехе – все оставшееся время? – раздосадовался Готфрид.

– Ты себе можешь позволить такую роскошь, если пожелаешь, – подчеркнул Леон.

– Ты про наследство… – понял Готфрид и отмахнулся рукой. – Управляющий, нанятый твоим отцом, все эти годы и без меня неплохо справлялся. Не по мне это, чахнуть в отцовском доме, будучи запертым в четырех стенах. К слову, познакомился с управляющим сегодня утром, нормальный такой мужик, преданный своему делу до фанатизма, удивляюсь тому, как он отцовское поместье еще в храм не превратил.

– Ясно все с вами, странствующие рыцари, смотрите там осторожнее у крепости, коли в атабские лагеря пойдете. Атабы, конечно, туповаты, что топор моего соседа и мне даже иногда кажется, что от наших свиней и то проку больше, но уж больно сильный, крепкий и свирепый это народ.

– Твоим бы свиньям доспехи выдать, да копья, потренировать немного и получилось бы неплохое ополчение, – рассудил Готфрид и Зотик расхохотался, представив себе такое зрелище.

– Увы, тогда бы нам пришлось отражать нападения не только атабов, но и восставших свиней, ибо в силу их простоты, кто бы среди них рассудил, что хорошо, а что плохо? – поддержал шутку Леон и Зотик расхохотался пуще прежнего.

Дверь ближайший комнаты открылась и на Зотика шикнула Арина:

– Тише ты, ребенка разбудишь же, я его только успокоила.

Зотик виновато закивал в ответ супруге.

– Шутки шутками, но нельзя игнорировать уроки истории, – внезапно сказал Готфрид, став серьезным. – Да, атабы особо умом не блещут, но они крупнее и сильнее всех прочих рас, а их простоватый ум может стать легкой мишенью для тех, кто этим самым умом как раз обладает, но не обладает военной мощью. Вспомните восстание в Лиране сорок-два года назад, когда какой-то хитрый купец подмял под себя несколько племен атабов и чуть не устроил государственный переворот во всей провинции.

– Ага, сейчас вспомним, – хохотнул, правда заметно тише Зотик. – Точно мы там были и воевали, сорок лет назад-то!

– Готфрид прав, стадо баранов под началом льва победит львов под командованием барана. Так вот тут нам главное и не поменяться местами. – поддержал Леон.

– Ну брат Леон, ты, как всегда, не в бровь, а в глаз! А как лихо князя нашего в бараны записал! Сказанул так, что всем ясно о ком речь, но ни на кого конкретно ты не указал! Башковитые вы всегда были, лев и вороненок. Да вы ешьте! Ешьте гости дорогие, чего такие стеснительные? Леон я смотрю опять умчался куда-то в облака, что ты там разглядел? – высказался Зотик, приметив как Леон повернулся к окну, глядя на не утихающий ливень.

– Леон не смотрит, он слушает, – пояснил Готфрид.

– А чего там слушать-то? Как по подоконнику барабанит?

– Для романтика и звук дождя становится музыкой, – отозвался Готфрид.

– М-м? Простите меня друзья, я право задумался над нашим положением. Я имею в виду всю ситуацию в Линденбурге: набеги атабов, притязания на наши земли Лирана. Наш князь уже не молод и когда его не станет, на его место будет метить не один десяток претендентов, кто знает какими они будут. Я тут задумался и вспомнил, как мы под началом Гуго Войда осаждали крепость разбойников в морском подлесье… никак название не мог вспомнить, какой-то там кит.

– Каменный кит, – напомнил Готфрид.

– Леон-Леон, да не о том ты грезишь! У меня вот у женушки сестра до сих пор еще никем не сватанная. Посмотри сам, как хороша собой, а уж как поет чудесно! Того и гляди засидится в девках, уже ведь четырнадцать ей! – покачав головой, посетовал Зотик и кивнул в сторону покрасневшей белокурой девицы, что сразу потупила взгляд.

– Безусловно, Анна прекрасная и достойная славного мужа дева. Но вот, что я тебе скажу, друг мой Зотик, по моему разумению, я не желаю выбирать себе невесту и не желаю, чтобы ее выбрали мне. Я хочу встретить свою единственную просто увидев ее и поняв это, не разумом, но сердцем. На небе так много звезд и, наверное, мало кто осмелиться спорить о том, что одна красивее другой. Мне нужна моя звезда, которая будет сиять лишь мне, ярче остальных.

Слова Леона очаровали девушку, она смотрела на него завороженным взглядом, полным трепетного восхищения.

– Ах, Леон-Леон! Все такой же мечтатель, как и раньше! Витаешь в облаках, того и глядишь, в невестки себе птицу какую сыщешь! – расхохотался Зотик, похлопав по спине юного романтика.

– Прошу меня извинить, природа взывает к своему рыцарю-защитнику! – Готфрид встал из-за стола и накинув на плечи едва просушенный над печью плащ, вышел из дома. Леон и Зотик продолжили беседу.

– Мой-то средненький представляешь как чудит, говорит на днях, – мол папа, а почему дровосеки не боятся рубить деревья, на них же небо держится!

Петр оторвал взгляд от рыцарских мечей и заулыбался, услышав, что говорят о нем.

– Восхищен фантазией твоего сына, это же надо было такое выдумать! Небо, покоящееся на кронах древ точно на колоннах. Молодец Петр! – улыбнулся Леон, взглянув на мальчика.

Петр подошел к отцу и тот взял его одной рукой. В огромных руках Зотика ребенок выглядел крохотным. Отец усадил сына к себе на колени и поцеловал в макушку.

– Дети – это счастье, Леон. Покуда не появятся, не понимаешь этого, думаешь о том, как кому-то в голову вообще приходит завести этих шумных засранцев! – Ехал мальчик маленький, на лошадке серенькой – по ровненькой дорожке, по ровненькой дорожке, по кочкам, по кочкам, по ухабам, по ухабам, прямо в яму – бух! – Зотик раздвинул колени, и Петр едва не провалился, но отец удержал его за руки.

Ребенок пришел в дикий восторг от этой игры, а Леон, подперев подбородок, с умилением наблюдал за другом и его сыном. Анна смотрела на Леона и мечтательно вздыхала, втайне надеясь на то, что рыцарь обратит на нее внимание. Леон был рад встрече с давним другом и его семьей. Да и вообще, он испытывал блаженное и обволакивающее как теплое одеяло, чувство уюта от выдавшегося застолья. Хорошо вот так пить горячий травяной чай, есть лакомства, приготовленные Ариной, пока за окном беспощадной плетью дождя серую землю хлестал ливень, гневаясь раскатами грома.

***

Готфрид задумал не иначе как преступление. Перво-наперво, он осмотрелся, – вокруг никого, все сидят по домам, а серая пелена дождя сильно ухудшает видимость. Отлично, все складывается удачно. Сердце рыцаря бешено колотилось, он ощущал себя ребенком, прокравшимся на кухню, дабы не дожидаясь пока мать закончит готовку, украсть вкусненькое. Прикрывая себя плащом от дождя, рыцарь направился совсем не в ту сторону, где располагался нужник. Тут перед глазами что-то мелькнуло, и рыцарь сначала подумал, что это вспышка от молнии. Но нет, это… радиант, Готфрид был готов поклясться, что тот же самый, что вился вокруг него на тракте. Он сам не знал почему ему так показалось, может он и ошибался. Когда медуза поменяла форму на крылатую лошадь, Готфрид убедился в том, что радиант и правда прежний. Более того, только сейчас Готфрид осознал, что в момент их встречи радиант принял форму того, о чем думал Готфрид. Тогда рыцарь воображал себе, как его верный конь Диат обретает крылья и на нем он взмывает в небеса для сражения с солнцем. Образ крылатой лошади впечатлил Готфрида еще в детстве и с тех пор не оставлял. Быть может потому, что это напоминание о матери, увлекавшейся живописью. На ее последней картине был изображен этот образ. Вероятно, вновь приняв этот облик, радиант хотел напомнить Готфриду, что они уже знакомы. Кто разберет эти призрачные осколки неведомой силы?

«Вот же примотался-то, а!». – подумал Готфрид, крадущийся как вор в ночи, хотя вокруг и так никого не было.

Чтобы проверить свое предположение, юноша сосредоточился на том, ради чего вышел на улицу и к его удивлению, радиант изменился. Из крылатой лошади он обернулся женской фигурой пепельного цвета, крохотной как сказочная помесь бабочки и человека. Из самых приметных черт, существо имело пепельные волосы и две бирюзовые бусинки-глаза, на условном лице без черт. Девочка уселась на левое плечо Готфриду и болтала тонкими ножками. Ее пепельные волосы плавали в воздухе как в воде, то поднимаясь вверх, то растекаясь по горизонтали. Готфрид попытался смахнуть ее с плеча, но его рука прошла сквозь крохотную фигурку, а та лишь поднесла руку к лицу и закивала головой – хихикает, понял Готфрид.

– Лады, хочешь со мной, идем, только тихо, ясно? – прошептал Готфрид и фигурка закивала головой, удивляя рыцаря тем, что все прекрасно понимает.

Будь сейчас другое место и время, Готфрид бы несказанно удивился происходящему с радиантом. Однако сейчас все его мысли и чувства, раскаленной цепью приковало к себе задуманное. Прошмыгнув мимо конюшен и обойдя одно из деревьев, к которому был привязан разбойник, Готфрид подскочил к тому, где находилась Чернобурка. Отчего-то он думал, что сейчас застанет лишь веревки на земле и это было бы по-своему хорошо. Рыцарь застал альвийку поднявшей голову вверх, словно смотрящую в листву дерева, глаза ее были закрыты, и девушка подставила лицо каплям дождя.

– Я знаю, что у тебя есть еще стилеты. Где? – быстро проговорил Готфрид, подойдя к альвийке.

– Правая голень, – не удивляясь Готфриду со странным компаньоном на плече, ответила Чернобурка.

Когда речь шла о любой возможности освободиться, все остальное сколь бы удивительным ни было, для разбойницы не имело ровным счетом никакого значения. Рыцарь присел и ощупал голень девушки, найдя в передней ее части нечто твердое. Сняв сапог, он закатал штанину и вынул из крепящегося ремешкам чехла, стилет. Заботливо вернув сапог на место, Готфрид поспешно перерезал веревки, удерживающие альвийку у дерева, и протянул ей ее оружие, рукоятью вперед. Все его оружие осталось в доме, как и доспехи. Альвийка схватила стилет и не глядя засунула в кожаные ножны на поясе. Столь же молниеносно, Чернобурка дерзко схватила другой рукой рыцаря за ворот рубахи и дернула на себя так, что их лбы едва не столкнулись. Вместо этого столкнулись их губы в жгучем и полном страсти поцелуе, как если бы они были давними любовниками, встретившимися после длительной разлуки. Готфрид отбросил свой плащ прямо на землю, схватив девушку за талию и привлекая к себе всем телом, хотя она и так была рядом. Сейчас он ощутил доселе непознанную хрупкость, словно держал в руках ребенка, а не разбойничью атаманшу. Внутренняя искра, вспыхнувшая где-то в груди ранее, еще в лесу, теперь обратилась неудержимым пожаром, когда столкнулась с другой такой же искрой, хранимой в груди у плененной разбойницы. Никто из двоих и не думал прекращать начатое, а Готфрид, напирая прижал альвийку к стволу дерева. Та даже и не думала выбивать себе свободу, всецело отдаваясь тому урагану страсти, что породила эта пара, предпочитающая в одежде черный цвет. Сейчас Готфриду было все равно, увидит ли их кто-то и что Леон или Зотик тоже могут выйти на улицу. Он не думал, он просто не мог думать, даже если бы захотел изо всех сил. Готфрид пал, сраженный той страстью, что распалила в нем эта чертовка. Когда он отстранился, то тяжело дышал, опьяненный недостатком воздуха от затяжного поцелуя и всего произошедшего в целом. На него смотрели бирюзовые глаза, и кое-что новое, – улыбка девушки, не ухмылка, а настоящая улыбка! Ах, как же ему хотелось поведать миру о том, как красиво она улыбается! Но в нем не находилось слов для столь простого подвига. Радиант в виде женской фигурки все еще сидел у него на плече, но Готфрид о нем уже и думать забыл, как и обо всем остальном мире.

– Ты и правда сумасшедший! – обессилено выдохнула Чернобурка, как будто отдавшая поцелую все свои силы.

– Наверное… я не знаю… не хочу знать, – ответил рыцарь, глупо улыбаясь и вымокая под дождем.

Готфрид хотел добавить что-то еще, но Чернобурка приложила указательный палец к его губам, а затем развернулась и убежала прочь, растворившись в серой пелене дождя. Готфрид поднял свой плащ и веревки. Смыв грязь с плаща под дождем, рыцарь прокрался к нужнику и избавился от веревок. К его изумлению, радиант за ним в деревенский нужник не последовал. Перерезанные путы в том месте, где была связана альвийка ему были ни к чему. Сейчас все его мысли приковала к себе Чернобурка и повсюду следующий за ним радиант не волновал Готфрида совершенно. Впрочем, если бы сейчас по пятам за ним следовал огромный хищный завр, рыцарь бы не заметил и его.

***

– Я уже успел соскучиться по домашнему уюту! На улице черти что, гроза не ослабляет хватку. – отжимая в очередной раз плащ на крыльце, посетовал Готфрид и зашел в дом. Радиант остался снаружи, не смея следовать внутрь. Женская фигурка подплыла к окну и осторожно заглянула внутрь, подсматривая за застольем друзей.

– Опять дороги развезет так, что не пройти, ни проехать! – прокомментировал грозу Зотик.

Петр утомился от игр с отцом после еды и уснул прямо у него на руках. Рыжий великан унес его в комнату и вернулся к друзьям. Анна откланялась, покинув застолье и занялась вышивкой.

– Кстати, Зотик, а что это за статуя у вас стоит посреди деревни. Выглядит если честно так, как если бы с неба упала. – вдруг вспомнил Готфрид.

– А-а, баба-то без титек? Эт точно, боги задели ненароком ее на краю своейной обители, вот она к нам на голову и рухнула. – хохотнул Зотик, развивая шутку.

– Если честно и мне крайне любопытно, откуда она, – отозвался Леон.

– А мне любопытно, почему у нее передок сколот, упала на землю грудью? Видимо не маленькая грудь была, раз все остальное уцелело. – пошутил Готфрид.

– Да эт бабы наши, собрались да попортили, чтоб мужики их и дети не пялились. Ворчали, мол шибко уж как настоящая, мол нехай на холодную грудь зенки таращить и лапать, покуда теплая под боком. Тут еще один мужик придумал поверье, что мол это статуя самой богини Эйнилеи и если потереть ее грудь, то удача будет сопутствовать в каждом деле.

– Ладно, хорош томить, откуда она взялась?

Веселый настрой Зотика вдруг как рукой сняло, и здоровяк враз погрустнел.

– Это как раз связано с тем делом, о котором я говорить при детях и бабах не хотел.

– Так-так, сейчас вокруг ни детей, ни девиц. Теперь поведаешь нам о своем таинственном деле? – присаживаясь за стол, спросил Готфрид.

– Ох мужики, тут такое дело… – Зотик тяжело вздохнул и задумался, что для него было несвойственно.

Леону и Готфриду сразу стало ясно, что проблема с кабаном лишь верхушка репки, а что там вылезет наружу, когда за эту самую верхушку хорошенько потянут, вот это настоящий вопрос.

– С хряком этим все ясно, загоним его, да забьем, а вот это…

– Прошу, не томи Зотик, в чем дело? – настоял Леон, порядком заинтригованный таинственным делом и статуей.

– Мне нужна помощь, чтобы решить дело, касающееся… дома с привидениями и зловещим стуком в ночи, – наклонившись к столу и поближе к друзьям, вполголоса выдал как есть Зотик.

Драматизма в повисшую паузу добавило колыхнувшееся пламя свечей за столом и сверкнувшая молния за окном. Леон и Готфрид тоже наклонились к столу, поближе к Зотику.

– Прости, я правильно расслышал, – с привидениями? Призраки, из страшилок и детских сказок, остатки искры живых существ после их смерти? – уточнил Готфрид, с трудом сдерживая в узде рвущуюся на свободу улыбку, которая уже оседлала боевого скакуна и размахивая саблей, хотела ворваться в оплот невежества, сеча на лево и право, попутно насмехаясь над услышанной нелепостью.

– Рад бы я был до усрачки кабы бы эти приблуды токмо в сказках своих сидели, а тут свалилось же на голову! Призраков на вилы не возьмешь и в петлю не загонишь. Вы у нас башковитые, может посоветуете чего, а? Я уж совсем отчаялся, за помощью к чтецам Белого Клыка уж ехать вознамерился, да тут еще кабан этот окаянный объявился. В общем хлопот полон рот.

– Расскажи по порядку все, что знаешь об этом доме с привидениями. Кто и что знает, видел, почему решили, что имеете дело с призраками и статуя тут причем? – попросил Леон и сложив пальцы в замок, подпер ими подбородок, глядя на старого друга.

– Значится медвежий хутор у нас тута имеется, знаете ведь? Недалеча от Луковок, рукой подать. – начал Зотик и эквилары кивнули в ответ.

– Усадьба там графа какого-то стоит, имя уж не упомню. Преставился значит старик энтот полгода назад. Ни семьи, ни детей у него не было. Слуги все умотали, прихватив из усадьбы кто что может. Князь наш решать вопрос с добром графа не спешит и пес его разбери чейное оно теперича, вроде как ничейное, коли родни не сыскать. Повадились мужики мои значится на добро графа, пошли к усадьбе, да и начали тащить оттуда все, что приглянется. Приволокли статую вот эту, да пялились каждый день на нее. Ткани красивой нарезали бабам своим, да вот со второго заходу враз стрекоча дали с хутора. Говорят, там кровищей все окрасилось в усадьбе-то и скелеты всюду. Я не придал поначалу россказням значения, тем паче, что приказал к добру покойного лапы не тянуть, не то лично лапы культяпками сделаю. Опосля с огородов наших стали пугала пропадать, а по ночам завывания какие-то слышаться с хутора начали. Собрал я значится дружину, кто с дубинами, кто с вилами и косами, да пошли мы под вечер к усадьбе, разобраться враз с тем лихом, что там буянит… Ох и пили потом мужики мои, после этого вечера! Если б не их жены, точно б спились.

– Что произошло-то? – вернул друга к рассказу Готфрид.

– Вокруг усадьбы все утыкано пугалами, нашими и чужими, только вот вместо привычных голов у них черепа животных и глаза огнем горят! Горят, представляете!?

– Перед вашим походом вы точно на грудь не принимали? Ну, знаешь, для храбрости? – уточнил Готфрид, а Зотик лишь отмахнулся рукой.

– А дальше-то что? – произнес Леон, явно заинтригованный.

Зотик встал из-за стола и походив у окна, обернулся к друзьями и продолжил:

– А дальше значится как завоет вой мертвецкий, аж кровь в жилах застыла, а потом в окнах свет зажегся и тени появилися. Причем тени такие мракобесные, что пара мужиков прям на месте и обделались. Ну мы бегом с хутора и умотали, по домам засели. С тех пор так и живем, даже свыклись с воем по ночам и огнями на хуторе, токмо вот чудища энти начали жертв требовать.

– Дай угадаю, не иначе как юных девственниц? Прямо как в байках про всякую ворожбу и прочее?

Тут Зотик просиял и хохотнул.

– Скажешь тоже, девственниц! У нас тут девиц-то в Луковках штуки три не больше. Эти значится, требовали ведро крови каждодневно. Или ежели его не смогем предоставить, то мясо, овощей, да вина, иначе грят, изопьют кровь детей наших, коли ублажать не будем.

– Я, конечно, не сведущ в призрачных делах, но что-то мне подсказывает, что призраки не едят мясо с овощами, запивая винцом, – заключил Готфрид.

– Так тама мож чудище какое живет на пару с призраками. Кто ж там окаянных разберет, что за лихо в том доме деется? Мы в окнах углядели, что ходит там внутри такая образина, что я сам чуть искры не лишился, лишь заприметив. Да и зачем кровь просить?

– Возможно потому, что вы как раз его и не можете дать, – заметил Готфрид.

– Это как же, не пойму?

– Очевидно, что вам сподручнее организовать вариант с едой, нежели кровь и требование оной могло присутствовать как элемент запугивания, – рассудил Леон. – Но ты продолжай, Зотик, что дальше было?

– Ух, мудрено-то все как! В общем посовещались мы с мужиками и решили, что не обеднеем, ежели по корзине еды с вином будем на хутор каждодневно приносить.

– Как призраки связались с вами? – поинтересовался Готфрид.

– Мужики поутру нашли на столбе череп бычий, а в зубах дубленая кожа и на ней кровью написано послание. Яж один читать умею в Луковках, мне ее и принесли, записку эту проклятущую. Спалили бы на хрен эту усадьбу, да вокруг такой лесище густой, что огонь сразу перекинется на деревья. – с досадой поведал Зотик и даже веснушки на его лице как будто приуныли.

– Можно взглянуть на записку, а заодно и на розыскную грамоту? – попросил Готфрид.

– Послание с хутора я в хате не храню, в амбаре оставил, на всякий, подальше от семьи, а что до розыскной, так нету уж ее. Я прочесть-прочел, да и использовал бумажонку как следует, вместо лопуха, проверил, так сказать, народную мудрость о том, что все познается в сравнении.

– Вой значит говоришь, каждую ночь с хутора доносится?

– Не каждую, бывает несколько дней подряд завывает так, что мы ставни наглухо закрываем, а порой несколько дней к ряду тишь да гладь.

– Леон, ты думаешь о том же, о чем и я?

– Определенно, решено! Сегодня ночью мы отправляемся в этот таинственный дом. Положим конец бесчинству тех, кто смеет угрожать честным людям, будь то привидения или иная бестия.

– Друзья мои! Я в неоплатном долгу перед вами! – разразился лучезарной радостью Зотик, вклинившись меж двух рыцарей, сидящих рядом на скамье и обхватив их за плечи руками, прижимая к себе.

– Полегче же! Не то задушишь нас и тебя будут преследовать уже наши призраки! – прокряхтел Готфрид, спасаясь из медвежьих объятий Зотика. – Не спеши с благодарностями, мы еще ничего не сделали.

– И то верно, не стоит благодарности, мой друг, это наш долг как эквиларов и просто как твоих друзей, – сообщил Леон, хриплым и глухим голосом, голосом узника, сидящего в крепости объятий старого друга.

– А что там со стуком? Ты в самом начале рассказал про дом с привидениями и зловещий стук, если я ничего не путаю? – уточнил Готфрид.

– А, ну эт меньшая из бед, может даже и не стоит вас беспокоить по таким пустякам.

– Беспокоить может и не стоит, – согласился Готфрид, – но рассказать нам в чем дело, после того как коварно заинтриговал, изволь!

– По ночам, после полуночи, с запада стук какой-то доносится.

– То есть не с медвежьего хутора, который на востоке?

– Ага. Ничего вроде особенного, но странно же! Такое ритмичное и глухое «тук-так-тук-так» – Зотик настучал костяшками пальцев по столу.

– Весело живете, – с востока по ночам призраки воют, с запада стучит кто-то, еще и кабан носится этот дикий по лесам, тут и будучи не кабаном одичаешь, как спать под такой шум? А городские еще презрительно говорят, что в деревнях жизнь скучная! – заметил Готфрид.

– Надо разобраться, в чем дело, но со всем по порядку. Сначала медвежий хутор, потом остальное. – высказался Леон, и друзья поддержали его.

До полуночи время еще оставалось более чем достаточно, а на улице все еще лил дождь, хотя уже и начинал затихать. Давние друзья какое-то время поговорили, а затем взяли передышку. Леон сел на скамью у окна, взял уголек, палено и начал разрисовывать его. Зотик вышел по домашним делам на улицу. Готфрид выглянул в окно и увидел знакомую фигурку, опасливо заглядывая внутрь дома. Леон приметил радианта за окном и отложив палено, подошел взглянуть. Радиант преобразовался в крылатого конька, верхом на котором сидела прежняя женская фигурка с плавающими волосами.

– Мне кажется или это тот же самый радиант, что встретился нам прежде?

– Это он и похоже я ему приглянулся, – заключил Готфрид. – По нужде когда отходил, он за мной увязался, но в дом не последовал. До меня только сейчас дошло, что эти причуды не проникают в дома без разрешения, хотя для них стена не преграда. Ну что мелкая, заходи, гостем будешь! – пригласил рыцарь и крылатый конек с серой фигуркой тут же проплыл сквозь окно.

Фигурка радианта оттолкнулась от конька и тот растворился в воздухе. Осталась лишь крохотная женская фигурка, парящая в воздухе. Готфрид подставил ладонь, и радиант плавно опустился на нее, встав на самые носочки, само собой имитируя это. Пепельные волосы призрачной девушки походили на языки пламени или водоросли, вертикально колеблясь в воздухе.

– Ты знаешь, что это значит? – поинтересовался Леон, глядя на то, как друг балуется с радиантом.

– Знаю, он, она или оно, в общем радиант – выбрал меня и теперь будет всюду следовать за мной. Видал такое десятки раз, но понял только сейчас. Всегда думал, что это что-то такое, что происходит с другими, но никак не со мной.

– Ты можешь прогнать его и тогда он оставит тебя в покое, но разве можно прогнать такое чудо?

– Ты прав, так приятно знать, что ты кому-то нужен в этом мире, что у тебя есть кто-то кому ты дорог. У меня это ты Леон, Зотик и все, ну, а теперь у меня есть… хмм, звать тебя радиантом не дело, тебе нужно имя…

– Есть что-нибудь на примете?

– Нет, у меня с этим туго, сочинительство тебе легко дается. Всегда восхищался тем, как ты просто брал в руки перо и писал… или рисовал. Ощущаю себя обделенным, как будто у тебя есть ключ от потайной двери, а у меня его нет.

– Не говори так, у тебя есть ключи от дверей куда мне хода нет.

– Например?

– Тебе не нужна похвала, мой друг, ты и сам прекрасно знаешь свои сильные стороны. Лучше сосредоточься на имени.

– Беатриче, – со взглядом, смотрящим как будто не в стену, а на линию горизонта, произнес Готфрид.

– Беатриче? – Леон задумался, мысленно вороша кипу пыльных книг в библиотеке личных знаний. – Это имя образовано от Беатрисы, которое в свою очередь уходит корнями к Виатрикс, что в переводе с альвийского значит – путешественница. А ведь и правда, теперь этому радианту предстоит странствовать с нами. И после этого ты еще будешь утверждать, что у тебя нет ключа от комнаты творцов?

– Боги всемогущие! Леон, ты просто ходящая библиотека. Хоть раз подыграй мне и сделай вид, что не знаешь. Я так извернулся, думал ты не смекнешь, эх! – добродушно пожурил друга Готфрид.

– Похоже, Беатриче нравится этот образ, – заключил Леон.

Готфрид опасался, что Леон раскусит в образе радианта намек на Чернобурку, ведь судя по всем у, радиант принимал облики, выуженных из мыслей Готфрида. Тем не менее, умышленно или же взаправду, но Леон ничего не подозревал. Желание Готфрида сбылось, ибо порой всепроникающее понимание Леоном сути вещей, пугало. Готфрид решил, что это он видит во всем теперь цинийку, та занимала все его мысли и ее лицо не выходило у него из головы, уютно устроившись там как у себя дома.

– Беатриче, тебе нравится твое имя? – поинтересовался Готфрид, но радиант никак не отреагировал, девчушка лишь покружила вокруг, а потом уселась к рыцарю на плечо, болтая ножками.

Дверь в дом распахнулась так резко, что Готфрид чуть не подпрыгнул. Заскочив внутрь и совсем позабыв, что дети спят, Зотик выпалил:

– Деваха ваша убегла! Или я не знаю куда вы ее там заныкали, идите смотрите сами.

– Да ну! – воскликнул Готфрид и выскочил на улицу, следом за ним поспешил и Леон.

Беатриче так и сидела в воздухе, несколько секунд болтая ножками, не замечая, что под ней уже и опоры нет, а приметив, поспешила за Готфридом.

– Точно тут оставили? – уточнил Зотик, стоя у дерева, к которому пришли рыцари.

– Точнее некуда.

– Другие на месте, – доложил Леон, проверив разбойников.

– Сейчас я мужиков позову, да и отправим этих в петлю, пока и они не убегли. Хрен с ней с бабой этой, авось от страха поумнела враз, коли сообщников оставила. Покараульте покамест этих. – распорядившись, Зотик ушел, молотя в двери хат и созывая народ, засвидетельствовать казнь пойманных разбойников.

Дождь практически прекратился и уже лишь чуток накрапывал, но все небо оставалось затянуто тучами, даруя ложное чувство позднего вечера.

– Ты ее отпустил, Готфрид. Она же головорез и видимо не мелкого пошиба, раз розыскные грамоты шлют. Не хочу и не буду читать тебе мораль, ты взрослый человек и я уважаю тебя, я всегда на твоей стороне. Только объясни мне – зачем? Ты обманул Зотика и спас ее от петли, так зачем еще и освободил?

Побег Лисы удивил простодушного Зотика, но не Леона. Рыцарь знал, что пленников повязали так крепко, что такие узлы проще разрезать, чем развязать. Тем не менее, у дерева, где оставили Чернобурку, веревок не обнаружилось. Очевидно, Готфрид сделал это для того, чтобы не вызывать лишних мыслей у Зотика и противоречий с прежней легендой о том, что она в банде на вторых ролях. Так все могло сойти за то, что она выпуталась сама, ну, а отсутствие веревки уже можно додумывать самому, но Зотик не из мыслителей. Произошедшее логично складывалось с защитой цинийки Готфридом в разговоре с Зотиком, однако итог Леона удивил, ведь тот искреннее полагал, что Готфрид достиг цели еще в застольном разговоре.

– Смешно прозвучит, особенно от меня, но она запала мне в сердце. Я в ней увидел, как бы дико это не звучало – родственную искру.

– Даже и не знаю, что думать теперь об этих словах, ведь мы всегда считали друг друга братьями, а тут, ты говоришь о близости к преступнице.

– Не бери в голову, просто поверь. Когда ей грозила смерть все, о чем я мог думать так это о том, как уберечь ее от гибели. Да, я этого добился, но не тут-то было. Стоило мне представить, как ее оголят на виду у мужичья и будут хлестать плетью, а потом еще и тронут раскаленным железом… я не смог ничего с собой сделать. Пусть у альвов и не остается шрамов, но я не мог позволить сделать с ней такое. Клянусь тебе, мой друг, со мной такое впервые. Прости мне это безумие.

Леон неохотно усмехнулся, а затем глубоко вздохнул.

– Скажу откровенно, – я не никогда не предполагал, что из нас двоих ты будешь первым.

– Первым? – переспросил Готфрид, потирая колючий подбородок, Беатриче повторила этот жест за ним, потирая крохотной ручкой свой подбородок.

– Да, через тебя прошло столько женщин, что я и не думал, что ты сможешь вот так вот взять и влюбиться как мальчишка. Мне всегда казалось, что это как будто не для тебя, что ли.

– Поверь, Леон, ты у меня с языка снял эти мысли! Я ведать не ведаю, что в ней черт подери такого! Даже не знаю, веришь ли ты мне, но меня тянет к ней так, что сил нет сопротивляться, клянусь наследством отца! Все эти годы воплощением любви для меня был стон и треск крепостных стен, что хрустят как сухой хворост в костре и раскалываются подобно ореху, под ударами будоражащих кровь выстрелов требушета. Я испытывал любовь к музыке, мелодию в которой составляли крик вошедших в раж воинов, звон мечей и топот копыт, разбавляемых ржанием и сопением лошадей. Моя любовь – сражение, лишь в нем я чувствовал себя живым, хотя в два счета мог оказаться мертвым. Теперь же, моя любовь и любовь ли, принадлежит женщине, а ратному делу придется примерить на себя роль любовницы.

– Что ж, я рад за тебя и искренне надеюсь, что все это всерьез, а не однодневный роман, – Леон обнял друга, похлопав по спине. – Только обещай мне, что сам не станешь разбойником, ты же рыцарь в конце концов.

– Даю слово! – ответил на шутку друга Готфрид и они оба посмеялись.

От Готфрида не укрылась тревога Леона, который хоть и поддержал друга, но был крайне обеспокоен тем, что тот сделал. Готфрид испытывал крайне удушливый дискомфорт от того, что Леону придется хранить эту тайну. Леон делил мир на черное и белое, Готфрид же после потери родителей, а затем скитаний по улицам, уже и забыл о существовании таких цветов, его мир состоял только из полутонов и смешанных красок. Готфрид не считал, что в своем мировоззрении прав он или Леон, он просто констатировал их разницу во взглядах и только. Ему лишь оставалось гадать, с каким трудом и внутренней борьбой его другу далось произошедшее. Но как говорится в иных сказках и присказках: «Победила дружба». Дружба, которую Леон ставил превыше принципов, обетов и прочего.

***

Пленников провели под накрапывающем дождем по грязи, к плачущей сосне, дали право на последнее слово, а потом все закончилось. Последним словом одного из разбойников, стало одно из самых распространенных в Астэриосе ругательств: «Паскусакары!», обращенное к эквиларам. Второй попросил прощение у матери, а третий от страха потерял дар речи и так ничего не сказал, лишь надул в штаны. Разбойники украсили собой одинокую сосенку в поле, покачиваясь на ее ветвях. После не самого воодушевляющего зрелища, рыцари обратились к записке от призраков. Та действительно была нацарапана кровью на клочке дубленой кожи. Характер царапин указывал на то, что сделаны они были чем-то вроде когтей, но никак не ножом, как предполагал Готфрид, который безо всякой брезгливости распробовал на вкус кровь с послания, ожидая, что это будет вино. Зотик попутно подготовил к ночной вылазке три отличных одноразовых факела, такие горят в любую погоду. Эквилары вернулись в дом и за сном скоротали время перед ночным походом. Легкая как мысль и крохотная как новорожденный котенок, Беатриче спала на груди Готфрида, а может она просто имитировала сон, кто их разберет, этих загадочных существ. Как и было велено, Арина разбудила мужа к полуночи, когда люди уже заперли дома, закрыли все окна ставнями и заложили их досками. Мужчины с досадой обнаружили, что накрапывающий дождик не утих, но лишь разошелся, вновь обернувшись грозой. Проливного ливня, к счастью, уже не было, но дождь есть дождь. В конце концов, рыцари зря что ли сушили полдня свои вещи? Зотик одел частично распущенную кольчугу, опоясался охотничьим ножом и топориком. Водрузил на голову конусообразный формы шлем, вооружился дубиной и оберегами. При оружии и кольчуге, здоровяк Зотик выглядел еще крупнее, напоминая заправского племенного воина атабов.

– Зотик, тебя кто в темноте увидит, сам призраком станет! Ума не приложу, чего ты так перепугался хутора этого. – заметил Готфрид, любезно отказавшись от оберегов, предложенных рыжеволосым другом.

– Посмотрю я на вас, когда сами увидите это бесовство. Призраку дубиной по башке не врежешь как негодяю какому, верно я говорю?

– Верно, но помимо оберегов, ты и в кольчугу нарядился, думаешь от призраков спасет?

– Эт самое, яж грил уже, вдруг там и не призраки, а леший какой или иное чудище? Да и не пристало мне по лесу ночью налегке шастать. Призраки-призраками, а хищники на охоту по ночам выходят.

Леон поблагодарил Зотика и одел один из оберегов, не то из вежливости, не то и правда на всякий случай.

– Да помогут нам Лучезары! – выдохнул Зотик и вышел в ночную тьму.

– Ну и темнотища! Да уж – глушь есть глушь. – посетовал Готфрид.

– Чем ночь темней, тем ярче звезды, – в своем обычном, романтическом ключе ответил Леон, а затем взглянул на небо. – Но не сегодня, увы.

Все небо затянули грозовые тучи, не видно ни луны, ни звезд. Спрятав голову в капюшонах походных плащей, эквилары и староста Луковок оседлали лошадей, зажгли факела и покинули деревню, направляясь на запад, к графскому хутору.

– Слыхали? – прошептал Зотик, обернувшись к друзьям с дикими глазами.

С хутора доносилось протяжное завывание, весьма жуткое, неприятное, потустороннее и давящее как мешок с овсом, что положили на грудь, затрудняя каждый вздох. Рыцари молча кивнули, поерзав в седле. Лес озарила вспышка молнии, а над головой вновь кто-то замолотил в небесный барабан или же катал горы, ассоциации у друзей были именно такие. Деревья и кусты качало из стороны в сторону порывистым ветром. Тут и там мерещились тени, слышались странные звуки, обыденные днем, но холодящие кровь ночью. Атмосфера выдалась та еще: ночь, лес, гроза и трое мужчин с факелами, пробирающимися к усадьбе с призраками, завывающей на всю округу. За пределами деревни стало темно как в колодце и так же сыро. Лишь где-то в глубине леса изредка едва мерцали радианты. По крайней мере путникам хотелось верить в то, что это они.

– Свезло же нам, Леон, в один день столько событий: шайка разбойников, радиант, теперь еще и это, – заметил Готфрид.

– Трудно с этим не согласиться, мой друг.

– Страшно?

– Скорее неприятно и тревожно, но я же с вами, вместе не страшно, но жутковато должен признать.

Беатриче расположилась меж ушей Диата, как меж двух черных гор.

– Зотик, а ты вот приведений боишься, а радиантов нет?

– Энти летучие чудесатики сызмала нам повсеместно встречаются, а призраки что?

– И то верно.

По мере подъема на хутор, завывание становилось все сильнее и от того ныло в животе при мыслях о том, кто и ли что может издавать такие звуки. Пламя металось на кончиках факелов как разъяренный бык в горящем загоне. Порывистый ветер и дождь усердно корпели над тем, чтобы бастион света созданный факелами пал. Сродни последним защитникам бастиона, не желающим опускать руки и сдаваться, пламя факелов рьяно разрывало в клочья окружающую тьму. Отбрасываемые пламенными защитниками света, тени искажались и вились как кривые, запутанные корни деревьев, отступая и растворяясь в чернилах кромешной тьмы.

– Твою ж мать! – выругался Готфрид, шарахнувшись и чуть не подскочив прямо на лошади.

Справа от рыцаря возвышался трехметровый гриб, в его ножке были вырезаны кровоточащие глазницы и рот. Широкая шляпка гриба была искромсана и лохмотья мякоти безвольно повисли на волокнах вокруг ножки как застывшие слезы. Леон молниеносно выхватил меч и замер, напрягшись, как сжатая до предела пружина.

– Эта овца чумная тут так и стояла, значится приехали. Под грибом энтим каждый день мы оставляем корзину со съестным. Когда приносим новую, в старой уже ничего нет. – пояснил Зотик, освещая факелом землю вокруг гриба.

У ножки гриба сравнимой по толщине со стволом обычного дерева, на траве и правда лежала пустая корзина. Троица поднялась выше по холму и перед ними открылся густо поросший травой двор усадьбы. Сердце всех троих юношей пронзила стрела ужаса – перед ними предстал двор, заполоненный фигурами в черных балахонах. Особенно впечатляли головы фигур – бычьи черепа, с горящими кроваво-красным светом, глазами. В костлявых руках одни из них держали косы, а другие, вилы. Сверкнувшая молния осветила весь двор, лишь приукрасив развернувшуюся картину ужаса, показав, что фигур в черном на самом деле куда больше, они заполонили собой весь двор. У некоторых из них не горели глаза и потому они скрывались под вуалью тьмы. Воображение предательски представляло, как фигуры без горящих глаз бесшумно двигаются в темноте, замирая лишь под вспышку молний. Помимо этого, сама усадьба ужаса внушала не меньше. Весь фасад покрывали светящиеся во тьме кроваво-красные надписи и руны на незнакомом языке. Окромя надписей, имелось тут и множество «порезов» – красные росчерки, из которых сочилось нечто багряного оттенка. Сам дом не иначе как кровоточил. Довершал картину жуткий вой, доносящийся из поместья, точно это и не поместье вовсе, а некое чудовище, лишь притворяющееся домом.

– Паскусакара, я чуть язык не проглотил, – прошептал Готфрид, впечатленный увиденным.

– Спору нет, пугает будь здоров, – совладав с эмоциями, согласился Леон, не отрывающий глаз от фигур.

– Я чуть кучу не сделал, – голос Зотика скатился по склону ужаса в тревожный шепот, очевидно тот не находил себе места от страха. – Я хоть и видал уже это, пугает как в первый раз! – тыкая пальцем в сторону дома, добавил староста Луковок.

– Это и есть пугала?

– Да, те самые, о которых я вам молвил, – пояснил Зотик и спешился, привязывая лошадь к покосившейся, но все еще стоящей ограде.

– Обратите внимание, из трубы валит дым, – заметил Леон во время очередной вспышки молнии, пока Готфрид напряженно всматривался в фигуры, пытаясь понять, двигаются ли те в темноте.

Очевидно, раньше во дворе усадьбы располагался цветущий фигурный сад, с беседками, фонтанами и статуями, по нему прогуливались благородные господа, ведя куртуазные беседы под сенью листвы. Ныне же, ротонду-беседку подобно змею обвил плющ, а фонтан из мрамора оброс мхом и грязью. У фигуры танцующего лисенка (судя по хвосту), расположившейся в центре фонтана, не было головы. Вместо нее, кто-то водрузил на статую человеческий череп с горящими глазами. Эффект от пугал видимо должен был заставить чужаков повернуть вспять и убежать сломя голову ни о чем не думая от страха. Не слезая с лошади, Леон снял с плеча лук и подгадав момент, во время вспышки молнии выстрелил в косу, удерживаемую одной из фигур в черном. Коса упала в траву, а зловещая фигура даже не шелохнулась. Не искушая судьбу, а потому прикрываясь щитом, Готфрид подошел к ближайшему пугалу и врезал мечом по вилам, направленным на рыцаря. Тот же эффект, что и с первым пугалом. Тогда Готфрид смело подошел к пугалу в упор, глядя в глазницы бычьего черепа. Те пылали красным светом. Рыцарь ухватился обеими руками за рога и оторвал череп, обнаружив внутри обычную свечу. Леон проделал то же самое со своим пугалом, попутно расстегнув черный балахон пугала. Внутри оно ничем не отличалось от своих безобидных собратьев с сельских полей. Массивную, угрожающую форму придавала солома, а оружие крепилось веревкой к деревянному каркасу.

– Похоже на… стекло или красный янтарь, – заключил Леон выковырнув из глазницы прозрачный камень красного цвета, именно он и придавал свету от свечи внутри черепа кровавый оттенок. – Будучи внутри черепа, свеча защищена от ветра и дождя, умно, ничего не скажешь.

Осмелев от такого расклада, Зотик снес с пути одно из пугал своей дубиной. Балахон разорвало, и фигура под ним податливо рассыпалась на комья соломы и деревяшки.

– Ничего необъяснимого и даже не дивь, но нужно отдать должное – чертовски изобретательно. Достаточно, чтобы напугать до сердечных коликов любого. – Вынес свой вердикт Готфрид. – Я же говорил, призраки не распивают винцо, Зотик. Кто-то вам голову морочит и сейчас этому кому-то мы зададим хорошую трепку.

– Глядите! – в ужасе выкрикнул Зотик, указав на окна второго этажа, а голос его свидетельствовал о скоропостижной гибели доселе обретенной смелости.

Юноши увидели в высоком окне согбенную фигуру в черном балахоне, ростом под три метра. Длинные пряди черных волос покрывали ее как плащ и тянулись за ней следом, что сопровождалось почему-то гремящим звуком, на фоне завывания, что слышалось даже в Луковках. Существо сжимало и разжимало похожие на кинжалы когти. Внезапно оно остановилось у окна, повернулось и вперилось замогильным взглядом прямо на бесстрашную троицу. У существа были поменяны местами глаза и рот. Неестественно большие, матово-черные глазницы располагаясь там, где у людей был рот. Подо лбом существа расположился сморщенный рот. Зотик от испуга громко пустил ветры и попятился, повалив многострадальную ограду, к которой привязал своего коня. Эквилары инстинктивно прикрылись щитами, ожидая чего угодно. Одно дело ряженые пугала и совершенное другое существо, способное двигаться.

– Готфрид, – позвал друга Леон.

– Да?

– Ты заметил? Лошади никак не реагируют. – животные загодя чувствуют опасность, даже от хищников.

– Ты прав! – рыцарь вдарил по собственному щиту Корвусом, привлекая к себе внимание твари в окне, а затем сам скорчил жуткую гримасу, хотя и испытывал страх, но перед друзьями не желал выказывать этого. То же самое касалось и Леона.

Беатриче описала круг вокруг головы рыцаря, глядя на его все еще перекошенное лицо и судя по жестикуляции, хихикая.

– Зотик, это все не взаправду. Нас пугают, но никаких призраков тут нет! Пора покончить с этим фарсом. Идем, нам нужна твоя помощь. – произнес Леон и отправился к парадному входу. Подергав ручку дверей и ничего не добившись, юноша отошел от крыльца, чтобы снова взглянуть на жуткую фигуру в окне.

– Ага, иду-иду, – поправляя шлем на голове и поднимаясь с травы, вымолвил рыжий великан, не отрывающий глаз от чудовища.

Черная фигура отошла от окна и скрылась в кустистом мраке усадьбы. Все окна усадьбы были разбиты, но рвать плащи влезая через них, Леон не хотел. Готфрид подошел к стене и провел пальцем по светящейся красным светом линии. Яркая субстанция осталась на перчатке и продолжала светиться. Поднеся ее к носу, юноша принюхался.

– Не имею ни малейшего понятия, что это, но могу сказать однозначно, что это не кровь, – заключил Готфрид.

– Покажем, что мы их раскусили и ничуть не боимся. Ломай дверь, Зотик. – распорядился Леон. – Полагаю кто бы тут не осел, он или они, пользуются другом входом, но мы пойдем прямо в лоб.

Рыжий верзила взял разбег и уже собирался врезаться в парадные двери, как Леон его внезапно остановил.

– Стой! Не так, не то залетишь внутрь, а там я погляжу весь пол в коварных сюрпризах. – Леон заглянул внутрь через разбитое окно и увидел кое-что неприятное.

Готфрид последовал примеру друга и сунув в окно факел, осторожно заглянул внутрь, сквозь щерившееся зубами осколки рамы. Рыцарь присвистнул. Беатриче подлетела к его лицу, внимательно наблюдая за выражением, ее определенно интересовало как он издал этот звук. Весь пол холла напротив дверей и разбитых окон устилал жестокий орнамент из медвежьих капканов. Такие мощные капканы в два счета раздробят человеческие кости.

– Используй дубину как таран.

– Угу, – согласно кивнул Зотик и ухватив поудобнее свое оружие, вдарил ей по двери.

– Тук-Тук! Эй, завывашки, отворяй вороташки, пришли ваши череповскрывашки! – подняв голову, дерзко прокричал Готфрид в окна второго этажа, чувствуя уверенность в своих силах.

Эквиларам стало ясно, что в доме обжился ушлый тип или даже группа типов, крайне смышленых и решивших красиво жить за счет простоватых селян. Уж на заурядных разбойников все увиденное никак не тянуло. С третьего удара, левую дверцу вообще снесло с петель, а правая повисла на одной, жалобно скрипя.

– Осторожнее! Прошу, смотрите под ноги и по сторонам. Кто знает какие еще ловушки нас тут ждут. – предупредил Леон и факелом указал на капканы сразу за дверью.

Зотик своей дубиной растолкал капканы, так, чтобы можно было войти внутрь, те зловещи щелкали, как металлические твари, состоящие лишь из зубастой пасти. Как-ни странно, внутри поместья завывание слышалось тише, сменившись гулом, доносящимся из самых потаенных глубин зловещего дома. Холл встретил незваных гостей кроваво-красной надписью на стене: «Вас смерть всех ждет!», написанной на альвийском языке, светящейся в темноте субстанцией. Крестьяне не умели читать, очевидно, что надпись предназначалась для тех, кто умел. За окном громыхнуло и весь холл на мгновенье вспыхнул в черно-белых тонах. Во время этой вспышки, юноши увидели, что на огромной люстре под потолком мирно покачивались в петлях скелеты без костей рук и ног. Стены украшала драпировка из красной атласной ткани и картины, хоть и покосившиеся, но все еще поражающие своей красотой, как тоскливое и молчаливое напоминание о былых днях. Местами драпировка была грубо обрезана, и Готфрид вспомнил, что видел режущие глаз дорогие ткани как занавески в паре хат на деревне Зотика. Рыцарь усмехнулся мужицкой простоте, ведь любая из висящих тут картин стоила в десятки раз дороже, но селяне позарились на тряпки, не иначе как жен своих порадовать, а может, даже и с подачи последних.

– Полгода назад говоришь граф помер? Что ж, или у почившего графа извращенные вкусы или этих скелетов повесили тут уже после его смерти. – рассудил Готфрид, почесывая подбородок.

– Это место знавало лучшие времена, – произнес Леон, пораженный осколками той роскоши и красоты, что сохранила усадьба.

Даже в столь унылом виде, поместье сохранило частичку былой красоты. Сквозь разбитые окна хлестал дождь, заливая затоптанный грязными сапогами паркет. Чудовищная роскошь, пришедшая в провинции из королевской столицы, где знать взяла себе эту необычную моду – выстилать пол оригинально подобранными дощечками из различных пород деревьев, естественно, преимущественно Линденбургских. Сине-золотые занавески развевались в окнах как знамена, там, где они еще остались разумеется. Резкие вспышки молний придавали этому миру кромешной тьмы объем и рельеф, выхватывая из бездны ночи коридоры и элементы интерьера, завешенные серой тканью. На втором этаже кто-то неспешно шагал, скрипя по паркету и шаги эти сопровождались звенящим грохотом. Запустение столь некогда прекрасного дома, пробуждало меланхолию и тоску, лишний раз напоминая о том, что все в этой жизни рано или поздно увядает.

– Разделимся? Если пойдем вместе, то можем упустить того, кто тут обжился, – выдвинул предложение Готфрид.

Зотик испуганно замотал головой.

– Пожалуй, что да. Осмотрим для начала первый этаж. Как закончим, встречаемся тут же и идем на второй. Зотик, оставайся тут, чтобы нам никто не зашел в спину, а заодно и не сбежал через парадный вход.

– Может я с вами, а? – взмолился рыжий великан, теребя оберег на шее.

– Исключено, тылы открытыми нельзя оставлять, это азы тактики, мой друг. Просто карауль холл и никуда не ходи. – пояснил Леон.

С Розалиндой наготове, Леон отправился в правое крыло усадьбы, а черные крылья Корвуса потянули Готфрида в левое крыло. Беатриче сидела у него на плече и сейчас рыцарь был как никогда рад ее компании – всяко не один.

– Ну что мелкая, страшно?

Медуза неопределенно поднялась с плеча и снова опустилась на него, а Готфрид шарахнулся от нее с непривычки.

– Хватит без конца менять облик! Верни прежний, мне он по нраву. Ты думаешь я бы дал медузе имя Беатриче? Тебе бы в этом облике больше подошло другое прозвище, например – чудище морское.

Радиант покорно принял прежний вид, серой девчушки, с плавающими волосами и бирюзовыми бусинками глаз. Готфрид держал в одной руке факел, а в другой меч. После вспышек молний, он ощущал себя чуть ли не слепым – так хорошо все становилось видно во время них и до столь крохотного островка света, сужалось после. Готфрид обратил внимание на то, как сильно вытоптан пол, причем башмаками разного размера. Занавески развевались как паруса у него на пути, а ветер выл точно прокаженный волк, заглянувший в глаза безумию. Капли дождя залетали в окна подобно брызгам волн, разбивающихся о борт корабля. В воздухе стоял густой и сладковатый запах какой-то пряности и по мере углубления в темные недра усадьбы, этот запах лишь усиливался. Вдоль стен напротив окон стояли скульптуры и рыцарские доспехи. Большая их часть конечно завешена тканью, но с некоторых экспонатов она сползла на пол. Сердце рыцаря замерло и даже Беатриче встала в полный рост на плече Готфрида, когда один из экспонатов, завешенный белой тряпкой сделал шаг вперед и встал прямо на пути юного рыцаря. Готфрид лишний раз напомнил себе о том, что все это розыгрыш, никаких призраков тут нет и быть не может. Ветер трепал грязную ткань на ожившем экспонате, скрывая силуэт под ней ее. По видимой части поножей, Готфрид определил, что перед ним некто в латах. Силуэт сделал шаг вперед, за собой он волочил тяжелую алебарду, безжалостно скребущую и без того натерпевшийся паркет.

– Шутки в сторону, любители стращать, ваши игры закончились. Предупреждаю на словах, затем предупреждаю мечом, ясно? – с вызовом бросил Готфрид.

Угрозы рыцаря разбились о надвигающийся силуэт как волны о многовековые скалы. Гром и молния пришли ему на помощь. Во время очередной вспышки, Готфрид увидел, как просвечивает ткань, обрисовывая силуэт рыцаря. Выждав пару секунд, Готфрид пустил Корвуса в ход и лезвие его меча стремительно ринулось сквозь тьму, отражая на себе языки пламени факела. Готфрид не хотел убивать зарвавшегося в своих играх человека, а потому направил удар в плечо. Увы, ожидание вдребезги разбилось о рифы реальности, а реальность была такова, что Корвус хорошенько вдарил по латам и от тех со звоном отпала латная рука – полая внутри. Оставшейся рукой силуэт волочил за собой алебарду и в ответ на выпад Готфрида, он пустил ее вход. Лезвие секиры просвистело сквозь Беатриче и впилось прямо в картину, разорвав полотно и застряв в стене. Готфриду удалось вовремя наклониться. Былую спесь как рукой сняло, ведь если в латах никого нет, то с кем же приходится иметь дело? Готфрид сделал новый выпад, но на этот раз не мечом, а факелом и поджог ткань на мрачной фигуре, еще недостаточно намокшую. Это была его последняя надежда на то, что сейчас все встанет на свои места, а жуткий противник окажется просто одноруким. Готфрид еще не осознал, что будь внутри лат кто-то, как он смотрел сквозь ткань, застилающую шлем? Игривое пламя быстро разбежалось по всему полотну, но силуэт под ним вместо того, чтобы выказывать страх, метаться из стороны в сторону или скинуть с себя полотно, как ни в чем ни бывало дергал древко алебарды на себя. Готфрид развернулся и рванул обратно в холл. Перепуганный топотом шагов, Зотик встретил его с дубиной наперевес, готовый смять в лепешку.

– Это я, смотри не зашиби! У тебя есть лишний оберег? – отдышавшись, поинтересовался Готфрид.

– Оберег? Зачем, нам же голову морочат и никаких призраков нет… – Зотик отложил дубину и тут увидел через плечо друга нечто отчего тут же попятился.

По коридору шел пылающий рыцарь, волочащий за собой по полу алебарду. Тут с противоположной стороны прибежал Леон, с крайне разочарованным выражением лица, на котором читались остатки быстрых, холодных поцелуев страха.

– Не помогает твой оберег, Зотик, – с досадой сообщил Леон и тут тоже заметил рыцаря, одетого в языки пламени. – Нас берут в клещи! – Леон указал назад и с лица Зотика пропал привычный румянец, а лицо Готфрида приблизилось к извечной бледности Леона.

С восточного крыла усадьбы по коридору плыл не иначе как – призрак! По крайней мере если опираться на собирательные образы из различных баек, да сказок. Мигающий фиолетовый человеческий контур, размытый до того, что человеческий силуэт в нем можно было опознать лишь с трудом. Силуэт, внутри которого угадывались десятки наслаивающихся гримас и узор костей, плыл над полом, а контуры его рук и ног размывались полностью, походя на обрывки одежд.

– Меч его не берет, я пробовал, – сообщил друзьям Леон, глядя на призрака.

– Не сдюжить нам с ними хлопцы! Надыть упердывать отседова пока могем! За себя не страшно, семью оставлять не хочу! – запаниковал Зотик, признавая полное поражение перед ужасами усадьбы.

– Ты давай беги, а мы остаемся и разберемся со всем до конца, – твердо произнес Леон, похлопав по плечу старого друга.

Готфрид с неуверенностью взглянул на Леона, в глазах того читался какой-то безумный, юношеский азарт. Может быть, именно так и выглядела смелость, а может и нечто иное, Готфрид не знал.

– Тьфу ты, едрена вошь! Вот же встряли между водкой и закуской – не брошу я вас хлопцы! Или вместе бежим или вместе остаемся! – хоть и с досадой, но высказал свое решение Зотик.

– За мной! – скомандовал Леон и метнулся на главную лестницу в холле, раздваивающуюся на половине.

Под тяжестью незваных гостей заскрипела лестница. Троица влетела на второй этаж, рыцари поспешили затеряться в первых попавшихся на глаза комнатах. Пряный запах стал еще сильнее, равно как и гул, с улицы слышимый как завывание. Похоже их никто не преследовал и все трое осторожно вышли в коридор западного крыла усадьбы. Вокруг никого, лишь занавески хлопали на ветру у разбитых окон. Леон повел за собой друзей по озаряемым вспышками коридору, в сторону главной лестницы. Небо снаружи задыхалось в натужном кашле, не иначе как захворавшего бога. Леон осторожно выглянул за перила, глядя на первый этаж. Полый рыцарский доспех стоял на месте и дымил, ткань полностью сгорела, а фиолетового призрака нигде не было видно.

– Каков план? – поинтересовался Готфрид, он был уверен, что у Леона есть план, иначе зачем оставаться в усадьбе.

Леон вообще всегда слыл башковитым и умел быстро придумывать что делать в подобных, нестандартных ситуациях и при всем при этом, терялся в заурядных.

– Я… – начал было рыцарь, но его прервала Беатриче, взлетев с плеча Готфрида и тыча пальцем за спины юношей.

Все трое обернулись и обомлели. Они сейчас находились в холле расходящимся двумя коридорами, аналогично первому этажу. Именно тут и ходило ужасное нечто в черном балахоне и это самое ужасное нечто, сейчас стояло в другом конце коридора. В усадьбе были высокие потолки, под три метра. Существо в черном достигало своей немыслимой головой почти самого потолка. В руках оно сжимало косу с красным лезвием, светящимся в темноте. Когда оно двинулось на юношей, они поняли, что за звук слышали ранее. В кончики длинных ниспадающих до пола черных волос были вплетены человеческие черепа. Они волочились следом за существом и гремели. Левую руку ужасное создание вытянуло вперед, указав когтем на людей.

– Курва! Тута одни чудища, да призраки кругом! – взревел в ужасе Зотик.

– Что-то тут не сходится, друзья, но не пойму, что именно, – задумался Леон, терзаемый размышлениями, странно-спокойный в столь напряженный момент.

– Сейчас не лучшее время для раздумий, – подчеркнул Готфрид, запихивая факел меж подсвечников длинного канделябра и беря в освободившуюся руку щит.

– Существам такого толка нет резона прибегать к ловушкам и уловкам, в этом просто нет смысла, и все же, мы натолкнулись на массу пугал и ловушек. Почему? – продолжал рассеяно рассуждать Леон, а чудище с каждым ударом сердца все приближалось.

Как будто подыгрывая словам Леона, прямо из паркетного пола за спиной юных борцов с приведениями поднялся искаженный, длинный силуэт, мигающий фиолетовым оттенком – призрак, встреченный на первом этаже. Порождение потустороннего мира отрезало путь к отступлению в западное крыло усадьбы и к лестнице одновременно. Выбор теперь был невелик: сигать в окно или сражаться с чудищем впереди. Никто из здесь присутствующих не желал, чтобы его коснулся призрак. Хотя никто толком и не понимал, что произойдет, если это случится.

– Вперед! – скомандовал Леон и ринулся навстречу чудищу в балахоне и подальше от призрака, друзья последовали за ним.

Леон на бегу швырнул в существо с косой факел и достал из-за спины щит, но он и не потребовался. Увиденное, когда факел подлетел к существу дало понять, что уж чего-чего, а косы опасаться не стоит. До этого в темноте удалось разглядеть лишь светящееся лезвие, но не древко. Когда же Леон метнул факел, то сразу приметил, что длина древка просто не позволяет орудовать косой как оружием в узком коридоре. Все, что мрачная фигура могла сделать своей косой так это попытаться нанести рубящий удар сверху и только. Леон рубанул чудище в балахоне, которое завидев рыцаря дало слабину и начало пятится точно испуганный зверь. Розалинда столкнулась под черной материей балахона не с плотью, а судя по звуку и ощущениям от удара, – чем-то деревянным. Чудовище пошатнулось, ойкнуло самым простым, земным и весьма писклявым голосом, после чего рухнуло на пол. Все трое друзей просияли враз. Даже несмотря на то, что призрак за спиной никуда не делся – напротив, он плыл в воздухе по пятам. Леон начал колоть мечом в рухнувшую фигуру.

– Ай! Эй-эй, полегче медуза ты ядовитая, убьешь же! Ну приблуда, обожди у меня, вот сейчас арбалет возьму и твоя река пересохнет! – прорычал странный женский голос из-под груды черных тряпок, а через пару секунд оттуда вынырнула какая-то карлица и умчалась прочь от рыцарей в единственно возможный для отступления коридор.

Леон подхватил упавший на пол факел покуда огонь не решил расширить свои владения. Быстро осмотрев тряпье, рыцарь нашел то, что искал – маску и ходули, за счет которых существо имело высокий рост. Тут же была и коса, лезвие светилось, судя по всему, за счет той же субстанции, что и рисунки на фасаде дома.

– А с энтим что делать-то? – осведомился Зотик, тыча дубиной в приближающегося призрака.

– Потом разберемся, сейчас найдем беглянку. Надо выяснить, что за балаган тут творится. Щиты наготове! – скомандовал Леон, держа в голове слова девушки об арбалете.

Трио охотников за приведениями отправились по следу той, кто искусно изображал трехметровое чудище. Забавно, что актриса играющая роль призрака-гиганта сама ростом не отличалась. Запах загадочной, пряной специи, казалось бы, просачивался отовсюду, щекоча ноздри и густо обволакивая горло. Шаг за шагом группа миновала комнаты для прислуги, в спешке уронив какие-то вазы и статуэтки, подбираясь не иначе как к хозяйским покоям – главному источнику гула. На пути им встретился обеденный зал, в которой явно творилось что-то необъяснимое. Ворвавшись туда с мечами наготове, рыцари поняли, что этой ночью нужно внимательнее смотреть под ноги, чтобы ненароком не пнуть собственную челюсть куда-нибудь откуда ее потом будет тяжело достать. Почти всю площадь зала занимал огромный агрегат с множеством труб, пышущий паром и без конца гудящий утробным шумом. Цилиндры соединялись меж собой трубами и котлом, нагреваемым в печи. Но даже не это стало самым удивительным, а та троица, которую застали в зале друзья. Спиной к рыцарям стояло гуманоидное существо, – склизкое, густо покрытое иглами в объеме, ничуть не уступающим ежам. Чуть приподнявшись на задних лапах, существо водило в воздухе мордой схожей с мордой рыбы-меча. Сильно удлиненное рыло, образованное предчелюстными костями, имело форму заостренного меча, уплощенного сверху и снизу. На другом конце комнаты, за бочками и мешками прятался испуганный старичок столь добродушной и хрупкой наружности, что сразу возникал вопрос, – а он вообще тут делает? Рядом с ним, за ящиком с какими-то травами, пряталась самая настоящая шэба, поспешно заряжающая арбалет. Теперь стало ясно отчего девушка игравшая роль чудища, не отличалась высоким ростом и имела странную манеру речи, наполненную эпитетами, связанными с морем, дело в ее расе.

«Ловушки, призраки, таинственный агрегат, шэба, старик, а теперь еще иглач – клянусь честью, я теперь не знаю, что и думать о деле с кабаном, коли просьбы Зотика оборачиваются вот так!» – пронеслось в голове у Леона.

«Шэбы, – одна из пяти «темных» рас, созданная Монолитами, а не Лучезарами. Они создавались в противовес буорам, (тэрранам на альвийском), творениям богини Маразедан. Как буоры правили в подземельях, пещерах и горах, так шэбы царствовали в подводном мире. Существа эти были не выше метра ростом, вытянутой рыбьей мордой и тремя глазами. Шэбы не имели волос на теле и голове, их тело покрывала чешуя, а голову же, обрамляли необычной формы, похожие на кораллы, костяные гребни. Чешуя шэбов при этом имела уникальный узорчатый рисунок, сродни отпечаткам пальцев мортов или альвов. Стоит отметить, что размножались шэбы кладкой яиц. Эти великолепные пловцы и жители подводного мира, превосходно разбирались в морской флоре и фауне. Со временем часть из них, обнаружив способность дышать и на поверхности, покинула недра океана, став «наземниками» – так у буоров и шэбов называли тех, кто жил не в родной среде. Наземные шэбы стали непревзойденными алхимиками и целителями. Они привнесли в металлургию, ювелирное дело и архитектуру новаторские идеи и знания. Шэбов, как и представителей других темных рас, недолюбливали многие представители расы лучезарного народа. Шэбы имели универсальную дыхательную систему, позволяющую дышать как под водой, так и на суше. Что до продолжительности жизни, то в среднем, она составляла один эон» – Хазимир Зулат, заметки из фолианта тысячи дорог.

Далеко не все из шэбов могли приноровиться управляться с изделиями созданными наземными расами из-за перепончатых пальцев рук и ног. Посему, способность шэбы заряжать арбалет, восхищала Леона и Готфрида, но не так сильно, как ее мастерство управляться с чучелом на ходулях. Правда, сейчас их куда больше заботило существо, покрытое иголками, прозванное охотниками как иглач.

– Зотик! Назад! Уходи! – прошипел Готфрид.

– Меня уговаривать не придется, – согласился здоровяк и выскочил из зала в коридор.

Леон и Готфрид едва успели поднять перед собой щиты, как тварь выстрелила в них иглами из спины. В щиты замолотило градом иголок. Попадание одной такой можно сравнить с колотой раной стилета. Несмотря на обилие выпущенных игл, это был далеко не весь запас амфибии. Иглач хоть и животное, но животное крайне хитрое, желающее выжить, как и все прочие, а у юных рыцарей отсутствовал опыт сражения с такой бестией. Тут за спиной раздался хруст и лязг, а затем и крик:

– А ну разойдись хлопцы!

Как и прежде, Зотик и не думал уходить, а отсутствие столь необходимого в этой битве щита, деревенский здоровяк компенсировал весьма своеобразно – сорвав с петель дверь, Зотик нес ее перед собой как щит. Деревенский староста попер как таран на иглача, а тот, повернув голову и увидев противника, хлестнул его хвостом, вдарив как следует по двери. Иглач крепко слажен и силен, но роста в нем не более полутора метров. Используя свой недюжинный рост и массу, Зотик собирался сбить с ног животное или оттолкнуть и у него это без труда вышло. Амфибия рухнула прямо к бочкам и ящикам, где прятались двое незнакомцев. Иглач крутанул хвостом и ящики разлетелись, а бочки опрокинулись, оставив старика без защиты.

– Лови туза, мурена пучеглазая! – выкрикнула шэба, вскидывая арбалет в тот момент, когда иглач оказался к ней спиной.

Выстрелив, шэба плюхнулась на пол, но недостаточно быстро и одна из игл, пущенных в ответ амфибией, ранила ее в плечо, которому уже прежде досталось от Леона. Шэба растянулась на полу, по-прежнему наблюдая за всем, но неспособная пошевелиться. Арбалетный болт торчал из спины иглача как белая ворона среди прочих игл. По чешуе струилась синяя кровь. Иглач поднялся на ноги, и даже не думал бежать. Прикрываясь щитами, троица воинов окружила его, собираясь порубить его мечами. Они выжидали, опасаясь открываться при нанесении удара. Свой вклад внесла даже Беатриче, которая начала мельтешить перед глазами амфибии, чтобы отвлечь ее внимание.

– Зотик, вдарь-ка по нему еще, пусть потеряет равновесие, а там и мы подключимся, – предложил Готфрид.

Иглач поднял вверх голову и грозно рявкнул, как если бы обвинял высшие силы в происходящем, а затем сам кинулся на ходячую дверь. Его нос-меч пробил древесину и скользнул по кольчуге Зотика, распарывая кольца. Готфрид и Леон тут же набросились на животное. Готфрида иглач сбил с ног ударом мощного хвоста с костяными наростами, а в Леона амфибия выпустила пару игл. Рыцарь защитил лицо и торс щитом, но не успел спрятать правую руку и одна из игл впилась в запястье. Леон обмяк и выронив меч, рухнул на пол, составив компанию шэбе. Зотик тем временем рванул дверь в сторону и приложил амфибию головой о стену. Отброшенный ударом, Готфрид очутился рядом со стариком и поспешил вернуться в бой. Он перепугался за друга, но сейчас ничем не мог ему помочь. Иглач стоял прямо перед ним всего в двух метрах, спиной к рыцарю. Внезапно вырвав нос-меч из двери-щита, амфибия развернулась спиной к Зотику и выпустила несколько иголок в громоздкого противника, явно воспринимая его самым опасным. Прячась за дверью почти в свой рост от носков до макушки, Зотик был неуязвим. От отчаянья или из иных побуждений, иглач кинулся прямо к беспомощному старику, явно намереваясь пронзить того своим носом. На защиту старика встал находящийся рядом Готфрид, подставив под удар себя, вернее свой щит. Нос-меч пронзил щит насквозь, но застрял, так и не коснувшись острием рыцаря. Тут амфибию огрел по спине дубиной Зотик, да так, что та сразу рухнула на пол, стрельнув последними иголками в нападавшего. Зотика зацепило и в компании безучастно следящих за боем стало на еще одного зрителя больше.

Со лба Готфрида лил пот, руки и ноги ослабли и тряслись. Челюсти страха сомкнулись на нем, а тяга к приключениям и славе куда-то улетучилась, не иначе как сбежала самой первой, когда запахло жареным. Одно дело драться против людей и совершенно другое против бестии, о которой только слыхал от охотников и не имеешь ни малейшего понятия об ее повадках. Теперь он еще остался один на один с ней, а друзья распростерлись на полу, не подавая признаков жизни. Готфрид смутно припоминал, что иглы этой твари отравлены, но какой именно эффект оказывает яд, у него сейчас попросту вылетело из головы. Выхода не было, на плечи Готфрида легла судьба четырех жизней, ради которых он должен был выжить. К тому же, в нем закипала ярость: безудержная, свирепая и всеобъемлющая, он чувствовал, что сейчас ринется на противника сломя голову. Готфрид уже было решил, что сейчас уподобится герою и схлестнется с амфибией в последний для одного из них раз. Но его героическим планам не суждено было осуществиться. В дверном проеме откуда Зотик вырвал дверь показался черно-серая, крылатая фигура с холщовым мешком в не то руке, не то лапе. Готфрид глупо заморгал от удивления и растерянности, а крылатый уже бросил мешок и ворвался в комнату, сходу схватившись с иглачом. Амфибия растратила все иглы на спине, а потому выстрелила остатком с груди в незваного гостя. Последний повел себя необычно и просто замер. В том как он замер угадывалось нечто неестественное, словно его хватил полный паралич. Иголки, ударившись о крылатого как о стену и рухнули на пол. Крылатый отмер, его плоть и оперение вновь обрели гибкость, после чего он сразу подскочил к амфибии, ухватил ту за нос-меч одной рукой, а второй схватила за шею и свернул голову. Вот так вот просто. События сменялись быстрее, чем Готфрид поспевал за ними. Он так и стоял в ступоре, не понимая, готовится ему к драке с новым существом или же нет. Тут-то до него и дошло, что перед ним – камнеплот, дивище вычитанное в Зерзале. Камнеплота можно отнести к сумеречным расам, то есть к расам, созданным одной из прочих рас или вовсе появившимся незнамо откуда. Тут важно заострить внимание на том, что к созданию сумеречных рас не прикладывали руку ни Лучезары, ни Монолиты. Поскольку к появлению камнеплотов причастен контакт с Зерзалой, их категорировали как дивище – существа созданные или измененные путем Зерзалы.

«Камнеплоты – прирученные чтецами существа, исключительно для обслуживания и помощи хозяевам. В самом таинстве их приручения (которое как по мне и мнению моей ассистентки Айшат – больше походит на подчинение), крылось абсолютное подчинение хозяину и невозможность причинить вред существам разумным, даже по приказу хозяина. Камнеплоты это прямоходящие птицы атлетического телосложения, способные изменять плотность и вес своего тела таким образом, что уподобляются каменной скульптуре, а в своей обычной форме они способны летать» – Хазимир Зулат, заметки из фолианта тысячи дорог.

Готфрид облегченно вздохнул, покручивая в памяти безвредность камнеплотов для разумных рас. Готфриду не доводилось лично их видеть, и он почему-то представлял их невысокими уродцами, метра полтора в росте, безустанно следующими за чтецом и чуть ли не подтирающими тому зад. Этот же камнеплот какой-то вытянутый, даже худой, словно вся масса его тела ушла в рост, а потому им он не уступал человеку. Человекоподобная гримаса, – а иначе морду камнеплота и не назовешь, не выражала абсолютно никаких эмоций. Похоже, все кончено. Готфрид хотел было кинуться к друзьям и проверить как они, но у него хватило сил лишь на то, чтобы плюхнуться на пол спиной к стене. Слишком много всего стряслось за эту ночь и все пережитое нехило вымотало рыцаря. Камнеплот осмотрелся и поспешил к старику.

– Премного благодарствую хал, или правильнее сказать кай? В любом случае, вы спасли мне жизнь, а я знаете-ли очень люблю свою жизнь. – откашлявшись, произнес старик, обращаясь к Готфриду, опираясь при этом на бочку и поднимаясь на дрожащие ноги.

– Мастер, не стойте босиком, пол холодный, вот ваши тапочки, – участливо заметил камнеплот и протянул старику тапки, слетевшие с него во время всей этой заварушки.

– Благодарю Гот, – ответил старик, приподнимая сначала одну, затем другую ногу, пока камнеплот заботливо одевал на них тапочки. – Спешу отвести от вашего сердца тревогу за ваших дражайших соратников, через пару минут они смогут двигаться. Яд этого воистину мерзопакостного животного действует моментально, но к счастью, недолго.

У Готфрида голова шла кругом от всего увиденного. Он сидел и пытался как-то упорядочить мысли в той каше, что заварилась в его пытающемся думать котелке.

– Что ж, вы мои гости, хоть и незваные, а гостям принято оказывать радушный прием.

«Да уж, радушнее некуда нас тут встретили» – подумали Леон и Готфрид одновременно.

– Полагаю, нам всем нужно успокоиться и выпить чаю. Гот, будь любезен, изволь заварить. – распорядился старик. – Но прежде, уложи нашу рыбку в кровать, не пристало женщине вот так вот лежать на полу.

– Как прикажете, мастер, – камнеплот взял шэбу на руки как ребенка и скрылся в соседней комнате.

– Если вы не против, халы, я подожду вас в кабинете, – старик сильнее закутался в халат, – здесь слишком сыро и шумно, а в такую дождливую погоду мои кости ноют, требуя тепла. Как будете готовы, проходите. – старик указал на дверь.

«Что вообще сейчас здесь произошло!?» – в сердцах в мыслях выкрикнул Готфрид, еще приходя в себя.

Как старик и обещал, через пару минут, пролетевших для Готфрида как секунды, Леон, а затем и Зотик поднялись на ноги. Теперь пришла очередь Готфрида душить в объятиях двух друзей разом, прижимая их к себе.

– Как же я испугался! Вы просто не представляете! Думал, что потерял вас! Как вы!? Видали все произошедшее!?

– Видал и слыхал, – потирая оцарапанный бок под распоротой кольчугой, заявил Зотик.

– Похоже мы были в сознании, но не могли двигаться некоторое время. Невероятно, я и не думал, что мы повстречаем когда-нибудь иглача! – сказал Леон.

– Что правда, то правда! Откуда он тут вообще взялся? Они же живут на непроходимых болотах, близь пепелища. – Готфрид подошел к телу амфибии и пнул, проверяя точно ли иглач мертв. – Пришло время выяснить тайну медвежьего хутора, идемте к старцу! – добавил рыцарь и друзья поддержали его.

– Секундочку, – Леон осмотрел агрегат в центре зала, пробирки, дистиллятор и остановился рядом со столиком, где был рассыпан серебристый порошок.

– Готфрид, подсоби знаниями, подскажи, пожалуйста, как выглядит звездная пыль?

Рыцарь в черном подошел к своему светлому товарищу с маской изумления на лице, догадавшись куда тот клонит. Сняв перчатку, Готфрид коснулся кончиком пальца серебристого порошка, затем попробовал его на язык и обескураженно посмотрел на Леона.

– Это звездная пыль, Леон! Та самая звездная пыль, она же блеск, прах небес, дурман. Холера, ну конечно же, так вот откуда взялся этот пряный запах!

– Ты прав, мой друг, пришло время получить ответы на все наши вопросы.

Пройдя через анфиладу нескольких просторных комнат, подальше от гула алхимического агрегата и приторного запаха пряности, троица оказалась в просторном кабинете. Окна тут были целы, на канделябрах горели свечи и уютно щелкали дрова в камине. Старец сидел в плетеном кресле рядом с камином, закрыв глаза и умиротворенно улыбаясь. Его ноги были укрыты пледом. Кожа плотно обтягивала скелет старика, очерчивая кости и череп. В каньонах морщин, коими испещрено его старческое лицо, плескался свет, источаемый пламенем камина. Рыцари приметили в соседней комнате открытый массивный сундук, до отказа набитый златами и драгоценными камнями. Шэба находилась в той же комнате, что и рыцари, замазывала рану в плече какой-то мазью, скорее похожей на грязь. Она забивала ей кровоточащий порез. Рыцари знали, что шэбы не зашивают ран, разорванную чешую крайне тяжело зашить, нет подходящих нитей и иголок. Вместо этого они помещают в рану особую мазь, останавливающую кровь и способствующую быстрому росту новой чешуи. Леон обратил внимание на необычайно красивую чешую шебы, отливающую радужными оттенками. Он не мог припомнить, чтобы видел подобный окрас у шебов ранее. Шеба заметила, что Леон смотрит на нее и юноша поспешил отвести взгляд. Старик открыл глаза, бледно-серые, практически бесцветные, выцветшие, как и его жизнь. Даже в этом брошенном поместье осталось куда больше ярких красок, чем в этих глазах.

– О! А вот и юность, собственной персоной, – дорогой гость для такого старика как я! – Обрадовался старец, завидев вошедших юношей. – Халы, не стойте, прошу вас, присаживайтесь. – пригласил старец, указав рукой на табуреты перед столиком напротив камина.

Зотик без конца озирался, очевидно полагая, что вот-вот появится преследующий их призрак. Какое-то время все сидели в тишине, обсыхая и наслаждаясь теплом, которым столь щедро делилось пламя камина. Тут вошел Гот с подносом в руках и оставил его на столике. На подносе расположилось пять фарфоровых чашек и сладкие лакомства на блюдечке.

– Халы, я должен перед вами извиниться. В этой суматохе я совсем позабыл представиться, непростительная оплошность. Мое имя Витторио, и я владелец этой усадьбы.

«Едрена вошь, а я думал ты должен извиниться за такой чудесный прием! Погоди… владелец!?» – прокомментировал про себя Готфрид.

– Должны? Вы ничего не должны этим типам, мастер Витторио. – недовольно проворчала шэба и в ее голосе явственно прослеживалось обвинение. – Эти мальки перепутали озеро с океаном и заплыли в чужие воды. Если бы не они, у нас бы не было всех этих хлопот с игольником. Мальки обезвредили капканы и иглач шлепал тут как у себя на болотах.

– Сей отважный хал спас меня… прошу прощения, но я ведь даже не знаю вашего имени.

Все трое представились и Витторио извинился за неподобающее обращение к юношам. Между тем, Леон и Готфрид переглянулись, внезапно почувствовав на мгновенье себя глупо, от того, что ворвались в чужой дом, вовсе не почившего как уверял Зотик, хозяина. Им и в голову до этого не приходило, что тут кто-то живет, юноши ни секунды не ставили под сомнения слова старого друга. К счастью, рыцари тут же опомнились, вспомнив, что им довелось тут увидеть. Зотик и глазом не моргнув, ответил на слова Витторио следующее:

– А я тогда Ламберт, король Астэриоса. Дедусь, я хозяина усадьбы этой лично видал, его звали не Витторио и хотя он перед тем как преставиться пребывал как и вы, в почтенном возрасте, внешне вы мало похожи.

– Позвольте, хал Зотик, но я и не утверждал, что я граф Джулиус, да смилуются лучезары над его искрой и раздуют ее вновь, даруя перерождение! – заметил старик и взяв ближайшую чашку с подноса, слегка отпил. – Вы пейте чай, пейте, не стесняйтесь! Это, между прочим, не ваше травяное пойло, что вы делаете в Линденбурге, а самый настоящий чай, прямиком с плантаций Сильверийского королевства. Так, о чем это я? Ах да, граф Джулиус, мой правнук!

Теперь пришла очередь Зотика открывать в безмолвном удивлении рот. Насколько тот помнил, граф Джулиус в последние годы своей жизни выглядел таким же старым как Витторио.

– Сколько вам лет, мастер Витторио? – поинтересовался Готфрид.

– Увы, кай Готфрид, запамятовал, – честно признался старик.

– Но при этом помните, что Джулиус ваш правнук, – подметил Леон.

– Помню, – как ни в чем не бывало согласился старец, – смею заверить вас, что мне претит ложь, я говорю правду, даю слово. Что до моего возраста… полагаю более ста лет, но не более ста пятидесяти, увы точнее не скажу. Знаете ли я очень люблю точность и меня самого тревожит, что я забыл собственный возраст. Я питал некоторую надежду отыскать ответ в бумагах моего внука, но не нашел. Впрочем, какая разница сколько мне лет? В душе я молод, как и вы!

«Да уж, это точно, в детстве даже мы так не чудили, как вы, Витторио». – подумал Леон про себя, улыбаясь.

– А бумажки у вас есь? Бумажки, подтверждающие, что вы прадед Джулиуса и имеете права на энту землю? – напирал Зотик.

– Юноша, какие бумаги? Я пережил всех, кто мог бы это подтвердить.

– Вы чтец, мастер Витторио, о чем свидетельствует камнеплот и другая дивь, что мы успели застать. Пусть так, но продолжительность жизни чтеца ничем не дольше иных смертных. Я бы подумал, что в вас есть капелька альвийской крови, но не вижу никаких тому подтверждений во внешности. Остается два варианта: или вы, прошу меня простить за столь резкие слова, – водите нас за нос или вы невероятный человек. Самый долгоживущий за последние пару сотен лет если вообще не за все время! Поражает не то, что вы дожили до правнуков, а то, что вы их пережили. – высказался Леон.

Витторио снова отхлебнул чая и бесцветные губы старика растянулись в счастливой улыбке. Языки пламени, отражаясь в практически бесцветных, под стать губам, глазах старца, придавали тому коварный и даже в чем-то, зловещий вид.

– Спасибо за похвалу, кай Леон. Когда-то я работал не покладая рук, чтобы по праву зваться чтецом, увы, рожденный ползать – летать не может. Меня выгнали из Магистратуры Астэра. Не нашел я себе места и в Линденбургском Белом Клыке, а после него другие места и пробовать не стал, смирился. Потому, что никакой я не чтец, моих способностей хватает лишь на простецкую дивь, фокусы. Одним словом, я фалект, вам знаком такой термин?

Оба рыцаря кивнули. Трудно найти тех, кто не знаком с фалектами, разве что в совсем глухих деревнях.

«Любите ли вы городские ярмарки и праздники? Дайте угадаю, конечно же любите! И готова поспорить на свою косу, что в первую очередь из-за фалектов. Если же не из-за них, тогда вы скучный торгаш или меняла. Кто не любит россыпь разноцветных полос на небе? Огромные переливающиеся занавески или радужные ленты сияния? Полупрозрачных рыбок, плывущих в воздухе и сверкающие фейерверки и взрывы? А перемещение вещей в воздухе без прикосновения к ним? Все это устраивают фалекты, особы чей дай к чтению Зерзалы оказался недостаточным, чтобы стать истинным координавтом (следопытом Зерзалы, – примечание Хазимира), но достаточным для того, чтобы переполнять людские сердца радостью и заставлять их замирать с восхищением. Фалекты это фокусники от мира Зерзалы» – Айшат, заметки из фолианта тысячи дорог.

– Пиком покорившейся вершины в азбуке многогранника Зерзалы для меня стал Гот. Вы верно знаете, что камнеплотов приручают на самом базовом этапе обучения, а посему можете трезво оценить скудность моих умений.

– Так тот призрак, что нас преследовал, вовсе никакой и не призрак, а всего лишь зачитанная иллюзия, и ожившие доспехи рыцаря, все это фалектские фокусы? – вдруг понял Готфрид и Витторио подтвердил его догадку кивком головы.

– Слава Лучезарам: слава Лар Ваготу и Эйнилее! – воскликнул с облегчением Зотик и поцеловал оберег на груди. – Я думал он нас до смерти убьет.

Беатриче проплыла к краю столика и села там, с любопытством вертя головой, осматривая то шэбу, то Витторио.

– Какая прелесть! Это ваш радиант, кай Готфрид? – от глаз внимательного старца не укрылось то, что девчушка вилась до этого исключительно вокруг черноволосого рыцаря.

– Да, мой, увязался за мной намедни, пока не знаю, что с ним делать.

– Когда-то у меня тоже был свой, – покачав головой поделился Витторио.

– Был? Что же с ним стало? – удивился рыцарь, ведь радианты нематериальны и в голове не укладывалось, что с ними может что-то случиться.

– Хотел бы я это забыть, но нет, к своему стыду, помню, – с сожалением заметил старик и вздохнул. – отдал его как плату Магистратуре Астэра за обучение читке. Мне сразу говорили, что чтеца из меня не выйдет, слишком слаб дар, но я был молод и горяч, мне казалось, что мне море по колено, амбиции переполняли меня. Уверенности в себе у меня тогда было больше, чем астэров в сокровищнице короля.

Из сказанного стало ясно, что Магистратура забрала радианта. Пускай эти существа и нематериальны, но чтецы умеют обращаться с неосязаемым аспектом мира, самим текстом реальности – Зерзалой. Этот поступок Витторио показался Готфриду жестоким и глупым, впрочем, кто из людей не совершал за свою жизнь глупостей? Желая поскорее сменить неприятную тему, Готфрид взял инициативу в свои руки и отпустил дерзкий комментарий:

– А у вас как я погляжу, ночь – работе не помеха. Впрочем, как иначе собирать звездную пыль? Ведь звезды показываются лишь ночью.

– Да ты остряк, как нарвал прямо. Сегодня на небе черно как в Зарановой впадине Бесконечного океана. – вклинилась шэба, не преминув упомянуть родную стихию.

– Вы выдающиеся рыцари: смелости вам не занимать, равно как и знаний с наблюдательностью. – похвалил рыцарей Витторио.

– А вы создаете дурман, путающий мысли.

– Верно, а вы знаете, как он притупляет боль? Знаете, что его дают агонизирующим, после чего они отправляются к звездам с улыбкой на устах? Все в нашей жизни монета, глупо бравировать лишь одной стороной, забывая о другой.

– Избавьте меня от этой неуместной романтизации, мастер Витторио. Вы же прекрасно понимаете, что даже если бы среди компонентов звездной пыли числилась радуга и материнская любовь, вреда бы было от нее больше, чем пользы. – укоризненно заметил Готфрид и почувствовал себя неловко от того, что поучает человека, в столь почтенном возрасте.

– Зачем вы это делаете? – подключился Леон.

– Увы, мне нужны деньги, очень много денег.

– Прошу простить мое настойчивое любопытство, это конечно не мое дело, но на что вам деньги? – заинтересовался Леон.

– На ингредиенты, оборудование и исследования, – вы же были в обеденном зале, видели все сами. Я ученый, чтеца из меня не вышло, но вот алхимические исследования мне хорошо даются.

– То, что вы делаете, – ужасно, но черт возьми, я восхищаюсь вами! В мире, где средняя продолжительность жизни людей спотыкается о порог в сорок-пятьдесят лет, и где до глубокой старости доживает, наверное, один из сотни, при этом нужно ли говорить в каком состоянии эти несчастные? Вы не только сохраняете ясность ума, но еще и проводите исследования. – высказался Готфрид.

– Благодарю, – Витторио склонил голову в знак благодарности и вытянул пустую чашечку. Тут как тут оказался Гот и поспешил долить в нее чай.

– Позвольте нескромный вопрос, – что же вы исследуете?

– Создаю пятый элемент. Не смею надеяться, что вы сведущи в данном вопросе, но все же вежливость требует от меня дать ответ на поставленный вопрос. Это самое малое, что я могу сделать для вас за доставленные хлопоты.

Тут Готфрид потерял всякий интерес к старику, поняв, что тот все же выжил из ума. Подумать только, а он то уже думал, что этот старец сохранил ясность ума войдя в столь почтенный возраст. Увы, чудес не бывает. Пятый элемент – это не более чем миф, сказка сродни тем же привидениям и говорить о нем, удел праздных разговоров. Леон же напротив, заинтересовался, поскольку считал делом достойным и романтичным, корпеть над тайнами природы и поисками чего-то сверхъестественного. В конце концов, многие открытия, сделанные учеными Соляриса, ранее считали лишь бредом или пустым трепом. Леону импонировало, что Витторио подошел к исследованию Зерзалы своеобразным способом, коли уж стать чтецом не вышло.

– Как ваши успехи, мастер? – поинтересовался Леон.

– По голосу слышу, вы не смеетесь надо мной, кай Леон, рыцарь юности. Моему старому сердцу отрадно познать вашу веру в мое непростое предприятие. За вашу доброту юноша, я отплачу вам искренностью. Я начал создание пятого элемента… наверное, давно, я сам уже не упомню этого. Однако чувствую, что посвятил сему предприятию всю свою жизнь и как итог – оказался в самом начале пути к его созданию. Результат вы видите перед собой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.