# Ричард Длинные Руки – фюрст

Гай Юлий Орловский

Каравелла под всеми парусами, свежий морской ветер, игривые дельфины, в каюте принцесса Констанция Бретонская из династии Керлингов… Все предвещало сэру Ричарду прекрасное легкое путешествие после трудных боев в пыльных степях Гандерсгейма.

Он и планировал отдых. Но кто хочет рассмешить Бога, пусть расскажет ему о своих планах.

На помощь, герцог, поскорей на помощь!
Король наш чудеса творит в бою,
Он рвется всем опасностям навстречу
И бьется пешим – конь под ним убит,
И Ричмонда он ищет в пасти смерти.
Скорей, скорей, милорд, иль бой проигран!

Входит король Ричард.

Король Ричард

Коня! Коня! Корону за коня!

Кетсби

Спасайтесь, государь! Коня добуду!

Король Ричард

Прочь, раб! Я здесь поставил жизнь на карту
И буду ждать, чем кончится игра.
Шесть Ричмондов, как видно, вышли в бой!
Я пятерых убил – и все не он.
Коня! Коня! Корону за коня!

## Часть I

### Глава 1

Люблю устраивать неожиданности другим, но не люблю, когда их по-свински подкладывают мне. В голосе Ордоньеса прозвучала неподдельная зависть, когда сообщил о пассажирке, и пока я стоял с раскрытым ртом, он повернулся и подчеркнуто деловито начал присматриваться к слаженной работе матросов на каравелле, а я, напротив, ошалело смотрел на быстро скользящий мимо берег.

Даже каравеллы Ордоньеса, не имея надлежащих инструментов, уверенно плавают только вдоль берега, как аргонавты какие-то, а переход через океан – что-то дико экстремальное, в слепой надежде не промахнуться мимо огромного материка на другой стороне.

И пока корабль не повернул в открытый океан, надо что-то решить. Быстро. Берег этот принадлежит, если не ошибаюсь, королевству Брегония, чья принцесса у меня на борту. Более того, в моей каюте.

Конечно, королевства уже не существует с момента, как в него вошли мои войска, точно так будут упразднены и все прочие карликовые государства, а принцесса фактически уже перестала быть ею… но пока этого не знает, потому надо не забыть поклониться, для меня это ничего не стоит, тем более – красивой женщине.

– Ну, граф, – сказал я в сердцах, – и подсунули вы мне свинью!.. А я-то думал, на ваш корабль и мышь не пролезет!

Ордоньес обернулся, огромный, лицо в белых и багровых рубцах шрамов, в глазах грозное веселье.

– Ваша светлость, – сказал он с чувством, – я всегда говорил, вам везет, как уж и не знаю!

– В чем на этот раз?

Он вздохнул.

– Если бы в мою каюту пробралась такая красотка… клянусь всеми богами моря, я бы отбиваться не стал!

– Точно?

– Могу поклясться и своим кораблем! А вас вон как перекосило, будто лимон сжевали… Как можно таким обожраться?

– А вот можно, – сказал я сварливо. – Что женщины?.. Одно и то же. Мне бы что-нить рыбное… Ладно, пойду поговорю.

Я начал спускаться с качающегося мостика, стараясь не промахиваться мимо ступенек, а он сказал в спину с фальшивым сочувствием:

– Да-да… поговорите.

Я открыл дверь в каюту, сошел по ступенькам. Леди Констанция вскочила из-за стола, прекрасная и решительная, с разрумянившимся лицом и блеском самопожертвования в ясных глазах.

– Сэр Ричард!

Я указал пальцем наверх.

– Слышите, наверху шум? Матросы подступили к капитану с оружием в руках. Назрел бунт, народ жаждет выбросить вас за борт. Женщина на корабле – к беде, знают все.

Она охнула:

– Но как же…

– Предрассудки, – согласился я сочувствующе. – Дикий у нас еще народ, темный! В гороскопы верит. Представляете, идиоты? С виду вроде люди, а на самом деле козлы, скорпионы, овны. Но таких, увы, большинство. А когда у этого большинства еще и оружие, нельзя не считаться, хоть у нас не совсем демократия. Я попросил Ордоньеса договориться насчет высадки вас на берег, но простой трудовой народ настроен очень уж решительно. Мол, и у нас есть права, потому за борт, кричат, и все.

Ее глаза стали огромными, в них впервые проступил ужас.

– Это ужасно!

– В какой-то мере я с вами согласен, – ответил я. – Хотя и должен учитывать волеизъявление народных масс. Вот до чего доводит чистота и благородство помыслов. Вы по детскости своей…

Она пылко возразила:

– Я взрослая, сэр Ричард!

– Но знаете ли, – спросил я, – что на море действуют совсем другие законы? А сухопутные… так их здесь зовут, не имеют на кораблях силы? Это я к тому, что ваша жертвенность здесь напрасна.

– Как это?

– Не будет засчитана, увы.

Она вскрикнула, как раненая птица:

– Почему?

– То, – объяснил я, – что толкнуло вас сюда явиться, может быть признано осуществившимся либо в вашем королевстве, грубо захваченном жестоким… э-э… захватчиком, моей светлостью то есть, либо в его лагере, в моем, значит. Вблизи стен вашей столицы. Таковы каноны юриспруденции, дорогая принцесса! Не я ее придумал, это все грубый Рим с его гладиаторами, а затем папской властью. Потому и говорю, вы многого еще не знаете…

Голос мой звучал мудро и проникновенно, и хотя эту чушь выдумываю на ходу, но вижу, как ее лицо изменилось, поверила, ужаснулась, опечалилась, даже оглянулась на дощатую стену, за которой вот-вот начнет отдаляться берег.

Раскрасневшиеся щеки побледнели, она наконец проговорила дрожащим голосом:

– Ну тогда… Изнасилуйте меня побыстрее да выбросьте на берег… Чтобы мои подданные увидели, как я честно разделила со своим народом его скорбную участь.

– От вашего королевства уже далеко.

– Расскажут, – вздохнула она. – О таком расскажут, вы же знаете, в первую очередь.

– Неужели и ваши подданные такие?

– Все люди, – сказала она сердито, – такие! Но на этот раз и я не буду скрывать.

– Не доплывете, – сказал я безжалостно. – А поворачивать корабль не стану.

Ее глаза радостно заблестели, она сказала с просветленным лицом:

– Прекрасно! Вы хорошо придумали. Пойдет слух, что вы меня зверски изнасиловали и убили, а обезображенный труп сбросили за борт. Мое имя войдет в святцы, мой портрет повесят в тронном зале! Может быть, даже сделают барельеф со сценами… ну, моей мученической смерти в гнусных лапах жестокого тирана, хотя, надеюсь, без лишних подробностей и не слишком реалистично, все-таки детям будут показывать и учить на моем примере стойкости и верности долгу… а также великой любви к своим подданным. Возможно, на что не смею и надеяться, поставят небольшую статую в самом дворце… или хотя бы в саду у фонтана?

– Да, – сказал я, – рядом с Гераклом, разрывающим пасть писающему мальчику. Вы все продумали, как я вижу.

– Я принцесса, – ответила она с достоинством, – я обязана продумывать свои слова и действия наперед.

– Леди Констанция, – сказал я с холодной учтивостью, – мы на корабле, а здесь, как я уже упомянул, другие законы. Закон тайги, в смысле закон моря. Здесь женщин не насилуют, а сразу топят. Почему? А потому, что едва на корабле появляется женщина – крысы в панике бегут на берег. Они умные, знают, чем это кончится.

– И… что же… – прошептала она, – меня сейчас утопят? Вот так сразу?

Я ответил со вздохом:

– Хотел бы сказать, что не вот так сразу, но, боюсь, врать как-то неуместно, хотя вы женщина – надо бы врать. Если Ордоньес не договорится…

– Но он же адмирал!

– Увы, – сказал я, – есть общие законы для всех, которые не волен нарушать даже адмирал. Впрочем, я выйду и попробую вместе с ним уговорить разбушевавшуюся чернь в исполнении их демократических прав просто выбросить вас на берег.

– Выбросить?

– Есть разница, – напомнил я, – быть выброшенной в море или на берег.

– Ох, простите…

– Будьте готовы, – сказал я.

Она нашла силы присесть в грациозном поклоне.

– Ваша светлость…

– Леди Констанция.

Я неспешно вышел, стараясь не ускорять шаг, а то неверно будет истолковано, аккуратно прикрыл за собой дверь. Пол под ногами ощутимо наклоняется то в одну сторону, то в другую, но с такой неспешностью, что организм вскоре сам приноровился, и я перестал замечать качку, к которой адмирал Нельсон так и не мог привыкнуть до конца жизни.

Ордоньес вскинул брови, в глазах недоверие, но спорить не стал, отдал приказ, матросы начали опускать за борт лодку. Я проинструктировал тех, кто будет на веслах, как держаться и что говорить, Ордоньес взвеселился и сам спустился за принцессой, а когда поднялись на палубу, лицо его было жестоким и жаждущим утопления, а она трепетала и смотрела непривычно пугливо.

Когда шлюпка отчалила и быстро пошла к берегу, Ордоньес посмотрел вслед с жалостью.

– Ваша проблема не решена, – буркнул он, – ваша светлость, только отодвинута.

– И то дело, – ответил я. – Все проблемы делятся на те, которые решить невозможно, и на те, что решаются сами. Нужно только отодвинуть их на время.

– Кто-то решит за вас?

– Или решения не понадобится. Жизнь непредсказуема, адмирал! Боюсь, на островах в этом убедимся.

Он даже не заметил, как я хитро увел разговор от щекотливой темы, сразу оживился, потер ладони.

– Да, на островах всегда неожиданности! Люблю.

– Но ведь непредсказуемость – это плохо?

Он изумился:

– Кто вам такое сказал? Если все предсказуемо – это не жизнь, а так… Даже не знаю, что.

– Жить необязательно, – сказал я, – а вот плавать… так?

– Золотые слова, – сказал он горячо. – Плавать – это… я не могу даже сказать, это больше, чем жить. Посмотрите на «Ужас Глубин», разве есть что-то прекраснее, чем каравелла по всеми парусами?

Глаза стали масляными, а губы сложились трубочкой, вот-вот засюсюкает. «Ужас Глубин» идет впереди против солнца, и оно то скрывается за туго натянутыми парусами, делая их обжигающе пурпурными, то неожиданно находит между ними щель и остро бьет по глазам. В такие мгновения весь мир вспыхивает, уходит ощущение реальности, мы плывем не то по волнам, не то по облакам…

«Ужас Глубин» гордо несет две мачты, а «Богиня Морей» – три, но все равно та и другая – малые каравеллы, о чем, конечно, Ордоньесу не скажу. Огромными кажутся только потому, что все так называемые корабли нашего побережья – это просто лодки с одним-единственным парусом.

Правда, драккары викингов ухитрялись ходить даже через Атлантику в Новый Свет, но уж не знаю, сколько выходило в путь и сколько доплывало, к тому же викинги никогда не дрались на море, не умели просто, а для нашего флота драться – это жить.

Прежде чем торговать с Югом, дорогу надо расчистить. Да и для вторжения хорошо бы промести перед собой океан, чтобы вместе с кораблями не погиб и цвет крестоносного рыцарства.

На этой каравелле пятьдесят два человека, хотя стандарт для таких судов – сорок, однако после гибели остальных кораблей остатки поредевших экипажей Ордоньесу пришлось перебросить на эти два оставшихся.

У обоих длина по двадцать ярдов, ширина – шесть, осадка – чуть больше двух, а перевозить могут шестьдесят тонн, что позволит решать ого-то какие задачи…

Ордоньес, словно угадал мои мысли, сказал тепло:

– Нам для короткой разведки хватит и двух каравелл. Это же настоящие гиганты, не так ли, милорд?

– Если сравнивать с лодчонками пиратов, – сказал я, – то да.

Он покосился, уловив нечто недоговоренное, но смолчал. Третий корабль, «Синий Осьминог» сейчас старательно ремонтируют в бухте Тараскона, заодно на практике постигая секреты пропорций большого корабля.

Я дал указание мастеровым сделать чертежи, но даже Ордоньес пока не догадывается, что в моих планах на самом деле есть что-то еще, помимо ремонта и попытки построить такую же каравеллу своими силами.

Ордоньес остался на мостике, я начал спускаться вниз, по ходу услышал смешки матросов, кто-то спросил:

– Ну почему Господь Бог не создал человека с жабрами?

– Зачем?.. – спросил другой голос. – Хотя да, понятно. Ты бы убежал с корабля к этим морским девам?..

– Не убежал бы, – возразил другой голос, – а так… сплавал бы пару раз. Или больше.

– Как тебе не стыдно, бабник.

– Не всем же так везет, – возразил им третий голос, – как нашему лорду! К нему бабы сами слетаются…

Суровый голос посоветовал:

– Прикуси язык. Он лорд, понял?

– Ну…

– Станешь лордом, – произнес тот же голос, – и к тебе прилетят. А пока на тебя слетаются только навозные мухи.

Уже знают, мелькнула сердитая мысль. Ну да, еще бы, принцесса Констанция Брегонская явилась же открыто. Может быть, брякнула в своей самоотверженности, какой именно долг собирается исполнить, теперь у матросов будет неспокойный сон, хотя она уже давно на берегу.


Корабль – не дворец или замок, здесь засыпаешь и просыпаешься под топот матросов, за тонкой стеной из досок шумят волны, иногда ухитряются зайти сбоку, тогда деревянный борт жалобно поскрипывает, а сам корабль мелко вздрагивает.

Будь это нужно только императору, я бы и думать не стал про эти острова. Однако именно с архипелага хлынули две или три волны переселения в Гандерсгейм, а может, и больше. Всякий раз страну разоряли, а остатки уцелевшего населения покоряли.

Я все равно заинтересовался бы островами со временем, но император подвигнул чуть раньше. Возможно, хитроумный замысел в том, чтобы приучить меня к мысли, что желания наши совпадают, и в следующий раз постараться толкнуть в авантюру, хоть и полезную, но менее желательную…

«Богиня Морей», похоже, была на Юге не простой каравеллой, а кораблем высоких императорских чиновников, что зачем-то передвигались морскими путями. Во всяком случае, об этом говорит слишком уж высокая корма, где много помещений для лиц, я бы сказал, не совсем простых, и даже очень непростого звания.

Даже моя каюта огромная, это непрактично, хотя, признаю, настолько удобно, что я больше сидел за столом, чем торчал на мостике. Сейчас, развернув карту Сен-Мари и Гандерсгейма, я всматривался в единственный тоннель, соединяющий с северными королевствами, где и моя Армландия, и до треска мозгов продумывал, как все это слить воедино через одну-единственную артерию.

Снаружи донесся едва слышный вопль:

– Слева по борту… обломки!

Не утерпев, я выскочил наверх. Солнце ударило в глаза, на самом верху мачты, где «воронье гнездо», матрос размахивает руками и, едва не подпрыгивая, орет:

– Там человек!.. Даже два… Нет, один точно!

Тут же простучали по палубным доскам подошвы башмаков, кто-то закричал еще громче и начал тыкать пальцем в блестящую, как живое серебро, даль.

Один из младших командиров проревел зычно:

– На бразах стоять!.. Шлюпку на воду!

На мостик поднялся Ордоньес, тоже смотрел, как и я, с интересом, но ни во что вмешиваться не стал, значит, все по плану, ситуация не новая, все поступают согласно давно установленным правилам.

Заскрипели блоки, шлюпка пошла вниз, я слышал, как плюхнулась днищем о воду, затем послышались дружные удары весел.

Через минуту она показалась из-за громады корабля уже далеко, четыре пары весел гонят ее уверенно и быстро к темнеющим вдали обломкам.

Ордоньес пробормотал с удовлетворением:

– Ну вот, что-то да узнаем про острова…

– До них уже близко?

– Рукой подать, – заверил он.

– Если не крестьянин, – сказал я, – те правую руку от левой ноги отличить даже не пытаются.

– Крестьян в море не берут, – ответил он и добавил почтительно: – ваша светлость.

– Вы правы, – сказал я, – граф. Что ж, ему не повезло, зато нам…

Он засмеялся:

– Я всегда считал вас везунчиком, ваша светлость!

– О неудачах умалчиваю, – ответил я честно. – Только и всего.

Он ухмыльнулся, но промолчал и продолжал наблюдать, как лодка наконец приблизилась к плавающим обломкам. Матросы протягивали руки, что-то долго вылавливали, опасно раскачивая шлюпку.

Ордоньес начал хмуриться, наконец там развернулись, весла дружно ударили о воду, лодка легла на обратный курс.

### Глава 2

Подручные Ордоньеса, Юрген и Мишель, поднялись на корабль первыми, повернулись, перегнувшись через борт, протянули руки, однако спасенный ловко перепрыгнул на палубу, быстро окинул нас с Ордоньесом цепким взглядом и довольно элегантно поклонился, распределив поклон строго на двоих.

Чуть выше среднего роста, крепко сбитый, с красным обветренным лицом, близко посаженными глазами и хвастливо поднятыми кончиками коротких усов, что ухитрились не опуститься, даже намокнув. Еще короткая бородка от ушей, везде одинаковой длины, что значит, бдительно стрижет и подбривает в нужных местах.

– Что у вас за корабль? – сказал он ошалело. – Это же… целый дворец! Я даже не знал, что такие бывают!

– Неплохой корабль, – согласился Ордоньес довольно. – Мне он тоже как бы нравится.

– Еще бы!

– Кто вы, сэр?

Спасенный гордо выпрямился:

– Магистр-капитан корабля «Бессмертный» Вебер Кронберг из рода… старинного и почтенного рода, смею вас уверить!..

– Нисколько не сомневаюсь, – заверил Ордоньес, – это был ваш корабль?

– Увы, сэр…

Ордоньес подсказал с покровительственной ноткой:

– Ордоньес, адмирал, к вашим услугам. Это – сэр Ричард, эрцгерцог, маркиз, маркграф и что еще… Насколько знаю, увы, тоже не магистр, как и я. Вы на моем корабле, где окажут весьма теплый прием…

– Благодарю вас… адмирал.

Ордоньес распорядился громогласно:

– Сэр Юрген, проводите гостя, помогите обсушиться, дайте другую одежду.

Сэр Вебер с достоинством поклонился.

– Весьма признателен, адмирал.

– Потом жду на ужин, – сказал Ордоньес.

– Сочту за честь!

Когда спасенного повели вниз, Ордоньес проговорил вполголоса:

– Если скажет, что буря перевернула его корабль – не поверю.

– Даже я не поверю, – согласился я. – Но если начнет рассказывать о Великом Кракене…

– А что это?

– Такой огромный осьминог, – пояснил я. – Или кальмар.

Он поморщился:

– Каких только вы страшилищ насмотрелись, ваша светлость! Противно и завидно.

– Еще встретите, – пообещал я.

Он хмыкнул.

– Вообще-то больше поверю, что с кем-то подрался, и его притопили. Больно вид у него… драчливый.

– Как могли притопить, – спросил я, – корабль с таким названием?

Он довольно хохотнул в ответ.


В кают-компании, так я назвал небольшое помещение, где за столом поместились мы с Ордоньесом, трое из высшего эшелона команды и сэр Вебер Кронберг, тесно, но только на мой взгляд. Для команды Ордоньеса это нормально, а капитан Вебер в диком восторге то и дело крутит головой.

«Богиня Морей» в прошлой жизни, как я уже заметил, явно была не простой каравеллой, для адмирала эскадры помещения обычно расширяют, украшают их изнутри дорогими породами дерева, изысканной резьбой, дорогими коврами, потому сейчас Вебер не находит слов, глаза уже, как у морского рака, вылезают из орбит.

Ордоньес, хитро улыбаясь, послал стюарда, это слово тоже я ввел в употребление, за ромом. Не знаю, не сглупил ли я, но уж очень как-то хотелось похвастаться, и я наделал его с запасом, теперь у Ордоньеса целый бочонок.

Вебер держался гордо и с великим достоинством и за столом. Ордоньес угостил его ромом, Вебер едва не задохнулся от первого же глотка, решив, что обычное вино, на мой вкус кислое и очень слабое. Ордоньес сам колотил его по спине и довольно ржал, как табун степных коней.

Я пить не стал, отлучился на палубу, где долго бродил от борта к борту, прикидывая, что здесь можно поставить для обороны и нападения, нельзя же, чтобы такой громадный корабль оборонялся мечами и топорами.

Когда я наконец вернулся, Вебер уже возбужденно и со злостью рассказывал:

– У них было три корабля против моего одного! А еще мой перегружен зерном и говядиной, что мы везли на остров Каменные Рога. В общем, шансов у меня почти не было, но не мог же я сдаться проклятым кребесам, что лягушек жрут?.. Они потребовали сдаться, представляете эту наглость? Я принял бой, они не могли взять нас на абордаж, я заранее укрепил сетки, знаю их нехитрые приемчики, а тех идиотов, что все-таки пытались перепрыгивать к нам и тут же запутывались, легко перебили…

– Ого!

– Вот-вот, – сказал подбодренный Вебер. – Потеряв треть нападавших, они пришли в ярость и начали расстреливать нас из арбалетов, что пробивают борта. На море от них совсем мало толку, с качающегося на волнах корабля попасть почти невозможно, болты идут то выше голов, то совсем в воду… я уж совсем уверился, что вот-вот кончатся, сколько там они могут стрелять без толку, но последними, увы, искрошили в двух местах борт ниже ватерлинии.

– Сочувствую, – сказал Ордоньес.

Вебер отмахнулся.

– Да, это обидно, мы ж почти отбились… Они как раз начали отказываться от попыток захватить нас! Но корабль, увы, перегруженный зерном, накренился на один бок, и мы уже ничего не могли сделать. Одно утешает, этим сволочам не достался мой груз, который они так жаждали захватить!

Ордоньес кивнул.

– Да, это было отважно. А как насчет команды?

Вебер переспросил в недоумении:

– Что насчет нее?

Юрген уточнил:

– Кто-то уцелел?

Вебер отмахнулся с великолепной небрежностью:

– Был бой, кто о таких мелочах думает?

– Гм, – сказал Ордоньес, – все-таки… не знаю… может быть… были и другие способы решить проблему? Все-таки потеряны и люди… и корабль…

Вебер проглотил кусок жареного мяса, потом сообразил, что именно спрашивает капитан огромной каравеллы, икнул, глаза стали круглыми, а челюсть отвисла.

– Это как понимать, – переспросил он в надменном недоумении, – вы на моем месте… конечно же, сдались бы?

Ордоньес побагровел, челюсти сжались, но увидел, что слежу за ним, некоторое время боролся с собой, обещал же научиться держать себя в руках, именно этим благородный человек отличается от всех прочих.

В кают-компании наблюдали за ним, кто открыто, кто с чувством неловкости за капитана, исподтишка, наконец Ордоньес бросил на меня злой взгляд и картинно выпрямился за столом.

– Я, – проговорил он неспешно, – я… гм… все-таки на своем… довольно высоком месте. У нас говорят, капитан на корабле – первый после бога. Мне трудно представить себя на мостике такой крохотной лодчонки… простите, корабля, у вас было то, что называете кораблем, верно?.. Потому не берусь судить, верно поступили или неверно. Я так давно вырос из детских штанишек, что даже и не помню их… Теперь мне кажется, я всегда был капитаном моей красавицы «Богини Морей». Как она вам?

Вебер нехотя кивнул.

– Впечатляет, – произнес он сквозь зубы. – Весьма. Строители создали просто чудо. Уверен, любого дурака поставь на мостик, все равно такой корабль не возьмут на абордаж.

Все ждали, что Ордоньес взорвется, однако тот уже взял себя в руки, снисходительно улыбнулся:

– Надеюсь, вы правы, сэр Вебер. Такой корабль ничем не взять, даже если на мостике будет стоять полный идиот. Даже если.

Я поднялся, Ордоньес и все, кроме Вебера, незнакомого с нашими порядками, почтительно встали.

– Отдыхайте, – сказал я доброжелательно. – Взгляну, как там море… Говорят, волны вечером особенно похожи на песчаные барханы?

– Это точно, – воскликнул Ордоньес бодро, – только у нас эти барханы живые.

Вебер добавил:

– Не понимаю, как вообще можно жить на суше?

Ордоньес взглянул на него уже с одобрением. Я кивнул всем и вышел наверх, на палубу, а оттуда поднялся на мостик.

Отсюда хорошо видно, как корабль тяжело взбирается на волну, а потом так же по-динозаврьи неторопливо сползает с горки, но выглядит это страшно, когда вот так рушится, нацелившись острым носом, в водяную бездну и даже зарывается в нее клювом бугшприта, однако в самой опасной точке, когда остается только утонуть, с трудом упирается пузом в поверхность воды и начинает мучительное всползание на следующую водяную гору. И не знаешь, взберется или же не хватит сил, и тогда заскользит назад все быстрее и быстрее…

Я не знаю, по морской классификации сейчас дует ветер свежий, сильный, крепкий или очень крепкий, но не слабый или умеренный точно, как и не штормовой, к счастью…

Пока я вживался в мир новых единиц измерения, сильное волнение, как это часто бывает в море, упало до слабого, это с пяти ярдов сразу до одного, и корабль пошел, как балерина по паркету.

Я в который раз напомнил себе, что надо будет изобрести подзорную трубу. Это так просто, ее могли бы создать еще в Древнем Египте, и нельзя сказать, что тогда рабский труд и все такое, высокая техника была не нужна. Подзорная труба нужна всегда и везде там, где воюют, за нее полководцы древности отдали бы любые сокровища.

В общем, как только вернусь на берег, так сразу.

Тот, кто полагает, что пираты только и делают, что плавают по морям и грабят чужие корабли, упускают из виду, что награбленное нужно где-то продавать, к тому же любой шторм повреждает судно, не говоря уже о сопротивляющемся противнике, а ремонт можно провести только на берегу, где пополнить запас новых парусов взамен изодранных бурями, строевой лес для мачт и заменить истерзанную обшивку на корпусе…

Существовали целые пиратские республики, знаменитая Тортуга была не единственной, просто ей больше повезло с романистами. Вообще-то на многих островах пашут землю и сеют пшеницу, так как и пиратам нужен хлеб, разводят овец и стада коров, держат виноградники, вовсю работают кожевенные мастерские, оружейные и прочие-прочие, как и в любом большом городе.

Более того, местные власти, даже поставленные королями, сотрудничают с пиратами, где тайком, а где и открыто, все-таки пираты дают работу островитянам, щедро платят за провиант и хозяйственные товары. Более того, власти сами скупают у пиратов награбленное, а взамен снабжают заранее приготовленными харчами и всем необходимым, дают опытных плотников для ремонта.

Насколько помню, уничтожение пиратства больно ударило по таким республикам, потому мне, наученному горьким опытом предшественников, хорошо бы заранее придумать, чем занять этих людей взамен, иначе пиратами станут даже те, кто никогда не думал о грабежах.

В синем небе появились темные точки, сперва одна, потом сразу три, вот их уже четыре… Я ощутил недоброе, слишком уж вырастают в размерах, не сдвигаясь в сторону, а это значит, идут прямо на нас.

– Тревога! – вскрикнул я. – Воздух!.. В смысле морды к небу!

На корабле сперва все затихло, даже рулевой поднял голову и начал всматриваться в приближающихся странных птиц. Оперение поблескивает металлом, размах крыльев еще не определить, но явно побольше даже самых крупных орлов…

Юрген прокричал:

– Ваша светлость!.. На всякий случай…

– Что?

– Вам бы укрыться…

Я опрометью скатился с мостика, ворвался в каюту, схватил лук Арианта, а когда выметнулся на палубу, огромные птицы, красиво наклонив книзу правые крылья, уже пошли над кораблем в неспешном полукруге, как истинные короли небес.

От их движений пробрал холод, а когда увидел их хищные морды, пришла страшная догадка, которую еще не успел оформить в слова, но заорал во весь голос:

– Всем в укрытие!.. Всем!.. На палубе не стоять!

Птицы зашли на новый круг, приноравливаясь к ветру, так делают для точности сбрасывания некого груза, я вскинул лук и, наложив стрелу, повел им, захватывая ближайшую в прицел.

Юрген вскинул голову, я видел, как переменилось его лицо, такого откровенного ужаса еще не видел.

– Все вниз!.. – прокричал он. – Все!

Сам он, однако, метнулся к грот-мачте, прижался спиной, закинув голову. Птицы разом резко взмахнули крыльями, даже не взмахнули, а с силой ударили по воздуху, словно попытались не взлететь выше, а прыгнуть, как гигантские кузнечики.

Под ними блеснуло, и этот блеск стремительно понесся к нам, разбившись на множество ярких солнечных зайчиков, что играют на… падающих перьях, похожих на огромные ножи!

Птицы пронеслись дальше и начали медленно заходить на второй круг. Рядом со мной сухо треснуло. Доску расщепило, в ней задрожало, быстро успокаиваясь, перо длиной с локоть. Остальные перья со зловещим свистом и со стуком обрушились на палубу, и та обрела дикий и причудливый вид.

Раздались испуганные вопли, мимо моих глаз пронеслось нечто сверкающее, плечо резануло болью. Перо, порвав рубашку и оставив глубокий порез, с силой ударилось в деревянный пол и осталось там торчать, как дротик.

Юрген кричал от мачты:

– Не высовываться!.. Не бегать!

Сцепив зубы, я как можно быстрее заращивал рану, руки дрожат от жажды спустить тетиву, однако птицы сделали круг на высоте, потом опустились далеко за пределами выстрела из лука и понеслись стремительно, быстро-быстро работая крыльями.

Я понял, что пронесутся даже ниже клотика, сцепил зубы и затаил дыхание. Как только первая оказалась в пределах досягаемости, я с мстительным наслаждением спустил тетиву.

Птица дернулась, ее чуть подбросило, и она пронеслась над палубой… я не поверил глазам, даже нераненая. Моя стрела, отскочив, упала и запрыгала на середине палубы.

Тяжелые перья простучали по палубе, словно град. Утыканная ими, она стала еще страшнее, а птицы унеслись вдаль. Я торопливо ухватил перо, что рассекло мне плечо, пришлось напрячь мышцы, чтобы вытащить из дерева глубоко погрузившееся острие.

Остье металлическое, заостренное, дальше идет странная помесь металла и, да, пера, а верхушка от настоящего пера, что дает устойчивость в полете и точность в метании.

– Снова заходят! – прокричал кто-то.

Я ухватил лук, быстро наложил перо. Птицы идут на той же высоте, я прицелился, но на этот раз выстрелил не в грудь, что блестит, как панцирь сэра Растера, а в живот, там у любого зверя, рыбы и даже насекомого самое уязвимое место.

За выстрелом проследить не успел, но птица, как и та, которую ударил в грудь, не успела метнуть перья-ножи, ее пронесло над кораблем, трое поднялись, а эта пошла вниз и с шумом рухнула в воду.

Кто-то заметил, заорал ликующе, но тут же умолк, птицы развернулись и пошли в новую атаку. Я надергал из палубы несколько отсвечивающих металлом смертоносных перьев и приготовился, точно так, как и Юрген, укрываясь от прямого удара за мачтой. Когда на миг блеснуло не защищенное металлической чешуей белое брюхо, спустил тетиву.

На палубе слышались стоны, ругань, однако и вторая птица пролетела не дальше первой, а там на скорости нырнула под волну.

Остались две, я снова взял их на прицел, ждал, неужели нападут снова, двух все-таки нет, однако они тупо и молча ринулись в атаку.

Люди вскрикивали, но на этот раз ни одно перо никого не задело, зато мой выстрел ударил точно, хотя не совсем в брюхо, а чуть ближе к заднице, если не в задницу. Эта попыталась даже подняться, но сил не хватило, рухнула в воду, там барахталась и кричала, но тяжелая чешуя утащила под воду.

Последняя оставшаяся тупо пошла в новую атаку. Я приготовился к стрельбе, для верности даже вышел из-за мачты. Птица на этот раз смотрела только на меня, а когда взмахнула крыльями, я понимал, что все оставшиеся перья нацелены мне в грудь.

Перо сорвалось с тетивы, я тут же сдвинулся обратно, и мачта загудела от щелчков. Четвертая перьеметательница не дотянула даже до воды, ее пробило почти насквозь, и она рухнула на палубу возле самого борта, дергалась и пыталась взлететь.

Юрген выскочил с диким криком и добил ее мощными ударами. Из-за мачты выскочил Вебер, рубашка разодрана, кровь на щеке, глаза дикие.

– Они все убиты!

Я отмахнулся.

– Да ну? Помогите осмотреть раненых.

Ордоньес прокричал с мостика:

– Доложить о повреждениях!

Вебер подбежал с ликующим воплем, в глазах восторг и то, что я не надеялся увидеть, – ликование и преданность воина более сильному воину.

– Сэр! – прокричал он. – Они обычно топили корабли!..

– В этом районе?

– Да, это их охраняемое место!

– Значит, – сказал я, – охранники из них хреновые.

– Нет, – возразил он, – это у вас не корабль, а целый город!

Я кивнул, эти тяжелые перья-ножи, падающие с огромной скоростью, в самом деле легко пробьют днище лодки, и та, конечно, пойдет ко дну. Даже когги очень уязвимы, там не такие толстые доски обшивки, как на тяжелой каравелле, перья могут пробить борта, а если туда начнет заливаться вода, такое чревато.

Мачту, если и не собьют, то могут серьезно повредить, а первый же сильный ветер довершит остальное.

– Осмотреть, – велел я. – Ощипать… если кому и зачем. Если мясо годное – сварить или зажарить, надо же потом бахвалиться, каких птичек на ужин настреливали.

Упавшую на палубу приволокли и бросили мне под ноги. Стрела, угодив в незащищенный живот, пробила внутренности и почти вылезла из спины, вот там вздулся горбик, на птичьей морде так и застыло недоумение…

Ордоньес обошел ее вокруг, ткнул пару раз носком сапога.

– Что за мерзость…

– Стимфалийские птицы, – сказал я деловито. – Довольно распространенная порода… правда-правда! Их раньше было хоть пруд пруди!.. Они не только убивают людей и скот, но и портили урожай… пометом.

Юрген вскочил.

– Пойду посмотрю, – сказал он встревоженно, – вдруг какая напометила…

– Они раньше обитали на лесном болоте, – пояснил я, – около города Стимфала в Аркадии. Потом, когда Геракл часть перебил, улетели в другие края, расширяя ареал охоты. Известно, нападали еще на аргонавтов, а это было далековато от их прежних мест. Теперь вот здесь… Сэр Вебер, они давно здесь прижились? И налетают, как будто несут службу?

Он кивнул:

– Да. Потому корабли с этой стороны никогда к островам не подходят.

– Гм, – сказал я, – тогда кто-то их приручил. По крайней мере кормит, дает приют. У нас много раненых?

– Один тяжело, семеро легко. А как вы, ваша светлость?

Я отмахнулся.

– Меня, как Оилея, то был один из аргонавтов, задело по плечу. Пустяки, уже само затянулось. Царапина. Продолжайте, я пока посмотрю раненых.

Тех уложили внизу, они так и не смекнули, почему я так заботлив, списали на то, что вот такой у меня замечательный характер, а я, убедившись, что дальше обойдутся без моего лечения, снова вернулся на палубу.

Птицу в самом деле деловито ощипали на трофеи, такие перья наверняка в цене, диковинка. Юрген воткнул два в свою пышную шевелюру и танцует что-то медвежье, дикое, время от времени делая вид, что вот щас кого-то забодает.

Ордоньес сошел с мостика мне навстречу, больше озабоченный, чем обрадованный.

– Как думаете, – спросил он, – еще будут?

– Вряд ли, – сказал я. – Что мы имеем? Понятно, птицами никто не руководил… по крайней мере, с момента их вылета. Либо вообще сами по себе, атакуют любые корабли, что идут с этой стороны, либо им кто-то поручил такое.

Ордоньес спросил с недоверием:

– А откуда видно, что нападением не управляла какая-то сволочь?

– Любой дурак отозвал бы, – пояснил я, – после первой же убитой. Более того, отозвал бы еще до того, как приготовились напасть.

– Почему?

– Если бы видел их глазами, понял бы: каравеллу не потопишь, как лодку или даже когг. Чтобы бороться с нами, нужны другие методы.

– Какие?

Я поморщился:

– Ну да, так все и выложу! На какого иностранного короля работаете, граф? Или на самого императора?.. Во всяком случае, кто из врагов нас видел, тот уже спешно ломает голову над новыми приемами войны. А подсказывать не собираюсь.

Он посмотрел на закатное солнце, лицо в его жарком огне показалось мне совсем уж чугунным.

– Надеюсь, – пробормотал он, – сегодня неожиданностей больше не будет. Птицам пора в гнезда.

– А летучим мышам, – ответил я, – как раз пора на вылет…

Он вздохнул.

– Умеете сказать приятное.

– А что не нравится? – спросил я в удивлении.

– Да все это, – проворчал он, – летом жарко, зимой холодно, весной и осенью грязно. А еще дожди не выношу.

– Почему? – изумился я. – А для урожая?

– Какой в море урожай? – осведомился он.

– Я буду у себя в каюте, – сообщил я. – Если что, кричите!

Стимфалийские птицы оказались похожи на аистов, только побольше. Как известно, аисты и журавли легко побивают орлов, если те рискуют приблизиться, а стимфалийские вообще не только крупнее и мощнее аистов, но их длинные острые клювы легко пробивали медные и даже бронзовые панцири эллинских героев.

Хороший способ борьбы с ними нашли, как ни странно, простые пастухи и крестьяне. Они укрывали грудь толстым панцирем из лыка, при ударе клюв застревал, а свернуть шею даже крупной птице в состоянии любой мужчина.

С тех пор стимфалийских птиц почти не осталось, а выжили самые осторожные, они и теперь не рискуют вступать в бой на земле, как их отважные, но туповатые предки, а стараются поразить врага из безопасной позиции сверху.

Впрочем, их можно бить как из луков, так и из арбалетов. Только, как оказалось, не всякая стрела их берет.

Я спустился вниз, взялся за ручку двери, в это время сверху донесся голос Ордоньеса, мне почудилась издевка:

– Ваша светлость?

– Ну? – ответил я. – Что случилось?

– Вы повелели великодушно кричать, – напомнил он. – Вот и кричу.

– А что там?

– Поднимитесь на мостик, ваша светлость.

Бурча, что везде одни проблемы, я заторопился наверх. Ордоньес на мостике смотрел вдаль, взгляд скользнул поверх моей головы.

Я торопливо обернулся, по телу пробежала дрожь, будто попал под холодный дождь. Далеко впереди прямо из воды торчит маяк не маяк, целиком из белого, как мрамор, камня, башня не башня: я бы скорее сравнил с… даже не знаю, с чем, но слишком уж высокое для этого мира нечто, утонченное и сверхизысканное. Да и черт знает как такое построили. Все-таки Средние века! Правда, еще в Древнем Египте громоздили гигантские пирамиды, и вообще в разных местах планеты находят странные штуки: то гигантскую колонну из чистого металла, который можно получить только методом порошковой металлургии, но колонне той тысячи лет, то непонятно как доставленные в пустыню сверхгигантские блоки для храма Баальбека…

Ладно, то Восток, который дело тонкое, а здесь рациональная с пеленок Европа, она не станет делать пирамиды ни за какие пряники. Так что эта башня для чего-то служила, это не египетский Сфинкс, что только для красоты и загадочности…

Изумление закрадывалось все больше, наконец заполнило до кончиков ушей. Я еще понимаю, что на Востоке под руинами древних цивилизаций таятся еще более древние, все время их откапывают, но мы сейчас не на Востоке. Да и слишком безукоризненный расчет, слишком строгая форма, предельно простая, а Средневековье любит все украшать геральдическими львами.

За спиной послышались шаги, на мостик бодро взбежал Вебер, усики вообще уже приподнялись не только кончиками вверх, но вообще едва не подпирают широкие крылья носа.

– Какой же прекрасный вид, – провозгласил он восторженно, – с такого высокого места!

Ордоньес поморщился, на капитанский мостик может заходить только капитан и его первый помощник, но восторг магистр-капитана заставил великодушно заулыбаться.

– Да, – проговорил он жирным голосом кота, что сожрал целый кувшин краденой сметаны, – у нас тут… да…

– Что за маяк? – спросил я.

Вебер лишь повел глазом на исполинскую белую башню, тут же отвернулся и посмотрел вперед.

– Да какой это маяк?.. Так, просто камень. Торчит и торчит. Уже тысячу лет, как говорят.

### Глава 3

Небо пылает пурпуром, на море закат потрясает воображение, отражаясь еще и в волнующемся зеркале бесконечного океана.

На его фоне «Ужас Глубин»» прекрасен, как чудо научно-технической мысли, этот стройный корпус огромного корабля, голые мачты, от которых в строгом порядке натянуты едва видимые отсюда ниточки, длинный и острый бугшприт, что вообще-то тоже мачта, от него тянутся множество веревок к первой из двух мачт, что торчат посредине, начиная от самой верхушки и все ниже и ниже.

Когда пурпур и багрянец поблекли, мир озарился серебряным светом огромной луны. Море вокруг корабля заиграло, переливаясь жидким серебром, будто под нами океан ртути, волны тяжелые, с наступлением ночи вообще перестают покачивать корабль, затихают, засыпают…

Ордоньес все еще смотрит вдаль, оттягивая момент, когда надо спускаться в каюту.

– Красиво, – произнес я наконец с сожалением, – но, увы, надо идти мыслить.

– А здесь? – спросил он.

Я изумился.

– Стоять вот здесь, смотреть на такую красоту и… мыслить? Вы с ума сошли! Нет, я пошел вниз, в ту нору. Пусть меня никто не беспокоит, я так уйду в свои государственные планы, что меня и отыскать не удастся!

Он тихо засмеялся, я спустился с мостика, внизу густая тень, там проскользнул мимо двери и неслышно пробрался к борту, откуда час назад заблаговременно спустил веревку.

Сонный вахтенный смотрит в ту сторону, куда плыли почти весь день, я тихохонько перелез через борт и начал спускаться по веревке. Вода даже с первого прикосновения не показалась холодной, а через минуту уже решил, что напоминает только что сдоенное молоко. Теплая и желанная, сама подсказывает, чтобы я превратился в огромную сильную рыбину… или не рыбину, но нечто с сильными плавниками и хвостом, способным работать, как гребной винт повышенной мощности.

Спасибо, ответил я мысленно в ответ, но сейчас мне хорошо бы нечто иное…

Я сосредоточился, постарался вообразить себя огромным и могучим драконом, что взметнется прямо из воды и рванется в небеса, сильный и красивый в невиданной этим миром мощи…

Что-то не ладилось, на всякий случай всплыл выше, чтобы голова высовывалась среди волн, снова начал сосредоточенное превращение, ничто не отвлекает, все тихо и спокойно, только звездное небо и теплое море, должно получиться очень быстро.

Я сосредоточивался, расслаблялся, собирал волю в кулак, наконец начал пыхтеть и злиться, однако оставался в человеческом теле. Наконец озлившись, перетек в тело некрупного ихтиозавра, может быть, пойдет полегче, все-таки он в родной стихии, а из моря человек вышел слишком уж давно…

Но ихтиозавр оставался ихтиозавром. Разуверившись в своих силах, я попытался превратиться во что-то еще, буквально за секунду отрастил ласты втрое длиннее, а шея вытянулась, настоящий плезиозавр, но мне до зарезу нужны не ласты, а крылья.

Дракон не получался, хоть убейся, хоть утопни.

Мощный хвост быстрыми толчками посылает тело вперед, я высунул голову на поверхность, так и есть, чутье не подводит, иду тем же курсом, что шел корабль. То ли у рыб, как и у птиц, есть шестое чувство ориентации, либо это я один такой, сейчас это неважно.

Вскоре догнал стайку дельфинов, сперва шарахнулись в стороны, потом вернулись и поплыли на почтительном расстоянии, рассматривая любопытными глазами.

Я попытался как-то заговорить, многие вообще считают их чуть ли не умнее людей, но эти оказались такими же тупыми, как и те, кто считал их умными, осмелели и приглашали меня играть и плавать наперегонки.

С другой стороны, на фиг кому нужен их разум? Был бы я рад, если бы мой пес вдруг стал разумным? У него появились бы какие-то добавочные права, требования, начал бы критиковать и учить меня, как жить и как править…

Пора бы поворачивать назад, признав печальную истину, что все демоны или боги прошлого, неважно, были, так сказать, региональными. В том смысле, что Зевс, к примеру, силен в своей Элладе, но в Скандинавии его побьет щелчком не только Тор, но и любой из мелких героев. Как и могучего Тора легко одолел бы в Элладе любой силач из смертных.

Я же поглотил мощь Темного Бога, который был пугалом именно в тех краях, так как только там мог проявить всю свою мощь. Я уже сталкивался с тем, что в Сен-Мари могу одно, а в Вестготии – другое, но как-то не подумал, что в море те способности вообще не сработают.

Я шел на большой скорости у самой поверхности, пару раз верхний плавник прорезал ее, как ножом, поспешно опустился чуть и там несся, пока дно не начало повышаться с такой скоростью, что сперва даже с разгону зарылся рылом в крупнозернистый песок вперемешку с гравием.

Выше пошли монолитные скальные породы, мелочь осыпалась вниз, где я уже поцарапал рыло. Теперь я поднимался параллельно дну и под углом к поверхности, но вынырнул без плеска, высунув только длинную морду, торопливо осмотрелся.

Впереди крутой каменистый склон, влажно блестят валуны, с моря дует холодный ветер, в небе бледная луна, словно с воспалением легких, у нас в Сен-Мари покрупнее и не такая болезненная.

Волны накатываются на камни с таким грозным ревом, словно вот-вот все разнесут, моськи чертовы, ничего из-за них не слышно, дуры лохматые.

За камнями ничего и не видно, я так и эдак пытался рассмотреть, что там наверху, даже выполз, как кистеперая рыба, на торчащий из воды валун, но хотя птицы и произошли от рыб, однако зрение у рыб пока что не орлиное…

Сердце стучит громко, хоть и рыбье… я, правда, не рыба, сам не знаю даже что, нечто вроде рыбьего динозавра, ну там плезиозавр или даже ихтиозавр, уже что-то, теперь же, чувствуя под собой твердую почву, надо…

Я сосредоточился, закрыл глаза, на этот раз все идет ужасающе медленно, по телу пробегают болезненные судороги, в черепе долбится страх, что вот и сейчас не получится, снова не получится…

Когда я совсем изнемог и открыл глаза, я все так же сижу на валуне, обхватив его всеми четырьмя, хвост покачивают набегающие волны. И никаких изменений.

Отдышавшись, я попытался превратиться в дракона поменьше, долго пыхтел и тужился, расслаблялся и вчувствовался, потом пытался усилием воли, но уже с ненавистью обнаруживал себя в теле мокрой, вздрагивающей на холодном ветру морской рептилии.

И когда уже совсем отчаялся и готовился вернуться, что-то сдвинулось, пошло, я усилил натиск, сердце колотится бешено, я ощутил, что настолько страстно стремлюсь превратиться хотя бы в самого захудалого летуна, как будто от этого зависит не только моя жизнь, но и всей вселенной.

Горло хрипит, сердце уже не колотится, а лежит, распластанное, высунув язык и едва дышит, перед глазами плывет и двоится, изображение странное, никак не соберу в фокус, но все-таки я сумел преодолеть чужую магию… или просто сумел обойтись своими силами…

…и я уже не тюлень с ластами, не ихтиозавр, а птеродактиль, что трусливо отодвигается от воды, костистые лапы скользят по округлым мокрым валунам.

Я взмыл на крыльях после пятиминутного отдыха, все это время приноравливался к изменившемуся зрению: у морских обитателей другой мир, другое преломление света, другие органы чувств. Сейчас мои глаза, как у вальдшнепа, видят все сзади, сверху, с боков и, конечно, впереди, а мертвая зона только прямо под пузом, но совсем крохотная.

Привычные крылья птеродактиля поднимают меня медленно и осторожно, я с замиранием сердца все ждал либо выстрелов, либо разряда молний, но остров спит, склон уходит вниз…

Остроконечный верх горы оказался крепостью из этого же серого камня. Вписалась она так умело, что можно предположить, что люди просто выдолбили пещеры, а потом кое-где обтесали камни еще и снаружи.

За крепостью целый город, дома расположены хаотично, много старых построек из камня, немало и простых деревянных, множество просто шатров: одни из простого полотна, другие из шелка, а многие вовсе из шкур.

Мои крылья мнут воздух бесшумно, я уже научился избегать истошного куриного хлопанья, чем отличаются почти все пернатые, начиная от воробьев и заканчивая орлами.

Город ушел вниз, не так уж и велик, если сравнивать с островом, много пригодной для строительства земли. Затем уменьшился и сам остров, зато я увидел вдали за широкой полоской воды еще один. А потом еще…

Я поднимался, на большой высоте прошел уже без панического страха над островом, и чем дальше я уходил от бескрайней океанской глади, тем больше видел островов с большой высоты, больших и малых.

На всякий случай я отыскал взглядом, когда поднялся к звездному небу, две далекие черточки в море, а если поднапрячь зрение, можно рассмотреть крохотные паруса…

«Богиня Морей» и «Ужас Глубин», гордые каравеллы, с этой высоты кажется, будто стоят на месте. А там впереди, куда направлены их носы, два небольших острова, плоских, как тарелки, а еще дальше один побольше, с горой посредине… С палубы и даже с клотика еще не видят, а я отсюда не крикну. Впрочем, скоро увидят сами.

Только бы Ордоньес не вздумал напасть, пока я тут порхаю. Мало какая древняя чертовщина там могла уцелеть. Не случайно же император настойчиво дарит мне не принадлежащие ему острова. Немалая вероятность того, что не только не принадлежащие, но и отстоявшие независимость от всего императорского флота. Возможно, так отстоявшие, что от всех эскадр остались щепки. Во всяком случае, император теперь науськивает меня, а это настораживает, если сказать очень аккуратно.

За островами выплывали острова, потом еще и еще. К счастью, небо чистое, облака не мешают подниматься выше и озирать, так сказать, но от этого озирания у меня душа все больше уходит в пятки.

Острова большие и малые, огромные и совсем крохотные – сколько их? Я рискнул чуть снизиться, сердце колотится, как у загнанного воробья, которого пора пристреливать, хоть я еще тот воробей, в черепе стучит ошарашенное: ни фига себе подстава… Неужели император надеется, что я попрусь завоевывать это вот… даже не государство, а конгломерат государств… с двумя, а когда отремонтируем «Синий Осьминог», с тремя кораблями?

Да нас же в порошок сотрут, едва только войдем в архипелаг и попробуем пробраться между островами вглыбь! У нас у всех со словом «остров» всегда ассоциации с чем-то мелким, но когда Вильгельм Завоеватель оставил материк и высадился на остров, он основал там такую империю, что стала владычицей морей!.. И уже сама высаживала на породивший ее материк войска, захватывая там территории… не появись Жанна д’Арк, завоевали бы там и последний клочок той, породившей их страны…

Впрочем, император не так глуп, чтобы решить, что вот так слепо ринусь захватывать острова. Возможно, он просто старается понять мои мотивы и то, насколько я намерен принимать его власть. Он же понимает прекрасно, что реальной власти надо мной не имеет, но если увижу выгоду от сотрудничества с ним, формально подчиняясь, то начну делать какие-то шаги, чтобы продемонстрировать это вот…

Я вздрогнул, прямо из воздуха передо мной прозвучал медленный голос:

– Кто бы ты ни был… остановись…

И хотя я несся быстро, голос не остался позади, а продолжал звучать, словно незримо летит передо мной. Я перестал колотить крыльями, растопырился и шел в парящем полете с минуту, прежде чем собрался с разбежавшимися мыслями.

– Да-да… уже встал, как… ты кто?

– Охраняющий, – ответил Голос. – Страж.

– Уже остановился, – повторил я, сердце застучало чаще и тревожнее. – Уже не лечу… Я всего лишь гость. У меня нет враждебных…

Голос прозвучал с той же дистанции:

– Нельзя.

– А уже бывали, – спросил я, – глупцы, что не слушались?

– Ответ утвердительный.

– И что с ними?

– Все были отмечены.

– Ага, – сказал я, – сурьезные вы люди. Хорошо, поворачиваю обратно! Можно махать передними конечностями?

– Можно, – ответил Голос с той же интонацией.

– А с какой частотой?

– Еще гард, – произнес Голос бесстрастно, но мое воображение дорисовало угрожающую нотку в могучем тембре, – и…

– Начинаю маневр, – перебил я громко и заложил широкий вираж, стараясь напоследок увидеть как можно больше и дальше, – и ухожу, ухожу… Ты давно на страже?

– Ответ утвердительный, – ответил Голос.

Я сделал очень широкий полукруг, чувствуя всей шкурой, что слишком близко подошел к грани, после которой стану отмеченным, знать бы, что это означает, но вряд ли дадут пряник, всмотрелся в горизонт, там поднимаются вершины очень большого острова с белоснежными башнями невиданного города, и шумно пошел обратно.

Сердце все еще стучит тревожно и укоряет, что зря рисковал, непонятно же, с какой силой столкнулся, а отмеченность может означать то, что на мне поставят незримую метку, которая позволяет всем убивать меня, а то еще и получить награду.

– Скажи, – спросил я, – что ты охраняешь?

В ответ донеслись только далекие крики чаек, а также шум далеких волн, то и другое на уровне неслышимости простому двуногому.

Обратно я несся по прямой и весьма быстро, а когда увидел замершие в ночи «Богиню Морей» и «Ужас Глубин», сперва сделал круг, уточняя, где вахтенный, затем зашел с другой стороны и понесся к кораблю, почти задевая пузом волны.

У самого борта осторожно пошел вверх, уцепился когтистыми лапами за деревянный край и высунул голову. На палубе никого, передо мной тень, я перевалился на ту сторону, там поспешно перетек в человеческую личину и некоторое время лежал на спине, приходя в себя.


Над головой топают, орут, мой короткий сон слетел, как сдернутое грубой рукой одеяло. Я вскочил, быстро оделся и опоясался мечом, выскочил на наверх.

Матросы, окуная швабры в лохань с водой, лениво драят палубу, а чтоб не совсем уж заскучать, тычут ими друг другу в морды и хохочут, как в раю, только там могли быть такие простые шуточки. Я подобных насмотрелся еще в прошлой жизни, потому просто пошел мимо, не обращая внимания.

За спинами раздался зычный хохот. Это в самом конце, когда палуба уже блестит, отражая солнце, матрос взял бадью и, вместо того чтобы выплеснуть грязную воду за борт, с размаха окатил ею опешившего соратника.

Тот сперва раскрыл рот для вопля, потом и сам захохотал, оценив ах какую остроумную шутку.

С капитанского мостика Ордоньес распорядился:

– Сэр Юрген, готовьтесь поднять якорь… Доброе утро, ваша светлость!

– Есть, сэр, – ответил Юрген.

Он побежал вниз с диким криком:

– К подъему якоря товсь!

Я поднялся на мостик, но не успел спросить Ордоньеса, как ему спалось, и спалось ли вообще, как из «вороньего гнезда» донесся вопль:

– Капитан, прямо по курсу берег!

– Хорошо, – проговорил Ордоньес, – поднять паруса!.. Мудрые мы, ваша светлость?.. Если бы прошли еще чуть в темноте, могли бы сесть задницами на рифы.

– Там нет рифов, – заметил я.

– Откуда такая уверенность?

– Чутье, – ответил я скромно.

Юрген прокричал:

– Все наверх! Поднять паруса!

Пронзительно засвистела то ли дудка, то ли свисток, по палубе застучали подошвы, матросы бежали к мачтам и карабкались по веревочным лестницам наверх, как юркие обезьяны.

Со стороны носа корабля донеслись крики, примчался плотник Мишель, глаза, как блюдца, щеки трясутся, на лице ужас.

– Адмирал, – прокричал он, но с надеждой смотрел на меня, – богиня… Богиня!..

– Что с ней? – спросил Ордоньес и повернулся к носу корабля. Там укреплена гигантская статуя, искусно вырезанная из дерева, некая покровительница морей, хотя на самом деле ими заведует Посейдон, именуемый также Нептуном, размер ее около трех ярдов, когда буду строить корабли, на этих излишествах что-то да сэкономлю. – Отломилась?

– Если бы!

– А что?

– Сами увидите!

Я поспешно сбежал с мостика. Огромная статуя выглядит странно, словно устыдилась наконец-то наготы и решила прикрыться зелеными веточками. Они торчат отовсюду, хотя по большей части из щелей, куда могло занести ветром землю…

…но все же я не настолько готов подгонять факты, чтобы поверить, что за ночь может пустить не только корни, но и выбросить наружу ветви.

Подбежали еще матросы, у всех лица белые, Ордоньес вообще то и дело хватается за рукоять меча и тут же отпускает, в глазах страх, беспомощно оглянулся на меня.

Я прижал на время дрожь, сюзерен не должен выказывать страха, сказал бодрым голосом:

– Всего лишь веточки!.. Эх, если бы цветы… уж молчу про ягоды!

Народ еще не пошел в пляс, но страх уже не накатывает нарастающими волнами, матросы смотрят на меня с надеждой.

Ордоньес прокашлялся и спросил почти нормальным голосом:

– Сэр Ричард, вас не пугает это предзнаменование?

Я заколебался с ответом, был соблазн истолковать как благоприятное, уж я-то сумею, но несвойственная мне честность вылезла впереди меня и брякнула со всей дури:

– Для христианина не может быть предзнаменований! Вы христиане или нет?

Ордоньес кивнул, а моряки пробормотал один за другим:

– Да, конечно…

– Христиане…

– Ну да, а как же…

– Вот даже перекреститься могу…

Только Мишель осмелился заметить:

– Сэр Ричард, когда чайки летают над самыми волнами, это предзнаменование бури. Если солнце красно к вечеру – моряку бояться нечего, если солнце красно поутру – моряку не по нутру… Эти предзнаменования всегда сбываются!

– Это не предзнаменования, – пояснил я, – а приметы. Ты еще скажи, что если я вот выпущу из руки этот нож, то упадет на палубу, такое вот предзнаменование…

Моряки захохотали, Мишель сконфуженно покрутил головой.

– Ну ладно, если вдруг зазеленевшая статуя вас не пугает…

– Ничуть, – сказал я приподнятым голосом, – а как же иначе? Ах, раньше не расцветала? Ну так раньше на корабле было маловато настоящих мужчин! А при нас даже деревянные женщины оживают.

Над головой снова звучно захлопали полотнища парусов, их то поднимают, то начинают подворачивать, как мне кажется, ничего, со временем разберусь, что и зачем.

Утреннее солнце светит ярко и уже обжигает лицо. Зазеленевшую статую оставили в покое, дел невпроворот, берег слишком близко, при его виде всегда лихорадочное возбуждение.

Ордоньес сказал довольно:

– Полоска берега довольно широкая…

– Это не материк, – сказал я.

Он усмехнулся:

– Уверены?

– На все сто, – ответил я. – Могу поспорить, остров вообще-то невелик.

– Спорить побоюсь, – сообщил Ордоньес. – Вам сам дьявол шнурки завязывает. А откуда сведения?

– Приснилось, – ответил я. – Сегодня нарисую карту. Этих островов, как семечек в огурце.

«Богиня Морей» двигается красиво и гордо в сторону острова, «Ужас Глубин» теперь идет послушно в кильватере, но берег не просто обрывистый, а сплошная стена из камня, отголосок катаклизмов, некогда ломавших земную кору.

Корабль по команде Ордоньеса красиво скорректировал курс и пошел вдоль этого блестящего, как шкура морского котика, отвесного берега.

Я все надеялся увидеть город, что открылся ночью с высоты, но матросы закричали и начали тыкать пальцами в берег. Кто-то очень потрудился, затратив годы адского труда множества людей, чтобы на отвесной стене, уходящей основанием в воду, высечь огромное выпуклое лицо ужасающего демона.

Все смотрели с содроганием, Юрген шумно вздрогнул всем телом. Я видел побледневшие лица, слышал их учащенное дыхание, а на лбу Мишеля собрались крупные капли мутного пота.

– Хороший знак! – сказал я жизнерадостно.

Юрген воскликнул с упреком:

– Ваша светлость!

– Очень хороший, – сказал я. – Такое могут делать только те, кто страшится нападения.

– Откуда видно?

– Они хотят, – объяснил я, – чтобы их боялись и проплывали мимо, не приставая к берегу. Это мимикрия, есть такой военно-полевой термин высокой стратегии. Это когда безобидные мухи прикидываются ядовитыми пчелами или мирные ящерицы – змеями, полными яда.

На меня смотрели с надеждой, я широко и картинно улыбался, хотя самому страшно, но правитель должен внушать, и я внушал, и неважно, что эта морда внушает безотчетный страх и мне, уже привыкшему к своей толстокожести, к местной магии.

Какая, к черту, магия, мелькнула мысль. Этот талант скульптора засадил мне под самое сердце, как острый кинжал, безотчетный страх. Никакая магия не сумела бы сделать того, что способен делать с людьми талант. И сейчас мы смотрим с благоговейным страхом потому, что так изволил восхотеть неведомый нам зодчий.

Морда демона осталась позади, но он все так же провожал нас таким ненавидящим взглядом, что я чувствовал холод в груди. И хотя это всего лишь талант художника: достаточно расположить зрачок посредине, чтобы с какой бы стороны ни подходил, все равно будет казаться, что лицо наблюдает за тобой, но одно дело понимать…

Кто-то из матросов снова вскрикнул, дальше на стене еще одна морда, еще страшнее, потом пошла сцена битвы гигантов, а завершал ужасающую картину исполин с картинной мускулатурой, и такой огромный, что щиколотки в воде, а голова достигает верха стены.

Мишель вдруг вскрикнул дурным голосом:

– Милорд!..

Я посмотрел на него, потом на исполина.

– Что?..

Великан не просто следит за нами злобным взглядом, а повернул голову в нашу сторону!

Ордоньес вскрикнул в восторге:

– Вот это работа!

– Да уж, – пробормотал я. – Мурашки по коже…

### Глава 4

Гигант шелохнулся с трудом, словно разминая застывшее за века каменное тело, шагнул в море. За спиной обильно посыпалась каменная крошка, я так и не понял, стоял он в нише или же был красиво вырезан в камне, а сейчас вдруг решил освободиться от оков.

Мертвое каменное лицо с пустыми глазами все так же обращено в нашу сторону, я смотрел на него с дрожью во всем теле и слабостью в коленках.

Ордоньес прошептал:

– Будь я проклят… он нас видит…

– Или чует.

– Видит, – возразил он. – Ишь, как охотничий пес…

Гигант сделал шаг вперед, покачнулся, но тут же выровнялся, шагнул снова, уже увереннее. Пустые глаза смотрят в нашу сторону неотрывно, в движениях появилась пугающая целеустремленность.

Ордоньес среагировал первым.

– Поднять все паруса! – заорал он диким голосом. – Быстрее, быстрее!

По кораблю прокатилось:

– Все наверх!

– Поднять паруса!

– Левый галс!

Матросы ринулись на мачты со скоростью муравьев, убегающих от пожара. Захлопали паруса, но корабль все еще идет прежним курсом, а гигант двинулся в нашу сторону, голова на уровне верхушки мачты.

– Быстрее, быстрее!

– Эта тварь уже близко!

Я ощутил, как корабль неуловимо поменял курс, самую малость, но уже не ползет вдоль берега на полуспущенных парусах, а чуть отвернул и начинает с нарастающей скоростью уходить в океан.

Гигант пошел быстрее, напористее, пена взбивается у ног, дно понижается медленно, он отошел от берега на сотню ярдов, а вода поднялась лишь до колен.

Матросы остались сидеть на реях, экономя секунды, вдруг да придется что-то делать с парусами, каждый миг дорог, а эта ожившая скала шумно прет через море, все быстрее и быстрее, каждый кулак крупнее стоведерной бочки…

Ордоньес посмотрел на паруса, но лишь стиснул челюсти, корабль и так скрипит и накренился, врезаясь острым носом в воду, идет по морю, как мощный плуг, который тянет четверка сильных коней.

Двое из матросов ухватили арбалеты и, не дожидаясь команды, выпустили болты в лицо каменного колосса. Я увидел только искорки, когда стальные жала бесцельно ударили в гранит.

Гигант шел мощно и быстро, в движениях – пугающая целеустремленность, вода медленно поднимается, уже до середины бедер, начинает замедлять движения, а корабль, напротив, ускоряется…

Ордоньес прокричал:

– Держитесь!

Матросы ухватились за ванты, а кто оставался на палубе, уцепились за любые деревянные переборки. Гигант настиг корабль, над бортом поднялись огромная гранитная голова и плечи, одного удара таким кулаком хватит, чтобы перебить каравеллу пополам…

Я подбежал к борту и, глядя в его огромные пустые глаза, прокричал дико:

– Стой, морда! Куда прешь?.. Сюда нельзя!

Голем замер с поднятым кулаком. В огромной фигуре, заслонившей весь мир, мне почудилось что-то вроде замешательства.

– Возвращайся! – заорал я еще громче. – Кто остров сторожить будет? Ну?

Голем медленно повернулся и начал уходить обратно. Я испытал невероятное облегчение, чуть в бессилии не опустился на палубу, но эрцгерцог не может себе позволить такого простолюдинного жеста, спина затрещала от усилий, когда я гордо выпрямился и огляделся орлом.

На палубе матросы ликующе орали мне хвалу, Ордоньес сказал с блестящими глазами:

– Милорд! Вы совершили чудо!

– Ага, – ответил я сердито, – тем, что сделал красивый, хотя и бесполезный жест? На самом деле он дошел до границы охраняемой территории и сам должен был вернуться… Это вы спасли корабль, граф, вовремя подняв все паруса.

Он хитро усмехнулся:

– Милорд, пусть народ верит, что чудо совершили вы. Да и все мы жаждем чудес, такова наша натура.

– Увы…

– Будете разуверять, – сказал он авторитетно, – не поверят. Одни решат, что из скромности, другие – что не хотите совершать чудеса бесплатно.

– Гм, я такой…

– Люди, – пояснил он, – верят в то, во что хотят верить, а не в то, что есть на самом деле.

Мачта поскрипывает, весь корпус корабля кряхтит, как старик перед внуками. Я проводил взглядом удаляющуюся фигуру гранитного чудовища.

– Хорошо, не обучили метать камни!

– Дурак, – сказал Ордоньес. – Наверное.

– Вы правы, – сказал я, – камнями начали бросаться умные, чтобы дураков побивать издали. А раз мы умные, то в первую очередь оснастим свою эскадру метательным оружием.

– О будущем думаете?

– Какое будущее? – изумился я. – Корабли уже строят!.. Не буду мешать вам, адмирал. Пойду рисовать карту, что мне приснилась.

Он скептически хмыкнул мне вслед.


Я велел принести бумагу и письменные принадлежности. Стюарды мечутся, тихие, как мыши, вид у лорда что-то очень уж озабоченный, как бы не было беды.

Насколько помню школьные уроки, только в Индонезии семнадцать тысяч островов, хотя официально признаны только тринадцать тысяч шестьсот шестьдесят семь… во, у меня память! Как у стада слонов. Даже в крохотной Норвегии их сто пятьдесят тысяч, островов, а не слонов, в Греции больше двух тысяч, хотя сами греки хвастливо называют цифру в шесть тысяч, да что там Греция, если в крохотной Хорватии их несколько сотен!

Про серьезные моря и, тем более, океаны, и говорить нечего, там их не десятки, а сотни тысяч. Плюс ко всему именно на островах изоляция приводила к неожиданным вывертам эволюции… так что именно здесь может подстерегать то, чего я постарался бы избежать.

Незримый Страж, силу которого я не хочу пробовать и даже думать о таком, предупредил, чтобы я дальше не совался, там нечто особо охраняемое, а где охраняют особенно тщательно, там может оказаться основной массив самых лакомых островов. И не может, а наверняка окажется.

Я старательно вел пером по бумаге, время от времени обмакивая в чернильницу, островов многовато, но память цепко держит все изгибы берегов, расстояние между соседними, точные пропорции, рельеф, линии…

Бумаги не хватило, я торопливо схватил другой лист. Ордоньес вошел на цыпочках, я услышал жаркое дыхание за спиной, перестал рисовать и сделал вид, что веду острым кончиком пера по водной глади между двумя островами, измеряя расстояние.

Он некоторое время сопел сзади, затем я услышал его несколько потрясенный голос:

– Это их столько?.. Ничего себе!

– Еще не все, – заверил я.

– Господи, – сказал он, – их в самом деле как семечек в огурце!.. Откуда у вас такая подробная карта?

– А что, в мой вещий сон не верите?

– Верю, – ответил он, – но чтоб с такими подробностями… гм…

– Тогда император прислал, – сказал я. – Как эрцгерцогу этих самых островов.

– Эрц… – проговорил он, – эрц… чего?

– Эрцгерцогу, – повторил я. – То есть я уже не герцог, а так… нечто повыше. Чуть-чуть. Ну сколько, я спрашиваю, можно герцогом быть? Засиделся, образно говоря, весьма зело. И даже обло не лепо ли не бяше. Но, конечно, ниже… гм… всяких там, так что можете не снимать шляпу… Эта вот часть, что известна императору, а вот туда дальше… гм… либо не заплывали его бравые капитаны…

– …либо еще более бравые им обломали рога, – сказал он угрюмо.

– Во что верите больше?

– Да, – согласился он. – Императоры они такие… загребущие. Значит, там им сумели дать по сопатке. Думаю, не стоит получать и нам. Я как-то больше люблю других сопатить. Все-таки у императора и флот побольше, и людей не жалко, их, как муравьев на дохлой жабе…

– Значит, – сказал я, – вот на этой стороне карты оставим пятно и напишем: «Здесь могут водиться драконы».

Он нахмурился, нехотя кивнул.

– Мы с Юга шли через океан намного западнее. И попали к берегам Сен-Мари миль за пятьсот отсюда по береговой линии. Острова по дороге попадались, но гораздо мельче. В основном необитаемые. Да мы и сами благоразумно не покидали кораблей, за исключением группы матросов, которых отправлял за питьевой водой.

– И за дичью, – добавил я.

– И за дичью, – согласился Ордоньес. – На рыбу уже смотреть не могли.

– Благоразумно, – похвалил я. – Вашей целью было пересечь океан и достичь моих владений на этом берегу. Нарываться на подвиги будем позже.

– Нарываться? – переспросил Ордоньес, он поднял брови, услышав новое слово. – Это что-то особое?

– Еще как особое, – заверил я. – Даже особенное. Кстати, ближайший из отмеченных на карте островов прямо по курсу, если я правильно нарисовал. Он похож на гору, что торчит прямо из моря. На лодке можно причалить лишь в одном месте, а так везде отвесные скалы. Да и то очень осторожно, наверняка подводные камни могут повредить днище…


После обеда налетел короткий злой шторм, корабль поднимало на волны к небесам и швыряло в бездонные глубины. У меня всякий раз замирало сердце, словно в невесомости падаю с высокой скалы, затем шторм так же внезапно ушел, даже не ушел, а исчез прямо на месте, словно рассыпался.

Примчался вахтенный с докладом, что, дескать, повреждений нет, если не считать того-то и того-то, неплохо бы подправить.

Ордоньес нахмурился, взгляд его уперся в остров, мимо которого корабль проползает медленно и аккуратно на полуспущенных парусах.

– Похоже, – произнес он мрачно, – там хороший строевой лес. Надо взять пару стволов, этого хватит.

Матрос умчался, я спросил с удивлением:

– Это такая короткая буря потрепала так сильно?

Он покачал головой.

– Нет, потрепал переход через океан. На обратный переход сил не хватило бы и нашим двум кораблям, но для каботажного плавания вдоль берега мы еще можем некоторое время… Вот и перевозили рыцарей из Вестготии. А этот шторм повредил то, что уже и так требовало ремонта.

– Да, – сказал я с чувством, – понимаю. Раньше полагал, что моряки в море только и делают, что лежат на палубе под солнышком или проигрывают штаны друг другу в кости.

Он ухмыльнулся.

– Многие так думают.

На палубе был стук ног, крики, шлюпку опустили на воду. Помимо гребцов, вооруженных топорами и пилами, по веревочной лестнице слезли и двое плотников.

Я кивнул Ордоньесу.

– Дорогой адмирал, скоро увидимся!

Он крикнул вдогонку:

– Вы… тоже?

– А как же, – ответил я.

Он сказал с досадой:

– И чего я спрашивал?

Я сбежал на палубу и взялся за веревочную лестницу, но дорогу загородил Юрген.

– Что тебе? – спросил я с удивлением.

Он заметил мрачно:

– Вообще-то не по рангу вашей светлости лично высаживаться на берег. Это умаление его достоинства.

– Так я же не цветочки нюхать иду!

– Тем более, – возразил он. – Вы – главный, а на берегу может быть всякое…

– Что?

– Не знаю. Чужой берег. Совсем чужой. Разве не чувствуете?

Я пожал плечами.

– Чувствую. Но что делать, я больше других готов ко всякому. Если что случится… у других шансов вернуться еще меньше.

Он проворчал:

– Ваша светлость, нас много, вы – один… такой. Вас надо беречь. Если с вами что случится, нам всем придется несладко.

Голос его был грубый, смотрит раздраженно и сердито, но что-то отечески заботливое я вдруг увидел и ощутил в его огромной взъерошенной фигуре.

– Мы все вернемся, – заверил я тепло. – По возможности, целыми.

Меня ждали в качающейся лодке, Мишель оттолкнулся веслом от корпуса корабля, все выждали пару секунд и разом, как одна гигантская сороконожка, опустили длинные лапы весел.

Лодка укоряющимися рывками начала отдаляться от корабля, весла врезаются в воду красиво и почти одновременно.

– Греби дружнее! – прокричал Юрген. – Это какой у нас остров в океане по счету?

Мишель ответил угрюмо:

– Я умею считать только до десяти…

– А я до трех, – ответил ему в тон один из матросов.

– А я вообще не умею, – сказал Юрген и добавил хвастливо: – Мой козырь выше!

Весла равномерно врезаются в воду, лодка двигается сильными толчками, но не успевает ослабеть инерция первого, как новый рывок, еще и еще, далекий отсюда берег начинает наконец-то приближаться, вырастать в размерах.

Берег с этой стороны высок и круг, настоящая гора поднялась из воды отвесной стеной, но в ней щель, прогрызенная то ли ручьем за сотни лет, то ли чем-то еще, во всяком случае, можно и лодку встащить на мелкие камешки, а нам пробраться к тем местам, где с палубы корабля так хорошо смотрелся корабельный лес.

Ближе к берегу взмахи весел участились, затем Юрген зычно прокричал:

– Суши весла!

Лодка с разгону въехала на крупнозернистый песок, проскрипела днищем. Юрген выскочил первым и, удерживая за нос, ждал, пока все выберутся, потом совместными усилиями вытащили выше на берег.

– Мишель, – распорядился он, – и ты, Стив, останетесь у лодки. Если что, поднимайте крик!

– Это они умеют, – сказал кто-то с иронией.

Все посмеивались, я мазнул взглядом по лицам остающихся, стараясь не акцентировать на этом внимания, Юрген все-таки знает людей, мне эти двое тоже показались наименее отчаянными и наиболее осторожными. Как раз таких и нужно оставлять на страже.

Щель пропустила охотно, но дальше пришлось карабкаться круто в гору, даже я запыхался, не говоря уже о грузном Юргене, но остальные матросы, худощавые и прожаренные солнцем так, что не осталось ни капли жирка, шли наверх быстро и не оглядываясь.