Андрей Меркулов
Семьи: книга третья

Посвящается Ирине Васильевне Меркуловой

Следует признать: никогда прежде за всю историю человечества женщины не были столь независимы и свободны, как теперь.

Осталось избавиться от последнего, главного поработителя – собственных потаенных глубинных страхов.

Часть первая

Глава I

Юрий вновь принялся перечитывать те три абзаца, которые он путем неимоверных усилий и ценой пяти часов жизни все-таки сумел написать, но неполная страница им самим сегодня только придуманного текста с трудом укладывалась в голове: несколько раз по ходу дела он сбивался и, подхваченный внезапными мыслями, уносился прочь по цепочке пространных размышлений; когда же вдруг понимал, что опять отвлекся, вынужден был возвращаться на одно, а то и на несколько предложений назад. Через десять минут непрекращающейся борьбы он все-таки сумел продраться к последним словам в предвкушении, что вот сейчас сдвинется наконец с мертвой точки, но, переместив уже курсор на начало нового абзаца, с досадой понял, что продолжить не может. От этого рваного, постоянно прерываемого чтения в голове у Юрия возникла одна только каша, в которой он уже мало что разбирал. Можно было попробовать перечитать текст еще раз, но это была бы уже четвертая попытка подряд, тогда как с каждой предыдущей сумбур в его мыслях лишь усиливался. Решив, что продолжать сейчас бессмысленно и необходимо прерваться, молодой человек встал из-за компьютера и направился на кухню.

Поставив чайник, Юрий обратился к приоткрытому окну. На улице было солнечно и необычно для октября тепло. Снег, несколько дней назад выпавший в большом количестве, совсем растаял, и укрытый опавшими листьями двор радовал глаз яркими желто-золотистыми, местами оранжевыми, местами бордовыми красками. «Съезжу, заберу Олю с работы», – глядя на улицу, подумал Юрий. Он еще не выходил сегодня из квартиры, и одна только мысль об этом ободрила его.

С самого утра Юрий Нойманов занимался написанием двухстраничной рецензии, но до сих пор не было готово и одной полной страницы. Защита его кандидатской диссертации была назначена на конец апреля, а до этого времени требовалось получить по крайней мере семь-восемь рецензий на автореферат из различных университетов. Сам автореферат был уже давно напечатан и разослан в сотню высших учебных заведений страны, но вряд ли можно было надеяться на отклик хоть какого-нибудь из них. Рассчитывать на ответ приходилось только приложив в придачу к автореферату готовую рецензию, которую кафедра подписывала и, заверив печатью, отсылала обратно. Соответственно, от Юрия требовалось напечатать с десяток таких рецензий и разослать на кафедры, с которыми уже имелись предварительные договоренности. Это надо было сделать до конца следующей недели, и четыре из них было уже готово, но с каждой следующей писать их становилось все сложнее. Содержание рецензий было строго определено министерским стандартом: в каждой из них должны были быть сформулированы цель диссертации, ее новизна, результаты и еще целый ряд обязательных пунктов. Трудность же заключалась в том, что рецензии, все присланные из разных университетов и от разных людей, не должны были походить друг на друга ни стилистически, ни, что еще более важно, по содержанию. Уже при написании третьей рецензии Юрию стало ясно, что даже просто визуально по-разному оформить десяток документов было сопряжено с определенными трудностями, не говоря уж о том, чтобы во всех из них, не повторяясь, разными словами и фразами изложить обязательные пункты, такие как задачи, результаты диссертации или, скажем, указание на пару имеющихся в работе недостатков.

Налив полную кружку кофе и прихватив два зефира в шоколаде, Юрий вернулся за компьютер, но, увидев на экране монитора открытый файл, сморщился в неудовольствии. Не желая с ходу приступать к мучавшей его весь день рутине, он решил прежде позвонить жене и сообщить, что заберет ее сегодня с работы. На самом деле заезжать за супругой не было никакой необходимости, но тогда пришлось бы еще как минимум час заниматься рецензией, и он, сам того не сознавая, этим своим добровольным желанием стремился лишь поскорее закончить на сегодня с работой.

Поговорив с женой, Юрий выпил кофе вприкуску с зефиром и только после этого обратился к рецензии. Он прочел целиком первое предложение и даже половину второго, как вдруг решил, что стоящая рядом на столе пустая кружка отвлекает его и нужно отнести ее назад на кухню. Вернувшись, он снова взялся за первое предложение, но теперь, не дочитав даже и его, посмотрел на время. Часы показывали ровно три.

«Через два часа поеду за Олей», – решил про себя Юрий и тут же принялся раздумывать о том, как здорово будет прокатиться по городу на машине под любимую музыку. «А что на ужин сегодня сделаем?» – вдруг пришло ему в голову, и он немедленно направился на кухню, чтобы посмотреть, что можно будет приготовить вечером поесть. В морозилке оказались очень аппетитные голубцы, а на гарнир Юрий определил макароны ракушками, заправленные обжаренной в сливочном масле морковкой. Предвкушая вкусный ужин, когда сам только два часа назад пообедал и минут десять как напился кофе, он вернулся за компьютер.

«Надо хотя бы одну рецензию сегодня закончить», – озадачился Юрий, вновь взглянув в экран монитора. Еще утром он планировал за сегодняшний день написать две, но теперь даже в том, что доделает хотя бы эту, начатую, уже сильно сомневался. Настроив себя самым решительным образом, он принялся перечитывать содержание рецензии; осилив же целый абзац и даже найдя и убрав во втором предложении лишнюю запятую, он вдруг почувствовал, что хочет в туалет. Но, видимо, желание это было ложным, потому что посещение уборной, несмотря на старательно предпринятые попытки, не принесло никакого ощутимого результата, и он опять оказался за компьютерным столом.

Еще полчаса потребовалось Юрию, чтобы прочитать и уместить в голове смысл уже написанных трех абзацев. Воодушевившись, он наконец перешел к четвертому. Этот абзац должен был описывать научную новизну диссертационной работы и взгляд рецензента на ее актуальность. Юрий прекрасно понимал тот вклад в расширение научного знания, который вносит его работа, но он должен был сформулировать его уже в седьмой раз: научная новизна была изложена в диссертации, в автореферате и в каждой из четырех законченных рецензий. Сейчас ему снова надо было описывать ее, но уже по-другому, отлично от всех предыдущих вариантов. Юрий открыл готовые рецензии и принялся просматривать этот обязательный пункт в каждой из них, чтобы исключить повторения, но когда на третьем варианте все эти формулировки смешались в голове в один нечленораздельный текст, зародившееся было в нем воодушевление исчезло окончательно. Он посмотрел на время – без десяти минут четыре.

«К семи сегодня собираемся», – вспомнил Юрий о событии, от которого весь день старательно отмахивался, чтобы не сбивать себя с рабочего настроя. Сегодня была пятница, и они с товарищами наметили партию в боулинг-клубе, в котором заранее уже была заказана дорожка. Мысль о предстоящем вечере моментально завладела его сознанием, и следующие минут десять он думал только о том, как проведет с друзьями это время, представляя разговоры, пиво, музыку, интересную игру…

Некоторое время Юрий предавался грезам, а когда опомнился, увидел перед собой укоризненно обращенную к нему своим единственным незаконченным листом рецензию – результат целого дня его жизни. Зажмурившись в болезненном разочаровании, он тяжело выдохнул и, опустив голову на руки, закрыл обеими ладонями лицо.

Это была самая главная и мучительная проблема для Юрия: он не мог работать не отвлекаясь. Сконцентрироваться на каком-либо предмете хотя бы только на протяжении часа было для него непосильной задачей. Не переставая боролся он с этой бедой, всячески стараясь ограничить влияние отвлекающих факторов. Каждый раз во время работы Юрий убирал со стола все вещи, выключал телефон, зашторивал окно, закрывал дверь в комнату и, конечно же, в обязательном порядке обрубал интернет. Он давно уже понял, что когда под рукой имелся доступ в сеть, работать становилось попросту невозможно, и, желая наверняка отгородить себя от этой паутины, он разъединял кабель даже не в квартире, а в подъезде, чтобы уже точно не иметь соблазна «только на минутку» вновь включить его.

Но все попытки Юрия заставить себя сконцентрироваться приносили, по его мнению, мало результатов. Деятельность, которая не являлась срочной и которой не сопутствовало давление извне, непременно сопровождалась у него сильнейшим бессознательным желанием отложить работу. Вот и теперь, корпя над рецензиями, Юрий заранее и почти наверняка был уверен в том, что растянет оставшиеся из них до конца следующей недели, а когда его начнут давить сроки, напишет их все в полдня. Ясно понимал он, что в таком случае эта неделя, которую он мог бы посвятить своим исследованиям или тянувшейся с самой весны научной статье, пропадет для него совершенно, и осознание подобного бессмысленного растрачивания своей жизни рождало в нем всегда самые тягостные переживания.

С усилием помяв ладонями кожу на лице, Юрий убрал руки и снова взглянул на время – без пяти четыре. «Может, уже и закончить на сегодня?» – пробилась наконец в его сознание соблазнительная мысль. Весь день томилось в нем это сильнейшее внутреннее желание прекратить работу, проявляясь в виде всевозможных отвлечений и ища только нужного момента ясно заявить о себе. Именно это подсознательное стремление заставляло Юрия то и дело смотреть на время, ожидая подходящего мгновения, чтобы вырваться. «И так день не зря прошел – почти страницу написал… А продолжать смысла нет. Через час уже за Олей ехать. Да еще одеться надо будет. Что я успею? Только перечитать; ну, может, еще абзац написать… Лучше интернет подключить да в сети полазить это время», – ясно проявившееся желание прекратить работу все более захватывало Юрия, заставляя его убеждать самого себя. Но если еще только год назад под действием этого стремления он давно бы уже забросил рецензию, то теперь так просто сдаться не мог. Мысль о том, что этот час (а если не ехать за супругой, то все два) можно было довольно плодотворно поработать, хотя и оказалась теперь оттеснена в подсознание, не потеряла для него своей значимости.

Некоторое время Юрий сидел за компьютером, с безысходным выражением лица уставившись в монитор, не находя в себе сил взяться за рецензию, но продолжая сопротивляться соблазну сказать на сегодня работе твердое «нет». Он пребывал в мучительной борьбе с самим собой, как вдруг услышал странное, ни на что не похожее цоканье.

Глава II

Звуки какого-то скребущего шороха раздавались из коридора. Юрий замер и прислушался – это было необычно. Никогда еще, находясь дома один, он не слышал ничего подобного. Источник звуков явно был в квартире и по тому, что они становились все громче, очевидно, приближался к комнате, где он сидел. Юрий поднялся с кресла и настороженно, не зная даже, чего и ожидать, открыл дверь и выглянул в коридор.

Прямо посреди коридора на полу сидела небольшая птичка. Маленькая желтая канарейка, шурша и шкрябая по линолеуму тоненькими когтистыми лапками, сделала несколько коротких прыжков в его сторону, а затем замерла и, резкими движениями повертывая головку в разные стороны, принялась оглядывать его по очереди то одним, то другим своим черненьким глазком.

Зрачки у Юрия вспыхнули, лицо осветилось непроизвольной, восторженной, еле сдерживаемой детской радостью. Стараясь умерить взволнованное дыхание, он медленно трепетно опустился на корточки, как опускаются перед каким-то благовестным чудом, а оказавшись у пола, двинулся чуть ближе. Вытянувшись вверх всем тельцем, как бы удивляясь смелости его намерений, птичка скакнула в сторону. Поняв настороженность гостьи и боясь спугнуть ее, Юрий замер и стал разглядывать канарейку с расстояния, пытаясь свыкнуться с этим маленьким хрупким желтым живым созданием, непостижимым образом оказавшимся здесь, в его квартире, посреди темного коридора. «Откуда она появилась? – пытался уяснить он для себя. – Все окна закрыты. Кухонное? Но оно лишь приоткрыто немного, да еще зашторено».

Подождав немного, будто специально позволив себя как следует разглядеть, канарейка сделала очередной прыжок в сторону, затем сразу второй и, уже не приземляясь, шустро и звонко затрещав маленькими крылышками, мгновенно скрылась за углом коридора.

Юрий вышел из комнаты. Тихие звуки доносились с кухни. Он не сразу нашел птичку: она сидела внутри стеклянной люстры, прямо возле горевшей лампочки, а когда он подошел ближе, слетела на холодильник и, оставаясь на нем, продолжила свое внимательное наблюдение за стоявшим перед ней человеком. Подойдя ближе, Юрий улыбнулся уже смелее и шире и тут же, будто опомнившись, поспешил за телефоном.

– Ты представляешь, что сейчас произошло?! – радостным, каким-то даже ликующим голосом выпалил он супруге, только та взяла трубку.

– Не-ет. Что?

– Не поверишь! Сижу, работаю; вдруг слышу какой-то странный шорох. Выглядываю в коридор, а там птичка! Представляешь?! Птичка!

– Да ты что?! – раздался в трубке взволнованный и не менее радостный возглас Ольги.

– Да!!! – воскликнул Юрий, реакция супруги многократно усилила его эмоции.

– С ума сойти!.. – еще не до конца осмыслив услышанное, протянула Ольга. – А что за птичка?..

– Маленькая, желтенькая. Канарейка походу.

– Канарейка?!!.

– Да.

– Она, наверное, через окно от соседей залетела.

– Скорее всего.

– Слушай, закрой скорее окна, если еще не закрыл.

– Зачем?

– Оставим для Саши. Я давно уже хотела кого-нибудь ей завести.

– Для Саши?

– Конечно. Раз она у кого-то жила, значит, наверное, и ручная. Обязательно закрой все окна.

– Давай оставим, я согласен, – начал Юрий. – Прямо сейчас на рынок за клеткой схожу. Но закрывать окно не буду: пусть, если хочет, улетает.

– Да ты что?! – удивилась Ольга. – Октябрь на дворе. Снег месяц лежал. Если она улетит, то даже ночь на улице не переживет.

– Нет, закрывать окно не стану… В общем, жди, – заторопился он. – Я за тобой заеду, а сейчас на рынок побежал.

– Давай. Жду.

Юрий вернулся на кухню. Канарейка тем временем перебралась с холодильника на шкафы и, прыгая по ним, с любопытством изучала комнату.

«А вдруг она прилетела откуда-нибудь, где ей было хорошо? – наблюдая за птичкой, размышлял про себя Юрий. – Надо убрать штору – может, она хочет улететь, но не знает как». Подойдя к окну, он сдвинул занавеску к самому краю гардины, но, не удовлетворившись этим, еще шире распахнул открытую на улицу створку.

Быстро одевшись, Юрий пошел на ближайший от дома рынок, в котором, он знал, имелся отличный павильон с разными атрибутами и кормами для домашних питомцев. Выбрав самую большую клетку для одной канарейки из тех, которые только были в наличии, он купил еще упаковку корма, а в придачу взял во фруктовой лавке грушу – канареечное лакомство, которое ему особенно порекомендовала продавщица в павильоне.

Вернувшись домой и только переступив порог, Юрий закрыл дверь и в волнении прислушался. Хотя он и убрал штору, давая канарейке возможность при желании улететь, самому ему этого совсем не хотелось. Он замер и затаил дыхание в попытке уловить малейшие шорохи, чтобы скорее убедиться, что канарейка все еще в квартире, но лишь полная тишина ответила ему. Встревожившись, Юрий разулся и прошел на кухню: ни в люстре, ни на шкафах канарейки не было. Оставив купленные вещи на столе, он еще раз осмотрелся – кухня была пуста. Заранее готовя себя к разочарованию, Юрий направился в комнаты, но, еще находясь в коридоре, услышал доносившееся из детской слабое шуршание. Канарейка хозяйничала у него на столе, а когда он вошел, перепрыгнула с клавиатуры на маленький декоративный глобус, стоявший на одной из полок стола, и, наклонив головку, устремила на него внимательный взгляд.

Просияв от счастья, Юрий побежал на кухню и, взяв коробку с кормом, вернулся и рассыпал немного у себя на столе: канарейка тут же слетела к нему, начав шустро и ловко расшелушивать высыпающиеся зернышки. Теперь она была совсем рядом, в нескольких сантиметрах от Юрия, и он с интересом разглядывал это маленькое живое чудо, которое само нежданно-негаданно нашло его. Остренький клювик канарейки одно за другим шустро выхватывал зернышки, так ловко обрабатывая их, что в доли секунды от круглых ядрышек на столе оставались лишь прозрачные кожурки; ножки у птички были тоньше спичек, и не вполне верилось, что они способны удерживать тельце; на голове же ее с самого верха над глазами, торча в разные стороны жесткими черненькими перышками, красовался круглый хохолок, выглядящий как надетая на птичке кепочка или модно накрученная прическа.

Юрий засмотрелся на канарейку, и только когда она вспорхнула назад на глобус, вспомнил, что ему еще нужно было забрать с работы жену, и поспешил на улицу.

Глава III

– Значит, канарейка в гости пожаловала? – сев в машину, сразу же обратилась к мужу Ольга.

– Да! Представляешь?!

– Ты закрыл окна? Она не улетела?

– Нет, не улетела.

– Прикол! – просияла в радостном предвкушении Ольга. – На кафедре все сказали, что это птица счастья!

– Увидишь – так и есть, – широко улыбнулся Юрий.

– Ты Сашу не забирал еще?

– Нет.

– Вот обрадуется-а! А я давно думала о питомце. Птичка ли, собачка ли, ежик – обязательно надо было кого-нибудь завести. Тем более когда ребенок один растет. Это очень нужно для детского развития… Она, наверное, из какой-нибудь квартиры?

– Наверное. Вряд ли с рынка могла долететь. Скорее всего, из нашего дома или из соседнего.

– Может, она ручная?

– Похоже.

– Что, правда?!

– Да. Я насыпал корма, и она, не боясь, прямо ко мне подлетела и стала клевать.

– Здорово! Поехали за Сашей скорей!

Юрий позвонил дочке. Уроки у нее закончились, и она, одетая, уже ждала родителей в школе.

– Надо потихоньку начинать приучать Сашу самой в школу ходить, – заметил он, отключив телефон.

– Ты что?! – выпучив глаза, вся вдруг встрепенулась Ольга. – В школу самой ходить? Маленькая еще!

– Как маленькая? Второй класс.

– Именно – второй класс! Всех детей в младших классах родители в школу водят. Да и в пятом тоже многие. Тем более в N-ске.

– Брось ты. Не по вечерам же она ходить будет, а днем.

– Днем, – усмехнулась Ольга. – Сегодня только на кафедре женщины про педофила говорили. Ты не слышал? Новый педофил в нашем районе появился. Ловит у школ детей, которые одни без родителей ходят, оттаскивает в подъезды и насилует. Вот так и отпускай детей одних, – Ольга посмотрела на мужа и, убедившись, что он не собирается возражать, заключила: – Нет уж, пока в младших классах – будем водить.

∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙

– Где? Где она?! – подпрыгивая на месте от нетерпения, весело затараторила Саша, когда вся семья оказалась дома.

– Сейчас посмотрим, – ответил Юрий. Мельком глянув в кухню и не найдя там ничего живого, он направился в детскую комнату. Ольга и Саша шли следом за ним.

Склевав со стола все зернышки, канарейка сидела на облюбованном ею глобусе и, поджав лапки с головкой, нахохлившись, распушившись в маленький объемный желтый комок, дремала; при появлении же людей встрепенулась и, сделав на месте несколько прыжков, принялась с интересом изучать их.

Зайдя в детскую и увидев птичку, все затихли. Даже Саша, до этого от волнения не находившая себе места, замерла, с приоткрытым ртом разглядывая нового члена семьи.

– Вот прикол, – весело сказала Ольга. – Давай попробуем ее с руки покормить.

Насыпав немного корма на ладошку, она выставила ее вперед от себя, а еще несколько зернышек выложила рядом на столе. Увидев рассыпанные зерна, канарейка слетела и быстро сщелкала их, а затем, наклонив набок головку, как бы раздумывая, стоит ли брать те, которые лежали в руке, короткими прыжками стала медленно подбираться ближе. Стараясь не спугнуть птичку, Ольга замерла, а когда та, сделав очередной прыжок, уселась ей на ладонь и стала клевать лежавший на ней корм, просияла радостной улыбкой.

Увидев, что канарейка ест с маминой руки, Саша, все время с выпученными глазами наблюдавшая за происходящим, весело засмеялась.

– Тоже хочешь? – спросила у нее Ольга.

– Да. Да!

Шевельнув рукой ровно с такой силой, чтобы только слетела канарейка, Ольга пересыпала корм в маленькую ладошку Саши.

– Руку-то выстави чуть-чуть, – обратилась она к дочери.

Но Саша под влиянием вдруг охватившего ее трепетного страха совершенно остолбенела и, лишь широко раскрыв глаза, как завороженная смотрела то на канарейку, то на свою ладонь, похоже, вовсе не слыша слов матери. Взяв дочку за локоть, Ольга помогла ей выставить руку вперед.

Сидевшая на столе канарейка прыгнула на приблизившиеся к ней слегка подрагивающие пальчики. Когда же тоненькие когтистые лапки опустились на ручку, Саша невольно чуть отдернула ее, тут же судорожно засмеявшись своему собственному испугу. Пытаясь сбалансировать, канарейка расправила крылышки, но не слетела и, когда девочка вновь замерла, принялась собирать зернышки. Наполовину напуганное, наполовину счастливое лицо Саши раскрылось широкой детской улыбкой.

– Клюется! – не шевеля головой, как будто такое движение тоже могло спугнуть канарейку, искоса оглянув родителей одними только глазами, сказала Саша. Взгляд ее сиял счастьем на раскрасневшемся от эмоций личике.

– Вы-то покормили, – выждав, пока дочка вполне насладится моментом, сказал Юрий обиженным голосом. – А я тоже хочу.

Вскоре и он, забыв обо всем на свете, держал канарейку на вытянутой руке, умиленно-восторженно наблюдая за ее действиями.

– Так ты клетку купил? – спросила Ольга.

– Да, – ответил он машинально, не вполне осознавая, что у него спрашивали.

– А где она?

– На столе.

– На каком столе?

– На кухонном.

– Куда ее повесим?

– Там же на кухне и повесим, – постепенно включившись в разговор, взглянул на супругу Юрий. – Куда еще?

Ольга помыла клетку, наполнила находившиеся в ней кормушку с поилкой и принесла в детскую. Канарейка сразу же залетела внутрь и, расположившись по-свойски на жердочке, спокойно позволила перенести себя вместе со своим новым домом на кухонный подоконник.

Переодевшись в домашнее, супруги принялись готовить ужин.

Глава IV

В те дни, когда Юрий плодотворно работал и многое успевал, он и не думал помогать супруге на кухне. В таком случае его переполняло чувство истинного, полного удовлетворения, и он, окончив дела, с чистой совестью садился за компьютерную игру, выходя только для того, чтобы съесть приготовленный женой ужин, после чего тут же возвращаясь в виртуальный мир, пребывая там вплоть до отхода ко сну и, как правило, почти не контактируя с семьей. Но таких моментов было немного, и в основном жизнь Юрия состояла из дней, подобных сегодняшнему, когда его заедала мысль о своей никчемности и лени. Он не осознавал эту мысль – просто чувствовал сильнейшие угрызения совести; а тот факт, что жена трудилась в университете, пока он целый день отвлекался на самые разные мелочи, лишь умножал гнетущее чувство вины. И, неосознанно стремясь хоть как-то компенсировать его, в такие дни Юрий с особенным рвением помогал супруге: забирал дочку из школы, чтобы Ольга не шла за ней после работы, участвовал в приготовлении ужина, иногда даже в одиночку готовил его, а после мыл за всеми посуду или чинил что-нибудь по дому. Эти семейные заботы привносили хоть какие-то результаты в прожитый им день, отчасти наполняли его смыслом, и тогда ощущение собственной никчемности уже не терзало его так яростно, как прежде.

– Что на работе было? – почистив морковку для макарон и взявшись за жарку размороженных в микроволновке голубцов, обратился к супруге Юрий.

– Ничего особенного. Две лекции и одно практическое занятие… С женщинами на кафедре педофила обсуждали. В интернете про него читали. Один ребенок, кстати, из нашей школы был.

– Понятно.

– А ты как поработал?

– Ай, – сморщив лицо, виноватым взглядом обратился к супруге Юрий. – Плохо. Ленился весь день.

– Ну, не расстраивайся, – сказала Ольга, утешающе поглаживая мужа по плечу. – Я завтра с утра убираться буду, потом с Сашей уроки на понедельник делать, а ты закройся в детской и занимайся хоть целый день.

Юрию стало легче. В особенно никчемные дни он охотно каялся Ольге, желая получить от нежной и внимательной по своей натуре супруги сочувствие и поддержку, которые всегда дарили ему душевное успокоение.

– Во сколько вы с друзьями встречаетесь?

– На семь договорились.

– Так тебе уже скоро ехать.

– Да. После ужина сразу поеду.

– А кто будет?

– Глеб, Ринат, Женька и Денис.

– Что за Денис? – вопросительно посмотрела на мужа Ольга.

– Легков. Ты его не знаешь. Женькин друг.

– Вода вскипела, – открыв крышку кастрюли, сказала Ольга. – Давай макароны сбрасывать.

– Как вскипела? Так быстро? – удивился Юрий, заглядывая в кастрюлю. – Ты снова воды мало налила?! – повысив голос, укоризненно обратился он к супруге.

Несколько месяцев назад впервые за восемь лет совместной жизни увидев, что Ольга варит макароны в очень небольшом количестве воды, Юрий высказал свое недовольство по этому поводу, заметив, что если воды наливать больше, то тогда готовые макароны не слипаются в одну бесформенную массу и блюдо получается вкуснее. Ольга согласилась с ним, но с тех пор супруги неоднократно возвращались к этому вопросу, и Юрия особенно раздражало данное обстоятельство.

– Ты бы так и сварила в этой воде?! – не получив ответа на свой первый вопрос, грозно взглянул он на супругу. – Да?!!

– Да! Так бы и сварила! – тоже вдруг раздраженно выпалила Ольга.

Она налила немного воды случайно, по старой своей годами выработанной привычке, в сущности же была согласна с Юрием, что при готовке его способом, получалось вкуснее; но властные авторитарные упреки, почти угрозы супруга возмутили сейчас ее, и она всей душой восстала против такого прямого и наглого подавления своей воли.

– Сколько раз я тебе повторял, что для макарон нужно большое количество воды?! – нахмурился Юрий. – Неужели так трудно запомнить?!!

– Как хочу – так и варю! – глядя супругу в глаза, медленно проговорила Ольга, все более протестуя против грубого давления мужа.

– В смысле «как хочу, так и варю»?!

– Всегда так буду варить!

– Я не понимаю, тебе что, сложно просто воды больше наливать?!

– Да, сложно наливать!

– Дура! – поняв, что жена противоречит исключительно ему назло, с желчной насмешкой сказал Юрий. Он терпеть не мог в Ольге эту черту – склонность к глупому, бездумному противоречию, и оскорбил сейчас ее не в чувствах, а осознанно, даже с каким-то удовольствием.

– Сам дурак!

– Подожди, – уже спокойным тоном продолжил Юрий. Обозвав жену, он в глубине души почувствовал себя виноватым и не мог теперь кричать на нее. – Мы же с тобой сто раз это обсуждали: макароны будут вкуснее, если варить их в большом количестве воды.

– Всегда так буду варить, как теперь! – вытянув шею, категорически выпалила вконец взбудораженная оскорблением Ольга. – Не нравится – сам вари!

Услышав эти слова, Юрий по-доброму усмехнулся. Последнюю свою фразу, в которой супруга упрекала его, что он способен только критиковать, сам ничего не делая, она снова произнесла не подумав, и злость на жену у него совершенно пропала – ясно увидел он, что в ней говорили одни слепые эмоции.

– Я бы и сварил, – самым невинным образом приподняв брови, ответил он, – если бы голубцы не жарил. В следующий раз давай поменяемся: ты жарь голубцы, а я с удовольствием сварю макароны. И давай всегда буду варить их я. Но в этот раз получилось наоборот, и если варишь ты, то наливай, пожалуйста, больше воды. Ведь так вкуснее получается. Это же не сложно.

– Сложно!

– Да в чем сложность-то?

– Если много воды налить, то дольше ждать придется, пока она закипит, а я, между прочим, голодная – с работы! И вообще, нормальный муж взял бы и заранее сам все сделал, чтобы, когда жена придет, ужин был уже готов. Я весь день отработала и должна еще вечером варить, а ты с самого утра дома сидел – ничего не делал!

Последние слова Ольги острым лезвием полоснули Юрия по самому живому: он замолчал, и все время до ужина супруги больше не разговаривали.

Ели тоже молча. Общались исключительно с дочкой, и то отвечая на ее живые вопросы строгими односложными ответами, так что и она, почувствовав общее напряжение, вскоре притихла.

Каждый был обижен на супруга: Ольга – за то, что муж обозвал ее; Юрий – за последние жестокие слова жены. При этом никто из них не видел сейчас никаких значимых причин, которые привели к ссоре и тем более по которым стоило бы продолжать конфронтацию. Но первым идти на сближение никто не хотел: на кухне установилось полное молчание, прерываемое лишь бряцаньем ложек о тарелки, как вдруг тишину разрушило пение.

Запела канарейка. Голосок ее наполнил комнату тихими лаконичными переливами.

– Что это? – радостно вытаращила глазки Саша, и вся семья как по команде дружно развернулась к подоконнику.

Канарейка продолжала свое ласковое пение; неожиданно оно сменилось на задорное цоканье, потом звонкий треск, приглушенное щебетание, и снова полились волны упоительной музыки.

– Можно мне ее потрогать?! Я только на секунду! – подскочив и подбежав к подоконнику, воскликнула Саша, приближая лицо вплотную к стоявшей на нем клетке и уже готовясь просунуть руку в открытую дверцу.

– Нет, Саша, – раздался строгий, но спокойный голос Юрия. – Смотри, как она притихла сразу, – тоже подойдя ближе и наклоняясь к клетке, продолжил он. – Ее можно легко напугать, так что петь совсем не будет больше. Лучше вообще к клетке близко не подходить, – тихонько отодвинул он дочку. – С расстояния наблюдай: ты же такая большая уже, а она смотри какая крошка. Видишь – снова запела.

Когда канарейка продолжила пение, Саша опять просияла и вместе с отцом вернулась за стол. Ольга теперь тоже улыбалась, с интересом внимая разливающимся по комнате звукам. За неполные тридцать лет жизни она никогда не слышала ничего подобного: пение канарейки и близко не походило на чириканье самых голосистых птичек, которых только можно было встретить в N-ской области.

– А как мы ее назовем? – вдруг весело обратилась она к Юрию.

– Не знаю, – улыбаясь, ответил тот.

– Можно Желток, – сказала Саша.

– Или Элвис, – предложил Юрий.

– Но это все мужские имена.

– А откуда ты знаешь, что это девочка? Может, мальчик и есть.

– Надо будет завтра к ветеринару отнести. Там ее и осмотрят, и заодно пол скажут. А потом уже можно будет и насчет имени решать…

Ужин завершился самыми радостными эмоциями и полным примирением между супругами.

Глава V

Сдав при входе куртку в гардероб, Юрий прошел в игровой зал клуба. Как обычно для пятничного вечера, все дорожки были заняты и в помещении стоял жуткий грохот шаров, один за другим врезающихся в пирамиды кегель, из-за которого почти не слышалось срывавшейся с динамиков музыки, да и вообще мало какие звуки можно было отчетливо разобрать. Окинув взглядом столики и не найдя друзей, Юрий направился к стойке регистрации дорожек.

Женщина с бейджиком администратора на груди сидела за стойкой, склонив голову над какими-то бумагами. Когда к ней подошел Юрий, она даже не шелохнулась, по-видимому, вовсе не заметив в окружающем шуме его приближения. Не поднимая головы, женщина продолжала энергично записывать что-то в лежавшую перед ней тетрадь. Чтобы привлечь внимание администраторши, Юрию нужно было как-то обратиться к ней, и это простое, казалось бы, обстоятельство неожиданно обернулось для него затруднением.

Русский язык, пожалуй, единственный, в котором не сформировалось стойкого обезличенного обращения. Причем такое положение дел существовало не всегда. В царские времена их было даже в избытке: «господин», «госпожа», «мадам», не говоря уже о бесчисленном множестве градаций по классам и родам, от «графов» и «князей» до «лакеев» и «мужиков». Во время социалистической революции, провозгласившей крушение классового общества и равенство всех людей, в качестве символа этого равенства возникло одно универсальное, не имеющее разделения даже по половому признаку обращение – «товарищ». Но когда Союз рухнул и обращение «товарищ» стало непопулярным, придумать другие как-то не успели, и мужчин стали называть просто «мужчина», а женщин – «женщина».

Юрий стоял в раздумье, как бы лучше обратиться к администраторше. «Женщина» в данном случае было неприемлемо: это обращение, по его мнению, звучало грубо и подходило разве что для перепалок где-нибудь на рынке или в очереди к чиновнику. Сказать «девушка» было бы глупо: если бы женщина была средних лет, ну хотя бы до сорока пяти, это еще возможно было сделать, но администраторша была возраста явно забальзаковского, с пробивающейся сединой в небрежно прокрашенных волосах, с шелушащимися сухой кожей морщинистыми руками, и «девушку» логично было бы приять за пошлую лесть, а скорее даже за откровенную насмешку. Пролетарское «товарищ» – просто нелепо; «гражданка» – вообще никуда не годится. С полминуты Юрий стоял, перебирая в голове различные варианты, силясь найти какое-нибудь приемлемое обращение, но, ничего не придумав, решил привлечь внимание администраторши без слов: он перегнулся через стойку и наклонился к ней так близко, что почувствовал тяжелый, отдающий спиртом запах ее туалетной воды. Заметив посетителя, администраторша оторвалась от своего занятия и обратила к нему вопросительный взгляд.

Выяснив, что забронированная на его имя дорожка оказалась у самой стены, Юрий немало порадовался этому: крайняя дорожка была не только наиболее тихой, но и уютной, потому что гарантировала, что по меньшей мере с одной стороны точно не будет посторонних. Из друзей еще никто не приходил, и он, переобувшись и заказав бутылочку пива, решил не терять времени и в ожидании товарищей размяться игрой одному.

Юрий был откровенно слабый игрок в боулинг. Росту чуть выше среднего, он обладал стройной комплекцией, и у него никогда не получалось сильных ударов. Рассчитывать на страйк ему приходилось только в случае, если он посылал снаряд строго между первой и третьей кеглей, если же удар приходился пусть даже прямо по центру, то редко когда запущенному им шару хватало импульса снести всё разом. Не имея сильного удара, Юрию оставалось полагаться исключительно на точность своих бросков, но здесь тоже все было не так гладко. Случалось, он входил в раж, и тогда шары катились строго в нужном направлении, так что выбить одиноко стоящую у самого края дорожки кеглю не представляло для него никакого труда; но с такой же вероятностью могло напасть крайнее невезение, и в этом случае снаряды один за другим улетали в «молоко».

Подобрав себе наиболее подходящий по весу снаряд, Юрий сделал несколько бросков. Первые удары оказались не очень удачные, пару раз даже шар улетал, так и не задев ни одной кегли, но дело быстро выправлялось и дошло до того, что при очередном броске легла вся пирамида.

– Страйк! – раздался громкий и веселый возглас за спиной у Юрия, когда свалилась последняя, шатающаяся, будто в нерешительности, кегля.

Глава VI

Юрий обернулся: возле столика стоял широколицый голубоглазый мужчина с жидкими светлыми, почти белыми волосами. Он был возрастом лет тридцати пяти, среднего роста, довольно плотного телосложения, одет в джинсы и белую навыпуск рубашку с яркими крупными красными и коричневыми пятнами, нанесенными хаотично, как если бы кто-то разлил на нее краску. Повернув вбок голову и расставив в стороны руки, будто открывая всего себя, мужчина улыбался двумя красивыми рядами ровных белоснежных зубов.

– Денис, – тоже улыбнулся Юрий, подходя к другу и протягивая ему руку.

Поставив на стол четыре бутылки пива, которые он держал по две в каждой руке, Легков размашисто, со смачным хлопком ударил по предложенной ему ладони и, крепко сжав ее, притянул Юрия вплотную к себе, второй рукой несколько раз дружески похлопав друга сзади по плечу.

– Значит – серьезно настроен, – весело кивая на выставляемую автоматом новую пирамиду, сказал он. – Наверное, по утрам тренироваться ездил.

– Ха-х. Ну да, – усмехнулся Юрий.

Легков ловко зажигалкой открыл одну из принесенных им бутылок пива, и друзья уселись за стол.

– А где Женьку оставил? – спросил Юрий. – Вы же вместе собирались приехать.

– Сдулся Женька.

– Что, серьезно?

– Да, – отхлебнув пива прямо из бутылки, весело произнес Легков. – Благоверная закрыла.

– Блин, жалко. Хотелось бы повидаться с ним.

– Знаешь, я уже не жалею. Ты когда с ним последний раз виделся?

– Когда? – всерьез задумался Юрий. – В августе на речку ездили.

– Во-во! Я тоже где-то там же. Раз в два месяца теперь пересекаемся. Как женился – так все.

– Прибрала жена к каблуку.

– Да. Жестко взялась, – сказал Легков, приподняв в воздух раскрытую ладонь, будто обхватывая ею что-то снизу, и с силой сжав в кулаке. – Пропал Женька. Вот она – замужняя жизнь.

– Ребенок маленький, – заметил Юрий. – Надо полагать.

– Да ладно ты – «ребенок маленький». Ну, реже встречаться – понятное дело. Но не раз же в два месяца? У тебя дочка маленькая была – ты же не сидел дома безвылазно. А он все – под каблук. Ты думаешь, ребенок подрастет – что-то изменится? Я в этом очень сомневаюсь. Не-ет, дружище, Женьку мы потеряли.

Из всей компании Легков был единственный заядлый холостяк. «Личная свобода» – это словосочетание представляло для него совсем не пустой звук. Он видел в ней смысл, дорожил ей и до тридцати лет не задумывался о семье вообще. После – стал допускать возможность таких отношений, но лишь в том случае, если бы основные его свободы при этом никак не ущемлялись. Он с удовольствием представлял себе хозяйку в доме, заботящуюся о быте, но при этом не контролирующую его финансы; любовную спутницу, искушенную и знающую его желания, но не претендующую на свою исключительную роль; веселых и послушных детей, но с тем условием, чтобы забота о них была всецело обязанностью супруги. Постепенно прежде всегда очень скоротечные романы Легкова стали продолжительней. С двумя девушками он сожительствовал некоторое время: с первой спустя год расстался, а со второй, прожив под одной крышей без малого два года, к вящему удивлению всех друзей неожиданно расписался. Компания недоумевала: всем это казалось чем-то необычным, почти невероятным, но продолжалось недолго – через десять месяцев семейной жизни в марте этого года новоиспеченные супруги развелись.

– Когда Женька женился? Два года назад?

– Где-то так, – напрягая брови и морща кожу на лбу, ответил Юрий. – Может, даже и меньше.

– Хэ-х, – откинувшись на спинку кресла с бутылкой пива в одной руке и сигаретой в другой, ухмыльнулся Легков. – Представляешь – двух лет не прошло. Сколько раз я замечал: встречаются, дружат, живут вместе – нормально; как только женятся – всё! Тот же Женька – он же со своей больше года до свадьбы дружил. Ты помнишь, чтобы в это время какие-нибудь трудности были? Не-е-ет. До свадьбы – все отлично. Уехать гулять неизвестно куда в субботу на всю ночь – пожалуйста; решил провести отпуск с друзьями на озере – пожалуйста… Да что Женька – я это все на собственном опыте изучил. Как только расписался – отношения тут же меняются. В считаные недели буквально на глазах трансформируются. И в этом – главный секрет.

– Секрет?

– Да, секрет. Секрет оптимальных отношений.

– Это что такое?

– Оптимальные отношения?

– Да.

– По сути – идеальные отношения с женщиной. Почти идеальные – с одним только недостатком.

– И что это за отношения? – испытывая неподдельный интерес, спросил Юрий.

– Сожительство. Типа гражданского брака.

– И всё?

– Да. Но в этом – всё! Это оптимальная стадия отношений… Сам прикинь – ты живешь вместе с девушкой. Соответственно, убирает, гладит, поддерживает порядок и чистоту в доме – она. От тебя требуется только совсем уж не свинячить. Ну и помогать время от времени на кухне. Всё! Остальное делает она.

– У меня то же самое и в законном браке. Да и у большинства так.

– Вот именно! – воскликнул Легков. – Получается, сожительство с женщиной имеет такие же плюсы, как и брак с ней. Но при этом не имеет недостатков! Взять ту же зарплату. Законная жена всегда может потребовать от мужа отчет – в сожительстве девушка не лезет в твой кошелек. Конечно, трат все равно больше, чем жить одному, но заставить тебя отчитаться она не может. Или, например, – свобода действий. Оля может сказать тебе: «В эти выходные едем к моим родителям», – и никуда ты не денешься. А при сожительстве свобода сохраняется. И происходит это естественно, без особых напрягов. Девушка просто плохо знает друзей, совсем не знает родственников – всегда можно придумать тысячу благовидных причин, по которым ты будешь занят несколько дней. И это не просто голые слова – я экспериментальным путем к этому выводу пришел. Сожительство – почти идеальные отношения.

– Почти? А недостаток в чем?

– Единственный недостаток сожительства по сравнению с законным браком – нет детей. Но это даже на любителя. Для многих мужчин, которых я знаю, наличие детей вообще не принципиально. Дети – больше женская необходимость, – затушив сигарету в пепельнице, Легков положил ногу на ногу и, снова откинувшись на стуле, расплылся в самодовольной улыбке, оголив оба ряда своих аккуратных белых зубов. – Я как развелся – реально ожил! Все это лето отрывался по полной. С августа вместе с девушкой живу. В Таиланд с ней слетали – неделю назад вернулись. Это рай!.. Ты не представляешь, как душит брак. Я сам не представлял! Когда женат – этого так не ощущаешь. Только снова став свободным, понимаешь всю прелесть жизни, – раскрасневшееся лицо Легкова приобрело ликующее выражение. – Я по-настоящему ожил!

Юрий слушал друга со сдержанной улыбкой на лице. Во многом он был солидарен с Легковым и прежде сам не раз прямо выказывал зависть его статусу неженатого мужчины, рассуждая о преимуществах холостяцкой жизни, но сейчас, напротив, неожиданно испытал очень сильное желание выразить свое категорическое несогласие с мнением друга. Безапелляционно заявляя, что брак – это одна сплошная морока, каторга и что жизнь женатого мужчины даже и сравнить нельзя с жизнью холостого, Легков самым очевидным образом хвастался своим положением. Делал он это не осознанно, а просто, будучи искренним с другом, свободно и открыто делился своими эмоциями, но все его слова, движения тела, сияющее самодовольной радостью лицо ясно выражали внутренний посыл: как великолепно быть холостым и как он один сейчас счастливее и умнее всех женатых «дурачков» вместе взятых. Они кричали об убежденности Легкова в безусловном превосходстве своего текущего статуса, в том числе и над женатым другом, сидящим сейчас перед ним. И почувствовав это, Юрий испытал вдруг очень сильное внутреннее желание возразить Легкову, высказать колкую насмешку, каким-либо способом поддеть, даже принизить, как это только возможно, значимость его текущего положения, и побуждаемое внезапным стремлением подсознание его мгновенно нашло наилучший способ, как это сделать.

– У нас в институте работает очень интересная женщина – заведующая кафедрой английского языка, – начал он, когда друг замолчал. – Мне как-то довелось пообщаться с ней, и она произвела на меня сильное впечатление.

– Э-э, да ты не запал на нее, случаем? – приподняв подбородок, с манерами совершеннейшего победителя, шуткой прервал его Легков.

– Хах, – коротко усмехнулся Юрий, сделав это только для приличия и желая скорее продолжить. – Не-ет. Она взрослая женщина и впечатление произвела не внешностью, а развитым эрудированным умом. Так вот, по учебной необходимости ей приходилось не раз стажироваться в США, где она подолгу жила, изучая местную культуру и обычаи. Она рассказывала мно-ого любопытных наблюдений и среди прочего – что у американцев есть одно интересное убеждение. Суть его: если у человека, взрослого человека, нет семьи – значит, с ним что-то не так.

Неторопливо отчетливо проговорив каждое слово в своей последней фразе, Юрий лукаво сощурился и значительно посмотрел на друга.

– Не понимаю, – после недолгого молчания сказал Легков. Ликующая самодовольная радость исчезла с его лица, и только на губах осталась неуверенная, призванная скрыть внутреннее замешательство улыбка. – Что «не так»?

– Неважно что. Просто: если у взрослого человека нет семьи – значит, с ним что-то не так.

– Хэ-х, – какой-то искусственной, напускной усмешкой хмыкнул Легков. – Ничего не понимаю… Про какого человека вообще речь?

– Да про любого. Про любого человека. Про твоего соседа по квартире: если у него нет семьи – с ним что-то не так. Про твоего тренера по плаванию: если у него нет семьи – с ним что-то не так. Про коллегу с работы… – тут Юрий оживился и сощурил глаза, будто припомнив что-то. – Про коллег, кстати, она интересно говорила: у американцев принято иметь фотографии семьи (жены, мужа, детей) на рабочем месте. Это даже по их фильмам можно видеть… Так вот, если у коллеги нет семьи – что-то с ним не так.

– Ну и в чем смысл?

– В этом и есть смысл. Не имеет существенного значения, что не так. Может быть, этот человек властный эгоист и не способен уживаться с людьми; может быть, он является членом сатанинской секты; может быть, он латентный гомосексуалист; или, может быть, он пердит по ночам так, что невозможно находиться с ним в одной квартире. Это не важно! Все это – детали. Суть же одна: если у человека нет семьи – значит, с ним что-то не так!

Глава VII

Легков молчал. Речь Юрия родила в нем множество мыслей, и он некоторое время не мог толком сосредоточиться. Но еще более, чем мыслей, в нем вдруг возникло неясных чувств и ощущений, так что в те минуты, когда он еще даже не до конца осознал слова друга (не говоря уже об их глубинном посыле), в душе, на уровне подсознания, им уже вполне ощущался характер того, что подразумевалось. Он сидел нахмурившись, нервически вертя в обеих руках пустую бутылку из-под пива.

Юрий, в свою очередь, не особо задумывался над тем, зачем говорил это другу, как он это говорил, стоило ли вообще это делать. Он просто действовал, повинуясь своему внутреннему побуждению, которое настойчиво, с безусловной уверенностью требовало от него высказать сейчас эти мысли, а высказав их, испытал чувство глубокого удовлетворения. Удовлетворения одновременно своим лаконичным рассуждением и тем, как красиво он сбил с друга его преисполненную самодовольства браваду.

– Вон и Глеб с Ринатом, – вдруг встрепенулся Юрий, вытягивая шею и заглядывая за плечо товарищу.

Легков развернулся. Завязин и Ринат, уже переобувшись, захватив из бара каждый по бутылочке, шли к столику.

– Вот картина. Ха, – увидев друзей, негромко усмехнулся Легков. – Я никогда раньше и не замечал, что прям такая разница.

– Не говори, – тоже с улыбкой наблюдая за друзьями, ответил Юрий. – Принцип контраста в действии.

Глеб Завязин шел слева. Это был высоченный, за два метра, мужчина с красивым мощным торсом, крупными волосатыми ручищами и массивными ногами. Он впечатлял своей внушительной наружностью и при этом имел вполне гармоничное, атлетическое телосложение. Невероятных размеров рельефная грудная клетка венчалась сверху широкими плечами, крепкой, на вид твердой, как кость, шеей и такой же основательной головой. Лицо у Завязина было под стать телосложению: мускулистое, с крупными чертами, внешности больше европейской, но за которой явственно пробивались азиатские следы, столь свойственные русским за Уралом; круглые скулы и подбородок выдавались вперед, небольшой нос с короткой переносицей был как бы приподнят к карим, несколько утопленным глазам, над которыми нависал плоский скошенный назад лоб, покрытый челкой черных кудрявых и жестких волос. Завязин в свои сорок с небольшим был уже далеко не первой молодости, но казалось, что именно теперь он находится в расцвете сил, просто потому, что еще больший расцвет сложно было представить. Он шел не спеша, медленно передвигая своими гигантскими ногами, тогда как его спутнику, чтобы только поспевать за ним, приходилось двигаться ровно в два раза энергичнее.

Ринат Гатауллин, молодой мужчина лет двадцати семи с ярко выраженной татарской внешностью, шел рядом с Завязиным, что-то оживленно рассказывая и вовсе не смотря на друга. Он даже не предпринимал попыток заглянуть в лицо слушателя, потому что ему понадобилось бы задрать голову чуть ли не вертикально вверх, да и в этом случае он мало что смог бы разобрать из-под нависавшего над ним широкого мускулистого плеча. Ринат был очень низкого роста и скромной, даже миниатюрной комплекции, с узким торсом, тонкими руками и ногами. Со стороны он вполне мог показаться физически плохо развитым, хилым человеком, но это было обманчивое впечатление: не обладая значительной мышечной массой, Ринат имел очень жилистое строение, заключающее в нем недюжинную силу и упругость. Смуглое поджарое лицо его было чуть вытянуто, с мясистыми губами, широким с горбинкой татарским носом, черными как смоль волосами и густыми разросшимися бровями над большими, чуть выпученными темно-карими глазами.

В присутствии кого-нибудь более-менее стандартного телосложения визуальная разница между Завязиным и Ринатом несколько сглаживалась и не была столь ощутимой, но, увидев сейчас их вдвоем, рядом, на расстоянии и в движении, Легков с Юрием были порядком изумлены – один был по виду раза в три крупнее другого. Ринат со свойственной ему живостью поспешал за другом, и это смотрелось для его компактного телосложения столь же естественно, как медленное вышагивание для громадного Завязина; заметив же сидящих за столиком Легкова и Юрия, он в знак приветствия вытянул вверх руку, и его маленькие по-женски тонкие пальцы оказались как раз на уровне подбородка идущего рядом товарища.

– Ну что – за встречу, да и начнем? – подняв в воздух бутылку пива, весело предложил Легков, после того как все по очереди поприветствовали друг друга. – А то мы заскучать успели, пока вас ждали.

– Вы пейте. Я на машине, – сказал Ринат.

– Ну елки-палки, – досадливо проговорил Легков под аккомпанемент разочарованных восклицаний Юрия и Завязина. – А это что у тебя?

– Газировка. Мохито безалкогольный.

– Что за ерунда?! Зачем ты вообще машину брал? Приехал бы на маршрутке – знал же, куда собираешься.

– Не пью – поэтому и на машине.

– О-о-о! – хором протянули друзья, переглядываясь с насмешливыми улыбками. – Что? Лечишься?

– Да.

– Снова от какой-нибудь девахи букет себе подцепил?

– Точно, – тоже просиял в не менее довольной улыбке Ринат.

Ринат был заядлый ходок по части женского пола, и время от времени с ним приключалось что-нибудь подобное. В такие моменты друзья откровенно подшучивали, даже насмехались над непутевостью товарища, то и дело оказывавшегося в столь глупых ситуациях, вовсю наслаждаясь ощущением своего превосходства, но он все равно никогда не скрывал этих случаев; наоборот, всячески старался проявить: они поддерживали его репутацию заядлого женского покорителя, сами по себе свидетельствуя о новых победах, а это была одна из главнейших составляющих жизни Рината.

– Что, снова презервативов поблизости не оказалось? – весело поинтересовался Завязин.

– Так получилось, – пожал плечами Ринат с деланным сожалением на лице, из-под которого струилась самодовольная радость.

– Тебе их надо к трусам пришивать, чтобы всегда под рукой были! – весело сказал Юрий, и все четверо взорвались в хохоте.

– Да! Ха-ха!.. Ленту в двенадцать штук вдоль резинки – как патронташ у мексиканца из вестерна! Ха-ха-ха! – воскликнул Легков.

– А-ха-ха!.. Се… Ха-ха!.. Секс-ковбой! – еле выговорил от душившего его смеха Юрий, представив невысокого смуглого Рината в одних трусах с лентой презервативов на поясе.

Новый шквал хохота накрыл компанию.

Ринат веселился вместе и наравне с друзьями. Все эти разговоры льстили ему и доставляли даже большее удовольствие, чем самим шутникам.

– Ха-х!.. Ну что, играть-то будем? – раздался мощный и в то же время звучный голос Завязина, когда хохот друзей начал стихать.

Завязин любил играть в боулинг, и главное, потому, что он всегда выигрывал. В его случае задача была проста: шар должен был задеть первый номер, и тогда ни у одной кегли в пирамиде не оставалось шансов – они разлетались в разные стороны, как игрушечные.

Завязин вытащил из нагрудного кармана рубахи очки и аккуратно надел их на короткую переносицу. Небольшие по размеру прямоугольные стекла в тончайшей золотистого цвета металлической оправе выглядели как пенсне на его матером лице, но, как и все очки, моментально добавили его виду ауру серьезности и сосредоточенности.

Выведя на экран имена игроков, Завязин взял со стойки шар и пушечным ядром запустил его по дорожке. Пирамида разлетелась со страшным грохотом.

Глава VIII

– Слышали про педофила? – сделав свои броски, обратился к друзьям Юрий.

– Что-то ты тормозишь, – усмехнулся Ринат. – Его еще два месяца назад поймали, – сказал он и, хорошенько затянувшись, выпустил в воздух несколько плотных колец табачного дыма.

– Ты про того, который в К-но орудовал? – спросил в свою очередь Завязин.

– Да.

– Того-то действительно поймали. Сейчас новый объявился.

– Во дела, – изумился Легков. – Получается – третий за год. Это модно, что ли, стало – педофильничать? Как грибы плодятся.

– Да. Третий, – продолжил Завязин. – Его уже и заснять успели. Камера у школы зафиксировала. Примерно двадцать пять лет мужику. Подкарауливает мальчиков лет восьми-десяти, следует за ними до подъезда и там насилует… И как ты не знаешь? – удивленно посмотрел он на Рината. – Во всех магазинах по району его фоторобот висит.

– Мальчиков, – задумчиво проговорил Легков. – Для меня это вообще непонятно – мальчиков насиловать.

– А девочек что? Понятно? – спросил Завязин.

– Ну-у… Все-таки – девочки, – неуверенно ответил Легков. Он почувствовал, что ляпнул глупость, но промолчать сейчас означало бы признаться в своей неправоте, и, не желая идти на это, он бессознательно поспешил сказать хоть что-нибудь в поддержку первого утверждения.

– У тебя просто детей нет. Ты раздень мальчика и девочку восьми лет. Между ними разницы почти не будет. Что мальчик, что девочка – надо быть совсем съехавшим, чтобы такое совершить.

– А я слышал, в О-хе эксгибиционист завелся, – сказал Юрий.

– Да-а-а… – скучно протянул Ринат, будто услышав что-то совсем старое и порядком надоевшее. – Этот «черный плащ» там уже давно скачет. Недели не проходит, чтобы он перед кем-нибудь своей колбасой не потряс, – продолжил он так весело и легко, что вся компания дружно рассмеялась.

– Там ведь горнолыжная база. Я думал, как снег установится, съездить покататься.

– Ха-ха-ха! – вдруг еще веселее захохотал Ринат. – Прикинь, едешь на лыжах, а из леса вылетает за тобой вдогонку такое чудо. Тоже на лыжах, и плащ ветром сзади развевается. Мигом вниз слетишь оттуда…

Все опять засмеялись.

Друзья веселились вовсю, наслаждаясь компанией, пивом и игрой. Завязин, как обычно, запускал шары прямо по центру, и с сумасшедшей скоростью посланные им тяжеленные шестнадцатые (единственные, в которые только пролазили его плотные пальцы) эффектно разбрасывали выстроенные на дорожке кегли. Он ушел по очкам так далеко вперед, что у друзей уже не было шансов догнать его, но это их и не беспокоило: они вообще не воспринимали Завязина как соперника, а просто любовались его сериями нескончаемых страйков. Полноценная борьба у них была только между собой, неизменно острая из-за несущественной разницы в классе, так что по счету они всегда шли очень близко друг к другу.

Сейчас впереди были Легков с Ринатом. Юрий же отстал, и это обстоятельство ощутимо портило ему удовольствие от вечера. Он давно уже заметил, что когда проигрывал, то не мог в полной мере наслаждаться общением с друзьями; вот и теперь он сидел сосредоточенный, регулярно поглядывая на счет, слушая разговоры приятелей вполуха и поминутно возвращаясь мыслями к игре. Юрий детально разбирал в уме каждый свой неудачный удар, тщательно раздумывая над тем, как нанесет следующий, но, странное дело, чем больше он сосредотачивался на бросках, тем хуже они получались. У Рината с Легковым, напротив, игра шла вовсю: выбив даже по несколько страйков, они с азартом обгоняли по очереди один другого.

– Как бы завтра спину не прихватило, – сказал Легков, усаживаясь после очередного броска за столик.

– Сексом надо чаще заниматься, – примериваясь к шару, заметил ему Ринат. – Во время секса работают все группы мышц. Идеальная физическая тренировка.

– Ага. Если только не в миссионерской позе, конечно, – усмехнулся Завязин.

– А ведь у кого-то так всю жизнь и бывает: в миссионерской позе с выключенным светом – «мы делаем детей», – с усмешкой сказал Легков.

– Настоящий кошмар, – покачал головой Ринат.

– В принципе, так оно и есть, – с хмурым видом включился в разговор Юрий. – Удовольствие от секса – это механизм, сформированный природой для того, чтобы отдельные особи, такие, как мы, постоянно хотели заниматься им и тем самым воспроизводили себя.

– Может, и так, конечно, – вернувшись за стол, ответил Ринат. – Но мы на то и люди, что способны заниматься сексом именно для удовольствия. Мы можем всячески разнообразить это занятие таким образом, чтобы усилить приятные ощущения. Секс может быть искусством.

– Да. Это чисто человеческая прерогатива, – в безрадостной полуулыбке приподняв один край рта, продолжил Юрий. – Прерогатива разумного существа разнообразить половую жизнь и тем самым усилить удовольствие от секса. Гомосексуализм, эксгибиционизм, педофилия – исключительно человеческие проявления. Ни одно животное на это не способно.

После слов Юрия, который будто предъявил друзьям обвинение, смех и легкость в общении пропали, и с минуту все сидели молча.

– Зачем я вообще столько пива купил? – вновь широко улыбнувшись, разрушил тишину Легков. Осушив один бокал шампанского, он отставил его в сторону и тут же придвинул к себе другой – полный.

Две из четырех принесенных Легковым бутылок так и оставались нетронуты, потому что весь столик был заставлен шампанским. За три страйка подряд в заведении давали бокал игристого, и официантка только успевала носить друзьям новые порции напитка, безостановочно зарабатываемые Завязиным.

– Глеб, а там кроме шампанского что-нибудь дают? – заметив приближающуюся официантку, спросил Ринат. – Что-нибудь безалкогольное?

– Да. Стакан колы за два страйка подряд.

Попросив девушку в следующие два раза принести вместо шампанского колу, Ринат достал из кармана мобильный телефон.

– Новая любовница моя, – открыв один из снимков, он протянул аппарат друзьям и продолжил со сдержанным солидным удовольствием: – Сейчас окучиваю. Классная студенточка. Думаю, что за пару свиданий я ее распечатаю.

Легков взял телефон. На экране была запечатлена стоящая возле дерева молодая девушка: имея довольно полную комплекцию, она вместе с тем выглядела вполне мило, насколько это можно было понять по темной фотографии на маленьком экране телефона.

– Что-то уж слишком толстая, – заметил Легков, протягивая телефон Завязину.

– Лучше качаться на волнах, чем биться о скалы, – иронично ответил Ринат.

– Нафиг-нафиг. Пару раз накрывали меня такие волны – недолго и утонуть.

Взяв телефон, Завязин лишь мельком заглянул в него и, не говоря ни слова, передал дальше. Но, видимо, в этот момент кто-то из друзей нечаянно сбросил открытую фотографию, потому что, посмотрев на экран, Юрий увидел только заставку телефона. Его взору предстало великолепное загорелое женское тело с ровной бархатистой кожей, умопомрачительной в своих изгибах талией, изящной стройной спиной и волнующе выглядывающей с одной ее стороны округлостью большой упругой груди. Тело женщины покрывали крупные капли воды, сияющие отражавшимся в них светом и придававшие коже изумительно-драгоценный блеск.

– Это твоя студенточка? – повернув экран телефона к Ринату, вопросительно приподнял брови Юрий.

– Ага! Я был бы самым счастливым человеком на свете.

– Занялся бы с ней сексом?

– А ты бы не занялся?

Вновь развернув к себе телефон и с улыбкой уставившись на соблазнительную картинку, Юрий несколько раз утвердительно кивнул головой, будто соглашаясь с тем, что вопрос его был совершенно излишним.

– По-моему, пару месяцев назад другая девушка была.

– Может быть. Я обновляю заставки время от времени.

– Жена ничего по этому поводу не говорит?

– А что здесь такого? – внимательно посмотрел на друга Ринат. Лицо его приобрело сосредоточенное выражение: по всему было видно, что вопрос оказался для него неожиданным, и он заметно озадачился им.

– Но это же не Вика?

– Нет не Вика.

– И эта голая «не Вика» стоит у тебя на заставке телефона.

Ринат ничего не отвечал.

– Как ты считаешь, Вика понимает, что если бы тебе вдруг представилась возможность, то ты бы, не задумываясь ни единой секунды, занялся сексом с этой женщиной? – лукаво прищурив глаза, спросил Юрий; но, только произнеся это, вдруг весь напрягся, нахмурился, сжал губы и виновато опустил голову.

В этот самый момент картинка пропала с экрана телефона, а вместо нее появилась фотография молодой женщины с короткими белыми волосами и худым угловатым непропорциональным лицом, под которой высветилась надпись «Киса».

– Вот, кстати, и Вика звонит, – сказал Юрий, протягивая другу разразившийся музыкой аппарат.

– Да, дорогая… – приложив трубку к уху, произнес Ринат.

– Я поеду сейчас, – сказал Завязин, как только Ринат отвлекся на разговор с супругой. – Пойдемте, проводите меня до такси. Покурим заодно на свежем воздухе.

– Куда ты собрался? – спросил Легков таким грозным тоном, как будто он намерен был силой препятствовать уходу друга.

– В гараж. Нужно на машине резину поменять. Завтра снег обещают, а мне на дачу ехать.

– Сочиняй больше – как ты сейчас после пива и шампанского до шиномонтажки доберешься?

– Мне не нужно на шиномонтажку. У меня резина на дисках, и я сам в гараже колеса перекину, – сказал Завязин, набирая на телефоне номер с визитной карточки службы такси, стопка которых лежала на столике.

Глава IX

На улице заметно похолодало. Друзья не стали брать верхнюю одежду из гардероба и стояли сейчас почти не шевелясь, прижимая руки ближе к телу, чтобы только сохранить тепло: Юрий с Легковым плотно скрестили их на груди, а Ринат, сунув кисти в карманы джинсов, вытянул вдоль туловища; и все как один, приподняв плечи и вжав головы, сотрясались мелкой дрожью. Только Завязин, полностью одетый, в длинной кожаной куртке с мягким шерстяным шарфом, высоко торчащим из-под воротника, и вязаной шапке на голове, чувствовал себя вполне комфортно: вальяжно расставив ноги и приподняв подбородок, он медленно потягивал сигарету.

– Ну, давай, Глеб, – выкинув наполовину еще целый окурок, протянул Ринат подрагивающую руку.

– Да, Глеб, пока.

– Счастливо, – тут же раздались нетерпеливые голоса Юрия и Легкова, которые вслед за Ринатом тоже скорее побросали сигареты.

Попрощавшись со всеми, Завязин направился к ожидавшей его машине такси, а друзья поспешили обратно в теплое здание клуба, как вдруг Юрий заметил в листве на газоне что-то светящееся. Он наклонился, чтобы получше разглядеть предмет: это был телефон. Экран его светился, потому что в этот момент на него как раз шел вызов контакта, определившегося как «Рома». Юрий поднял телефон, дождался, пока он перестал звонить, отключил и, не выпуская из рук, поспешил к друзьям, с каждым шагом все более оживляясь и воодушевляясь.

– Ты где потерялся? – начальственным упреком встретил его у столика Ринат. – Твой бросок сейчас.

– Я телефон нашел! – показывая находку, триумфально воскликнул Юрий, весь сияя от удовольствия.

– Да ну! Где?! – отставив бокал с шампанским на столик, поднялся с места Легков.

– На газоне возле входа в клуб!

– Да это старье какое-то, – подойдя ближе, усмехнулся Легков.

Юрий повертел телефон в руках. На улице он не успел как следует рассмотреть его, сейчас же увидел, что телефон действительно был старой модели, да вдобавок весь потрепанный, с поцарапанным экраном, а задняя крышка и вовсе держалась на скотче.

– Нормальный, – нисколько не смутившись состоянием телефона, сказал Юрий. – Саше отдам… Да и в качестве запасного сойдет как нельзя лучше.

Сама по себе находка мало интересовала Юрия: единственное, что руководило им, – бессознательное желание поскорее рассказать о ней друзьям. Он знал наверняка, что если бы телефон нашел кто-нибудь из них, они также забрали бы его себе, и тот же Легков, сейчас саркастически посмеивающийся над его ценностью, радовался бы не меньше, чем Юрий. Находка сама по себе говорила о везении нашедшего, его удачливости, исключительности – свидетельствовала о его превосходстве.

Воодушевленный внезапным подарком судьбы, Юрий взял шар и, вовсе не думая о броске, толкнул его по дорожке. Выпрямившись, он посмотрел на траекторию – снаряд катился на удивление точно. Как обычно, пущенный с незначительной скоростью, шар врезался в пирамиду и, пролетев сквозь нее, оставил за собой две кегли, которые, раскачиваясь и кружась несколько секунд, в конце концов повалились на дорожку.

– Страйк! – удивленно воскликнул Легков.

Юрий развернулся к друзьям и, сжав кисть в кулак, сделал рукой победное движение вверх.

У него пошла игра. Теперь он не задумывался над тем, как правильно нужно встать, разбежаться, вывернуть руку; он просто брал шар, самым естественным для себя способом запускал его по дорожке, и тот отправлялся именно туда, куда было нужно. После каждого удара Юрий воодушевлялся все сильнее, а его броски становились точнее и эффективнее: он метко сшибал одиноко стоящие кегли, периодически выбивая даже и страйки.

Ринат и Легков, напротив, будто растерялись, сбились. Казалось, по мере того как выправлялась игра у Юрия, как движения его становились ловчее и непринужденнее, действия друзей делались все менее удачными, а настроение – более упадническим. После нескольких не вполне удачных бросков игра у них вконец разладилась, и теперь уже они то и дело сокрушались своим неумелым движениям. Вскоре Юрий догнал друзей по очкам, а затем и повел в счете, все более уходя вперед.

Начав уступать, Ринат попытался выправить игру, но у него мало что получалось: с каждым неудачным броском он недоумевал и раздражался, от этого новый удар не получался вовсе, досада Рината усиливалась и отражалась уже на следующем броске.

Легков же, напротив, вовсе перестал следить за счетом: в глубине души он понял, что проигрыш выводит его из себя, заставляет нервничать и злиться, и просто отстранился от соперничества. Почувствовав, что игра не идет и этим мешает его жизнерадостному настрою, он бессознательно предпочел азарту внутреннее спокойствие и легкое общение с друзьями. Он сидел за столиком, потягивая пиво, будто в кафе; когда же кто-то из друзей напоминал ему про его очередь бросать, он быстро отправлял один за другим оба шара и, демонстративно не глядя на счет, возвращался за столик.

– Ринат, я говорил тебе, что со своей в Таиланд ездил? – откинувшись на стуле, спросил Легков, с самым умиротворенным выражением лица наблюдая за готовящимся к броску другом.

– С какой «своей»?

– Вот это я и имел в виду! – обратился Легков уже к Юрию, указывая на Рината пальцами раскрытой пятерни. – Вот как мы часто встречаемся… Я же сейчас с девушкой живу, – вновь повернулся он к Ринату.

– Недолго ты после развода тосковал, – сказал Ринат, отправляя шар по дорожке.

– Что есть – то есть, – улыбнулся Легков обоими рядами безупречных зубов.

– Дово-о-ольный такой сидит, – язвительно подшутил над расплывшейся миной друга Ринат, порядком раздраженный очередным неудачным броском. – Иди лучше кидай. Твоя очередь.

Первый шар сорвался у Легкова с руки и, с жутким грохотом ударившись о дорожку, почти сразу слетел с нее, вовсе не дойдя до пирамиды; но это досадное обстоятельство, казалось, никак не отразилось на его душевном состоянии. Второй же бросок, получившийся на редкость удачным, принес страйк; но и теперь Легков лишь на мгновение просиял от удовольствия и тут же вернулся за столик, так и не взглянув на счет, бессознательно ограждая себя от соблазна соперничества в игре, которая сегодня для него, похоже, не задалась.

– Нет, смотри-ка, зря я волновался – и пиво разошлось, – заметил Легков, открывая последнюю бутылку. – Недавно в Таиланд летали на две недели, – продолжил он прерванный рассказ. – Отдых там – одно сплошное развлечение… Представь два небольших загона. В одном бегает стая куриц – как сумасшедшие носятся от одной стенки к другой. Второй загон – огороженная часть речки, на берегу которой греются на солнце крокодилы. Тебе дают вилы с длинным черенком. Этими вилами ты должен поймать какую-нибудь из мельтешащих в первом загоне куриц…

– Поймать? – в недоумении прервал друга Ринат.

– Ну, проткнуть, естественно – как ты по-другому курицу вилами поймаешь?.. Так вот, насаживаешь курицу на вилы – и к крокодилам во второй загон. А они там прямо наперегонки за ними прыгают. Реально: крокодилы – прыгают! Я никогда не думал, что крокодилы могут прыгать. Их там, видимо, совсем не кормят.

Ринат и Юрий, забыв про игру, с самым живым интересом слушали рассказ Легкова.

– Еще ходил со своей на пинг-понг шоу. Не слышали – пинг-понг шоу? Женщины засовывают себе во влагалище шарики для пинг-понга, а затем выстреливают ими.

– Во дают! – мотнул головой пораженный Ринат. – Как же у них там мышцы натренированы должны быть. Сексом с такой заниматься, наверное, незабываемое удовольствие.

– Ха-х, наверное, – весело согласился Легков. Внутри у него все ликовало от созерцания того неподдельного живого интереса, который возбудили в друзьях его рассказы. – Важно, как они это делают, – шарики вылетают на пять-шесть метров. Прикинь – шарик для пинг-понга?! Он же из пластика – легкий и полый, а они стреляют ими, как из пушки. Да какое там из пушки – как из пулемета! Загружают сразу с десяток и в пять секунд очередью всё выстреливают.

С трудом подавляемый все это время Юрием и Ринатом смех вырвался наружу, и друзья залились безудержным хохотом.

– Ха-ха!.. У них там даже чемпионаты по такой стрельбе проходят. Представляете – национальный чемпионат по стрельбе шариками для пинг-понга из влагалища? Ха-х!.. Или тоже – курят!..

– Курят? – одновременно переспросили и Юрий, и Ринат.

– Да. Курят влагалищем! Вставляют себе сигару, затягиваются хорошенько, потом вытаскивают и выпускают дым.

И снова дружный смех накрыл компанию.

– Ха-ха!.. И ты вместе со своей девушкой на это шоу ходил? – сощурив глаза, спросил Юрий.

– Да, – ответил Легков, несколько напрягшись, но тут же продолжил, еще веселее, чем прежде: – Или берет связку лезвий для бритвенного станка – хорошую связку, штук сорок, – и прямо туда!

– Да ну нафиг! – вытаращил глаза Ринат. – Они не острые, наверное.

– Ага, не острые, – вытаскивает связку, берет одно лезвие и тут же при тебе карандаш им затачивает! Ха-ха!.. Птицу… Ха!.. Засовывает себе туда живую птицу, а через минуту – птица вылетает.

– Ха-ха!.. Сейчас вылетит птичка! Ха-ха-ха!.. Это круто, конечно, – просмеявшись, но еще не вполне придя в себя от услышанного, сказал Ринат. – Я даже не знаю, больше сочувствую или завидую этой птице.

– Я тоже тут видео в интернете смотрел, – весь взволнованный и распаленный от пяти минут безудержного веселья, начал Юрий в заметном нетерпении, желая и от себя рассказать интересную историю. – Мужик берет пустую стеклянную банку, типа как из-под огурцов, в пол-литра объемом, ставит ее на пол крышкой вниз и садится на нее задницей!

– А-а-а-а! – с отвращением на лице протянул Ринат.

– Фу-у-у-у! – будто увидев что-то жутко противное, отстранился от друга Легков.

– Садится задницей… Хах… – еле сдерживаясь от смеха, продолжал Юрий. – Глубоко так, почти полностью. Ха-ха!.. И вдруг банка лопается! Кровища!..

– Фу-у-у! Тьфу! Тьфу-у-у-у! – нахмурившись, принялся отплевываться Легков. – Фу-у-у-у!

– А-а-а-ай! Ай-ай! – сморщился Ринат, брезгливо туша в пепельнице недокуренную сигарету.

– Тьфу-у-у-у! Прекращай всякую херню нести! – со злой миной сказал Легков и, отвернувшись почти спиной к Юрию, уставился на соседнюю дорожку.

С минуту друзья сидели молча. Колкость Юрия, отпущенная им в ответ на самодовольное бахвальство Легкова о своем посещении пинг-понг шоу, была абсолютно бессознательной. Ни секунды не задумывался он и уж, конечно, не понимал, что главная цель его рассказа про банку в заднице заключалась не в том, чтобы развеселить товарищей забавным курьезом, а в том, чтобы обнаружить пошлость возникшей ситуации, красноречивой аналогией показать всю низость друга, вместе со своей девушкой посетившего и с таким удовольствием делившегося сейчас впечатлениями от увиденного гадкого шоу. Впрочем, точно так же, как и Юрий, не понимали этого и Легков с Ринатом; однако на подсознательном уровне все трое совершенно ясно и в полной мере почувствовали, в чем заключалась суть озвученного остроумного намека.

– Да почему же херню? – спросил наконец Юрий, задетый бурной реакцией друга и выказанным им после этого крайним пренебрежением.

– Потому что херню! Зачем ты вообще это рассказал?! – вспылил вдруг Легков.

– Просто, – растерянно проговорил Юрий, не понимая, что стало причиной столь сильного негодования Легкова. – Зашел разговор… Ты же первый начал.

– Какой разговор? Что я начал?! – вытаращился в недоумении Легков.

– Ты. Про таиландок этих рассказывать… Вот и я решил тоже…

– Что тоже? Это совсем разные вещи!

– Да в чем же разница?!

– Во всем!

– Нет никакой разницы.

– Огромная разница! Я говорил про пинг-понг шоу, а ты – про отвратительного педика, который сел жопой на банку… Это совершенно разные вещи.

– Ничего не разные: ты рассказал про птицу во влагалище – я решил рассказать про банку в заднице, – с самым серьезным видом заметил Юрий.

– Ха-ха-ха!.. – залился хохотом слушавший разговор Ринат.

Смех друга разрядил обстановку: сразу следом засмеялся Юрий, а потом и Легков, которому уже ничего не оставалось, кроме как присоединиться к товарищам.

Сыграв еще несколько партий, друзья отправились по домам. Легков вызвал такси, а Юрий поехал с Ринатом – им было по пути.

Глава X

Юрий и Ринат были давними друзьями: и с Легковым, и с Завязиным они познакомились уже во взрослом возрасте, друг друга же знали с самого раннего детства. Родом они были из небольшого районного города, где жили по соседству, учились в одной школе, а по ее окончании оба поехали получать высшее образование в областной центр – в N-ск, позднее оставшись тут работать. Они были ровесниками и все этапы взросления и становления прошли бок о бок, участвуя в главных событиях жизни друг друга. Но если в детстве в школе друзья проводили вместе по целым суткам, разлучаясь исключительно на время уроков и сна, то чем старше становились, тем меньше виделись. В N-ске они поступили в разные университеты, появились постоянные девушки, вскоре и семьи; друзья все реже встречались, а когда по выходе из альма-матер начались жесткие трудовые будни, почти перестали общаться.

Окончив университет, Юрий устроился работать дежурным инженером на городскую гидроэлектростанцию. Работа была сменная, сутки через трое, и такой график оставлял ему уйму свободного времени. Приходя после смены, Юрий до обеда отсыпался и уже к вечеру был вполне бодр, имея впереди еще два полных выходных дня. Их он решил посвятить учебе в аспирантуре и написанию диссертации по экономике – предмету, к которому еще с университетских времен начал испытывать вполне определенный интерес. Но даже и тогда у Юрия оставалось достаточно времени, чтобы регулярно видеться с друзьями, только на этих встречах все реже бывал Ринат.

После университета Ринат был принят на работу в крупную компанию, занимающуюся монтажом и ремонтом промышленного оборудования самого разного назначения, где вплотную занялся карьерой и, получив одно за другим несколько повышений, вскоре был назначен на важную и ответственную начальственную должность. Должность эта подразумевала ненормированный рабочий день, постоянные командировки и отъезды, так что Ринат был сильно ограничен в свободном времени; те же немногие вечера, которые у него оставались, по большей части отнимали любовницы, и до встреч с товарищами дело редко когда доходило.

Могло пройти полгода, в которые Юрий и Ринат не виделись и даже ничего не слышали друг о друге; но, если случалось какое-нибудь событие или просто одному вздумалось позвонить, они общались так, будто встречались последний раз только накануне.

– Значит, новую девушку окучиваешь? – поинтересовался Юрий, когда друзья отъехали от клуба.

– Да, – оживился Ринат. – И тебе тоже нужно любовницу завести. Представь, как здорово было бы. Вместе бы куда-нибудь ходили, отдыхать ездили.

Юрий ничего не ответил, а только улыбнулся.

Было уже за полночь. Город замирал. Машина с друзьями быстро неслась по пустынным улицам, и вскоре они оказались в районе, где жил Юрий, но на последнем перекрестке, вместо того чтобы свернуть, Ринат съехал к обочине и остановился.

– Ну ладно, пока, – обратился он к товарищу.

– Как пока? – удивился Юрий. Они находились на удалении от его дома, и чтобы дойти отсюда, ему нужно было долго подниматься в крутую гору, да еще по хорошенько ударившему к ночи морозу, тогда как проехать на машине можно было всего за пару минут. – Добрось меня до дома, – прямо попросил он Рината.

– Ты шутишь, что ли? – недовольно отрезал тот. – Тебе тут пройти всего одну остановку осталось.

– Ринат, ты что? – недоумевающе посмотрел на друга Юрий. – Доедем до меня. Тут всего метров триста и столько же обратно. Тебя это ни по бензину, ни по времени никак не затруднит.

– Юра, давай быстрее. Я тороплюсь, – ответил Ринат с явным раздражением.

Доводы друга были неоспоримыми, и действительно не существовало никаких особенных сложностей проехать лишние полкилометра; но поступиться своими интересами, пусть даже только условно, означало для Рината уступить, проиграть. Что-то в глубине души говорило ему, что он и без того сделал достаточно, подбросив Юрия до перекрестка, если же он еще довезет его к самому дому, то это будет уже проявлением излишней услужливости, даже как будто слабости, покорности, и это что-то внутри него настойчиво требовало, чтобы он высадил друга именно здесь, не сворачивая ни на метр от собственного маршрута.

Выйдя из машины, Юрий поднял воротник своей куртки, засунул руки в карманы и, проводив взглядом автомобиль друга, направился вверх по улице.

«Крутым начальником стал, – думал он про себя. – Ниже своего достоинства считает три минуты уделить, чтобы товарища домой завезти. Ха, говорит: “Я тороплюсь”, – а сам в клубе упрашивал нас с Денисом еще партию в боулинг сделать – все отыграться пытался. Друг называется».

Юрий хотел понять Рината, но не мог. Зная характер товарища, он даже не подумал бы обижаться, если нужно было ехать далеко, а значит, тратить бензин и время; но в данной ситуации Ринату ровным счетом ничего не стоило проехать по пустому городу еще каких-то два квартала, и такое открытое, ничем не обоснованное пренебрежение друга глубоко возмутило его.

Желая срезать путь, Юрий свернул в небольшой второстепенный проезд с разбитым в ямы асфальтом и совершенным отсутствием чего-либо хоть отдаленно напоминающего тротуар; впрочем, машины в этот поздний час уже не ездили, и он шагал прямо по дороге. Фонарей здесь не было вовсе, но свет, нисходящий от полного круглого диска луны, сияющего на безоблачном небе, и без них освещал улицу довольно хорошо. Юрий шел по одному из многочисленных частных секторов N-ска: справа и слева от него тянулись кривые глухие заборы, которые через равные расстояния упирались в возведенные еще до революции покосившиеся от старости одноэтажные деревянные дома, поставленные по-деревенски – фасадами в три окна на улицу. Ни одной души не было видно поблизости; все вокруг погрузилось в спокойную безмятежность ночи, тишину которой лишь изредка разрушали гулкие отрывистые звуки, долетающие откуда-то совсем издалека, так что природу их уже и нельзя было разобрать.

Оказавшись наедине со своими мыслями, Юрий углубился в раздумья о сегодняшней встрече с друзьями, и, как всегда в таких случаях, его вновь охватило мучительное недовольство собой. В памяти его в мельчайших деталях возникали различные моменты: разговор с Легковым, когда он в ответ на преисполненные радостью рассуждения товарища о преимуществах своей свободной жизни высказал мнение, что если у человека нет семьи – значит, с ним что-то не так; веселая беседа друзей о способности человека, в отличие от животного, разнообразить свои сексуальные отношения и свое замечание, что эта же способность к разнообразию, о которой они рассуждают с таким удовольствием, может проявляться также в виде всяческих извращений; вспомнил он и колкую иронию, отпущенную Ринату в отношении заставки на его телефоне; и свой намек на пошлость Легкова, который повел свою девушку на сомнительное тайское шоу. Юрий возвращался мыслями к каждой из этих ситуаций и ясно видел, что все его высказывания так или иначе содержали в себе какие-либо замечания, упреки, выливающиеся или в открытое недовольство друзей, или в молчаливые паузы.

Давно уже Юрий стал замечать в себе подобные проявления. Друзья прямо говорили ему, что он часто напрягает их своими разговорами, да и сам он видел, что так в действительности и было. Отчасти это его удивляло: шутки и подколки товарищей никогда не отличались мягкостью и даже наоборот – всегда были пошлыми и грубыми; но если откровенные оскорбления Рината или, к примеру, Легкова воспринимались всеми непринужденно и весело, то его, в общем-то, вполне корректные замечания неизменно рождали крайне негативные реакции друзей. Он пытался исключить такие моменты и с этой целью постоянно анализировал свое общение с товарищами, но, странное дело, чем больше проходило времени, тем чаще возникали подобные ситуации. Они появлялись вне зависимости от его воли, как-то сами по себе.

Вспоминая же сейчас случаи сегодняшнего вечера, почти во всех из них Юрий видел себя полностью правым. Он на самом деле считал нелепым вести свою девушку на пинг-понг шоу, и даже более того – готов был усомниться в развитости личности подруги Легкова, отправившейся с ним на представление, где женщины курят влагалищем; он действительно считал безрассудством для женатого мужчины выставлять на заставку телефона фотографию обворожительной голой модели; и он действительно был убежден в том, что к способности и желанию человека разнообразить свои сексуальные отношения стоит подходить с большей серьезностью ввиду возможных их крайне негативных проявлений. Во всех этих случаях Юрий мог упрекнуть себя только в своей несдержанности, неспособности промолчать, но никак не во взглядах, в которых он был искренне убежден. Но среди множества подобных ситуаций время от времени возникали моменты, возвращаясь к которым, он со всей очевидностью понимал, что высказывался исключительно для того, чтобы задеть друзей.

Случилось это и сегодня, когда он в разговоре с Легковым сбил с него восторженность своей свободной холостяцкой жизнью рассказом про существующее в американском обществе убеждение, что если у человека нет семьи – значит, с ним что-то не так. Эта ситуация отличалась от остальных тем, что Юрий сам не разделял занятой им точки зрения. В действительности он считал убеждение «если у человека нет семьи – значит, с ним что-то не так» глупым стереотипом закоченевшего в своем отсталом консерватизме общества. Если бы в любой другой ситуации кто-нибудь высказал подобное убеждение, он бы первый открыто восстал против него, но, несмотря на свою истинную позицию, в разговоре с Легковым занял совершенно противоположную точку зрения. И размышляя сейчас над этим, Юрий ясно увидел, что высказал это мнение не потому, что считал его справедливым, а исключительно для того, чтобы задеть товарища, подвергнуть сомнению и разрушить его ликование по поводу своего положения. Сегодня вновь в нем проявилось желание принизить друга, желание, которое он регулярно замечал за собой и которое доставляло ему всегда сильнейший душевный дискомфорт. Юрий упорно пытался определить для себя, почему поступает иногда подобным образом, и ничего не находил. Правда, такие моменты всегда возникали бессознательно, ненамеренно, но данный факт мало успокаивал его.

Всю дорогу Юрий был занят размышлениями о сегодняшней встрече с друзьями, о мотивах своего поведения и даже не заметил, как добрался до дома. На подходе к подъезду он полез в карман джинсов за ключами, но вдруг обнаружил в нем какой-то незнакомый предмет. Он достал его – это был телефон, тот самый, который он нашел у входа в клуб и о котором благополучно забыл, как только показал друзьям.

Юрий замер на месте. Его охватило чувство глубокого разочарования. Весь нахмурившись, до скрипа сжав зубы, он преисполненным болью взглядом уставился на телефон. С минуту он стоял, не думая ни о чем, лишь ощущая, как одно за другим вспыхивали в его душе тягостные переживания. Ему вдруг стало и стыдно, и гадко. В отвращении швырнул он телефон на засыпанный листвой газон и быстрым шагом, почти бегом заспешил домой.

Глава XI

Попрощавшись с друзьями у боулинг-клуба, Завязин отправился не в гараж, как сказал им, а в ближайший цветочный павильон. Заняв своей огромной фигурой все пространство крохотного киоска, он долго вертелся из стороны в сторону, не в состоянии остановиться на чем-либо одном среди окружающего его многообразия, чем не на шутку встревожил продавщицу, начавшую опасаться, как бы он невзначай не опрокинул какой-нибудь вазон с цветами. Решив вмешаться в происходящее, продавщица умело сосредоточила внимание растерянного посетителя на двух стоящих рядом вариантах, так что Завязин еще некоторое время колебался между шикарными нежно-голубыми астрами и букетом лилий, после чего купил три красные розы и поехал в ночной клуб.

Поздоровавшись на входе в заведение с охранником и контролершей билетов, Завязин прошел внутрь и, с трудом протиснувшись сквозь сплошную массу стоящих и движущихся во всех направлениях людей, устроился возле барной стойки, поближе к танцполу.

В клубе было шумно и весело. Вечер уже перешел в самую оживленную стадию. Расслабленные легким хмельком посетители до отказа заполонили собой танцпол, те же, кто не танцевал, увлеченно беседовали с новыми знакомыми, не замечая уже ничего из того, что происходило вокруг. Но никто в этой толпе не интересовал Завязина. Все его внимание было приковано к одной из трех площадок, установленных на возвышенности вокруг танцпола. На этих оборудованных шестами площадках, разогревая толпу и показывая пример, танцевали девушки в сетчатых колготках, туфлях на высоких платформах и блестящих костюмах, закрывающих лишь самые пикантные части их стройных изящных тел. И на одной из этих площадок, той, что была справа, ближе всего к Завязину, танцевала она.

Не отрываясь от нее ни на секунду, Завязин заказал бутылку пива и сместился ближе к условленному месту. Она ждала его: не прошло и двух минут, как взгляды их встретились. Больше она ни разу не посмотрела в его сторону, но Завязину казалось, что с этого мгновения она танцевала только для него одного.

Ее танец завораживал Завязина. Каждое ее движение, каждый изгиб, каждая частичка тела казались ему сейчас чем-то невероятным, недосягаемым, недоступным, и в то же время все это было ему очень близко, знакомо – было его. Завязин видел, с каким вожделением смотрели на нее мужчины, и в душе у него все ликовало от сладостного сознания обладания ею. И если все эти мужчины созерцали только невероятно волнующий танец умопомрачительной в своей сексуальности девушки, то для него этот танец был неотделим от ее личности: помимо движений тела он видел в нем ее чувства, ее эмоции, видел ее душу. Он забыл в эти мгновения обо всем. Только ее он ждал, и это ожидание будоражило его сознание, волновало так, как, пожалуй, мало что во всей жизни.

Когда танец закончился, Завязин взял цветы, сделал глоток пива из бутылки, к которой за все это время ни разу даже не притронулся, и направился к выходу. Она не хотела, чтобы они встречались в клубе, и поэтому он всегда ожидал ее на улице.

Завязин стоял на повороте в проулок, в котором располагался служебный вход в клуб. Дверь открылась, и появилась она: молодая, цветущая и, как всегда при встречах с ним, счастливая.

– Красные розы, – заметила она с улыбкой, когда Завязин протянул ей букет.

– Тебе они, наверное, уже надоели?

– Нет, – взяв цветы, улыбнулась она еще радостней. – Мне очень приятно.

Глава XII

Детство Глеба Завязина, сколько он себя помнил, прошло в разъездах. Отец его был крановщиком, и семья моталась по всему Союзу, от Риги и до Дальнего Востока, пытаясь захватить затухающие уже к тому времени стройки, на которых он мог бы побольше заработать. Мать же, имевшая за плечами только среднее образование да трехмесячные курсы медсестер, сопровождая мужа в его путешествиях по стране, занималась в основном тем, что подрабатывала в местных больницах на полставки или просто сидела дома, если не могла найти ничего подходящего.

Двух лет не проходило, чтобы семья не перебиралась в новый город, как правило, за тысячи километров от прежнего своего места жительства. Завязин по-разному переживал переезды: иногда он легко и быстро вливался в новый коллектив сверстников в детском саду, позже – в школе; чаще же так и не мог сойтись ни с кем, но уже с ранних лет обладая впечатляющим своей мощью телосложением, значительно выделяющим его среди одногодок, изгоем никогда не был, и если и держался особняком, то неизменно сохраняя независимость и чувство собственного достоинства. Он был единственным ребенком в семье, и, оказавшись на новом месте, родители всегда старались определить его в какой-нибудь кружок, чтобы мальчик не сидел дома с матерью. В разные периоды своего детства Завязин посещал секции шахмат, карате, плавания, хоккея на коньках, рисования, но хотя и достиг кое-где даже довольно приличного любительского уровня, так особенно ничем и не увлекся. Отчасти причиной этому были постоянные переезды, отчасти – то, что ни одно из занятий по-настоящему его не захватило.

Отец Завязина был высококвалифицированным рабочим, настоящим профессионалом, и со своим неоконченным средне-специальным образованием получал больше, чем работающие на тех же объектах инженеры. Деньги у него были всегда, и всегда в необходимом количестве; обладая к тому же впечатляющей наружностью статного красавца, он представлял собой уверенного в себе самодостаточного мужчину и, когда Завязину было семнадцать лет, покинул семью, оставив их с матерью вдвоем в N-ске.

Спустя несколько месяцев после того, как ушел отец, Завязин окончил школу, и его призвали в армию. Добросовестно отслужив положенный срок, он получил звание старшины, а по возвращении сумел поступить в университет на факультет городского строительства. Учеба давалась ему легко, но вскоре Советский Союз развалился, все стройки заморозили, и Завязин решил перевестись на ставший более востребованным юридический факультет. Однако, не отучившись на новой специальности и двух семестров, окончательно разочаровался в высшем образовании и оставил институт.

Уйдя из университета, Завязин занялся бизнесом. К тому времени он жил отдельно от матери, имел несколько единомышленников из числа бывших сокурсников и даже маленький капитал, который успел накопить, подрабатывая охранником. На эти деньги он приобрел инструмент и стал вместе с товарищами заниматься сборкой мебели на дому. Дело пошло: клиентов было много, и фирма приносила неплохую прибыль. Завязин встал на ноги, переехал из малосемейного общежития, где снимал комнату, в нормальную квартиру, а затем и женился.

Его будущая супруга Полина училась в педагогическом колледже на детского психолога и жила в одном с ним общежитии, где они и познакомились. Молодые люди дружили несколько лет и в полной мере успели насладиться безрассудной романтикой студенческих отношений, когда любовь возникает на одних искренних и ясных чувствах, не имея под собой никакой материальной подоплеки и не обусловленная ни прошлыми разочарованиями, ни безвыходными положениями последнего шанса, ни какими-либо обязательствами. Они были молодыми, совершенно свободными и в этой безграничной свободе юности пожелали быть друг с другом.

Жизнь молодоженов в первые годы после брака была по-настоящему счастливой. Завязин занимался полюбившимся делом и чувствовал себя вполне состоявшимся человеком; Полина же, окончив колледж, сумела устроиться на работу по специальности детским психологом в школе, и хотя получала немного, с тем доходом, который был у мужа, не особенно расстраивалась данному обстоятельству. Статус законных супругов и совместный быт с новой силой раздули пламя отношений Завязина и Полины, а после рождения дочки оно засияло как никогда ярко. Родители не могли нарадоваться появлению в семье нового человечка и, воодушевленные шедшими в их жизни одно за другим значительными и приятными изменениями, с упоением строили планы на будущее. Они всерьез уже задумывались о покупке собственной квартиры и о втором ребенке, но внезапные проблемы, начавшиеся на работе у Завязина, разбили все их надежды.

К тому времени в уже окончательно перешедшей к капитализму стране началось активное развитие рыночных отношений. Одна за другой в N-ске стали появляться крупные мебельные фирмы, предлагавшие клиентам целый спектр услуг, от широкого выбора материалов самых различных фабрик до дизайна интерьера. Эти фирмы быстро вытесняли небольшие специализирующиеся на каком-либо одном виде деятельности предприятия, и вскоре дело Завязина с товарищами совершенно заглохло.

Оставшись без работы, Завязин стал перебиваться случайными заработками, но, как ни старался, денег на то, чтобы оплачивать отдельную квартиру, не хватало, и супруги с маленьким ребенком на руках переехали к его маме. Лишившись постоянного дохода, семья подолгу могла сидеть вообще без средств, и очень скоро Полина вынуждена была тоже выйти на работу. Передав годовалую дочку на попечение свекрови, она оставила закрепленное за ней низкооплачиваемое место психолога в школе и устроилась продавцом в магазин одежды, где предлагали хоть какие-то существенные деньги.

Вскоре умерла мама Завязина, а затем последовало несколько трудных долгих лет, в течение которых он неоднократно терял работу, так что бывали периоды, когда семья жила на одну только Полинину зарплату продавца, не в состоянии позволить себе ничего помимо еды и предметов первой необходимости. Несколько раз в самые сложные моменты Завязин готов был уже совершенно отчаяться и опустить руки, но всегда рядом были жена и дочка: ответственность перед ними придавала ему сил, а их вера и любовь утешали. В конце концов после нескольких лет мытарств Завязин смог устроиться бригадиром в крупную строительную фирму, и вопрос денег перестал стоять в семье столь остро.

Начав получать стабильный доход, Завязин и Полина вновь вернулись к мыслям о втором ребенке. Оба они очень сильно хотели малыша, но несколько предпринятых ими попыток в итоге оказались неудачными. Супруги обратились к врачам, прошли не одну консультацию, и везде мнение докторов было одно и то же: все они в голос заявляли, что Полина, которой к тому времени уже подходило к сорока, ввиду своего здоровья не могла больше рожать. Оставив мечты о ребенке, супруги со временем смирились со своим положением. Жизнь их вошла в привычное русло, и казалось, теперь ничто не могло встревожить ее размеренное течение, но чуть меньше года назад спокойные воды Завязина были взволнованы ворвавшимся в них ураганом чувств. И ураган этот звали Любой.

Завязин познакомился с Любой случайно, во время одной из встреч с друзьями. В тот вечер они отмечали день рождения Легкова в ночном клубе, где она танцевала. Завязин по своему обыкновению не стал засиживаться допоздна и ушел раньше товарищей; оказавшись же на улице, заметил у входа симпатичную молодую девушку, дожидающуюся такси. Он подошел познакомиться, они разговорились, потом решили встретиться. Свидания следовали одно за другим, а спустя месяц безудержных рандеву Завязин неожиданно для себя обнаружил, что его отношения с Любой превратились в настоящий роман.

Это было впервые, когда у Завязина появилась постоянная любовница. Он изменял Полине, и изменял часто, но все его похождения были скоротечными и никогда не перерастали в длительные связи. Правда, на заре семейной жизни он пытался начать несколько продолжительных романов, но быстро отказался от них. Такие отношения всегда тяготили Завязина: они неизменно сопровождались ложью, необходимостью изворачиваться, хитрить, быть всегда настороже. Они требовали немалых эмоциональных усилий и при этом не давали ему практически ничего. Он не видел смысла в длительных связях с любовницами, потому что ему на самом деле нравилась собственная жена. Полина была действительно симпатичной девушкой: редко когда новые приятельницы Завязина (большинство из которых и вовсе составляли женщины, нанятые за деньги на одну ночь) оказывались привлекательнее супруги, и никогда настолько, чтобы дать ему повод всерьез задуматься о продолжительных отношениях на стороне. Никогда до недавнего времени.

Знакомясь с Любой в тот самый вечер возле ночного клуба, Завязин представить себе не мог, до какой степени эта девушка вскружит ему голову. Она была восхитительно красива, с великолепной фигурой, густыми пышными волосами, и ко всему прочему обладала изящным гибким телом, даря Завязину такие впечатления в постели, которые тихая и скромная Полина была попросту неспособна дать. Но главное – в свои двадцать два года Люба оказалась почти в два раза моложе Полины. Прожив с супругой всю жизнь, Завязин никогда не замечал, как сильно она состарилась; только встретив молодую, чем-то похожую на нее своим телосложением Любу, ясно увидел он масштаб произошедших с женой со времени их молодости перемен и был поражен разницей между ними.

Люба заняла все мысли Завязина, взбудоражила настолько, что месяц нескончаемых бурных встреч пролетел для него просто незаметно. Он понял, что в его жизни закрутился настоящий роман, только когда, придя однажды поздно вечером домой, не смог внятно объясниться с Полиной по поводу своего отсутствия. Попытавшись на следующий день все хорошенько взвесить, Завязин вдруг ясно осознал, что Люба стала частью его жизни. Такой частью, от которой он не мог отказаться.

Завязин решил быть осторожнее: он начал тщательнее планировать время своих свиданий с Любой; подбирал места, где их не могли встретить общие с женой знакомые; придумывал алиби, которые бы не оставили супруге поводов для беспокойства. Всеми силами он старался сохранять втайне от Полины свою связь на стороне, и некоторое время ему это вполне удавалось, но затем снова и снова стали возникать ситуации, при которых старательно скрываемая им часть жизни пробивалась наружу, выливаясь в итоге в скандалы, крики и слезы жены. Атмосфера в семье накалялась, с каждым месяцем делаясь все напряженнее, и от этого свидания с Любой становились для Завязина еще приятней. С ней ему не приходилось лгать, изворачиваться, взвешивать каждое слово; с ней он забывал о жене и не чувствовал себя виноватым.

Глава XIII

– Ты помнишь, как мы познакомились? – спросила Люба, взяв протянутый ей бокал вина и одновременно наклоняясь телом несколько вперед, давая таким образом Завязину знак, чтобы он приподнял подушку, на которой она лежала. – Скоро будет ровно год.

– Помню, конечно, – ответил Завязин. Поправив подушку, он поднял с пола второй бокал, тарелку с маслинами и, забравшись под одеяло, придвинулся ближе к Любе. – Возле твоего клуба. День рождения Дениса как раз был. Я ушел пораньше и на улице тебя встретил. Ты такси ждала.

– А помнишь первое, что ты сказал мне? – сразу следом поинтересовалась Люба, несколько раздосадованная тем обстоятельством, что столь значимое событие хранилось в памяти Завязина лишь постольку, поскольку совпало с днем рождения его друга. – Не помнишь? «Девушка, давайте с вами познакомимся».

– Да ну! – искоса посмотрел на нее Завязин наполовину недоверчивым, наполовину веселым взглядом.

– Да, да, да! – ликующая улыбка еле сдерживаемой радости засияла на губах и в глазах Любы.

– Глупость страшная.

– Но именно так ты и сказал: «Девушка, давайте с вами познакомимся».

– Ужас.

– Это точно.

– Что?!

– Ну а как еще это назвать?

– Да… наверное.

– По-моему, даже первокурсники так с девушками не знакомятся.

Они оба засмеялись.

– Но знаешь что странно? Ко мне по нескольку раз в неделю подходят мужчины, и если бы кто обратился с подобными нелепостями, я бы даже отвечать такому не стала. Просто проигнорировала бы, и все. Но в тот раз я почему-то не оттолкнула тебя, – Люба украдкой взглянула на Завязина. – Мне кажется, что мы не просто так встретились. Что это судьба.

– Я не верю в судьбу.

– Ну, может, не судьба… – задумчиво продолжила она. – Но что-то необычное свело нас тогда. Что-то, что подсказало мне: «Да, это твоя половинка, твоя любовь».

– Интересно, – сказал Завязин, подливая себе вина в бокал. – В последнее время я тоже об этом думал.

– О чем?

– О любви. О том, что у каждого на свете есть его вторая половинка и что, встретив эту половинку, люди и находят любовь… Вот сама посуди, на свете живут миллиарды людей, и если у каждого имелась бы только одна его половинка, то шанс встретить ее был бы невероятно низким. Настолько низким, что люди никогда бы не знали своей истинной любви. Однако все влюбляются. И, как правило, в тех, кто просто оказался поблизости: в знакомых со школы или университета, в коллег или соседей по подъезду… Мы не находим любовь, предназначенную нам небесами, – мы просто влюбляемся в какого-нибудь человека, и все.

Люба ничего не отвечала. Завязин посмотрел на нее: она с задумчивым видом наклоняла свой бокал в разные стороны, наблюдая за тем, как вино переливалось в нем от одной стенки к другой. Ее серьезное, несколько печальное личико вдруг родило в нем какие-то особенно нежные, трепетные чувства. Завязин смотрел на ее опущенные веки и изумительно длинные пышные ресницы, на аккуратный носик с множеством светлых веснушек, на пухлую нижнюю губку, выглядывающую чуть-чуть вперед. Столько детского, доверчивого, ранимого увидел он в ней в этот момент.

– Ты любишь меня? – вдруг повернулась к нему Люба.

– Да. Люблю, – ответил Завязин, наклоняясь и целуя ее в губы.

– Презервативы… там… в ящичке, – с трудом выговорила она под напором сыпавшихся на нее поцелуев и страстных объятий.

– А ты что, таблетки не пила?

– Пила. Но они не дают стопроцентной гарантии.

– Не переживай. Презервативы не понадобятся. Я все сделаю как надо.

Завязин вновь принялся было покрывать шею и плечи Любы поцелуями, как вдруг резко встрепенулся:

– Подожди! А где кот?

– Я его в ванной заперла. Как ты и просил.

– Да, да. Это хорошо, – облегченно выдохнул Завязин. – А то он мне в прошлый раз все ноги исцарапал…

∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙

Взяв вскипевший чайник, Люба налила Завязину полную кружку и, придвинув поближе к нему стоявшую на столе розочку с вафлями, устроилась рядом на табуретке. Завязин сидел с телефоном в руке, разглядывая сквозь очки номер на визитке службы такси, которую взял из боулинг-клуба.

– У тебя всегда такой умный вид в очках, – не отрывая от него взгляда, сказала Люба. – Ты в них на профессора из университета походишь. Или на доктора какого-нибудь.

– Это у всех так, кто очки надел, – тепло улыбнувшись, посмотрел на нее Завязин.

– Дай я тоже примерю, – весело выпалила Люба.

Легким ловким движением сняв с Завязина очки, она вспорхнула с табуретки и, в мгновение оказавшись возле зеркала в коридоре, примерила их на себя.

– Точно, – развеселилась Люба. – Я похожа на какую-то… бухгалтершу… или директоршу из школы.

– Я же говорю тебе. Это просто иллюзия.

– В каком смысле иллюзия?

– Ну, на самом же деле выражение твоего лица не стало умнее после того, как ты надела очки? Изменилось не выражение лица, а твое восприятие, – Завязин надел очки и снова посмотрел на Любу. – Зачем люди надевают очки?

– …Что-нибудь увидеть, – ответила Люба, не сразу осознав вопрос.

– И даже не увидеть. Надевая очки, человек, как правило, хочет что-то прочитать, разглядеть. Глаза его хмурятся, лицо приобретает серьезный сосредоточенный вид… Даже вот сейчас мы весело о чем-то разговаривали, и вдруг мне понадобилось прочитать номер такси. Я надеваю очки и полностью сосредотачиваюсь на визитке и телефоне.

– А я про что говорю? Получается, что выражение твоего лица действительно изменилось сейчас.

– Ну, в данном случае так и есть. Но ты же говоришь, что у меня всегда в очках очень умный вид.

– Всегда.

– Вот это-то как раз иллюзия. Сейчас, примеряя очки, ты не изменяла выражения лица, но восприятие твое изменилось. Сама сказала, что стала на директрису походить… Все мы с самого раннего детства наблюдаем, как люди, надевая очки, становятся серьезнее и сосредоточеннее. Бабушка, которая берет очки, чтобы вязать; сестренка делает уроки в очках; папа надевает очки, когда читает газету. Все это раз за разом воспринимается нашим подсознанием, накапливается в нем, формируя у человека стойкое убеждение. Убеждение, что в очках – серьезный и сосредоточенный человек.

– Но ведь ты сам говоришь, что так и есть. Что в очках человек становится серьезней и сосредоточенней.

– В большинстве случаев, но отнюдь не всегда. Дело в том, что убеждение «в очках – серьезный и сосредоточенный человек» изначально формируется у нас в голове в результате многократного наблюдения эффекта: «я вижу, что люди становятся серьезнее и сосредоточеннее, когда надевают очки». То есть мы воспринимаем изменения, происходящие в людях, надевающих очки, и из этих изменений формируем убеждение… Происходит это так: в детстве в нашем подсознании активно строится модель окружающего мира, чтобы мы могли эффективно в нем функционировать. Ребенок с интересом наблюдает за людьми и видит, что иногда они становятся необычно серьезными и сосредоточенными. Его это настораживает: он пытается понять причину изменений, чтобы адаптироваться к окружающей обстановке, и очень быстро замечает, что зачастую это происходит, когда люди надевают очки. Ребенок находит объяснение, формируя у себя убеждение: «в очках – серьезный и сосредоточенный человек». Это убеждение является одним из миллиардов кирпичиков в его подсознании, из которых построена модель окружающего мира, позволяющая ему объяснять происходящие вокруг процессы. После того как убеждение сформировано, неожиданно серьезный и сосредоточенный, в чем-то даже грозный вид мамы или отца, когда они надевают очки, уже не беспокоит ребенка, потому что он знает: «в очках – серьезный и сосредоточенный человек». Естественно, весь этот процесс формируется в ребенке бессознательно… Ирония же в том, что, когда убеждение заложено в нас, оно начинает работать по обратному принципу: теперь уже наше убеждение формирует восприятие. То есть даже если нет никаких реальных изменений в выражении лица человека, мы тем не менее будем по-разному воспринимать его в зависимости от того, в очках он или нет. Именно из-за этого сформированного в тебе убеждения, надев очки, ты кажешься себе директрисой или бухгалтершей. Заметь, – чуть наклонив голову, значительно продолжил Завязин, – тебе пришли на ум именно директриса и бухгалтерша. Почему? Не потому же, что все директрисы и бухгалтерши ходят в очках. Нет. Директрис и бухгалтерш в очках не больше и не меньше, чем женщин любых других профессий. Но именно две эти профессии: директриса и бухгалтерша – представляют собой наиболее яркое воплощение таких качеств, как серьезность и сосредоточенность. «В очках – серьезный и сосредоточенный человек» – это убеждение изменило твое восприятие даже самой себя. Оно настолько сильно в нас, что приводит к абсурду… Сейчас я покажу тебе. Где Васька? – спросил Завязин, встав с места и направившись в комнату.

– Это не Васька. Это Феликс, – с веселой усмешкой поправила его Люба, торопясь следом, чтобы не пропустить ничего интересного.

– Никакой это не Феликс. Это – Васька! – сказал Завязин, обращаясь уже к коту. Подняв с подушки огромного лохматого, ленивого и сонного норвежского кота, он положил его спиной себе на ноги. – До чего же он глупый у тебя.

Кот действительно лежал в очень несуразной позе, растопырив лапы в разные стороны и смотря перед собой неподвижным безучастным взглядом. Вяло шевеля пушистым хвостом в знак неодобрения производимым над ним действиям, он тем не менее не выказывал ни малейших попыток изменить свое положение, убежденный, видимо, что его и без того вскоре вернут назад на нагретую подушку, и в ожидании этого момента не собираясь тратить собственные силы.

– Теперь смотри на Ваську, – сказал Завязин, снимая очки и надевая их на усатую морду кота.

– Ха-ха-ха!.. – оба враз засмеялись они.

– Да?! Видишь?! – весело воскликнул Завязин.

– Не могу. Ха-ха! Феликс!.. Умора!

– Смотри!

Завязин приподнял очки, а затем снова опустил на нос коту.

– А-ха-ха! Ой, не могу! Он в очках таким серьезным становится, будто вот-вот заговорить должен.

– Точно-точно!!! Ха-ха-ха! Так и кажется, что он сейчас произнесет: «Ну и что вы ржете?»

– Ха-ха-ха!.. – Завязин и Люба снова залились дружным смехом.

– Представляешь, какая иллюзия сознания! – сняв очки с кота и вернув его на подушку, продолжил Завязин. – Под влиянием убеждения «в очках – серьезный и сосредоточенный человек» изменилось даже твое восприятие животного. Что уж говорить о людях. Некоторые политики, например, специально носят очки, даже если те им вовсе не нужны, потому что знают – они делают их более значительными, презентабельными. Так что если я захочу, чтобы ко мне относились с большим почтением, или, к примеру, пожелаю произвести впечатление серьезного человека, я просто возьму и, – Завязин опустил оправу себе на переносицу, – надену очки! Видишь, как элементарно можно манипулировать сознанием людей.

Люба была восхищена Завязиным. Услышанное сильно впечатлило ее, хотя она не поняла почти ничего из того, что он говорил ей. Не смысл сказанного взволновал ее, отнюдь. Ее пленила интонация любовника, его уверенная убедительная умная речь, тот эмциональный посыл, который явственно ощущался как в каждом его слове, так и в каждой паузе – именно они увлекли и захватили все ее существо. Люба слушала, смотрела на Завязина глазами, полными обожания, как вдруг в выражении ее лица мелькнул еле заметный оттенок настороженности. Взгляд ее на секунду застыл в тревоге и тут же вспыхнул двумя преисполненными решимости огоньками.

– Когда мы познакомились, ты был в очках! – пылко произнесла она. Улыбка осталась на ее лице, но исказилась в каком-то нервическом оживлении. – Ты тогда их тоже специально надел?

Завязин в задумчивости посмотрел на Любу. Несколько секунд он сидел, ни на что не обращая внимания, совсем не шевелясь, даже не моргая, будто пытаясь восстановить в памяти что-то давно забытое.

– Ты знаешь, – сказал он, вдруг улыбнувшись, – я не помню точно, но очень даже может быть.

Глава XIV

Завязин по привычке сел в такси на переднее сидение, но, перемолвившись с водителем несколькими фразами, почувствовал, что не имеет ни малейшего желания вести разговор, и поспешил отвернуться к боковому окну. Тут только, увидев в стекле свое отражение, понял он, что был в очках, которые так до сих пор и не снял.

«Люба», – подумал про себя Завязин, складывая дужки очков и убирая их в карман. Ему стало тепло на душе, когда он вернулся мыслями к ней, к тому, как внимательно и нежно смотрела она на него за столом, как сказала, что у него очень умный вид. «Профессор. Хм, – хмыкнул Завязин вслух, расплывшись в непроизвольной, полной счастливых эмоций улыбке. – Полина никогда мне ничего подобного не говорила. За всю жизнь ни слова не сказала по поводу того, какой у меня вид в очках. Когда я начал их носить? Лет десять назад. Все это произошло как-то обыденно, незаметно…»

Вспомнив о жене, Завязин почувствовал, как его вновь стали окутывать тягостные ощущения. Ощущения чего-то массивного, довлеющего над ним, от чего невозможно было избавиться. Он посмотрел на время – два часа ночи. Чувства вины и досады охватили Завязина. Ему вдруг стало невыносимо сидеть впереди, около таксиста: несмотря на то, что он был отвернут от водителя, тот начал очень сильно раздражать его, терзать своим присутствием, будто не просто находился рядом физически, а слышал все его чувства, переживания, знал, о чем он думает, что его тревожит.

«Зачем я сел вперед?» – не находил себе места Завязин, хмурясь и смещаясь все дальше к стеклу двери, так что почти уже упирался в него лбом. В этот момент таксист вдруг обратился к нему. Не поворачивая головы и не скрывая своего раздражения вопросом, Завязин ответил односложной фразой и тут же попытался отвлечься, начав разглядывать проплывающие мимо дома и улицы, но город был уже совершенно темным и пустым и не давал ни единого шанса отделаться от мучавших мыслей.

Еще на подъезде к дому Завязин заметил, что в кухне горит свет. Она не спала, как всегда, когда он приходил ночью. Завязин вспомнил состояние Полины в такие моменты, и ему стало жалко ее. «Что же ты не спишь? – напряг он лоб. – Мучаешь и меня, и себя».

Расплатившись с таксистом, Завязин подошел к подъездной двери и остановился возле нее, не желая заходить внутрь. Там, наверху, его ждала измотанная и злая жена, которая, лишь только он окажется в квартире, начнет свои расспросы, а он, как всегда, будет врать ей, нагло врать, и оба они будут знать, что все его слова – ложь. Потом крики, слезы и снова ложь.

Завязин закурил сигарету в бессознательной попытке отсрочить таким образом объяснения с женой, а затем в очередной раз посмотрел на время – шел уже третий час. «Очень поздно», – подумал он про себя. Завязин еще несколько дней назад предупредил Полину, что они с друзьями намечают сегодня встречу в боулинг-клубе, но никогда прежде он не задерживался с товарищами так надолго. «Скажу, что засиделись с друзьями. Все равно она ни у кого спрашивать не будет».

Завязин хорошо знал жену. Знал, что она не будет звонить его друзьям и проверять, действительно ли они разошлись так поздно. Полина была неуверенной в себе, застенчивой женщиной; ей казалось глупым обращаться с такими вопросами к друзьям мужа, которых она плохо знала, и даже если в запале обещалась поговорить на следующий день с Юрием или Ринатом, чтобы все выяснить, никогда этого не делала.

«Буду стоять на своем, и на этом все закончится», – пытался придать себе уверенности Завязин. Он отошел на несколько шагов от стены дома и еще раз посмотрел туда, где располагалось окно кухни, с какой-то наивной надеждой в душе увидеть сейчас, что свет в нем погас.

Свет по-прежнему горел. Завязин выкинул окурок и зашел в подъезд.

Глава XV

Еще несколько дней назад, в тот самый момент, когда муж рассказал о своих планах отправиться в пятницу с друзьями в боулинг-клуб, Полине стало совершенно ясно, что он не придет домой вовремя. В последние месяцы подобные встречи непременно заканчивались появлением супруга поздней ночью, и всегда неизвестно откуда.

Весь день мысли о том, во сколько вернется сегодня муж и где он бывает вечерами, преследовали Полину. На работе она никак не могла сосредоточиться: не замечала посетителей, не слышала коллег; вещи буквально сыпались у нее из рук, так что к концу дня она неловким движением разбила стеклянную полку для одежды. Вернувшись же домой, поссорилась с дочерью, не согласившись отпустить ее в поездку на озеро с однокурсниками в следующие выходные, и в оставшийся вечер они больше не разговаривали.

Все раздражало и беспокоило Полину. С трудом дождалась она, когда дочка, отправившись спать, выключила наконец телевизор, шум которого бередил ее сознание, как заноза в теле; но, вопреки ожиданиям, тишина не принесла облегчения. Несколько раз Полина пыталась дозвониться до мужа, но он не брал трубку. Перейдя после полуночи на кухню и закрыв двери в комнаты, чтобы, когда придет супруг, не разбудить дочку, у которой завтра с утра были занятия в институте, она стала дожидаться его возвращения.

Уже больше полугода Полина жила в постоянной тревоге и напряжении, наблюдая, как муж отдаляется от семьи. Измены супруга происходили и раньше: о некоторых из них она догадывалась, о некоторых знала наверняка, но все эти отдельные случаи никак не сказывались на его взаимоотношениях с домочадцами. В последнее же время все было по-другому.

Сейчас Полина чувствовала – что-то не так. Муж вел себя не как обычно. Все более менялось его отношение к семье, к дочери, но в особенности – к ней самой. Завязин начал сторониться, будто даже избегать ее; они могли днями не разговаривать друг с другом, а когда общались, у Полины то и дело появлялось странное ощущение какого-то принужденного, искусственного характера их беседы, будто муж подходил к разговору с ней как к какой-то своей формальной функции, которую он должен совершить, несмотря на отсутствие всякого естественного желания.

Завязин стал значительно чаще отсутствовать дома. Причины были всегда хорошо известные: встреча с друзьями, дела в гараже, командировка, аврал на работе. Все это имело место и раньше, но если еще полгода назад у него, к примеру, была одна, реже две командировки в месяц, то теперь они случались чуть ли не каждую неделю. Он дольше задерживался по вечерам, а в последнее время стал уезжать из дома даже днем в выходные, чтобы «помочь Денису со шкафом» или «доделать заслонку на машине».

Полина решила внимательней приглядеться к мужу, понаблюдать за ним, но первое время не находила ничего, что могло бы вызвать беспокойство: ни подозрительных записей или сообщений в телефоне, никаких бумаг или вещей в карманах. Она стала больше интересоваться делами супруга вне семьи, однако его объяснения своих регулярных задержек выглядели вполне правдоподобно и благовидно.

На первый взгляд все было безупречно, но, не находя прямых и явных доказательств связи мужа с кем-нибудь на стороне, Полина все чаще стала замечать маленькие нестыковки при сопоставлении самых различных обстоятельств. Множество незначительных несоответствий, зазоров в объяснениях супруга выказывали их истинный поверхностный характер; иногда эти еле заметные противоречия пересекались, выявляя уже больший пробел. Все очевиднее становилось Полине, что муж скрывает нечто очень существенное, а его рассказы о том, где он бывает и чем занимается, представляют собой искусственный, выдуманный мир, созданный специально, чтобы спрятать его реальную жизнь вне семьи. Чем внимательнее приглядывалась она к этому бутафорскому миру, тем яснее видела, как он трещит по швам; и хотя сквозь все эти бесчисленные разломы еще нельзя было ясно разобрать его границ или того, что находилось за ним, она уже вполне ощущала масштаб той скрытой жизни, которую муж прятал от нее, и понимала, что эта скрытая жизнь – любовная связь супруга с женщиной на стороне.

Уже более двух часов Полина сидела на кухне в полной тишине, нарушаемой лишь дребезжанием периодически включающегося холодильника, шум которого в безмолвии глубокой ночи казался до странности сильным. Подобрав под себя ноги и склонившись над столом, она все это время даже не вставала с табурета, а только изредка поднимала голову, чтобы взглянуть на часы, висевшие напротив в коридоре. И каждый раз, когда она смотрела на время, перед ней неизменно возникал один и тот же вопрос: «Где же он?»

«Может, он и вправду до сих пор сидит с товарищами в боулинг-клубе? – в отчаянии предположила Полина, но тут же отказалась от этой мысли, прекрасно понимая, что муж давно уже не с друзьями, если вообще встречался с ними сегодня. – А вдруг случилось что-то страшное? – замаячило у нее в сознании. – Уже два часа ночи. Ведь никогда так допоздна не задерживался. Может, он в больнице, а я такое на него надумала…»

Не раз уже за сегодня Полине приходили в голову мысли о том, что с мужем могло случиться что-то непредвиденное. Полгода назад, когда Завязин впервые стал задерживаться до поздней ночи, она только об этом и думала, по нескольку раз обзванивая городские больницы и близлежащие полицейские участки. Эти мысли страшили Полину, но в то же время приносили с собой облегчение тем, что отвлекали ее от возможной измены супруга: они рождали тревогу за мужа и жалость к нему, тогда как мысли о любовнице причиняли одну лишь нестерпимую боль. То и дело представлялось Полине, что вот сейчас ей позвонят и она узнает про то, как Глеб, возвращаясь домой, попал в аварию, как поедет после этого к нему в больницу, затем, не отходя ни на шаг, забыв про все на свете, будет ухаживать за ним, поможет ему подняться. А когда он выздоровеет, то увидит, кто его по-настоящему любит, и все, что было, станет уже не важным… В такие моменты Полина со смутным ужасом в душе понимала, что страстно желает этого: пусть муж попадет в больницу, пускай даже станет инвалидом – это лучше, чем то, о чем она боялась и подумать. Порой напряжение ее нарастало до такой степени, что она, давясь слезами, в кровь разжевывая губы, кричала про себя: «Хоть бы он умер! Хоть бы он сдох! Сдох!» Она действительно хотела, всей душой ждала, жаждала звонка из морга, этого спасительного звонка, который сообщением о смерти Завязина разрешил бы ее муки. На подсознательном уровне она чувствовала, что даже смерть мужа будет для нее куда менее болезненна: гибель супруга принесла бы ей лишь боль потери; тогда как его уход к другой женщине (фактический или только ментальный – не имело значения) помимо боли потери рождал невыносимое, нестерпимое чувство брошенности, отвергнутости и изматывающую, лишающую всякого покоя, выжигающую и коверкающую душу надежду. Мысли о каком-нибудь чрезвычайном происшествии были для Полины последней отчаянной попыткой убежать от напрашивающегося очевидного вывода, что Завязин у любовницы; но со временем ситуации, когда муж задерживался до поздней ночи, стали настолько частыми, что она уже не могла хоть сколько-нибудь долго обманываться упованием на непредвиденное.

Как ни пыталась Полина, пребывая сейчас в одиночестве и полной тишине, убежать от действительности, лихорадочно перебирая все возможные объяснения, почему супруг не приходит домой, неизбежно вскоре возвращалась к мысли о любовнице. И эта мысль была для нее самой страшной. Когда она понимала, что муж сейчас изменяет ей, что, возможно, в эти минуты, пока она сидит на кухне и сходит с ума в ожидании его, он развлекается с другой женщиной, ей становилось до невозможности обидно, больно, грудь будто сдавливало многотонными тисками, и слезы наворачивались на глаза. Ожидание превращалось для Полины в нестерпимую пытку, и тогда она вновь смотрела на время, и снова ворох мыслей, чувств и эмоций переполнял ее. Из жуткого круга, полного отчаяния, слепых надежд, самообмана, страха и боли, она не способна была сама вырваться. Только появление мужа могло прекратить ее терзания.

В третьем часу ночи с лестничной площадки послышались звуки возни, а затем раздались звонкие щелчки дверного замка.

Глава XVI

Первое, что увидел Завязин, открыв дверь в квартиру, была жена. Она стояла прямо напротив, на расстоянии двух метров, спиной к проходу в комнаты, в упор смотря на него.

Полина представляла собой женщину возрастом лет под сорок, среднего роста, со стройной, в чем-то даже худощавой фигурой. Волосы ее, от природы очень светлые, были короткими: сверху, где-то до середины ушей, они лежали пышной шевелюрой с разделенной надвое челкой, а дальше плавно переходили в остриженный под машинку ежик, оголявший хрупкую шейку, выглядевшую от этого особенно стройной и грациозной. Маленькое лицо Полины, обладая округлой формой, было довольно рельефным, с красивыми скулами и подбородком. Нос имел ровную спинку, а книзу был слегка сплющен и вытянут, относясь к тому типу, про которые говорят «уточкой». Полина никак не подпадала под определение красавицы в общепринятом, эталонном понимании, но за счет стройной фигуры и какого-то уникального своего кроткого обаяния всегда выглядела очень привлекательно. И в тридцать, и в сорок лет она продолжала обращать на себя внимание мужчин; только в последние месяцы, полные тяжелых душевных переживаний, свойственное ей обаяние поблекло.

Сейчас же лицо Полины было преисполнено бурлящей в ней обидой и яростным негодованием. Она смотрела на мужа воспаленными красными глазами из-за разбухших, полных подавленных слез век. Во взгляде ее было все: укор, мольба, отчаяние, злость. Только на мгновение Завязин смог заглянуть ей в лицо, как тут же, не проронив ни слова, отвернул голову и весь поворотился назад, принявшись закрывать входную дверь.

– Ты не в домашнем. Ходила куда-то? – вешая куртку в шкаф, спросил Завязин, успев заметить, что Полина была в тех вещах, в которых отправлялась с утра на работу: в теплых шерстяных колготках и вязаной кофточке, переодев только юбку на трико.

– Где ты был? – услышал он в ответ необычно грубый голос жены.

– В смысле где я был? – с каким-то даже возмущением и укором переспросил Завязин. Он поднял было голову, намереваясь своим хмурым недовольным видом показать Полине, что считает ее вопрос и скрытый в нем намек совершенно неуместными, но, во второй раз увидев лицо супруги, поразился его неистовому выражению и вновь опустил глаза. – Ты сама знаешь, – заметно тише, каким-то пристыженным голосом проговорил он, – с друзьями в боулинг-клубе.

– Что ты врешь мне?! – выпалила Полина, стараясь придать своей речи твердый и решительный тон, но по всему чувствовалось, что она вот-вот готова была сорваться в отчаянную истерику.

– Я не вру, – ответил Завязин. Он снял обувь и в одних носках, совсем забыв надеть тапочки, занятый только желанием скорее покинуть коридор, по-прежнему не поднимая головы, с видом упертого бычка двинулся в единственном доступном ему направлении – на кухню.

– Хватит врать! Никогда вы с друзьями не сидели так допоздна, – продолжила Полина, следуя за мужем и ни на секунду не переставая смотреть на него.

Оказавшись на кухне, Завязин несколько раз окинул взглядом окружающие предметы, будто в попытке найти что-то, а затем открыл холодильник и принялся смотреть внутрь, не видя при этом ничего из того, что в нем находилось.

– И что вы делали в боулинг-клубе? – спросила Полина.

– В боулинг играли, – ответил Завязин из-за открытой дверки холодильника.

– А потом?

– Потом я домой поехал.

Завязин закрыл холодильник, выпрямился и посмотрел на жену. Полина стояла в проходе на кухню; лицо ее исказилось гримасой страдания, а в глазах блестели слезы.

– Ну что ты, – жалостливо сложив брови, шагнул навстречу ей Завязин.

– Нет! Не трогай меня! – вытянув вперед обе руки, чтобы не дать возможности мужу приблизиться, отчаянно прокричала Полина. Отвернув голову в сторону, она закрыла глаза, и вновь душу Завязина обожгло это маленькое овальное темно-коричневое пятнышко на ее глазу.

На правом верхнем веке Полины была небольшая родинка. Когда она закрывала глаза или опускала взгляд, эта родинка становилась видна, большую же часть времени была незаметна. Завязин любил это скрытое от всех других пятнышко на самом видном месте лица супруги – оно было его секретом. Родинка появлялась, когда Полина полностью отдавалась мужу, доверяла всю себя настолько, что закрывала глаза, позволяя ему контролировать окружающую ее действительность. Завязин наблюдал это пятнышко, любуясь спящей женой или в мгновения их особенной близости и страсти – в те минуты, когда душу его переполняли самые нежные любовные чувства к супруге, к женщине, полностью доверившейся ему.

И вот сейчас он снова увидел это пятнышко. Снова чувства глубокой любви, благодарности и бесконечной нежности к Полине вспыхнули в груди Завязина. Но если раньше в такие моменты он любовался преисполненным умиротворенного блаженства лицом жены, то теперь все эти чувства всколыхнулись в нем, когда он смотрел на истерзанную страданиями супругу. И, вспыхнув сейчас, это пламя возродившихся чувств не согрело, а обожгло душу Завязина, потому что он знал: единственной причиной мучений Полины, причиной того, что это прелестное нежное существо, всецело доверившееся ему, терзалось от нестерпимой душевной боли, был он, и только он один.

Увидев родинку на лице Полины, Завязин почувствовал, как в груди у него все сжалось и вывернулось. Сощурившись, скорчившись лицом, будто от острой физической боли, он опять подался к ней, но она остановила его руками и отшатнулась назад.

Не в силах больше глядеть в лицо супруги, Завязин отвернулся в сторону, пытаясь найти, куда себя деть, а заметив в раковине немытую посуду, бросился к ней с теми чувствами в душе, с какими бросается к воде человек, на котором загорелась одежда.

– Где ты был? – собравшись с силами, вновь повторила свой вопрос Полина.

– В боулинг-клубе, – вымолвил Завязин, натирая сковороду моющим средством.

Полина хмыкнула полной горечи и презрения усмешкой и покачала головой.

– А после боулинг-клуба?

– Сразу домой поехал, – сказал Завязин, искоса посмотрев на жену.

– Вы до двух часов в боулинг играли?

– Да.

– И что, совсем не пили?

– Почему? Пили.

– Но ты же трезвый.

– А я, по-твоему, вдрабадан пьяный должен быть?

– И кто еще был?

– Я, Денис, Юра и Ринат, – перечислил Завязин заметно осмелевшим голосом. Все эти вопросы укрепили его – они свидетельствовали о готовности супруги поверить его словам.

– И что, если я сейчас позвоню Юре, то он скажет мне, что вы все это время играли в боулинг в клубе?

– Да, – уверенно произнес Завязин. На подсознательном уровне он чувствовал, что Полина всем своим существом жаждет успокоения, ждет, чтобы он убедил ее, развеял все сомнения, и, отвечая, для пущего эффекта даже повернулся и посмотрел ей в лицо.

– И вы до двух часов играли в боулинг?

– Да, – уже предчувствуя примирение с супругой, как-то радостно, чуть не улыбаясь, сказал Завязин.

Он смотрел на жену в волнительном предвкушении, но лицо ее не смягчалось, как обычно после подобных расспросов. Глаза Полины по-прежнему были переполнены подозрением и болью, которые рождало в ней как никогда ясное сознание невыносимой действительности.

– Я позвоню Юре, – вдруг сказала она, решительным шагом направляясь в комнату.

– Звони, – по виду ничуть не смутившись намерению жены, проговорил ей вслед Завязин.

Он находился в полной уверенности, что это одна из многих пустых угроз супруги, но в этот раз Полина была полна решимости. Ее не останавливало уже ни то, что она обратится к Юрию с глупыми и нелепыми, как ей казалось, вопросами, ни то, что делать это она будет в полтретьего ночи. Все ее существо пребывало в таком отчаянии, что она уже не могла успокоиться одними только заверениями мужа.

– Юра, здравствуй, – раздался из комнаты кроткий и смущенный голос Полины. – Я разбудила тебя, наверное?.. Извини, пожалуйста… Слушай, ты не знаешь, где Глеб? Он до сих пор еще домой не вернулся… А вы когда разошлись?.. Раньше?.. Ты не знаешь, куда он пошел?.. Ясно. Спасибо.

Голоса Полины больше не было слышно. Прекратив натирать сковороду, Завязин замер всем телом и затаил дыхание, пытаясь сквозь шум воды понять, что делает супруга, но из комнаты не доносилось ни единого звука. Оставив посуду, он вышел в коридор: Полина с телефоном в руках сидела на диване, опустив голову. Осторожным движением Завязин переступил через порог комнаты и, сделав два шага, остановился возле стола.

– Он сказал, что я в гараж поехал?.. Завтра снег обещают, а на машине летние шины. Ты же знаешь, что меня на объекте в А-ске с самого утра будут ждать. Нужно было обязательно резину поменять…

Завязин начал неуверенно, но, почувствовав по ходу, что все получается очень даже складно, вновь приободрился. В надежде, что его подробные и твердые объяснения в этот раз убедят супругу, он расходился все больше, пока окрик жены не ошеломил его:

– Хватит мне врать!!! – вскинув голову, воскликнула Полина, вся пылая от охватившей ее ненависти к мужу. – Ты ушел из клуба в девять часов!

– Я менял резину в гараже…

– До двух часов ночи менял резину?! Кому ты рассказываешь сказки?! Посмотри на свою одежду, на руки посмотри! Ни в каком гараже ты не был!

– У меня вода там есть. Я руки помыл, – не понимая уже, что говорит, в смятении продолжал объясняться Завязин.

– Ты пять минут назад клялся, что до двух часов играл с друзьями в боулинг! Почему ты тогда не сказал, что резину в гараже менял?! Все твои слова – ложь! У тебя другая женщина! – вдруг воскликнула Полина.

– Не-ет! – пылко возразил Завязин. Голос его прозвучал громко и категорично, но во взгляде отчетливо был виден испуг. Впервые он услышал от жены о любовнице, и страх того, что она обо всем знает, невольно отразился в его глазах.

Полина все прочла и все поняла. От боли, защемившей ей сердце, у нее хлынули слезы. Вскочив с дивана, она выбежала из комнаты и захлопнула за собой дверь.

Расстелив постель, Завязин лег под одеяло и долго еще не мог заснуть, напрягая слух и смотря на пробивающийся с кухни свет, в попытке уловить какие-нибудь звуки или увидеть тень перемещения супруги по комнате, но до него доносился лишь приглушенный закрытой дверью шум льющейся из крана воды, которую он забыл выключить.

Часть вторая

«Вот ты прошел мимо малого ребенка, прошел злобный со скверным словом, с гневливой душой; ты и не приметил, может, ребенка-то, а он видел тебя, и образ твой, неприглядный и нечестивый, может, в его беззащитном сердечке остался. Ты и не знал сего, а может быть, ты уже тем в него семя бросил дурное, и взрастет оно, пожалуй…», Ф.М.Достоевский, «Братья Карамазовы»

Глава I

С-ск, где родился и вырос Ринат Гатауллин, был небольшим, в пятьдесят тысяч жителей, провинциальным городом, до которого не доходила даже железная дорога. Родители его перебрались туда сразу после свадьбы по инициативе матери, у которой в С-ске уже жила большая часть ее многочисленной родни. Молодожены получили квартиру в только что отстроенном панельном доме, а спустя год в семье появился первенец.

Внешностью Ринат полностью пошел в отца – чистого татарина, невысокого роста, плотного, темного, с густыми черными волосами и усами. По характеру это был строгий, выдержанный мужчина, не желавший обесценивать свои слова и потому не раздававший их просто так. Он работал машинистом электропоезда на крупной железнодорожной станции в сорока километрах от С-ска и в силу специфики профессии по несколько суток подряд находился в поездках; в те же дни, когда бывал дома, часто спал, отдыхая после работы или, наоборот, готовясь к очередному выезду, и дети по большей части воспитывались матерью.

Мама Рината была наполовину татаркой, наполовину русской. Обладая впечатляющей внешностью восточной красавицы – смуглой кожей, большими черными глазами и черными же длинными пышными волосами, – она вдобавок имела стройную фигуру и приличный для женщины рост, так что была на голову выше супруга. Лишь несколько лет до замужества мать успела поработать в столовой, после чего появился Ринат, и она ушла в декретный отпуск, а когда мальчик подрос, родила второго сына, окончательно оформив за собой статус домохозяйки.

Несмотря на отсутствие работы и частые отъезды мужа, скучать матери Рината никогда не приходилось. Дня не выпадало, чтобы в гостях у нее не побывал кто-нибудь из родственников или знакомых; если же никто не приходил, то она сама совершала по несколько визитов зараз. Пересуды и дискуссии на всевозможные бытовые и семейные темы, в обсуждение которых мать Рината пускалась при первой возможности со всеми подряд, от родных сестер до соседей по лестничной площадке и продавцов в магазинах, были важной составляющей ее жизни, играли в ней значительную роль, и за многие годы практики она успела очень хорошо поднатореть в мастерстве их ведения. Представляя собой по-настоящему интересную собеседницу, любящую и умеющую завести и поддержать легкое непринужденное общение, она в полной мере передала эту способность сыновьям, которые уже с самых ранних лет становились свидетелями каждодневных разговоров матери с нескончаемыми гостями.

Разговоры эти по большей части велись об общих знакомых, о том, что у кого случилось или планирует случиться. Часто они касались мужских измен, и, что характерно, всегда в таких случаях непосредственно факт измены мужчины воспринимался как нечто обыденное, даже естественное, внимание на этом почти не заострялось, а обсуждались в основном любовницы или какие-нибудь подробности измены.

Когда Ринату шел пятнадцатый год, он случайно застал отца в машине с незнакомой женщиной. Тот попросил его не говорить ничего матери, и он выполнил просьбу, но с немалой гордостью сообщил об увиденном всем своим товарищам. Это был как раз тот период жизни мальчика, когда сексуальное влечение уже полностью сформировалось в нем, но реализовать его не имелось никакой возможности. Мысли Рината и его сверстников занимал тогда только один предмет – покорение девушки и последующий секс с ней, представлявшийся им наивысшим достижением мужчины, а ребята постарше, которым, по слухам, это удавалось, казались истинными героями. На фоне всего этого Ринат преподносил свой рассказ о том, что видел отца с любовницей, как что-то очень важное, значительное, как подтверждение его состоятельности в качестве настоящего мужчины. Он чувствовал, что этот случай возвышает отца, а значит, и его самого в глазах товарищей.

Что же касалось непосредственно процесса обучения в школе, то он совершенно не интересовал Рината. Ни один предмет, кроме физической культуры, не занимал его внимания и потому не оставил в нем никакого следа. Родители тоже не прикладывали сколько-нибудь значимых усилий к тому, чтобы ребенок получил хотя бы элементарные знания, а все их участие ограничивалось выговорами и наказаниями после посещения родительских собраний или когда классный руководитель вызывал их на индивидуальные беседы. Начиная с восьмого класса Ринат вовсе перестал брать учебники в библиотеке, а единственная его тетрадка, служившая для записей одновременно по всем предметам, к концу учебного года никогда не была исписана даже до половины. С горем пополам окончив школу, он глубоко и облегченно выдохнул, будто сбросив тяжеленный груз, который тащил десять лет, а затем собрал вещи и поехал в N-ск учиться в университете.

Оплачивать учебу сына в высшем учебном заведении родители Рината не могли себе позволить, а поступить самостоятельно путем сдачи экзаменов у него не было ни единого шанса, но, несмотря на это, юноша оказался благополучно зачислен в один из самых престижных университетов N-ской области. Произошло это за счет ходатайства дедушки Рината по отцовской линии, в былые годы занимавшего должность проректора в данном учебном заведении: задействовав старые связи, он без каких-либо сложностей договорился о поступлении внука на ключевую кафедру.

Первое время учеба в университете давалась Ринату с огромным трудом. Вовсе не имея базовых знаний ни по одному из предметов, он столкнулся с необходимостью изучать их куда более глубокие и сложные направления. Данное обстоятельство могло стать неодолимым препятствием для продолжения учебы, но к этому моменту в юноше уже в полной мере развился талант располагать к себе людей, основы которого он перенял от матери.

Ринат являлся на редкость занимательным собеседником. Он знал множество историй, легко шутил и создавал в общении самую комфортную непринужденную атмосферу. Какой бы разношерстной и несовместимой ни была компания, если только в ней оказывался Ринат – общая тема для беседы всегда находилась. Ко всему прочему он был не лишен способности слышать людей, с которыми общался, умел сопереживать их проблемам и взглядам, делая это с неподдельным участием. Главным же его секретом являлось то, что он был по-настоящему открыт для собеседников: в общении с ним неизменно создавалось впечатление, будто разговариваешь с очень близким другом, и люди, завороженные этой искренностью, невольно тоже открывались в ответ. Не имея ни малейшего представления об академическом взгляде на психологию личности, знать не зная, кто такой Дейл Карнеги, вообще помимо «Черной свечи» и «Крестного отца» не прочитав за свою жизнь ни одной книги, вооруженный лишь детскими наблюдениями бесчисленных разговоров матери, Ринат исключительно интуитивным путем научился находить ключ практически к любому собеседнику.

Еще до начала официальных занятий, пробыв только два дня на вводном курсе, Ринат уже знал по имени-отчеству половину деканата, успел выгодно засветиться перед заведующим кафедрой, сошелся на короткой ноге с ребятами из профкома студентов и подружился с двумя молодыми сотрудницами университетской библиотеки. Понадобилось совсем немного времени, чтобы он осознал те возможности, которые открывали перед ним его обширные контакты и связи. Если нужно было заполучить тетрадь с выполненными лабораторными работами или написать курсовой проект – у Рината всегда имелся с десяток вариантов, где все это можно было достать. С зачетами и экзаменами тоже редко когда возникали особенные сложности, просто потому, что преподаватели были живыми людьми и мало кто из них не симпатизировал Ринату настолько, чтобы своими наводящими вопросами, а порой и самыми прямыми подсказками не дотянуть его бессвязную болтовню до удовлетворительной оценки. Начиная же с середины третьего курса, когда от формул и сухой теории учебный процесс перешел к изучению реальных категорий, став значительно доступней для образного восприятия, Ринат даже начал кое-что понимать, и учеба неожиданно обрела для него смысл и некоторый интерес.

С осознанием того, что многого в этой жизни можно достичь одним только умением располагать к себе людей, Ринату открылась вся сила его таланта. Обладая способностью формировать благоприятное отношение окружающих, он быстро научился собирать с этого причитающиеся дивиденды. Попросить приятеля помочь поднять холодильник на пятый этаж общежития в воскресенье в семь утра или подбросить его с подружкой до кинотеатра, когда тому нужно было ехать совсем в другую сторону, – это не составляло никакой проблемы для Рината. На студенческих вечеринках он покупал одну бутылку пива и больше не тратил ни копейки собственных денег, потому что всегда находился кто-нибудь, готовый с улыбкой счастья на лице весь вечер угощать его выпивкой и закуской. Каждый раз, когда Ринат получал что-нибудь за счет другого человека, он испытывал истинное удовлетворение от ощущения своего превосходства и потому реализовывал любую возможность, которая могла принести ему хоть какую-то пользу. В то же самое время, поняв, как легко можно использовать окружающих для достижения личной выгоды, он стал очень ревностно относиться к такого рода ситуациям, возникающим уже в отношении его самого. С патологическим вниманием начал он отслеживать случаи, в которых могло иметь место манипулирование им кем-нибудь со стороны, на корню пресекая любые подобные проявления, так что очень скоро это стало его бессознательной привычкой.

Процесс общения давал Ринату практически все необходимое: веселая беседа доставляла ему уйму положительных эмоций, позволяя вдоволь насладиться вниманием окружающих и собственной ловкостью речи; большую часть своих знаний он почерпнул не из книг, а именно в процессе общения; вдобавок ко всему общение позволяло ему получать вполне осязаемые выгоды. Воплощая в себе одновременно способ самоутверждения и самовыражения, средство познания окружающего мира и инструмент достижения целей, общение было для Рината одной из двух главных составляющих его жизни.

Второй составляющей являлся секс.

Глава II

В школьный период развитие человека протекает столь стремительно, что в каких-нибудь два года может произойти кардинальная трансформация как физического состояния подростка, так и его мировоззрения. Отчасти поэтому среди школьников всегда особенно почетным считается общение с более старшими товарищами. В компании, в которой состоял Ринат, он был самым младшим, а все остальные ребята превосходили его по возрасту на два-три года. Вращаясь в кругу взрослых друзей, Ринат многое перенимал у них, и когда к седьмому классу в нем начали проявляться сексуальные желания, он уже вполне представлял то значение, которое имело покорение девушки и секс с ней в сознании половозрелого юноши.

С пылом и завидным азартом подошел Ринат к преодолению этого главнейшего рубежа. Заняться сексом с девушкой – это было неоспоримое достижение, гарантирующее признание тому, кому это удавалось. Добившись желаемого немногим позже своего шестнадцатого дня рождения, Ринат сделал это одним из первых среди сверстников в школе, что моментально вознесло его в глазах всех знакомых. С упоением подмечал он, как изменялось отношение товарищей: общаясь теперь серьезнее, с каким-то даже почтением, они смотрели на него кто с завистью, кто с восхищением.

Покорение женщины и секс с ней были для Рината наивысшей ценностью, представлялись истинным достижением мужчины. Причем эстетическая сторона дела его не особенно волновала: внешность партнерши никогда не являлась ни решающим, ни сколько-нибудь значимым фактором. Даже сам процесс был хотя и очень приятным, но отнюдь не главным. Ключевое значение имел именно факт соблазнения, овладения женщиной. Каждое покорение было для него настоящим подвигом: как ничто другое оно придавало сил, в буквальном смысле окрыляло.

В то же самое время огромное значение для Рината имела семья. Семья была у его родителей, бабушек и дедушек, у многочисленных дядек и теток по материнской линии, вообще у всех нормальных взрослых людей, а значит, должна была быть и у него. Переехав в N-ск, Ринат уже на первом курсе начал всерьез ухаживать за студенткой, учившейся вместе с ним в университете в параллельной группе. Дружба завязалась, и одно время он рассчитывал, что отношения перерастут в семейные, но спустя полгода они расстались. Только первый месяц Ринат смог не давать поводов подруге сомневаться в его верности, после чего одна из главных составляющих его жизни проявилась со всей очевидностью. Он изменял ей при каждом удобном случае и самым откровенным образом. Девушка, которая за это время тоже успела привязаться к нему, предприняла несколько попыток объясниться, но они не дали никаких результатов, и пара разорвала отношения.

Ринат никогда не рассматривал семейную жизнь и секс на стороне как какие-то взаимоисключающие понятия. Стремление соблазнять женщин было настолько неотделимо от его личности, что он даже и представить себя не мог без этого желания. К тому же он видел, что подавляющее большинство знакомых ему семейных мужчин если и не говорили об изменах прямо, то уж во всяком случае готовы были пойти на них при более-менее благоприятных обстоятельствах; те же единицы, кто рьяно заявлял о недопустимости секса на стороне, на самом деле лишь прикрывали этой показной верностью свою слабость и неспособность соблазнить кого-нибудь помимо собственной жены.

Не прошло и месяца после неудачи первого серьезного романа, как Ринат уже встречался с новой девушкой. Отношения с Викой завязались очень быстро: в отличие от предыдущей подруги, она не только училась в одном с ним университете, но и жила в том же самом общежитии, так что вскоре они поселились вдвоем в отдельной комнате. Случай, когда паре неженатых студентов позволили жить вместе, да еще заняв целую комнату, рассчитанную на троих человек, стал в истории общежития (относившегося к одному из престижнейших в области университетов) исключительным и оказался возможен лишь благодаря хорошим межличностным отношениям, которые Ринат смог установить с комендантом. Прожив таким образом – фактически в гражданском браке – два года, молодые люди приняли решение расписаться.

Вика оказалась для Рината идеальным вариантом. Во-первых, она не только действительно любила его, но и слушалась, признавая за ним авторитет и безусловный статус главы будущего семейства. Во-вторых, обладала значительным ростом и была сантиметров на тридцать выше, что являлось для Рината всенепременным требованием к спутнице жизни. В-третьих, у нее была в N-ске собственная однокомнатная квартира, которую ей купили родители, сдав в аренду на время, пока дочь училась в университете. Эти три важнейших довода окончательно утвердили Рината в правильности его выбора; но, кроме того, у Вики была еще одна очень важная черта, о которой он не задумывался вовсе, но которая имела для возможности их совместной жизни ничуть не меньшее значение, нежели все остальные вместе взятые, – она готова была мириться с постоянными изменами своего избранника. Многочисленные связи с женщинами на стороне, свидетельницей которых то и дело становилась Вика за время их жизни в гражданском браке, не отпугнули ее. Препятствием не стал даже тот факт, что в продолжение этих лет Ринат умудрился закрутить романы с двумя ее подружками, с одной из которых переспал: узнавая об этих случаях, она оба раза отказывалась от предательниц-подруг и оставалась со своим избранником. Решив в конце концов узаконить отношения, молодые люди договорились с родителями Вики, что в новом качестве мужа и жены переедут жить в ее квартиру, а затем расписались.

Спустя полтора года после свадьбы Ринат окончил университет и устроился на работу в крупную промышленную компанию, где с помощью своего таланта располагать к себе людей смог быстро сделать блестящую карьеру. К двадцати восьми годам он был уже вполне успешным мужчиной: имея семью, высокооплачиваемую руководящую должность в солидной компании, трехкомнатную квартиру, хороший автомобиль, он чувствовал себя более чем уверенно в настоящем и смело смотрел в будущее.

Из ровесников Рината мало кому удалось добиться подобного положения, что позволяло ему в полной мере ощущать свою исключительность, пребывая большей частью в приподнятом и жизнерадостном состоянии духа. Он любил сам с собой размышлять о состоянии дел того или другого своего знакомого, оценивая их достижения и сравнивая со своими, и почти всегда приходил к выводу, что ушел значительно дальше сверстников и даже большинства из тех, кто был старше его по возрасту, очень сильно вдохновляясь и воодушевляясь этим обстоятельством. Изредка, впрочем, возникали случаи, когда разница в положении с кем-нибудь оказывалась неочевидной: если такой человек был дальним знакомым Рината, он воспринимал это абсолютно спокойно, но чем ближе был друг, тем ярче проявлялось в нем желание превзойти товарища, как, например, обстояло дело в отношении Юрия.

Ринат смотрел на жизнь друга и видел, что дела у того идут ничуть не хуже, а в чем-то даже и лучше: он тоже имел хотя и не начальственную, но хорошо оплачиваемую должность, трехкомнатную квартиру, отличный автомобиль, да еще и позволял себе время от времени выбираться с семьей за границу. Все это делало их положение в общем равным, но два обстоятельства всегда утешали Рината, когда он в мыслях противопоставлял себя старому товарищу. Во-первых, у Юрия не было никакого карьерного роста, тогда как он был уже значительным начальником, а во-вторых, квартиру другу подарили родители, он же приобрел свою исключительно собственным трудом. Последнее обстоятельство имело для Рината особенное значение, так как однозначно свидетельствовало о том, что он добился большего, нежели Юрий. Правда, половину стоимости купленной им трехкомнатной квартиры составили средства, вырученные от продажи Викиной однокомнатной, а еще с четверть он получил в наследство после смерти бабушки, но слишком тяжело человеку объективно и непредвзято оценивать свои достижения, и Ринат был совершенно искренне убежден в том, что квартира приобретена им, и только им одним.

Занимая ответственную должность, Ринат вынужден был постоянно задерживаться до позднего вечера, выезжать на работу в выходные дни, то и дело отлучаться в продолжительные командировки. Такой режим изматывал и сильно утомлял его, но помимо очевидных неудобств давал одно неоспоримое преимущество – великолепный предлог для оправдания перед супругой своих отъездов из дома.

Благодаря ненормированному графику Ринат всегда мог позволить себе встречаться с женщинами на стороне. Правда, ввиду ограниченных возможностей новые связи появлялись у него уже значительно реже, нежели в бытность учебы в университете, и оттого носили куда более продолжительный характер. Теперь, познакомившись с какой-нибудь женщиной, Ринат непременно старался сделать ее своей внебрачной партнершей, с которой мог бы регулярно видеться втайне от супруги. Наличие постоянной любовницы имело для него вполне определенное статусное значение, являлось чем-то вроде необходимого атрибута, который должен быть у каждого уважающего себя женатого мужчины. И последней такой его связью была молодая девушка, которой он хвастался друзьям во время их встречи в боулинг-клубе, – студентка четвертого курса Наташа.

Глава III

В пятницу с утра Ринат позвонил Наташе и предложил ей провести субботу вместе, на что та охотно согласилась. Он не видел ее уже две недели и, порядком соскучившись по молодой любовнице, решил организовать полноценное свидание. Придя вечером домой, Ринат с досадой и негодованием на свою треклятую работу сообщил жене известие о том, что на важном объекте по производству бетонных шпал, который вела его компания, произошла авария и завтра после полудня ему нужно будет ехать туда с ревизией, а так как завод находился в маленьком поселке в четырехстах километрах от N-ска, вернуться он должен был никак не раньше воскресенья.

Хорошенько выспавшись после насыщенной трудовой недели, на следующий день Ринат встал как обычно в выходные – в двенадцатом часу, не спеша привел себя в порядок, плотно позавтракал и, попрощавшись с супругой, отправился в «командировку».

Оказавшись на улице, он обошел дом и двинулся к автобусной остановке. Ринат старался не ездить в рабочие поездки на личной машине (компания выделяла для этого специальный микроавтобус) и потому в подобных случаях вынужден был передвигаться на общественном транспорте. Обычно это доставляло ему, за несколько лет успевшему привыкнуть к собственному автомобилю, большие неудобства, но в этот раз он был даже рад, что оставил его на стоянке. Несмотря на самую середину декабря, уже второй день подряд на улице царила совершеннейшая благодать. С начала недели без остановки сыпал крупный сухой снег, нарядив все вокруг в чистейшие белые одежды, а затем, с пятницы, установилась ясная, без малейшего облачка или ветерка погода с такой аномально-теплой температурой воздуха, что находиться на улице было не только комфортно, но даже и приятно.

Щурясь на ходу от яркого полуденного солнца, Ринат шел по улице неспешным шагом, с нескрываемым наслаждением вдыхая полными легкими свежий бодрящий воздух. Дойдя же до остановки, к немалому своему удовольствию, обнаружил на ней нужный автобус, который, когда он поднялся внутрь, тут же отправился по маршруту, будто все это время только и дожидался его появления.

Устроившись на сидении, Ринат достал телефон и, написав в сообщении: «Я освободился», – отправил его Наташе. Через мгновение ему пришел ответ: «Я в позной. Жду тебя». Она уже была в кафе, где они условились встретиться, но, доехав до места назначения, Ринат первым делом зашел в супермаркет. Купив пачку презервативов, пластиковые стаканчики, восемь бутылок пива и с десяток упаковок самой разнообразной закуски, вроде сушеной рыбки, кальмаров и чипсов, он отправился в кафе, по пути получив еще одно сообщение от Наташи, содержавшее только слово «заждалась» и две грустные желтые рожицы, на которое не стал ничего отвечать, потому что был уже на подходе.

Место встречи Рината с Наташей можно было отнести к кафе лишь с большой натяжкой. Располагаясь в трехэтажном наполовину офисном, наполовину торговом здании, оно было размером с обычную комнату, разделенную надвое пластиковой перегородкой. С одной стороны перегородки была кухня, с другой – четыре дешевых стола со стульями, тут же раковина для мытья рук, вся серая от въевшейся грязи, да старый телевизор, подвешенный в углу под самым потолком, так что на его маленьком выпуклом засаленном экране невозможно было ничего разобрать.

Тщетно пытаясь как можно меньше греметь огромным полным бутылок пива пакетом, Ринат приставил его к столику, за которым сидела Наташа, и, сняв дубленку и шапку, прошел к перегородке. Несмотря на внешнюю убогость заведения, здесь готовили отменные позы, чем и славились. Это было идеальное место для тех, кто хотел просто, без изысков, но сытно и вкусно поесть, при этом больше ни за что не переплачивая, и Ринат частенько заглядывал сюда. Попросив две порции поз, он вернулся за столик.

– Сейчас перекусим и в сауну, а потом в гостиницу, – сказал он, доставая из пакета пиво и разливая его в стаканчики. – Номер уже забронирован, так что до завтрашнего утра я полностью в твоем распоряжении.

– А что ты жене сказал? – спросила Наташа, с живым интересом заглянув в лицо Ринату, будто пытаясь сейчас что-то подметить, уловить в нем.

– Сказал, что случилась авария на работе и нужно срочно ехать в командировку, – весело ответил тот.

– Значит, ты сейчас в командировке?

– Да.

Наташа просияла в лице и не менее – в душе. Ее любовник шел на уловки с супругой для того, чтобы быть с ней, и это льстило ее самолюбию.

– Она ничего не заподозрит?

– Не-е-ет. Для моей работы это вполне нормально. Мне и в самом деле могут сейчас позвонить и сказать: «Будь готов через полчаса ехать».

– И что, поедешь?

– А куда деваться? Поеду.

– Тебе не стыдно изменять жене?

– Нет, – ничуть не смутившись вопросу, спокойно ответил Ринат. – Все мужчины изменяют. Если же не изменяют, то хотят изменить. Это в нашей природе.

– В природе мужчин – изменять?

– Вступать в связь с разными женщинами. С как можно большим числом женщин, чтобы распространить свое семя, свои гены. А если ты при этом женат, то получается, что изменяешь…

– Две порции поз. Возьмите, – послышался сухой женский голос из-за перегородки.

Позы, как всегда, оказались умело приготовлены. Пышные, вздувшиеся от пара, они всем своим видом обещали приятную трапезу и море вкусовых ощущений.

– Ты что?! Так не едят! – в изумлении воскликнул Ринат, заметив, как Наташа, искромсав на куски одну позу, занесла уже вилку над второй. – Ты ни разу поз не ела?

– Почему? Ела, – неуверенно выговорила Наташа, не понимая, что сделала не так. От столь бурной реакции на свои действия она впала в некоторую растерянность, так что забыла даже опустить руку, продолжая держать вилку в воздухе.

– Позы нужно уметь есть, – продолжил Ринат оживленно и весело. – Вилка здесь вообще лишняя. Посмотри, у тебя весь бульон по тарелке растекся, а это самое вкусное. Надо взять позу, надкусить чуть-чуть с одного края и, аккуратно переворачивая, выпить бульон, – принялся объяснять он, одновременно показывая, как это следует делать. – Только осторожно, не обожгись. Бульон может быть горячий…

– Ты очень любишь позы? – спросила Наташа, пытаясь неуверенными движениями сымитировать действия, которые производил Ринат.

– Люблю. Вообще настоящие бурятские позы должны быть из рубленой телятины. А эти, – Ринат внимательно посмотрел внутрь той, которую доедал сейчас, – просто фарш. Вдобавок, наверное, еще и свиной. Но все равно здесь готовят вкуснее, чем во многих других местах. Иногда такое закажешь, что есть невозможно, – он взял вторую позу и, надкусив ее, со смачным звуком потянул бульон.

– У тебя часто на работе аварии происходят? – спросила Наташа.

– Часто.

– В чем заключается твоя работа?

– Много в чем. У нас полно самых разных объектов.

– А в этот раз твоя «авария» где произошла?

– «Авария», – усмехнулся Ринат. – По идее, сейчас я еду на завод по производству бетонных шпал.

– Я видела, что теперь много где бетонные шпалы кладут. Их, в отличие от деревянных, вообще, наверное, менять не надо. Раз положил – и на всю жизнь.

– Как это не надо? Каждые двадцать лет, согласно нормативному сроку службы.

– Каждые двадцать лет? – удивилась Наташа. – А что с ними может случиться? Они же бетонные. Вечные.

– Ну, если ты просто шпалу на землю бросишь, с ней действительно ничего не будет. Но те, на которых рельсы лежат и по которым поезда ездят, – они же испытывают постоянные нагрузки. В материале создается напряжение… – как всегда, с азартом и удовольствием пустился в рассказы о своей работе Ринат.

Глава IV

Закурив сигарету, Ринат поправил простыню, в которую был закутан ниже пояса, и опустился в кресло. Упершись в спинку головой и плечами, он почти лег в него, выставив вперед ноги, положив обе руки на подлокотники и прикрыв веки, тоже отяжелевшие от неги, охватившей весь его распаренный расслабленный организм.

Ринат любил бывать в сауне. Естественно, с женщинами: с любовницами, с проститутками, с женой. Только с женой это получалось все реже, лишь когда удавалось пристроить детей бабушкам или договориться с Викиной сестрой, чтобы та посидела с ними.

Поднеся сигарету ко рту, Ринат сделал глубокую затяжку и одно за другим выпустил в воздух четыре тонких густых кольца табачного дыма, наблюдая, как они, слегка колеблясь из стороны в сторону, отдалялись и постепенно растворялись в воздухе. Тут понял он, что кое-чего не хватает, и, подавшись телом несколько в сторону, стал шарить рукой возле кресла, а найдя, что искал, поднял запотевшую бутылку пива, несколько раз со вкусом глотнул холодного напитка и, вернув ее на место, совсем закрыл глаза, желая в полной мере насладиться моментом.

Немного погодя из душевой перестал доноситься звук льющейся воды, затем послышалось шлепанье тапочек о кафель, и в комнату отдыха зашла Наташа. Всем своим видом она излучала здоровье: ее щеки, шея, пышные широкие руки и плечи, плотно затянутая простыней на уровне подмышек грудь – все было сплошь разрумянено разыгравшейся от жара кровью. Симпатичное распаренное лицо Наташи, покрытое капельками воды, в отсутствие какого-либо макияжа выглядело сейчас особенно молодо и свежо. Мокрые волосы, спускаясь с одной стороны на грудь, с другой оголяли аккуратную раковину уха и нежную тыльную часть шеи. Надетая на ней простыня полностью скрывала фигуру, но доходила лишь до колен, оставляя обнаженными две невероятно крупные спелые икры, блестевшие туго натянутой кожей и заканчивающиеся книзу крепкими короткими и широкими, почти квадратными ступнями. Устроившись на диване полубоком, подложив под себя одну ногу и вытянув вперед другую, Наташа взяла со столика стакан пива и, сделав несколько маленьких глотков, стала с интересом разглядывать худой жилистый торс своего любовника, который продолжал лежать в прежней своей позе, не шевелясь, даже не открывая глаз, а только периодически поднося к губам сигарету.

– У тебя такой пресс классный, – сказала Наташа.

– А? – открыв глаза и чуть приподняв голову, вопросительно посмотрел на нее Ринат. – Не-ет. Это еще не классный. Посмотрела бы ты на меня года четыре назад.

– Ты качаться куда-то ходишь?

– Ходил. Раньше я серьезно спортом занимался.

– Я люблю, когда у мужчины рельефный пресс. Это очень красиво.

– Мне кажется, что ничего в мужчине не может быть более красивого, чем в женщине. Женщина является эталоном красоты.

– Да-а?.. – протянула Наташа, явно заинтересовавшись последним утверждением своего собеседника. – Ты не откроешь мне бутылочку пива?

Поднявшись в кресле, Ринат открыл пиво и, подобрав под себя ноги, вновь обратился к любовнице:

– Ты когда-нибудь целовалась с другой девушкой?

– Да. Ха-х, – застигнутая врасплох внезапным вопросом, призналась Наташа и тут же растерянно усмехнулась, смутившись одновременно собственного ответа и того откровенного характера, который приобрела их беседа.

– Я имею в виду поцелуи в губы. Любовные.

– Да.

– А тело, грудь гладила?

– Да.

– И сексом занималась?

– Не-ет.

– А занялась бы?

– Нет.

– Нет?.. – внимательно посмотрел в лицо девушки Ринат. – Я к чему это говорю, – продолжил он, поставив пепельницу на подлокотник своего кресла и закурив новую сигарету. – Мне кажется, что именно женщина представляет собой эталон человеческой красоты. Посмотри на мужское тело: грубое, кривое, угловатое, волосатое. Женщины же, напротив, имеют гладкие, округлые черты, нежную кожу, обладают плавными движениями, лаконичным певучим голосом.

– Мужчины тоже красивы по-своему, – заметила Наташа, но слова ее прозвучали так, будто она пыталась утешить мужчин, тогда как сама всецело разделяла точку зрения собеседника.

– Нет, – покачал головой Ринат. – Ты когда целовалась с другой девушкой, тебя никто не заставлял это делать?

– Нет.

– Тебе никто не угрожал, не принуждал? Это был добровольный твой шаг?

– Да.

– Вот видишь, вы даже сами себе нравитесь. Потому что женщина – воплощение человеческой красоты.

– Мужчины тоже могут нравиться друг другу. Те же гомосексуалисты, – улыбнулась Наташа.

– Да! – сильнее прежнего загорелся Ринат. – Взять тех же педиков. На кого они стараются походить? Они бреют тело, меняют внешность, голос, манеры поведения таким образом, чтобы как можно больше походить на вас. На женщин! Потому что женщина – идеал человеческой красоты.

Ринат сделал паузу и посмотрел на Наташу: она молчала, задумчиво улыбаясь.

– Так все-таки, – выпустив очередную партию табачных колец, продолжил Ринат, – чисто теоретически, ты могла бы заняться сексом с другой девушкой?

Глава V

Не став заводить будильник, Ринат проснулся на следующее утро только после одиннадцати, разбудил любовницу и через час вместе с ней выдвинулся из гостиницы. Несколько остановок, что они ехали вдвоем, пролетели за разговорами незаметно, но затем Наташа вышла, и дальше он добирался один.

Уже на подходе к дому Ринат увидел магазин, в котором обычно закупал продукты, и, как всегда в таком случае, в голове у него возникла мысль позвонить Вике и узнать, не нужно ли чего, чтобы потом не пришлось снова выходить на улицу.

– Привет, – услышав в трубке голос жены, сказал Ринат. – Да-а-а… Уже к дому подхожу. Вот сейчас как раз у магазина. Ничего купить не надо?.. Точно?.. И все?.. Ну, давай тогда. Сейчас буду.

Вика попросила купить лишь пакет молока, но, проходя по мясному отделу, Ринат заметил на полке кусок отменной корейки. Вспомнив, что сегодня воскресенье и вечером по телевизору обязательно будут показывать какой-нибудь фильм, он решил помимо молока взять еще и корейку с пивом для себя и супруги и по мороженому детям.

Расплатившись на кассе, Ринат пошел на выход, и тут взор его зацепил стенд, закрепленный справа от двери. На стенде, на котором обычно висели лишь «Книга отзывов и предложений» да «Закон о защите прав потребителей», сейчас красовался еще лист с фотографией и несколькими абзацами текста, наподобие тех, что служат ориентировками в полицейских участках. Приблизившись, Ринат увидел, что картинка была не фотографией, а фотороботом молодого гладко выбритого мужчины с густыми волосами и плотоядным взглядом. Он понял, что это была наводка на нового педофила, о котором говорил ему Завязин, и, мельком пробежавшись по тексту, отправился домой.

Ринат особенно любил приходить домой после ночи, проведенной в каком-нибудь другом месте. И не важно, где он был накануне: на объекте, который инспектировал в связи с очередным чрезвычайным происшествием, на посиделках с друзьями в квартире у кого-нибудь из них или с любовницей в гостинице – всегда по возвращении домой он вдруг ясно ощущал, что только теперь, в столь привычной его существу атмосфере, сможет наконец по-настоящему расслабиться. Дома все было знакомо ему так, как больше нигде в мире: голоса жены и детей, их шаги, беготня, прикосновения, даже громкое и порой надоедливое чириканье попугая Кеши – все это было такое семейное, родное. Здесь ничто не тревожило Рината: он мог лечь прямо на пол перед телевизором, и если при этом кто-нибудь из домочадцев проходил или пробегал рядом, это не только не беспокоило его, но даже не привлекало внимания; он мог вздремнуть там, где застанет сон, хоть на диване, хоть в кресле, хоть на полу. Дома Ринат не задумывался о том, что делал, говорил, – здесь он был больше собой, чем где бы то ни было. Но, что характерно, этот домашний уют основную часть времени вовсе не ощущался им, и только после одной или нескольких ночей, проведенных вне дома, вечер в семейной атмосфере неожиданно раскрывался для него своим истинным значением.

У двери Рината встретила Вика, а как только он зашел в квартиру, из зала выбежала дочка и, оттянув край принесенного им пакета, принялась внимательно изучать его содержимое в надежде найти там что-нибудь интересное для себя. Девочке было чуть больше двух годков от роду; белокурая, голубоглазая, со светлой бледной кожей, она всем своим видом и чертами лица представляла поразительно точную копию мамы, так что даже самые внимательные родственники затруднялись найти в ней хоть что-нибудь от яркой специфичной внешности отца: подолгу разглядывая то глаза, то нос, то подбородок обоих, они в конце концов с заметным смущением выдавали что-нибудь утешительное, типа «но ушки-то па-а-апины», что было для Рината даже еще обиднее, нежели бы они вовсе ничего не говорили.

Быстро найдя в пакете мороженое, девочка радостно вскрикнула и достала одно. Услышав веселый возглас сестры, мальчик, сидевший за компьютерным столом здесь же, в коридоре, спиной к двери, и занятый какой-то игрой, тоже подбежал к пакету. Артуру было восемь лет, и в противоположность сестре он как две капли воды походил на отца: такой же смуглый, черноволосый, с несколько вытянутым лицом и уже заметной горбинкой носа. Взяв свое мороженое, он вернулся за компьютер, а Ринат, передав пакет супруге, разделся и прошел в зал обедать.

Семья переехала в новую квартиру сразу после ее приобретения прошлой зимой, но до сих пор многое оставалось необустроенным. Изначально ремонт требовался во всех комнатах, и весной, пока Ринат был в отпуске, до ума удалось-таки довести спальню, ванную и туалет, но дальше дело совсем заглохло. Больше полугода ситуация практически не двигалась с мертвой точки: то не хватало денег, то времени, то каких-нибудь материалов. Из детской уже несколько месяцев как вынесли всю мебель, чтобы переклеить обои и постелить ламинат, но ни то, ни другое даже не начиналось: комната просто пустовала, а дети продолжали спать на диване в зале, играя в компьютер прямо в коридоре, в трех метрах от входной двери, между вешалкой с верхней одеждой и тумбой для обуви.

Зал, который Ринат, частично раздолбив стену, соединил с кухней в одну большую гостиную, стал единственной комнатой, где днями напролет находились все домочадцы. На стенах тут не имелось никаких обоев, местами отсутствовали розетки, а более-менее обустроено было лишь в той половине, в которой висел телевизор. Возле телевизора лежал ковер, напротив стояли два кресла с журнальным столиком и клетка с попугаем, а сбоку – диван. Вся остальная часть комнаты была порядком заставлена. Ближе к кухне высились прислоненные вертикально к стене элементы детских кроватей, по полу тянулись отдельные секции разобранного шифоньера. Кухонного гарнитура не было вовсе, а вместо него имелось два навесных и два напольных временных шкафа; отодвинутая от стены старая, перевезенная еще с предыдущей квартиры огромная электроплита находилась чуть ли не на середине комнаты, протянувшись к розетке страшным черным проводом, то тут, то там перемотанным ссохшейся в труху изолентой. Чуть подальше стоял стол, но приблизиться к нему представляло немалую сложность: вокруг были расставлены стулья, мешки со штукатуркой, выложенная в стопки напольная плитка, тумбочки, коробки, а сверху на них, всюду, где только было возможно, помещались разные кухонные предметы – где микроволновка, где кастрюли, где чайник.

Протиснувшись к дальней части стола, Ринат устроился за ним спиной к стене и, аккуратно раздвигая в стороны занимавшие его от края и до края предметы, стал освобождать место для тарелки с супом, которую уже наливала ему жена. Расспросив за едой мужа о том, что такого неотложного произошло на объекте по производству бетонных шпал, Вика в свою очередь сообщила, что в следующие выходные приедет ее мама, и, хотя поселится она у сестры, в субботу ее нужно будет свозить в областную больницу на обследование, которое, собственно, и является целью визита.

С тещей у Рината была давняя сильная взаимная неприязнь, и известие о ее приезде изнутри покоробило его, когда же жена сказала о том, что нужно будет везти ее в больницу, он наотрез отказался это делать. Вика знала, что муж не планирует ничего на будущую субботу и у него просто нет желания связываться с ее мамой, но никакие уговоры не принесли результата – о том, чтобы везти тещу в больницу, он не хотел даже и слышать.

Поужинав, Ринат отправился в ванную, а Вика сложила посуду в раковину и, включив телевизор, устроилась на диване.

Глава VI

Вика была родом из маленького северного рабочего городка. Отец ее занимал важную должность в компании, обслуживающей участок проходящего поблизости газопровода, и полностью обеспечивал семью, а мать сидела дома в качестве хранительницы очага. Являясь вторым, младшим ребенком в семье, Вика вполне ощущала на себе любовь обоих родителей, почти не занимаясь хозяйственными делами, которые по установившейся традиции возлагались на старшую сестру. Близких подружек у нее не было, а те немногие детские кружки, которые имелись в пятнадцатитысячном городке, ее не интересовали, и все свободное время она проводила дома с мамой. Прожив так семнадцать лет, Вика окончила школу и стала готовиться к поездке в N-ск, получать высшее образование.

Особых обсуждений по поводу направления ее дальнейшего обучения в семье не было. Сама Вика не имела ни малейшего представления о том, что такое учеба в институте и зачем ей вообще это было нужно. Отец же высказался однозначно, чтобы дочка поступила в университет, который окончил он сам, и, более того, на ту же самую специальность – инженер-газодобытчик. Матери, которая видела, какие неплохие деньги получал муж, эта идея тоже показалась вполне здравой, на чем и порешили. Привезя дочку в N-ск, родители оплатили первый год ее учебы в университете и, заселив в общежитие, через три дня уехали назад в городок.

Вика вступила в самый яркий, веселый и интересный период жизни любого человека, но особенного энтузиазма по этому поводу не испытывала. Учебу она совсем не любила, не понимала и на занятиях сидела с единственной мыслью – скорее покинуть аудиторию. Из-за довольно резкой, в чем-то даже отталкивающей внешности отношения с молодыми людьми у нее не завязывались, да и жить в общежитии в комнате с еще двумя девушками ей, не привыкшей самой поддерживать порядок, тоже было тяжело. Спустя полгода, протянувшихся в постоянном унылом раздражении, Вику наполняло лишь нараставшее с каждым днем ощущение пустоты и одиночества, но все изменилось, когда появился он.

Познакомились они в общежитии, и с первой встречи Ринат со свойственным ему напором принялся за ухаживания. Они дружили только пару недель, когда он, наметив уже вполне определенные планы на свою новую подружку, предложил ей поселиться вдвоем в одной комнате.

Совместное проживание в корне изменило настроение Вики. Это была самая настоящая семейная жизнь, столь знакомая ей и даже еще более приятная, потому что теперь она являлась хозяйкой дома. Вдобавок ко всему Ринат оказался очень непривередливым в быту: сам ничего не делая по хозяйству, он в то же время не предъявлял никаких особенных требований и к своей гражданской супруге. Еда, причем самая обыкновенная, и чистая одежда – вот все, что должно было быть в обязательном порядке; остальное могло делаться по мере возникновения желания. Но кроме удобного и приятного семейного быта дружба с Ринатом открыла Вике и главное преимущество студенческой поры.

Многочисленные знакомые, постоянные развлечения, праздники, вечеринки – все это стало неотъемлемой частью ее досуга. На всех студенческих мероприятиях Ринат, пользующийся популярностью первого заводилы, всегда был желанным гостем, и Вика в качестве его гражданской супруги автоматически занимала соответствующее положение. Вскоре у нее появились подружки, сформировались общие интересы. Жизнь забурлила, заиграла яркими красками, и лишь одно обстоятельство отравляло Вике ее беззаботное счастливое существование – постоянные связи сожителя с другими девушками.

Ринат разве что только прямо не рассказывал о своих приключениях, о которых она узнавала на каждом шагу, подчас самолично их наблюдая. Вика постоянно следила за ним на вечеринках, в университете, в общежитии, где они жили, потому что стоило ей снизить бдительность, как он тут же начинал самым откровенным образом проявлять интерес к посторонним девушкам; но, несмотря на все старания, измены не кончались, и волей-неволей ей приходилось мириться с ними.

Вика каждый раз прощала Ринату его похождения на сторону, потому что была не в состоянии уйти от него. Он давал ей абсолютно все: без него ее существование вновь стало бы серым, бессмысленным, совершенно пустым, так что ей даже в голову не приходила возможность расставания. Вынужденная принимать нескончаемые измены, она поначалу утешалась тем, что это временное явление, а затем постепенно привыкла и стала относиться к ним как к неизбежным издержкам, как к какой-то вредной привычке своего сожителя, от которой его приходилось постоянно одергивать и ругать, но искоренить которую не было ни малейшей возможности.

В остальном же Ринат был для Вики идеальным мужчиной. Она знала, что он всегда защитит ее, никому не позволит проявить открытое неуважение, а главное – сделает все от него зависящее, чтобы обеспечить себе и ей материальное благополучие. К тому же она чувствовала, как сильно он ценит семью, видела, что в качестве гражданской жены значит для него несравненно больше любой другой женщины, и когда он всерьез заговорил о свадьбе, для нее самой это не составляло уже никакого вопроса.

Вскоре после того, как молодожены переехали в квартиру Вики, ее в очередной раз отчислили из университета за неуспеваемость. Это было уже третье отчисление, несмотря на то, что родители исправно платили за нее немалые деньги. К тому времени Ринат перешел на четвертый курс, она же никак не могла закончить первый.

Вика не понимала абсолютно ничего из того, что читали на лекциях. Поначалу преподаватели пытались включить ее в учебный процесс, обращаясь к ней с вопросами наравне со всеми остальными студентами, но, никогда не получая ни единого слова в ответ (поняв, что к ней обратились, Вика замирала всем телом, упиралась в парту испуганным взглядом и просто сидела до тех пор, пока вопрос не переадресовывался кому-нибудь другому), очень скоро переставали замечать ее на занятиях. Даже падкие на язвительные подколки студенты-сокурсники, насмехающиеся над ошибками и невинными оговорками всех подряд, не исключая и преподавателей, в отношении к ней одной никогда не выказывали иронии, так же как они не стали бы иронизировать над умственной отсталостью человека, страдающего серьезным неврологическим заболеванием. Испытывая постоянное ощущение, что представляет собой карикатуру на несмышленого студента, возведенную в такую крайность, что вместо смеха начала вызывать в окружающих жалость и смущение, Вика в конце концов совсем перестала посещать занятия, превратившиеся для нее в мучительную пытку.

Между тем, получив по почте третье извещение об отчислении дочери, родители были вынуждены вмешаться в ситуацию. Устав ежегодно выкидывать круглые суммы денег, они приняли решение оплатить Вике учебу в средне-специальном учебном заведении и по рекомендации знакомых зачислили ее в педагогический колледж (тот, который некогда окончила и Полина Завязина) на специальность детского психолога. Учеба в колледже была на порядок легче, чем в одном из престижнейших университетов области, и спустя шесть лет, два из которых занял вынужденный академический отпуск в связи с рождением сына, диплом-таки был получен.

По окончании колледжа Вика устроилась психологом в детский садик, но, проходив туда пару месяцев, бросила. К тому времени у Рината уже пошла в гору карьера, и ее копеечный заработок не имел для семьи никакого значения. Сама же она работать не хотела вовсе. Ей не нужны были ни образование, ни работа, ни какое-либо занятие. У нее был муж – Ринат, обеспечивающий материальное благополучие, она была его женой, которая заботилась о детях и следила за хозяйством, и вместе они были семьей. Что же еще нужно?

Начав получать неплохие деньги, позволявшие не только самостоятельно содержать семью, но и оплачивать многочисленные капризы супруги, Ринат остался все таким же нетребовательным в отношении быта. Проводя в квартире по целым дням, Вика совсем не утруждала себя: водила детей в садик и школу, мало-мальски убиралась и готовила как придется, позволяя себе ограничиваться яичницей на завтрак и пельменями на ужин. Но вместе с тем она выполняла самую главную свою обязанность – реализовывала все сексуальные желания Рината. На подсознательном уровне понимая, какое значение имеет для мужа секс и что, став для него идеальной любовницей, она, с одной стороны, привяжет его к себе, а с другой – уменьшит внебрачные увлечения, Вика, сама того не замечая, все усилия сосредоточила на этом аспекте супружеской жизни.

Глава VII

Включив телевизор, Вика убавила громкость и стала пытаться уловить доносившиеся из ванной комнаты звуки. Вскоре послышался шум воды, который первое время был то очень громким, звонким, то вдруг тихим, почти неуловимым, но затем установился, перейдя в какое-то монотонное гудение. Следовало для верности подождать еще немного.

Имея приличный рост, Вика обладала матерой конституцией тела, с тяжелой костью, широкими плечами, тазом, большими кистями рук и ступнями сорок второго размера, но, вопреки всем физическим предпосылкам, внушительного впечатления не производила. Совсем наоборот, при первом взгляде на нее у собеседника часто возникало чувство жалости и беспокойства, связанного с бросающейся в глаза неестественной худобой всего ее организма. Тело Вики выглядело болезненно-тощим, с резко выдающимися в стороны плечами и тазом, с кажущимися особенно громадными на фоне обтянутых кожей предплечий кистями рук, с осунувшимся лицом, так что создавалось впечатление, будто она не ела уже пару недель подряд и ее организм все это время питался сам собой, постепенно уменьшаясь в мышечной массе.

Лицевые кости у Вики, как и весь остальной скелет, были крепкими и основательными. Надбровные дуги, скулы и в особенности подбородок сильно выдавались вперед, а худые впалые щеки лишь подчеркивали этот недостаток, делая лицо особенно грубым и угловатым. У Вики был широкий рот, голубые с по-восточному узким разрезом глаза и тонкие твердые губы, над верхней из которых зияло отверстие от гвоздика, некогда очень долго носимого ею. Ее короткие, по плечи, от природы светло-русые волосы были еще больше обесцвечены и сейчас отливали синтетическим желтоватым оттенком. Из одежды на Вике был облегающий спортивный топик на тоненьких лямках, заканчивающийся в районе солнечного сплетения, и короткие шортики. Тело ее покрывал тяжелый искусственный загар, отпечатавшийся на плечах и спине большими пигментными пятнами, а в пупке переливалось несколько разноцветных камешков пирсинга. Всем своим видом, от корней волос и до кончиков длинных хищных ногтей на ногах, Вика являла собой воплощение сексуальной фантазии мужа, так что не хватало только босоножек на платформе с высоким каблуком, чтобы образ был окончательно довершен.

Не переставая прислушиваться к доносившимся из ванной звукам, Вика выждала еще несколько минут, после чего вышла в коридор, быстро проверила дубленку Рината и, не найдя ничего, кроме мелочи, отправилась на кухню. Телефон лежал на обеденном столе. Взяв его, Вика открыла папку с сообщениями, и первое, что высветилось ей, было слово «заждалась» и две грустные желтые рожицы в конце.

∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙

Одевшись после ванны в любимый махровый халат и теплые тапочки, Ринат вернулся в зал с намерением расслабиться на диване и посмотреть телевизор, но, оказавшись в комнате, увидел стоявшую прямо посреди нее Вику. Грозный взгляд жены и телефон в ее руке не предвещали ему ничего хорошего.

– Кто такой Николай? – громко обратилась она к мужу.

– Какой Николай? – переспросил Ринат с недоумевающим видом. Он понял, что Вика имела в виду Наташу, в целях конспирации записанную в его телефонном справочнике как «Николай», но с ходу не смог придумать в ответ ничего вразумительного и в бессознательном стремлении избежать разоблачающей паузы просто повторил вопрос.

– Николай. Контакт из твоего справочника.

– А-а, Николай, – нахмурив лоб, будто припомнив что-то, протянул Ринат. – Один знакомый. Из С-ска.

– Знакомый?

– Да, старый приятель.

Обойдя жену и устроившись в кресле, Ринат включил стоявший на журнальном столике ноутбук.

– А почему этот знакомый пишет тебе «заждалась» и шлет грустные смайлики?! – вдруг возвысив голос, спросила Вика.

В мгновение Ринат вспомнил, что забыл удалить последнее сообщение Наташи, и волна смятения накрыла его сознание. Секунду он неподвижным взглядом смотрел в черный экран загружающегося ноутбука, а потом вдруг поднял голову.

– Да я сам удивился, когда его получил, – сказал Ринат, вскинув в удивлении брови. – Даже отвечать ничего не стал – явно по ошибке попало.

– Значит, ты вчера в командировке был?

– Конечно. Где же еще?

– А давай сейчас позвоним Николаю и спросим, что это за странные сообщения он тебе присылает, – вдруг сказала Вика, опуская глаза в телефон и начиная набирать в нем что-то.

– Нет! – воскликнул Ринат, вскочив с кресла и метнувшись к жене.

– Почему нет?!! – подняв на мужа яростный взгляд, истерически прокричала Вика. Убрав телефон за спину, она сделала несколько шагов назад, пока не уперлась спиной в прислоненную к стене спинку кровати.

– Отдай мне телефон! – грозно нахмурившись, проговорил Ринат, пытаясь схватить отведенную за спину руку жены.

– Какая же ты свинья!

– Отдай мне телефон! – настаивал Ринат все громче.

– Ты совсем заврался! Ты не на работе был вчера!!! – задыхаясь от злобы и отчаяния, кричала Вика.

– Отдай мне телефон!!! – сверкнув огнями глаз, воскликнул Ринат уже в каком-то исступленном бешенстве, но не успел он еще закончить последнего слова, как неистовое чириканье попугая Кеши звонким непрерывным продолжительным треском наполнило комнату, заглушив собой все прочие звуки.

Услышав тревожный крик до крайности взбудораженной птицы, Вика и Ринат будто опомнились. На мгновение сознание смысла происходящего со всей очевидностью раскрылось перед ними: ясно увидели они распаленные животной яростью лица друг друга, и ужас отразился в глазах обоих; но продлилось это прозрение секунду, а затем снова будто пеленой начало заволакивать их разум.

– На, – в злобном отвращении сунула Вика телефон в грудь Ринату. – Я уже звонила по этому номеру, – сказала она, бросив на мужа пылающий решительным вызовом взгляд.

– Зачем ты звонила?! – не отходя далеко от жены, а отступив только на один шаг, чтобы не смотреть на нее задрав голову, возвысил голос Ринат.

– На звонок ответила женщина! А когда услышала мой голос, то сбросила вызов!

– Почему ты звонишь по моим контактам?! Почему копаешься в моих сообщениях?!! – опять перешел на крик Ринат

– Ты не в командировке был! Ты трахался с ней прошлой ночью!!! – гневно выпалила Вика, и снова в комнате раздался угрожающе-пронзительный крик попугая, сопровождающийся громким хлопаньем крыльев, будто он пытался заглушить, подавить своей трескотней и метанием человеческий ор.

Не говоря больше ни слова, Ринат вернулся в кресло, Вика перешла на кухню, а дочка, все это время сидевшая затаившись на диване, приподняла головку, исподлобья окинула родителей настороженным взглядом и вновь опустила глаза на игрушки, которыми она, подобрав их поближе, вкруг обложила себя.

Глава VIII

Несколько минут Ринат не мог расположиться в кресле, усаживаясь то на одну, то на другую ногу, то упираясь рукой в подлокотник, то откидываясь назад; когда же эмоции немного поутихли, он устремил свой взгляд в ноутбук в попытке отвлечься от обуревавших его мыслей, но отвлечься не получалось. Произошедшая ссора перевернула все с ног на голову. Весь тот семейный уют и привычная атмосфера, в которых покоилось его сознание еще только десять минут назад, были начисто уничтожены, и единственное, чего он жаждал сейчас, это восстановить разрушенное согласие. Всей душой ему хотелось броситься к жене и, сковав ее в объятиях, не отпускать до тех пор, пока она не сдастся, не смягчится, но он понимал, что этого нельзя было делать, и сдерживал себя.

За долгие годы совместной жизни с супругой процесс примирения после ссор был настолько хорошо отрепетирован Ринатом, что он всегда в таких случаях действовал по накатанной. Он знал, что сразу после конфликта, пока в жене бурлят эмоции, лезть к ней с примирениями бессмысленно и даже вредно делу – это только еще сильнее распалило бы бушевавшую в ней стихию. Единственно правильным решением в этот момент было отстраниться от супруги, не разговаривать с ней, вовсе не обращать внимания, а, наблюдая со стороны, ждать, пока не выдастся удобный случай, и он не видел сейчас никаких причин действовать иначе. Разразившийся конфликт беспокоил и тревожил его, но в том, что он разрешится в самое ближайшее время, Ринат не сомневался. Это был вполне рядовой проступок, как если бы он, гуляя всю ночь с друзьями, проспал и не встретил с утра Вику на вокзале или отправил ее с детьми к теще, пообещав приехать на следующий день, и не приехал. Ситуация была, конечно, крайне неприятная, но самая что ни на есть обычная.

Спеша отгородиться от мужа, один вид которого бередил ее кровоточащую душевную рану, Вика скрылась за простенком, частично отделявшим кухню от зала, и, чтобы только занять себя чем-нибудь, принялась убираться на обеденном столе. Поначалу она вся была поглощена бурлившими в ней злостью и негодованием, в полной мере отражавшимися в ее резких порывистых движениях: предметы, которые невозможно было сломать или разбить, с грохотом сгружались ею на подоконник или стоявшие поблизости стулья, переносимая к мойке посуда бряцала и звенела на все лады, а разные коробочки, упаковки и пакеты безо всякого разбора сминались и летели прямо на пол. Когда же стол был освобожден, Вика начисто вытерла его и взялась разбирать вещи на стульях, а затем перешла к шкафам. Постепенно обида и злость на мужа за измену стихали в ней, но внутреннее напряжение только усиливалось.

Разразившийся в семье конфликт терзал и беспокоил Вику куда больше, нежели Рината. Для него это был вопрос комфорта, уютного спокойного быта, превосходного регулярного секса; для нее же супруг и семья являлись – ни больше ни меньше – всем, что было в жизни. Мысль о том, что эта ссора может так или иначе разрушить их брак, не проявлялась в сознании Вики явно, но внутри, очень глубоко в душе, на подсознательном уровне она чувствовала, что возникшие разногласия представляют угрозу их отношениям – угрозу всему, что у нее было. И когда вспыхнувшее и затмившее собой все на свете негодование по поводу очередной измены мужа стало стихать, душу Вики окутала сильнейшая тревога, вызванная неразрешенным конфликтом между ней и супругом.

Видя, что после ссоры Ринат замкнулся и отстранился от нее, Вика с каждой минутой впадала во все большее отчаяние. Хватаясь то за одно, то за другое дело, она ходила из зала в спальню, затем в ванную за ведром и снова в зал. Она по-прежнему перемещалась по квартире быстрым тяжелым и шумным шагом, двигалась стремительно, хлопая дверьми, гремя ведром, стульями, дверцами шкафов, но сейчас во всех этих на первый взгляд преисполненных прежней яростью и агрессией действиях просматривался их нарочитый характер, будто они были вызваны теперь не только и даже не столько бурлившей в ней злостью, сколько желанием обратить на себя внимание. Вика уже не избегала мужа за простенком, а как бы между прочим то и дело выходила из-за него, следовала в другие комнаты, все чаще появляясь в той части зала, где сидел супруг, и раз даже прошла мимо, чтобы выкурить сигарету на балконе. Она терзалась в беспокойстве, которое рождала в ней полная отстраненность мужа, и всячески старалась вызвать на себя его внимание, но Ринат, видя, в каком душевном волнении пребывала супруга, продолжал вовсе не замечать ее.

В квартире за полных полчаса никто не проронил ни слова: напряжение Вики нарастало, но заговорить с Ринатом, пусть даже опять обрушившись на него в негодовании, она не могла. Первой пойти на контакт означало проявить слабость, всецелую свою зависимость, выказать, что примирение для нее, понесшей обиду, важнее, чем обидчику-мужу, и это останавливало ее. Появляясь в зале, она старалась даже не глядеть в сторону Рината – он сам должен был пойти на сближение, иначе было нельзя. Но хотя сознание Вики оставалось все так же сосредоточено на измене супруга, душа ее жаждала только примирения и, не находя его, трепетала и металась в груди. Молчание и замкнутость мужа, его полное безразличие к возникшей ситуации, к ней самой ввергли ее в совершеннейшее смятение.

Закончив со шкафом, Вика устроилась возле раковины, чтобы вымыть скопившуюся в ней посуду, но вдруг увидела среди горы грязных тарелок, ложек и кружек пластиковые игрушки дочки, представлявшие собой разную кухонную утварь, которые та, несмотря на замечания матери, периодически сгружала в мойку.

– Даша, сколько раз я тебе говорила не ложить свою посуду в общую раковину? – гневно обратилась к дочке Вика, с отвращением доставая из полной воды салатницы маленькую пластиковую кастрюльку, всю заляпанную майонезом и кусочками пищи. – Сколько раз?! Одно по одному… Нет, мне это надоело. Я всю твою посуду выкидываю! – отправив кастрюльку в мусорное ведро, громко и решительно сказала она.

Услышав это, Даша вдруг в одно мгновение вся покраснела, скуксилась, скривилась лицом от лобика и до подбородка в каком-то отчаянном всеобъемлющем животном страхе и с криком «не-е-е-ет!» спрыгнула с дивана и подбежала к матери.

– Да! Вот так! Всё в мусорку! – вылавливая предмет за предметом, продолжала Вика отправлять игрушечную посуду в ведро, бессознательно стремясь словами усилить боль, которую она причиняла дочери своими действиями.

Не смея доставать игрушки из ведра, Даша стояла рядом, замерев всем телом, и, не зная, что делать, подняв кулачки со сжатыми добела пальчиками к подбородку и сотрясаясь мелкой истерической дрожью, полными безграничного ужаса глазами наблюдала за матерью, не в состоянии даже плакать, а только судорожно проговаривая скривившимся в беспомощной гримасе ртом:

– Моя… посу-у-удка!

– Ну что ты творишь?! – упреком раздался голос вышедшего из-за перегородки Рината.

Не обращаясь больше к жене ни словом, ни взглядом, он с возмущенно-негодующим выражением на лице подошел к мусорному ведру и, присев около него на корточки, прямо возле дочери, в ногах у супруги, принялся вытаскивать из него игрушки.

При прочих обстоятельствах Ринат занял бы в отношении жены куда более строгую позицию и ни за что не стал бы сам доставать выброшенные игрушки, а заставил бы ее сделать это. Но сейчас он и не думал проявлять свою власть главы семейства: намного важнее для него было изобразить покорность и смирение перед гневом супруги. Ему нужно было подыграть жене, дать ей утолить свое уязвленное самолюбие, которое, растравляя ее, противостояло примирению, что он и делал. Ринат не осознавал, как именно его действия влияли на Вику, но по опыту знал, что, проявив покорность, – смягчит жену. Знал он также и то, что если супруга в запале совершала какой-либо неблагоразумный поступок, то нужно было молчаливым укором указать на ее неправоту, сформировав в ней, таким образом, чувство вины; если же при этом удавалось заручиться поддержкой маленького союзника – дочки или сына – и вместе выказать несогласие с вдруг проснувшейся тиранией матери – это был уже залог самого скорейшего примирения. Обо всем этом он не задумывался прямо, но на уровне подсознания прекрасно понимал, какая великолепная возможность уладить конфликт с супругой представилась сейчас ему, и точно знал, как нужно действовать.

При этом Ринат вовсе не замечал, что нападки Вики на детей во время их ссор стали происходить чаще: истерзанная тревогой и беспокойством жена в порыве разрешить конфликт с супругом бессознательно все охотнее вымещала злобу на детях, потому что в глубине души знала – после этого муж пойдет на примирение.

– Ну, успокойся. Вот твои игрушки. Целые, – вытаскивая из ведра пластиковую посудку, утешал Ринат дочку, которая теперь лишь тихо отрывисто всхлипывала, смотря на отца робкой подрагивающей улыбкой, пробивающейся сквозь еще не сошедший с лица испуг.

– Конечно! Игрушки он достает. Добрый папа! – выпалила Вика в негодовании. – А то, что семья уже почти год живет на коробках, тебя не волнует?! Да с чего бы тебе волноваться, если ты домой только ночевать приезжаешь, и то через день.

– Не переживай так. Сейчас мы все вымоем, и будут как новые, – не обращая внимания на нападки жены, с теплой улыбкой на лице обратился к дочери Ринат, раскапывая подтухший, раскисший, неприятно липнущий к рукам мусор в поиске провалившихся на самое дно игрушек.

– Посмотри, как мы живем! – не унималась Вика, сверху вниз смотря на сидящего у ее ног и ковыряющегося в мусорном ведре мужа. – Мне губку с моющим средством некуда положить. Это разве кухня?! Полгода прошу розетки сделать!

– Ну, вроде бы все достали, – улыбнулся Ринат дочке. – Пойдем теперь мыть?

Смотря на отца широко раскрытыми блестящими от слез глазами, Даша молча кивнула и последовала за ним в ванную. Вымыв игрушки, они вернулись в зал, где Ринат усадил дочку на диван и, попросив больше не кидать свою посудку в раковину, чтобы мама не ругалась, вновь расположился в кресле. Он был в предвкушении примирения. В последний раз негодование Вики уже не относилось к измене, а касалось обычных их бытовых проблем, и это был еще один верный знак, что она готова простить его. Оставалось только дождаться подходящего момента.

Глава IX

Через некоторое время Вика ненадолго вышла из комнаты, а вернувшись, встала возле шкафа. Заметив это, Ринат поднялся с кресла и, пройдя на кухню, остановился у стола, не поворачиваясь к супруге, которая, до этого интенсивно протиравшая тряпкой вазу, тоже замерла. Простояв пару секунд, Ринат вдруг развернулся и, весь подавшись к Вике, обнял ее сзади за талию.

– Ки-иса, давай помиримся, – виновато-упрашивающим тоном проговорил он.

– Уйди. Я не собираюсь с тобой мириться, – попыталась отстраниться от него Вика, но порыв был настолько невнятным, что Ринату даже не пришлось увеличивать усилия, чтобы сдержать ее.

– Я люблю тебя.

– Езжай к этой девке и с ней развлекайся, – дернула торсом Вика, желая освободиться от объятий мужа, но в этот момент Ринат крепче прижал ее к себе.

– Да нет никакой девки. Есть только ты… Хочешь, я прямо сейчас удалю ее номер?

– Я уже удалила.

– Ну вот и здорово, – по голосу ничуть не расстроившись, а будто даже обрадовавшись, сказал Ринат и, наклонив голову в сторону, в покорном ожидании заглянул из-за плеча в лицо супруге.

Вика молчала. Он первый подошел, он нежен, он раскаивается и признался в любви, а самое главное – она чувствует, что он искренен. Душе ее ничего больше не требовалось, и она уже готова была сама прижаться к нему и сказать, как он ей дорог, но в то же самое время в сознании Вики еще слишком значима была нанесенная супругом обида, и требовалось что-нибудь, что хоть частично компенсировало бы ущемленное чувство ее женского достоинства.

– В субботу надо будет отвезти маму в больницу, – по-прежнему не смотря на мужа, строго и сухо сказала Вика.

Ринат тяжело выдохнул, будто услышав приговор, и замолчал. Отвезти тещу в больницу – и все! Такой пустяк для того, чтобы прямо сейчас замять эту невыносимую ситуацию и вернуть все на круги своя. Ринат возликовал в душе, что разногласия закончены, да еще такой малой кровью, но ни один мускул его лица не дрогнул. Он знал, что стоит ему охотно согласиться на эту меру или даже просто выказать радость, как жена почувствует ее несоразмерность вине и, пожалуй, в довесок нагрузит еще пару требований; если же он, сделав серьезное лицо, покажет, что решение дается ему с трудом, то она же потом, когда все уляжется, будет оправдываться, что заставляет его против воли.

Выдержав короткую паузу, Ринат обреченно закрыл глаза, еще раз выдохнул и сказал:

– Хорошо.

Вика улыбнулась и, развернувшись полубоком, посмотрела на мужа взывающим к ласке и нежности взглядом, в котором уже не было ни единой нотки строгости или злости. Ринат обнял супругу и подался головой вверх в ожидании, что та наклонится, чтобы поцеловать его, потому что сам дотянуться до ее лица или хотя бы до шеи никак не мог. Вика наклонилась, губы их сомкнулись в страстном поцелуе, и вдруг в распаленных душах обоих вспыхнуло яркое возбуждающее пламя сексуального влечения друг к другу, подобно тому, как в одну секунду вспыхивает огнем полено, брошенное в тлеющие угли хорошего кострища.

– Я хочу тебя, – сказал Ринат, отстранившись от лица жены.

– А дети? – тихо спросила Вика.

– Пойдем в ванную, – ответил он и тут же направился в коридор, увлекая за собой супругу.

Увидев, что родители пошли куда-то, Даша вскочила с дивана и выбежала за ними.

– Вы куда? – спросила она.

– Даша, мы в ванную, – развернулась к дочке Вика. – Нам нужно помыться, а ты пока посмотри мультики по телевизору, – и, сказав это, она поспешила за Ринатом.

Даша осталась стоять в коридоре. Тут же играл за компьютером брат. Когда родители вдвоем направились в ванную, лицо его вдруг приобрело особенно сосредоточенное выражение: он напрягся, как бы затаился за столом, склонив голову ближе к монитору, будто стараясь сконцентрировать все свое внимание на игре и больше не слышать, не замечать ничего вокруг.

После того как дверь в ванную комнату закрылась, Даша подошла к ней и прислушалась. Секунду было тихо, а затем раздался монотонный звук воды, льющейся из крана в пустую ванну.

∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙

Первое, что увидели Вика и Ринат, выйдя из ванной, была сидевшая на полу в коридоре дочка, рядом с которой стояла до половины наполненная водой кастрюля, а в кастрюле находился Кеша. Тяжело взмахивая мокрыми крыльями, попугай то и дело производил попытки выбраться, но каждый раз его сталкивали назад бдительные ручки девочки.

Когда родители вышли, Даша подняла головку и, просияв в широкой веселой улыбке, сказала:

– Он тоже купается.

Услышав задорный голос дочери, Вика, хотевшая было сделать ей порицание, что кастрюля не предназначена для купания попугая и что для этого есть специальная купальня, сразу все простила ей и, усмехнувшись, посмотрела на Рината – он тоже улыбался.

Увидев, что родителям весело, Даша звонко засмеялась.

Глава X

После того как Полина узнала о любовнице мужа, супруги неделю не разговаривали друг с другом. Несмотря на то, что Завязин постоянно пытался наладить общение в семье, став необычно словоохотливым даже с дочкой, жена отвечала ему только в крайних случаях и всегда предельно короткими фразами. Спали они по отдельности: она все так же на диване, а он на раздвижном кресле. Ели тоже врозь.

Полина не желала и не могла идти на контакт с мужем. Впервые столкнувшись с фактом наличия у супруга постоянной любовницы, да еще с которой он, по самым скромным подсчетам, встречался не менее полугода, она не представляла, как теперь вести себя с ним. О возможности же напрямую объясниться с Завязиным или тем паче выставить ему ультиматум Полина даже не думала. В глубине души ей в полной мере представлялись вероятные катастрофические последствия подобных шагов, которые настолько страшили все ее существо, что она и близко не подпускала мысли о разговоре с мужем начистоту в свое сознание. Везде: находясь на работе, в автобусе, на встрече с подружками и, конечно же, дома, – Полина мучилась и терзалась, не зная, как она могла бы разрешить сложившуюся ситуацию.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.