Лян Хэн
Известные горы и великие реки. Избранные произведения пейзажной прозы

© ООО «Международная издательская компания «Шанс», перевод, оформление, 2020

© ООО «Издательство «Восток-Бук», 2020

© ООО «Издательство Китайского народного университета», 2020

Предисловие

И вечности мало, чтобы налюбоваться природой, и слов не хватит, чтобы ее описать.

Матушка-природа преподнесла человечеству два подарка. Один – материальный. Это воздух, вода, зерно, фрукты и овощи, то есть условия, благодаря которым поддерживается наша жизнь. Другой подарок – духовный. К нему относятся великолепные пейзажи, светлые горы, бурные реки – та окружающая среда, от которой мы получаем эстетическое наслаждение. С древних времен человек неизменно стремился завладеть первым подарком. Он озаботился созданием бесчисленных материальных благ: от добычи огня до электрификации и получения атомной энергии. В то же время он испытывал потребность в духовном совершенствовании. Так появилось искусство. Тысячелетиями человек любовался красотой деревьев, камней, ветвей бамбука и цветков орхидей. Люди восхищались природой еще до появления письменности – в первобытные времена они делали серьги и ожерелья из цветных камней и ракушек. Нам и сейчас не хватит слов и красок, чтобы передать их истинное величие. День за днем, из поколения в поколение мы любуемся природой и наслаждаемся ее дарами. Так появились пейзажная проза и живопись. Среди них можно вспомнить множество великолепных картин, сочинение «Размышления маленького камня» Лю Цзунъюаня[1] и «Поднимаясь в гору Тай-шань» Яо Ная[2]. Потребление материальных и духовных благ – это сходные и параллельные процессы. Именно они способствуют бесконечному развитию предметной и непредметной форм культуры, поддерживают человеческое существование.

В Юньнани я обратил внимание на гладкий, словно зеркало, камень. На его белом фоне красовался черный рисунок: кошка тянулась лапой за порхающей бабочкой. Линии были невероятно четкими, а изображение – реалистичным, будто сделанным руками человека. На самом деле это нетрудно объяснить. Представьте: глубоко под землей круглые сутки без конца вращается магма. Сколько капель внутри нее, сколько потоков, сколько различных частиц. В процессе вращения они объединяются и вместе выбрасываются на поверхность земли, смешиваясь со всем многообразием горных пород. Воздух и вода раз за разом гранят и полируют их, рисунок на камне меняется, появляются новые узоры. Как много можно написать об одном камешке! А ведь есть еще реки, деревья, туман, радуга, горные вершины, пустыни, леса и снежные равнины. Все это разнообразие бесконечно изменяется и напоминает огромный симфонический оркестр. Соло одного инструмента достаточно, чтобы очаровать человека. Что же будет, если их объединить, сколько шедевров тогда получится? Один ученый сказал, что если кошку посадить за пишущую машинку и дать ей достаточно времени, то однажды она может написать шекспировскую драму[3]. Из полученных бесчисленных комбинаций выбирается лучший вариант. Величие природы складывается из неисчерпаемого количества разных метаморфоз, всевозможных изменений, которые не прекращаются ни на минуту. На это у нее в запасе вечность. Человеку не хватит ни жизни, ни всех своих знаний и возможностей, чтобы достигнуть подобного мастерства. Человечество – всего лишь малыш в объятиях природы. Именно поэтому Су Ши в поэме «Красная скала» сокрушается о краткости нашей жизни и невольно завидует неиссякаемой реке Янцзы: «Опечален я: жизнь – это миг! / Полон зависти я: бесконечно теченье Чанцзян!»[4]

Люди не только потребляют неисчерпаемые дары матушки-природы, но и исследуют ее. Их интересует то, каким образом она постоянно творит все сущее и красоту. Изучение природы помогает им создавать материальные и духовные ценности – например, конструкция самолета повторяет строение птицы, а Эйфелева башня по форме походит на ногу человека. В творчестве человек стремится подражать природе. Лю Хайсу[5] десятки раз взбирался на гору Хуаншань, чтобы сделать наброски самой изумительной и величественной вершины. Благодаря этому он понял, каким будет парк Сучжоу, искусственные ландшафты которого во многом копируют естественные. Мы привыкли называть лучшие вещи «натуральными», «божественными», «безупречными». В природе всегда есть что-то скрытое и недоступное нам. Тот, кто подражает природе, пытается нащупать ее пульс и воспроизвести ее живость. Он похож на озорного пастушка, внезапно распахнувшего дверь в грот с сокровищами Венеры. Его стихи, тексты, статьи, рисунки, музыка, скульптуры или сооружения блистают новизной и несут в себе дух созидания. Такие произведения могут открывать новые вершины. Примером тому служит творчество Ли Бо[6], Су Ши, Синь Цицзи[7]. Власти представляли этих поэтов политическим кругам и рекомендовали к продвижению по службе, но они посвящали долгие годы странствиям, терпели бури и невзгоды. В конце концов в их творчестве появлялась энергия, способная сломать систему. Ван Вэй[8] и Тао Юаньмин[9] жили в уединении в горах, созерцали сосны и хризантемы – в результате в их произведениях воцарился дух безмятежности. Матушка-природа всегда наделяет душой искусство тех, кто ближе к ней и стремится слиться с ней воедино.

Конечно, далеко не каждый хочет быть художником. Большинство отправляется на природу за душевным успокоением и эстетическим наслаждением, на которые она столь щедра. Природа создает человека так же, как художник – картину. Он может написать ее в холодных или теплых тонах, в одном или в нескольких цветах, но в любом случае вся палитра изначально хранится в его душе. Если он недоволен результатом, то у него есть возможность все исправить. Человек соткан из противоречий. Он может быть интровертом или экстравертом, веселым или грустным, ответственным или распущенным, успешным или терпящим поражение. Его мечты сменяются подобно восходу и закату солнца. Хорошо, что он не застывшая картина. Георг Гегель в своем огромном труде «Феноменология духа» раскрыл диалектическую связь между субъектом и объектом. Когда мы чувствуем какую-то неудовлетворенность, то можем окунуться в природный поток. Так теленок на склоне горы наслаждается дуновением ветра, подбегает к роднику и делает несколько глотков воды, а затем снова ложится на камни. Сколько раз мы сами восстанавливали силы на природе, сколько раз она нас лечила, меняла и наполняла духом! Сила горы Тайшань может сделать из трусов героев, красота склонов Уишань – покорить чиновников и даже евнухов. Величие Янцзы невольно вдохновляет на геройские поступки, танцующие на ветру тополь и ива – на счастливую жизнь. Император Тай-цзун[10] говорил, что в жизни есть три «зеркала». При помощи медного зеркала можно увидеть, во что ты одет и насколько ты богат; при помощи древности (истории) можно увидеть, что придет на смену нынешним событиям (и понять причины превратностей судьбы); а учась на примере других людей, можно узнать причины своих удач и неудач. Он не упомянул еще одно «зеркало» – это природа, благодаря которой можно познать собственные тело и душу.

В последние несколько лет тема гармонии человека и природы не просто оказалась в центре внимания государственной политики, а обрела глобальные масштабы. Экологическое равновесие, защита окружающей среды, охрана природного наследия постепенно стали важнейшими принципами существования человечества. Туризм превратился в самую крупную отрасль многих государств, а также в неотъемлемую часть жизни современного общества. За долгие годы работы журналистом я постоянно имел дело с природой и глубоко прочувствовал это дарованное небом счастье, свет небесного Творца. Каждый раз, когда я взбирался на гору, смотрел на разнообразие лесных красок и бурление волн, я мечтал оказаться камешком и остаться там навсегда. При виде неудержимых и стремительных приливов и отливов мне хотелось обратиться пеной, которую уносит вода. Только в такие моменты я понимал, почему Ду Му остановил повозку и любовался на клены[11], а Лу Ю мечтал побывать у каждого дерева сливы[12]. Они желали притронуться к природе в потоке вечной суеты. Я не в силах стать камнем и волной, но могу подобрать один камешек или поймать волну и таким образом слиться с природой. Мне хочется передать долю этого чувства тому, кто любит природу так же горячо, как и я. Больше всего я боюсь, что не понимаю ее истинной сути. В голове моей очень много мыслей; наброскам счета нет, а готовых произведений мало. Иногда я прихожу в одно и то же место несколько раз, но не осмеливаюсь написать ни слова. Из года в год я исправляю очередную статью, но не решаюсь ее выпустить, поэтому произведений у меня не так много. С 1980-х годов и до настоящего времени я пишу о природе. Так получился этот сборник. Я до сих пор не уверен, удалось ли мне нащупать пульс природы. Прошу дорогих читателей исправлять меня, если я где-то был неправ.

На вершинах высоких гор

Гора Тайшань – место, где человек может обратиться к Небу

Когда-то я бродил по горе Хуашань, но не написал о ней ни слова. Вдохновляясь ее красотой, я искренне жалел о том, что не художник. Сейчас я брожу по Тайшань и чувствую то же самое. Между камнями и деревьями встречаются памятники времен Цинь и Хань[13]. Теперь мне также жаль, что я не историк. Ах, у каждой прославленной горы есть своя душа, свое сердце! Можно ли описать это словами?

Еду по канатной дороге вверх к Наньтяньмэнь – «Южным небесным воротам». «Небесные ворота» между двух гор – это стратегически важное ущелье Тяньмэнь Хуцзюй. Над ним вдруг появляется лестница из камня, которая принадлежит башне городской стены. Под арочными воротами проносятся вниз каменные ступеньки извилистых горных троп – всего восемнадцать дорожек. Изначально каждая из них была частью пути, который на сорок ли[14] протянулся в гору. Под «Небесными воротами» он напоминает веревочную лестницу, подбитую горным ветром. Кажется, что его продувает среди зеленых деревьев над водопадом. На барельефе башни городской стены высечено: «Врата открывают небесную высь, шаг за шагом вверх к памятникам старины. Высокая лестница на десять тысяч этажей возвышается над изумительными горными вершинами». У ворот я оглядываюсь, но безбрежная пелена облаков скрыла от меня весь мир. Дальше начинается Тяньцзе – «Небесная дорога» в окрестностях вершины Дай (старое название горы Тайшань. – Примеч. пер.). Кто придумал такое название? Широкая дорога из голубовато-серого камня пролегла среди облаков и тумана. Справа от нее – невидимая бездна. Там зеленые сосны, большие и маленькие, и белые облака, что сбиваются в кучу. Слева на гору опирается дворец. Вижу загнутые углы его крыш, резные балки и расписные стропила… На самом деле это обычное кафе или магазин. Выйдя из тумана, путник может здесь передохнуть и совершить покупки. Таких заведений везде полно, но здесь «небесный» торговый квартал больше напоминает дом небожителей.

Я постепенно поднимаюсь. Тайшань на своих огромных плечах возносит меня на вершину. Лучший вид отсюда открывается на восход над морем и другими горами; встретить его можно только в ясную погоду. Чувствую камни поблизости, далекие облака. Стою на вершине скалы Шэшэнья. Ее площадь достигает ста с лишним квадратных метров. Вокруг – каменные барьеры. Глыбу венчает огромный – выше трех метров – камень, возле которого большими иероглифами выведена надпись «Чжаньлутай»[15]. По легенде, когда-то Конфуций любовался отсюда холмом Цюйфу. Держась за перила, смотрю вдаль. Ничего не различить сквозь туманную мглу. Напротив, словно огромные герои, возвышаются прекрасные и величественные вершины, которые непринужденно выделяются на общем фоне. Всюду скалы причудливых форм, склоны гор, пелена облаков и цветочные поляны. Одежда не спасает от пронизывающего ветра, мало кто здесь устоит под его порывами. Небо внезапно хмурится, и воздушная масса ударяется в середину склона. Ее порыв отражается в ущелье и поглощается трещинами в камнях. Неслышно капает дождь, омывая поверхность валунов, и они делаются еще чище и темнее. Раньше я не раз наблюдал с берега за приливом: огромные волны бьются о каменистый берег, постепенно дробя его. Теперь я смотрю на ревущее, словно желающее утопить весь мир туманное озеро из клокочущих облаков. Оно достигает камня перед вершиной горы Дай, отступает и уходит прочь. Неудивительно, что народ почитает Тайшань как главную среди пяти священных вершин Китая. Часто перед домами люди помещают камень с этой горы – талисман, который символизирует ее непоколебимость. Сейчас я действительно чувствую силу Тайшань, стоящей между небом и землей. Я вновь оглядываюсь и смотрю на крепкие сосны – символ долгой жизни. Они поднимаются из трещин в камнях, но сейчас кажутся маленькими, словно мох. Смотрю на буддийские монастыри и даосские храмы на краю скалы: дома божественной силы выглядят отсюда красно-желтыми кубиками. Впрочем, когда-то на этой каменной глыбе стоял Конфуций с мыслями о том, что мир мал. Другие наблюдали здесь за морем облаков, подставляли лицо навстречу ветру и дождю и уходили в бесконечное небо. Все сущее имеет божественное начало, но перед горой Тайшань любое явление становится ничтожно маленьким.

На вершине горы Дай действительно хорошо вести диалог с небом. Многие люди хотели избавиться от притяжения этой грешной земли и взмыть в небо. Они отправлялись на побережье Восточно-Китайского моря, в провинцию Шаньдун, на равнину, чтобы подняться на гору Тайшань. Широкая и ровная, она вовсе не похожа на обычные горные пики. Самая высокая точка называется Юйхуандин («Вершина нефритового императора»). В южной части Тайшань расположена обширная смотровая площадка. На юго-востоке стоит скала Жигуаньфэн («Вершина наблюдения за солнцем»), неподалеку от нее виден камень Таньхай («Ищущий [на дне] моря»). Здесь есть и терраса для задумчивых прогулок; и беседка, в которой можно насладиться полнолунием; и множество огромных каменных плит, чтобы оставить на них памятную надпись. Небо словно постелило красную дорожку к главному входу, дабы люди могли поведать о своих заветных желаниях.

За границей я бывал в нескольких храмах. Там, смотря вверх на огромный мрачный купол, в окошко которого проникают лучи солнца, внезапно понимаешь человеческую ничтожность и то, что Бог – повсюду. Пусть он невидим для глаз, но его рука крепко держит твою душу. Выходишь из храма и чувствуешь: только в этой созданной человеком тайной комнате у тебя и была встреча с Богом. По-другому на вершине горы Дай. Здесь можно действительно ощутить, что ты

«Там, где слились воедино
Тучи с озерным простором,
Где предрассветная дымка
Тает над сонной волной, —
Тысячи парусных лодок
В танце закружатся скоро»,

и услышать, как

«Ласково и с участьем
Небо меня спросило,
Путь свой куда направляю
В этой земной стороне»[16].

Тут разговор с Творцом ведешь не в тайной комнате, а у входа в небесный дворец. Поклонение и связь с Богом те же самые, но энергия, атмосфера и результат абсолютно другие. В храмах – унизительный шепот в страхе, на вершине – искреннее и смелое выражение сердечных мыслей. Мало того, их можно не только произнести, но и записать, ведь Творец приготовил для тебя хорошую «бумагу» – гигантскую и прочную каменную поверхность.

Здесь нет практически ни одного чистого камня. На больших отвесных скалах начертано множество текстов, на маленьких камнях – по одному-двум иероглифам. Свистит ветер, по струнке стоит каменный лес, повсюду росчерки чжуаньшу и лишу[17]. Тысячи лет самые разные люди, задыхаясь и обливаясь потом, взбираются сюда. Они оставляют здесь надписи и стихи, изливают душу Небу в потоках горного воздуха, высказывают свои желания. В это место прибывали ведомые верой в святые горы Дай императоры в длинных ритуальных облачениях и высоких головных уборах. Боясь повредить хотя бы одну травинку, они приказывали заворачивать колеса повозок в камыш. Существовал даже указ «ограничить количество людей, посещающих гору», чтобы «сохранить чистоту обители бессмертных». Императоры правили по воле Неба, поэтому хотели приблизиться к нему и попросить благословения на спокойную и мирную жизнь в государстве. На вершине Юйхуандин с 725 года сохранилась самая большая выгравированная на камне надпись – «Цзи Тайшань мин» («Надпись на камне горы Тайшань»). Ее высота составляет 13,2 метра, ширина – 5,3 метра. Содержание «Цзи Тайшань мин» насчитывает 1008 иероглифов, а текст гласит: «Одно лишь Небо устанавливает господство императора среди людей. Только император занимает трон, исполняя веления Неба, как сын его, поколения сменяют друг друга, никто не останется навечно…» Со времен великих предков восхвалялись заслуги и добродетель правящей танской династии дома Ли. С одной стороны, нужно было разнести славу о доброте императора, чтобы успокоить народ, с другой – он должен был попросить благословения у Неба. Подобный авторитет императора перед народом и раболепное отношение к Небу достаточно сложны для понимания. Когда нужно было защищать Поднебесную, правители исправно поднимались на гору. Согласно легенде, У-ди[18] делал это семь раз, Цяньлун[19] – десять. В Китае много горных цепей, но только на Тайшань императоры проводили церемонии поклонения Небу и Земле. Помимо них, сюда приходил практически каждый, кто радел о судьбе государства. Поэты закаляли здесь свой дух твердостью горы и страстью ветра. Ли Бо прокричал отсюда: «На Тяньмэнь дует невероятно свежий ветер». Ду Фу размышлял о том, что непременно нужно подняться на вершину Тайшань и увидеть, «Как горы другие / Малы по сравнению с нею»[20]. Патриоты приходили, чтобы поведать свои стремления зеленым соснам, закатам солнца, кружащимся снежинкам. На одном камне выгравировано: «Перед глазами небо и земля, на сердце тяжкий груз. На пике вершины, обнажив меч, пою безумную песню». Посещали это место и полководцы. Сюй Сянцянь[21] написал на камне: «Поднявшись на гору, увидишь самый величественный пейзаж в мире». Чэнь И[22] оставил другую надпись: «Гора Тайшань возвышается над всеми остальными горами». Множество разных фраз встречается здесь, например: «Главная среди пяти священных пиков», «Высочайший пик», «Подняться на вершину и достигнуть высшей точки», «Она держит небо и солнце», «Поднять голову вверх, чтобы рассмотреть небо, опустить голову вниз, чтобы рассмотреть землю» и другие. Среди этих слов есть надпись из двух иероглифов: «И правда!» Она таит в себе глубокий смысл и заставляет задуматься – вокруг и правда очень красиво. У какого китайца нет в сердце образа Тайшань, ее величия? С горной вершины открывается панорама, от которой теряешь дар речи.

Выгравированные надписи на горе Тайшань

Мне кажется, поход в горы недооценивают. Люди издавна используют этот способ, чтобы воспитать волю и дух. Широкая душа и великие стремления действительно побуждают обычного человека проникнуться чувством полета и получить благословение Неба и Земли. Древние императоры, поднимаясь на Тайшань, преодолевая этот трудный путь, не только хотели поблагодарить Небо за полученную ими власть – они желали прочувствовать все величие местного духа, обрести справедливость в восприятии мира. Это было необходимо для честного правления народом и обеспечения порядка в государстве. Патриоты, гуманисты, полководцы и поэты бывали на Тайшань. На вершине, где ветер гуляет со снегом, складывались их жизненные истории, крепли чувства и стремления. Здесь они расширяли свой кругозор, ковали мечи, сочиняли музыку и пели песни. На камнях у подножья горы они высекали зародившиеся у них новые идеи, а вернувшись в общество, добивались успеха в своем деле.

Закончив осматривать вершину, я медленно спустился в горную долину. Горы, изумрудные сосны и кипарисы с обеих сторон заслоняли небо. Только что на моих глазах Тайшань возвышалась над облаками, а сейчас она вновь заключила меня в свои нежные объятия. Родниковая вода следовала за мной вдоль гор, весело спотыкаясь и падая то водопадом, то ручейком, переливалась через каменные плиты, ласково журча, а над ней поднимался пар. Повсюду по обочинам дороги стояли камни причудливой формы. Изящные надписи дополняли чудесный пейзаж. Древняя горная природа богата тысячелетними деревьями, самые известные и большие среди них – это Сосна, приветствующая гостей, и Сосна пятого ранга. Ветви первой вытянуты так, словно она и правда встречает людей. Под второй император Цинь Шихуанди[23] однажды укрывался от дождя во время похода в горы. Перед храмом Доуму[24] растет софора Волун («Спящий дракон») эпохи Хань. Одна ее ветвь достигает в длину нескольких десятков метров. Кажется, что от софоры осталась лишь кора, но вот уже новые ветви радостно тянутся вверх над камнями, ее ровесниками. Если бы дух Тайшань поднялся и рассказал нам все, что ему довелось пережить, мы бы осознали какая древняя цивилизация таится за спокойным и прекрасным ландшафтом. На этой горной дороге, где культура сочетается с прекрасными видами, я выбрал конечный пункт путешествия – ущелье Цзиншиюй.

Цзиншиюй (буквально «Ущелье с выгравированным на камне священным писанием») получило свое название не просто так. Основная дорога ведет в гору, но вниз от нее отступает маленькая тропа, по бокам которой в беспорядке валяются обломки горных пород. Вокруг стоят ничем не стесненные горные деревья. Рядом со старой беседкой журчит ручей, чуть выше располагается большая каменная платформа размером в один му[25]. Самое удивительное здесь – отрывок священного текста на плоской плите. Это одна из законченных частей «Алмазной сутры». Ее 1067 иероглифов сохранились несмотря на время и выветривание. Я внимательно осмотрел местность вдоль каменной равнины. Тут было сезонное русло реки; вода омывала его долгие годы, на дне образовался огромный камень. Надпись выгравировали примерно в эпоху Северной Ци[26]. Древние монахи таким необычным способом представляли свою веру. В разных уголках своей родины я часто удивляюсь силе буддийской веры, тому, как ее последователи выражают свои идеалы. Они вырезали статуи Будды в горах Юньгана и Дуньхуана, в Лэшани создали статую сидящего Будды, а в ущелье района Да-цзу – целую группу буддийских скульптур. Здесь же они выгравировали каноны учения. Над теми пещерами трудились несколько сотен лет, и работа завершилась только спустя десятки поколений. Что насчет надписи в ущелье Цзиншиюй? Ее иероглифы имеют классическое начертание. Площадь каждого из них достигает половины квадратного метра, глубина – трех фэней[27]. Думаю, их создание заняло не больше пары веков. Под палящим солнцем вряд ли вырежешь на этой твердой гранитной плите хотя бы два-три иероглифа за день. Китайские книги писали на бамбуковых дощечках, на шелке и бумаге; сегодня же я увидел настоящую каменную книгу. Я тихо прогуливался по ней и больше всего на свете боялся помять страницу, которая пережила бури и грозы многих столетий. Я посмотрел вниз. Что-то похожее чувствуешь, когда находишь балку древнего здания, или оружие старинного театра военных действий, или бронзовые изделия. Я медленно сел на колени и нежно погладил плиту. Расслабившись, прилег на каменную страницу и, глубоко задумавшись, стал любоваться небом. Вокруг была горная долина с ее соснами и кипарисами, над головой – белые облака в небесной голубизне. Рядом журчал родник; в воде отражалась надпись «Нежный поток». Я ощущал бесконечное удовлетворение. Обычно люди поднимаются на Тайшань, чтобы на ее вершине встретить восход солнца. Пожалуй, мало кто, добравшись до каменной книги, может позволить себе немного вздремнуть на ней в глубоком ущелье этого отдаленного тихого места. Стоит прилечь здесь, как в голову приходит изречение Александра Герцена: «Книга – это духовное завещание одного поколения другому…».

Гора Тайшань – огромная книга, которую наши предки завещали своим потомкам. Творец создал ее, величественный и прекрасный горный массив, словно специально рассыпал валуны среди раздолья трав и деревьев. Из поколения в поколение люди оставляли на этих камнях свои мысли, дошедшие до сегодняшнего дня. Подобный союз человека с природой приводит к появлению шедевров. Неудивительно, что гора Тай-шань – символ нации. Сколько человеческих идеалов, чувств и размышлений она хранит! Может, некоторые из них устарели и не очень актуальны, но они настолько искренние и правдивые. Эти камни и деревья внесли особый вклад в развитие китайской цивилизации. Все, кто покорил гору Тайшань, испытывали здесь озарение, которое становилось ключевым для их дела. Осмелится ли кто возразить этому?

Небо вскоре потемнело. Я поспешно спустился к подножью Тайшань, где стоит храм Даймяо. Его построили среди старых деревьев в том же стиле, что и пекинский дворец Гугун, только ниже на три кирпича. Внутри есть тронный зал, стелы с надписями, скульптуры, фрески. Все они рассказывают нам историю Тайшань. Император, по-видимому, очень уважал святые горы Дай – храм, подобный Гугуну, могли возвести здесь лишь по высочайшему указу. Высится ли где-то еще гора с такой же постройкой? Святилища строят для поклонения божествам, которых всегда создает человек. Боги Тайшань – это наши предки, приходившие к горе со своей верой. Спустя несколько тысяч лет мы видим результат их деятельности. Дух горы непохож на богиню Гуаньинь[28], на божество земли в монастыре у въезда в деревню или на бога очага над кухонным котлом. Это дух культуры в сердце нации, душа народа, живущего в изобилии между Небом и Землей десятки веков. На башне городской стены храма Даймяо я смотрел на гору Тайшань в лучах заходящего солнца и безмолвно выражал ей свое почтение.

Январь 1990 года

Зимняя Сяншань

Если бы не служба, кто бы по своей воле в такой холод отправился на гору Сяншань? Но если бы не это счастливое стечение обстоятельств, как бы я узнал ее характер?

Три дня мы жили в гостинице на территории огромного парка, где проходила конференция. Это не могло не радовать. По утрам я бродил в горах. Когда я приезжал сюда весной, здесь был мир цветов, осенью – царство багряных листьев. По правде говоря, в туристические сезоны это мир людей: повсюду наряды на любой вкус и цвет, речь на всех диалектах страны, музыка из ручных магнитофонов на горных тропах и среди деревьев, разбросанный мусор… На сей раз не было ни цветов, ни листьев, ни багряных оттенков. Людей тоже оказалось очень мало. Пустынная Сяншань – это мир спокойствия.

Весной по обочинам дороги меня встречали кусты сирени с плотными темно-зелеными листьями, белыми или фиолетовыми цветочками. Сейчас от них остались лишь упругие серо-коричневые ветви, с которых опадала шелуха. В прошлый мой визит многоярусные кустарники на склонах горы мерцали багряными листиками. Тогда они перенесли заморозки и походили на языки пламени на осеннем ветру. Теперь издали в тумане все слилось: силуэты и формы, земля и камни, – трудно было что-либо различить. Раньше в лесу пышно росла трава, мягко расстилаясь от подножья гор до их вершин. Сейчас она, засохшая, виднелась в трещинах камней или обвивала корни деревьев, терзаемая ветром. Осенью тайное постепенно становится явным, а зимой, когда все окончательно увядает, отчетливо обнажаются скалы. Под горой ясно виднеются мыльное дерево, мрачная темная скала, мощенная камнем извилистая дорога. По ее краям неожиданно встают каменные глыбы. В прошлые разы их словно и не было. Кажется, что гора ощутила дыхание поздней осени, будто вот-вот должен выпасть снег, и испытала облегчение от ухода трех сезонов года. Ее плечи вздрогнули на пронизывающем ветру и стряхнули цепляющиеся листья с мягких ветвей. Она закрыла ворота в свои храмы и погрузилась в бесконечный отдых. Гора приняла скромный вид, величественно возвысилась и стала смотреть на мир свысока, наслаждаясь тишиной. Сейчас я входил в этот безмятежный мир. Вспомнил Су Ши, который гулял по храму Чэнтяньсы в тишине ночи и чувствовал себя в его спокойном свете словно в воде. Я бродил по зимней Сяншань, и в этом чистом душевном сиянии мне казалось, будто попал в абсолютную пустоту.

Пик Сянлуфэн на вершине горы Сяншань

Если сравнивать с летом и весной, то неизменными на горе остались сосны и кипарисы. Выходишь за дверь, и тебя окружают больше десятка сосен, уходящих в небо. Их стволы толстые, в два обхвата, крепкие, гладкие до блеска и прямые до самой верхушки с упругими ветвями, которые покрыты яркозелеными иглами. Кора деревьев на холодном зимнем ветру стала пурпурного цвета, как щеки здоровяка. К тому моменту солнце постепенно поднялось с востока и остановилось где-то среди сосновых ветвей. Я бесцельно побродил под деревьями и уютно устроился на камне, глядя на солнце и вечнозеленые деревья. На душе было спокойно и беспечно, словно в нирване. Я почувствовал себя художником Сюй Гу[29]. Промелькнула отчетливая мысль о том, что человек и гора – это одно целое. Я ощущал лишь величие гор и высоту стройных сосен – в этом была вся зимняя Сяншань. Кроме больших темно-зеленых сосен стояли несколько молодых, посаженных по краям дороги. Их изумрудная блестящая хвоя будто не понимала, что на дворе зима. Рядом с ними росли кипарисы и бамбуковые деревья. Первые либо возвышались на обочинах, либо вытягивались из горных трещин, чередуясь с соснами. Бамбук словно с карниза спускался к подножью гор, выпрямлял изящные ветви, протягивал зеленые листья и расстилался вдаль зеленым ковром. Только взгляните на увядающие ветви и траву вокруг, на это солнце и голубое небо над макушками деревьев, на эту брусчатую дорогу, чисто выметенную горным ветром!.. Здесь и становится понятной причина величия сосен – она в том, что им не приходится съеживаться от мороза с ветром, не нужно стыдиться и ощущать собственную ничтожность. Я всегда удивлялся силе человеческого любопытства, но почему-то люди, увидев осеннюю и зимнюю Сяншань, даже не думают вернуться и взглянуть на нее еще раз в иное время года.

На вершине я обернулся и посмотрел вдаль на бескрайнюю туманную дымку, смутный силуэт башни, камни под ногами. Гармония сосен и кипарисов наполняла меня. Ни цветов, ни травы, все серо-коричневого цвета, словно естественный монохромный пейзаж гохуа[30]. Художник отбросил все краски и использовал лишь черную тушь. Он ничего не приукрасил и передал лишь суть природы. Посмотрите на эту гору! Зимой она отказалась от благоухания сирени, прелести ароматных трав в лунную ночь, багрового клена и шума туристов. Остались лишь эти вечнозеленые сосны и кипарисы – отражение горной души. На дороге было спокойно и пусто. Я шел и мысленно сравнивал свои впечатления от нескольких поездок на Сяншань. Весной она такая очаровательная, летом – изобильная, осенью – нежная. Зимой мне посчастливилось увидеть ее стойкой и энергичной. Оглянувшись и подумав, она решительно спрятала свое пышное убранство и предпочла ему устойчивую и необъятную здоровую атмосферу. Благодаря ей в следующем году цветы здесь будут еще прекраснее, листья – сочнее, а вечный аромат – еще более пьянящим.

Как чиста и прозрачна зима Сяншани!

Декабрь 1988 года

Прохладный мир горы Утайшань

В самый разгар лета я ехал на машине по северо-восточной части провинции Шаньси. Мой путь лежал к месту поклонения буддистов – горе Утайшань.

Для меня в ней уже давно заключалось что-то таинственное. Я часто слышал, что если поклониться там Будде и загадать желание, то оно непременно сбудется. Время от времени мои друзья, словно сговорившись, по очереди собирались туда, чтобы исполнить обет за его осуществление. Я не последователь буддизма, хотя, как и любой обычный человек, почитаю Святого Духа. Но в моей душе таилось беспричинное ощущение незавершенности, которое было связано с Утайшань. Сегодня я, наконец, добрался до ее сердца – поселка Тайхуай.

Вершина Едоуфэн горы Утайшань

Утайшань относится к горной цепи Тайханшань и состоит из пяти вершин, расположенных по четырем сторонам света. Они ровные и покатые, словно помосты, потому их и называют тай («помост»)[31]. Каждая вершина именуется по-разному: восточная – Ванхайфэн, западная – Гуаюэфэн, южная – Цзинь-сюфэн, северная – Едоуфэн, а центральная – Цуйяньфэн. Едоуфэн считается самой высокой на севере Китая – 3061,1 метра над уровнем моря, – поэтому ее также называют Крышей Северного Китая. Температура на вершине очень низкая, даже в разгар лета там может пойти снег. Отсюда происходит другое ее название – Цинляншань («Прохладная гора»). Природный ландшафт Утайшань удивителен и прекрасен. Ее знают даже за рубежом, поскольку она всегда считалась главной среди четырех священных буддийских гор (три другие – Эмэйшань, Цзю-хуашань, Путошань).

Внутри кольца из пяти величественных вершин вокруг Тай-хуая расположены несколько пиков поменьше. Здесь повсюду туристы и паломники, на каждом шагу отели и гостиницы. Поднимаясь к поселку, ощущаешь священный дух знаменитой Утайшань. Все окружено горами, которые покрыты соснами и кипарисами. Бесчисленные храмы и монастыри у подножья гор берут Тайхуай в кольцо. Особенно величественное зрелище открывается при виде большой белой пагоды, словно купающейся в облаках, на фоне синего неба. Она принадлежит храму Таюань. Ее высота составляет больше пятидесяти метров. Буддийские монахи сопровождают каждый свой шаг поклонами – оказывается, они ведут глубоко религиозный аскетический образ жизни не только в районах тибетского буддизма, но и здесь.

История храмовой культуры Утайшань восходит к древности. Согласно записям, возведение храмов началось в правление ханьского императора Мин-ди[32], развилось во времена Тан[33] и достигло расцвета при династии Цин[34]. Из трехсот шестидесяти построек сохранились сто двадцать четыре; а сорок семь храмов стоят здесь еще с эпохи Тан. Благодаря им район можно назвать сокровищницей искусства древнего зодчества. В 1257 году знаменитый тибетский бонза (монах) Пагба-лама прибыл поклониться на гору Утайшань – так сюда проник ламаизм. Китайский буддизм стал мирно сосуществовать с ним. Великолепное зрелище процветающих «голубых» и «желтых» храмов [35] радовало взор и восхищало. Высокие и низкие знаменитые древние буддийские храмы расположились стройными рядами у подножья Утайшань. Культура буддизма, исторические здания и природа слились в один ансамбль. Для исследователей религиозной культуры и искусства Китая в этой сокровищнице хранится много материальных памятников. Утайшань действительно главная среди четырех знаменитых священных гор буддизма.

Сохранившиеся сто двадцать четыре местных храма расположены в пределах ста километров от Утайшань. Чтобы мимоходом посетить каждый из них, потребуется как минимум два месяца. Покорить «Да чао тай» («Большой императорский помост»), то есть побывать на каждой из пяти вершин, еще сложнее. От монахов я узнал, что немногие люди обошли все храмы и взобрались на все пять вершин. Для обычного человека это трудно, такое под силу лишь очень набожным людям, неуклонно следующим своей вере. Говорят, что император Цяньлун постоянно собирался покорить все пять вершин, чтобы помолиться и поклониться Будде, но каждый раз ветер со снегом останавливали его. Весной 1781 года на сорок шестом году своего правления Цяньлун встретился с монахом Цинъюнем из храма Дайлодин, расположенном на центральной вершине. Монах провел там двадцать лет. Он доложил императору о трудностях на вершинах Утайшань, об очень суровом местном климате. На центральной вершине снег идет в течение восьми месяцев подряд, а на высочайшем пике Северного Китая Бэйтае («Северный помост») еще дольше – там снег лежит уже в августе и таять начинает лишь в мае. По метеорологическим данным, среднегодовая температура на вершинах Утай-шань составляет минус два градуса по Цельсию, самая высокая – двадцать градусов, самая низкая достигает минус 44,8 градуса. Наиболее жарким месяцем считается июль (девять с половиной градусов), наиболее холодным – январь (минус девятнадцать градусов).

Согласно легенде, Цяньлун поручил Цинъюню непростое задание: если через пять лет император снова не сможет взобраться на вершины, монах должен будет придумать для него способ поклониться Манджушри[36] всех пяти «больших помостов» не поднимаясь на них. Цинъюнь с помощью своих учеников слепил пять статуй – копий Манджушри из храмов на вершинах. Это были Манджушри знаний с восточной вершины, Манджушри с ревущим львом с западной, Манджушри мудрости с южной, Манджушри чистоты с северной и Ман-джушри – «Мудрый отрок» (титул Конфуция в буддизме. – Примеч. пер.) с центральной вершины. Так в храме Дайлодин появились эти статуи. В марте 1786 года Цяньлун прибыл в Дайлодин с паломничеством и поклонился Манджушри всех пяти вершин. Он был несказанно рад и в честь этого написал стихотворение, впоследствии вырезанное на стеле в храме Дайлодин. Сейчас перед входом в Дайлодин стоит мемориальная арка, по краям ее помещаются статуи каменных львов. Вид с вершины, на которой находится Дайлодин, незабываем. Смотришь вдаль, и весь Тайхуай с его храмами предстает как на ладони. Любой турист или паломник непременно должен побывать на «Сяо чао тай» («Маленький императорский помост»), то есть поклониться пяти статуям в Дайлодине, если окажется там.

Посещая храмы с древней историей, любуясь великолепными дворцами, наблюдая за солнечными зайчиками в тени зеленых деревьев, слушая вечерний барабан, утренний колокол и деревянную рыбу[37], понимаешь, что до этого ты был в темноте, а сейчас будто прозрел. Хочется просить лишь о великой доброте и великой скорби (об отзывчивости к людским радостям и страданиям и о милосердии бодхисаттв к людям. – Примеч. пер.), желать всем мира и счастья. Воспоминания об этом такие яркие, словно я был в храмах Утайшань буквально вчера.

У меня оставалось мало времени, поэтому я доверился советам путеводителей и совершил экскурсии в Дайлодин, Сянь-тунсы, Тайюаньсы, Лунцюаньсы, Чжэньхайсы, Наньшаньсы, Шусянсы, Уемяо, Гуаньиньдун и другие храмы и монастыри. На машине я добрался до подножья Едоуфэн, где осуществил свое желание взобраться хотя бы на одну из вершин. Горный серпантин наводил на меня ужас. С одной стороны находился крутой обрыв и пропасть, с другой – зеленые сосны и шум горного потока. Облака наверху легки и невесомы, словно во сне или в дымке. Деревья между гор стройные, изящные, трава – зеленая и пышная. Вода в горах чистая, прохладная и безмятежная. Взбираясь на северную вершину в разгар лета, под прямыми солнечными лучами, все равно вдруг начинаешь ощущать прохладу. Насколько можешь, пытаешься охватить взглядом множество вершин, которые раскинулись больше чем на десять тысяч ли. Уготованное самой природой невозможно поймать с первого раза. На вершине этой буддийской святыни чувствуешь, что душа словно очищается. Природная гармония, единство с Небом завладевают тобой.

Обойдя гору Утайшань, проникшись ее историей и культурой, ощущаешь, как время поворачивает вспять. Кажется, будто ты избавился от всего суетного, поверхностного, наносного; появляется полнота естественного, природного состояния. Древняя история, квинтэссенция цивилизации, наследие буддизма воодушевляют. В них слышишь призыв восхищаться прелестью гор и рек, блеском культуры, гармонией природы!

Покидая гору Утайшань, я словно снял камень с души. На сердце было очень легко. Оглянувшись, я будто увидел длинный свиток с прекрасным пейзажем: белая пагода возвышается, храмы складываются в величественный архитектурный ансамбль, пышные сосны и зеленые кипарисы заполняют горы и сливаются в одно целое. Священная земля постепенно скрывалась из виду. Я с волнением помахал ей. До свидания, святыня буддистов Утайшань! До свидания, летний прохладный мир.

Январь 1984 года

Гора Цзюхуашань – символ буддийского прозрения

После обеда мы добрались до горы Цзюхуашань и поспешили сесть в вагончик канатной дороги, которая вела на вершину Тяньтай. Подъем шел очень быстро. Под нами раскинулись многоярусные горные вершины и ступенчатые склоны, сосны с кипарисами у подножья скал, ели, душистые османтусы, персидские сирени. Самыми очаровательными были ветви бамбука. Кустики его желто-зеленых листьев напоминали перья хвоста феникса. Иногда они колыхались, словно волны темно-зеленого моря, и дотрагивались до вагончика. Встречался бамбук и этого года. На его стеблях обнажилась крепкая молодая зелень, а чешуйчатые коричневые шляпки на молодых верхушках с детской непосредственностью то и дело пытались нас уколоть.

Вершина Тяньтай – это плоский горный хребет. Среди его каменных глыб росли древние сосны. Дорогу загородили два

огромных валуна, прижавшиеся друг к другу, между которыми проступала полоска света. На отвесной скале были начертаны крупные иероглифы: «Небо в полоску». Я протиснулся в щель и открыл для себя чудное плато. Напротив стояла невероятно красивая величественная вершина. К ней прислонился валун, словно держа высоко голову и выпячивая грудь. Это место на горе Цзюхуашань получило название «Лаоин па би» («Стена взбирающегося орла»). На ней – восемь или девять сосен, растущих среди камней. С вершины было видно, как внизу шумит море из сосен и бамбука. Неожиданно поднялся ветер и набежали облака. Время от времени среди зеленых зарослей ярко вспыхивали азалии. Я издали любовался дугой горных вершин, тянущихся, словно вытянутая рука, и старался навсегда запомнить эту прекрасную картину. Там среди деревьев то и дело мерцали белые и желтые здания – храмы и женские монастыри. В моем сердце навсегда останется эта панорама, ее бамбуковые деревья.

Забыв на время обо всем на свете, мы спускались по тропинке, вымощенной серым камнем. Над долиной постепенно сгущались сумерки. Слева дорога вела к деревне, справа за вечнозелеными деревьями скрывался горный поток. По его журчанию мы догадались, что ручей где-то недалеко. Тихо и приятно шелестели листья на ветру. Все мы были людьми города, и каждый чувствовал здесь долгожданное умиротворение. Никто не разговаривал, мы наслаждались молча. Из небольшого садика с левой стороны вдруг вышла пожилая женщина. Она, одетая как монахиня, держала корзину; темная одежда не скрывала сильной худобы, а лицо ее было покрыто морщинами. Женщина руками преградила нам путь и запричитала:

– Добрые люди, да благословит Будда ваши семьи и подарит им покой, входите скорее и жгите благовония.

Гора Цзюхуашань

Только подняв голову, я понял, что здесь женский монастырь. Все с любопытством последовали внутрь. Обрадованная старушка непрерывно повторяла:

– Дорогие, уважаемые, Будда благословит вас на богатство и карьеру.

На самом деле это оказался обычный частный дом. В комнате стояли статуя богини Гуаньинь, курильница и молитвенный коврик; возле статуи помещались различные предметы домашнего обихода. Пройдя дальше, я обнаружил кухню. Мы опустили в ящик для пожертвований несколько купюр и заговорили с женщиной. Ей было шестьдесят девять лет. Раньше она жила у подножья горы, здесь находилась уже седьмой год. У нее было два сына и два внука. Я спросил:

– Сейчас деревня разбогатела, почему вы не вернетесь туда жить вместе с детьми и внуками?

– Когда я поругалась со снохой, она выгнала меня из дома, поэтому я больше не хочу возвращаться, – ответила она.

– Приходят ли сыновья навестить вас?

– Не приходят. Один из них велел мне изучать буддийскую веру. Сказал, так будет лучше. Только голову не позволил брить, —

произнесла она, показав на свои редкие седые волосы.

– Обряды хорошо идут?

– Да какие уж обряды? Если не пригласишь, никто не зайдет.

Я взглянул на двор. Там стоял колодец, рядом – ведро с палкой. Видимо, старушке непросто жилось в одиночку. Мои коллеги, две женщины, сочувственно всхлипывали. У меня тоже стало тяжело на сердце. Спускаясь с гор, я еще раз посмотрел на эту картину. Вся деревня состояла из крупных и мелких храмов, монастырей и соломенных хижин. В основном все они были новые, с ослепительно белыми или желтыми стенами. У входов висели парные надписи[38] на буддийскую тематику, за воротами – изображения Будды. В воздухе витал запах дыма от курильниц. Испокон веков, из поколения в поколение здешние жители зарабатывают себе на жизнь с помощью буддийской веры, семьи исповедуют и проповедуют буддизм. Проходя мимо очередного «храма», я увидел стоящих у двери людей в монашеских рясах. Они что-то обсуждали. Я присоединился к их беседе; они тепло поздоровались со мной и представились. Ранее таких крупных и мелких храмов по всей горе было более семисот. Часть из них официально открыты буддийским монашеством и управляются в надлежащем порядке. Большинство же представляют собой «частные» храмы. Местные жители вешают у входов имя Будды, устанавливают внутри курильницы и принимают посетителей. Затем они открывают окна и двери, выходящие на улицу, и приглашают в свои небольшие магазинчики. Спустившись с гор, у гостиницы я встретился с одним из жителей. Он оказался словоохотливым и поделился со мной:

– О! Вы еще не знаете, некоторые обычные люди днем преображаются – мужчины надевают рясы, женщины – одежду монахинь. Каждый из них устанавливает ящик для пожертвований, а вечером перед сном открывает его и считает прибыль.

Я ненадолго потерял дар речи и невольно вспомнил о только что увиденной женщине. Она ведь ясно дала понять, что сыновья не позволяют ей принять монашество. Да, боюсь, нас обманули.

Рано утром мы посетили знаменитый храм Чжиюань. Внутри увидели спешивших куда-то монахов: они торопились так, словно было объявлено военное положение. Группа пожилых служителей веры с накинутыми на плечи кашаями[39] направлялась в зал храма. Несколько юношей метались туда-сюда. Казалось, будто здесь вот-вот должно начаться собрание или готовится торжественная церемония. Еще удивительнее, как спешили войти в зал обычные мужчины и женщины. Спустя минуту первые выходили оттуда в кожаной обуви и облачении буддийских монахов, а вторые – с накрашенными алыми губами и золотыми висячими украшениями, замотанные в монашеские одеяния, в кожаной обуви на высоком каблуке. Вошедшие в главный зал встали в два ряда: впереди монахи, сзади миряне. Пожилые буддисты начали отбивать счет на деревянной рыбе. Со всех сторон поднялся гул голосов. Служители и обычные люди в монашеской одежде сложили ладони вместе, склонились и начали молиться. По обеим сторонам зала стояли скамейки для туристов и мирян, наблюдающих за службой. Я сел рядом с двумя женщинами средних лет. Одна была нескрываемо взволнована происходящим и деликатно тянула за руку свою спутницу, приглашая ее тоже встать в ряд для молитвы. Та вырывалась и отказывалась идти. Первая поискала взглядом единомышленников, немного испуганно глядя на торжественное таинство в зале. Сам Будда словно парил в воздухе и взирал с высоты на людей. Наконец, она не выдержала, приподняла широкий подол монашеского халата и встала во второй ряд молящихся. Я улучил момент, подвинулся к оставшейся женщине и спросил у нее:

– Почему вы не идете?

– Господин устроил службу по своим предкам. Я только собираюсь пойти и прочитать для него молитву, – ответила она.

– Сколько стоит эта молельня?

– Примерно несколько сотен тысяч юаней[40]. Слышите? Это сингапурский коммерсант читает вслух Мантру Великого Сострадания за всех своих предков.

Я был в изумлении. Сколько денег нужно, чтобы устроить такую службу! Женщина продолжила:

– И дешевле можно. Чтобы написать ритуальную табличку для одного умершего, нужно заплатить около десяти юаней. Она будет находиться в зале неделю.

Она мимоходом указала на дальний левый угол. Там лежали нагроможденные друг на друга ритуальные таблички. Я заметил:

– Судя по всему, вы последовательница буддизма.

Женщина ответила, что стала ею недавно и знает пока немного. Я расспросил о ее монашеском одеянии. Она купила его в храме за тридцать пять юаней. Все последователи, входящие в храм, непременно должны носить монашескую рясу, поэтому храм их продает. Только теперь я понял, почему те юноши-миряне заходили в зал и исчезали из виду: ряса уравнивает монахов, как школьная форма – учеников. С одной стороны, это соответствует правилам, с другой – приносит доход.

Выйдя, мы поднялись по лестнице в столетний храм Байсуйгун на вершине. На самом деле это была пещера. По легенде, в эпоху Мин[41] один монах вел здесь отшельнический образ жизни. Двадцать восемь лет он колол свой язык и кровью писал главы из «Аватамсака сутры». Прожив до ста десяти лет, он умер в позе созерцания. Тело монаха не разлагалось три года. Послушники были в изумлении. Они покрыли его золотом, и останки хранятся в пещере до сих пор. Обряд возжигания ароматических свечей проходит очень ярко. Мы подошли сюда как раз ко времени службы. На вопрос о цене нам ответили, что каждый сеанс стоит двести тысяч юаней.

На вершине не было никакого особого пейзажа: вокруг развернулась большая стройка; плитка для настила и гравий

повсюду бросались в глаза и мешались под ногами. Перед воротами храма на пустыре сидели несколько каменщиков и с характерным звоном вырезали таблички поминовения предков. Из небольших магазинчиков у обочины дороги неслись звуки молитв с аудиокассет. Продавцы громко призывали купить деревянных рыб, четки и другую ритуальную утварь. Звуки молитв слились с шумом города, туристы смешались с паломниками. Мы медленно спускались с горы. Нам все время встречались жители, несущие на плечах деревянные бревна или кирпичи. Останавливаясь, они клали на землю свою ношу, то и дело стирая пот со лба. Вместо того чтобы передохнуть, они протягивали руку каждому туристу со словами: «Будда благословит и помилует вас, сделайте доброе дело, дайте на чай. Лучше отдать деньги людям, строящим храм, чем покупать благовония». Противоречивые чувства закрались мне в душу. Как поступить? Видеть страдания и не помочь – пойти против своей совести. Поощрять нищенствование – способствовать развитию нездоровой атмосферы. Такие люди преграждали нам дорогу на каждом ярусе, что сильно портило настроение. Близко принимая это к сердцу, мы каждый раз чувствовали неловкость. Там, где давали одному, появлялись двое, а то и трое. Я тут же вспомнил картину, которую наблюдал в Индии. Вернувшись на родину, я тогда написал статью «Повсюду просящие руки». Кто бы мог подумать, что в своей стране на святой горе я вновь окажусь в подобной ситуации. Моя душа была по-прежнему тверда. Из разговора с одним из носильщиков я узнал, что их плата за сто цзиней[42] веса составляет четыре юаня и три цзяо[43]. Это очень тяжелый труд. Когда я вытащил купюру, его лицо расцвело в улыбке. У меня же не было ни малейшей радости по поводу совершенного доброго дела.

Спустившись с горы, мы увидели храм Кшитигарбха. Кшитигарбха (или Дицзан) – это один из главных бодхисаттв Цзю-хуашани, который правит загробным миром и сансарой. Из храма доносился гул молитв и стук деревянной рыбы. Молодой монах, дежуривший у двери, что-то ел. Я спросил, можно ли здесь совершить службу. Взглянув на меня, он удивился моему невежеству:

– Это место, где жил сам Владыка Кшитигарбха. Он заведует чтением заупокойных сутр, почему же нельзя?

Цена службы составляла от семисот юаней до двухсот тысяч. Спускаясь с горы, мы пересекли улицу Цзюхуацзе. Проходя мимо отделения банка, я заметил монаха, принесшего туда деньги на хранение. Мы наблюдали издали. Он держал что-то обеими руками, его голова была устремлена вперед. Прямая спина и монашеское одеяние подчеркивали его величавость.

За обедом я был в плохом настроении. На трех из четырех буддийских священных гор Китая – Утайшань, Эмэйшань, Путошань – я побывал уже давно и с тех пор очень долго мечтал попасть на Цзюхуашань. Я не ожидал, что она произведет на меня тяжелое впечатление дурно пахнущих денег. Деньги можно сравнить с потоком, а накопительство – с рытьем канала. Некоторые роют промышленные каналы и зарабатывают на продукции. Другие копают сельскохозяйственные, получая прибыль из хлеба и других продуктов. Третьи занимаются бизнесом и зарабатывают на деньгах, которые находятся в обращении. Кроме того, существуют книги и газеты, развлечения, туризм, еда и даже азартные игры с эротикой. Каждый любит свой канал и занимается им. В этом мире они повсюду, с мощным или слабым потоком. Всем нужно лишь, чтобы из твоего кармана упали капли и пополнили поток. Сегодня меня изуми

ло, как сами монахи используют чувство сострадания, идею всеобщего спасения и взывают к самоотверженности, аскетическому образу жизни и другим буддийским ценностям. Они копают свой большой канал и тем самым приобщают к себе мирян, но при этом позволяют остальным на территории более ста километров в округе и на горе Цзюхуашань вытягивать множество других каналов. Вон на той горе продают курительные свечи, у обочины дороги – статуэтки Будды, на улице Цзюхуацзе работает кафе. По всей территории священной горы открывают храмы и женские монастыри, попрошайки преграждают дорогу. Говорят, еще есть те, кто заведует кладбищами. Я внезапно вспомнил, как вчера на вершине восторгался прекрасным видом на деревья и зеленый бамбук. В сумерках среди густого леса и высокого бамбука душа и тело наслаждались нежными звуками горных ручьев – оказывается, все они брали исток в этом огромном море зелени. Похоже, нам не совершить экскурсию и не насладиться красотой гор и рек – мы только и будем раздавать деньги подобно тому, как дерево теряет листву, плывя в водных потоках.

После обеда мы в расстроенных чувствах спускались с горы на машине. У подножия горы находился древний храм с желтыми стенами и серой черепичной крышей. Листья и ветви бамбука скрывали его. Это оказался знаменитый храм Ганьлусы и одновременно одна из буддийских школ Цзюхуашани. У него был такой строгий и торжественный вид, что мы невольно остановили машину, чтобы посетить его. Наступил полдень, и духовные лица удалились на обеденный перерыв. В храме стояла такая тишина, что случайному гостю казалось, будто он входит во Врата пустоты. В главном зале было безлюдно, лишь горели несколько благовоний, и в ряд лежали круглые коврики для медитаций. Сидящий с прямой спиной Будда глазами, подобными водной глади, созерцал Вселенную. В зале на колонне была табличка с написанными на ней «Правилами медитации буддийской школы горы Цзюхуашань»: «Входить в зал для медитаций нужно тихо, спокойно, все земное оставить…». На колонне у прохода красовалась надпись «О заповедях монашеской общины»: «С управляющим монахом нужно вести себя скромно и покладисто, ко всем людям непременно проявлять доброту.». С правой стороны оказалась столовая, где выстроились в ряд несколько десятков столов и скамеек из необработанной древесины. Они все были в старинном простом стиле. На столах, располагавшихся на расстоянии в два чи[44] друг от друга, находились чашки, в чистом блеске которых можно было увидеть свое отражение. На стене висело множество наводящих на размышления религиозных заповедей, написанных сложным языком. Рядом со столовой помещалась терраса. Там росли цветы и другие растения: тут и там мелькали красные цветы и зеленые листья. На стволе небольшого кустика была табличка с надписью: «Зеленый бамбук и желтые цветы – это и есть природа Будды, палящее солнце и ясная луна освещают созерцающий ум». Внезапно я понял, что Будда повсюду. Вместе с группой посетителей мы спокойно вошли в Великий храм и гуляли по нему. Случайно встреченные здесь монахи даже не взглянули в нашу сторону. Они не боялись, что мы воры или разбойники, и не видели в нас источник выгоды. Настроение улучшилось. Я не исповедую буддизм, но все-таки вернулся в главный зал, где невольно сложил руки вместе, поклонился три раза изображению Будды и промолвил: «Здесь истинный Будда».

Выйдя из храма, мы продолжили спуск. Автомобиль мотало, холмы переходили один в другой, тень от бамбука непрерывно тянулась за нами. Глубина и высота буддизма совершенно неизмеримы. Он возникает повсюду. В нем можно видеть денежное дерево, а можно – непередаваемую, непроницаемую философию, выраженную в словах. Одни меняют свои деньги на успокоение и набожность. Другие бесконечно стремятся с помощью чувств и природы постичь мирскую суету, беспредельное сердце Будды.

Август 1995 года

Мое эссе о горах Уишань

Я покорил уже немало знаменитых гор. Перед посещением Уишань я вдруг понял, что в этот раз будет очень трудно взбираться. Мне просто хотелось лечь на бамбуковый плот и в тишине изучать пейзаж по обеим сторонам реки – этого бы хватило, чтобы очароваться красотой.

Пирс горной деревни… Бирюзовый поток спокойно протекал под каменным арочным мостом. С обеих сторон возвышались горы. Вода была чистой и прозрачной. Мы запрыгнули на плот. Лодочник слегка взмахнул длинным бамбуковым шестом, и мы неспешно поплыли по зеркальной глади. Река оказалась совсем не широкая, в среднем три-пять метров. Прекрасно виднелись надписи на скалах и пышная растительность по обоим берегам. Здесь вовсе не было глубоко: шест доставал до дна. В прозрачной воде ясно просматривались водоросли и даже мелкие камни внизу. Длина реки – четырнадцать километров, высота падения – пятнадцать метров, течение спокойное. Ничто не мешает взять плот и поплыть самостоятельно. Вот только поворотов очень много, река достаточно извилистая – в этом и состоит ее прелесть. Там, где русло сужается, объем порядочно увеличивается. Кажется, что спереди и сзади речку окружают горы, а вершины по ее берегам спешат показать свои прелести.

Я в приподнятом настроении полулежал на бамбуковом стуле и любовался картиной природы. Вода плескалась о плот. Я вполуха слушал бормотание лодочника. Все волновало меня – камни, вершины, император, богиня, «священная черепаха, выходящая на берег», «богиня Гуаньинь с ребенком» на склоне. Пейзаж кажется такой молчаливой вещью… Многим нелегко переносить тишину и непременно хочется услышать какие-нибудь истории об этих местах. Я же спокойно изучал речной пейзаж, словно свиток монохромной живописи.

Горы на обоих берегах обладают природной красотой. Когда они не покрыты зеленой шалью и абсолютно обнажены, видно, что красная горная порода в процессе многолетнего окисления покрылась слоем черного оксида железа. Вода оставила здесь много белых следов. В прошлом увлажненная поверхность вздымалась, и на ней появились «морщины», которые смотрелись естественно и очаровательно. Сидя или стоя, можно представить тихо лежащего могучего льва, взлетающего сокола, невинного озорника или простодушного старика-крестьянина. Здесь нет ни капли мирского влияния. Большая часть гор покрыта густым лесом и высоким бамбуком. Вьющиеся плющи покрывают камни, вновь и вновь показывая красоту этих мест.

Плот слегка повернул. Река постепенно сужалась, горы все ближе подступали к воде. Пышно цвела зелень; на вершине рядами колосились ветви бамбука – словно армия перед небесными вратами. На горизонте было облачно. Хвойный лес плотным ковром спускался с середины склона. Ветви елей изредка дотягивались до воды, будто Тайгун Ван Люйшан[45] беззвучно закидывал удочку. Из густой травы вдруг выглянули ветви японского банана. Среди широких листьев мелькали яркие цветы, похожие на красавиц, которые поселились в уединении в просторной долине. На реке не было волн, в горах ни звука – только зеленый туман, легко стекающий по берегам. На водной глади подрагивало отражение бесконечных гор. В прошлом они вдохновляли рыбаков, и те пели, размеренно двигая бамбуковыми шестами на легком ветру. Облик гор с тех пор, конечно, сильно изменился. Наши зрение и слух не так идеальны, как у Чжу Цзыцина[46]: в стихотворении «Лунный свет в Лотосовом пруду» он описал, как услышал «знаменитое произведение на скрипке». В этот момент я тоже доверился ощущениям, которые дарила мне горная мелодия.

Вид на горы Уишань

Этот зигзагообразный горный поток невинно красив. Его верхнее течение начинается в горах на территории пятидесяти квадратных километров. Капли дождя легко приземляются на листья и траву. Корни в земле поглощают их, потом влага пробивается сквозь песочный фильтр и снова течет ручьем. Бесчисленное количество таких ручейков сливаются в реку, по которой можно плыть на плоту. Эта вода невероятно спокойна, в ней нет опасных воронок, нет рева, сотрясающего горы, – только тишина и медленное течение потока. Во время каждого крутого поворота навстречу дул приятный свежий ветер. Я смотрел вдоль речной долины: мне хотелось охватить взглядом всю роскошь неисчерпаемого потока, каждую минуту уходящего из настоящего мира не зная куда. На секунду я будто бы сделался буддийским монахом и детально различал его чистоту, прохладу, спокойствие и мягкость. Когда еще можно будет насладиться такой лаской и очарованием? Вспомнил все воды, с которыми мне приходилось встречаться: бушующие волны Южного моря, холод озера Тяньчи, тигриный рев водопада Хукоу, звонкий звук Трех ущелий Янцзы… Теперь я понял природу всех вод. Изначально она «невероятно покорная, мягкая, очень застенчивая»[47]. Из всех форм природной красоты в мире, наверное, только в изгибах гор есть такое величие, только в воде есть такая воля. Удивительно, но лишь Уишань и местные реки могут так сочетаться, подчеркивая очарование друг друга. Они так неразлучны в своей красоте, что невозможно рассказать, невозможно описать. Именно тогда я поверил в то, что горы и реки, словно история возлюбленных или музыкальный шедевр, могут заставить потерять голову. Это временный приют, тихая гавань для души и тела. Ван Вэй прославлял озеро Ванчуань в горной усадьбе, Су Дунпо был очарован великой рекой Дацзянчиби, Чжу Цзыцина вдохновлял Лотосовый пруд, Ся Мяньцзунь[48] писал об озере Баймаху. Теперь и я нашел свое озеро – Уицзюси.

Плот пересек Уцюйси («Пять изгибов горной реки»). На скале виднелась надпись крупными иероглифами: «Переправа Уцюй Яо Си». Яо Си жил в эпоху Мин, при рождении он получил имя Чэньшэн. Он был чиновником и не смог подняться по карьерной лестнице, а впоследствии поселился здесь в затворничестве, чтобы изучать «Книгу перемен»[49]. На камне вырезано его стихотворение, в котором он жалуется на несправедливость. На утесе на берегу можно разглядеть множество древних надписей. Я начал находить в этом пейзаже следы многих людей. Там были слова поэта и военачальника Синь Цицзи, когда-то вернувшегося в Южную Сун: «Чашу горечи выпив до дна, / Рассказать я о скорби хочу / И… молчу»[50]. Поэт Лу Ю написал на камне: «Я скорблю о том, что не едины / Девять округов моей отчизны»[51]. Основатель неоконфуцианства Чжу Си[52] тоже оставил здесь автограф. Многие люди провели здесь немало времени. Известный генерал Ци Цзигуан[53] написал на утесе торжественное стихотворение: «С мечом последую за императором умиротворять север, после чего вернусь на юг. Когда он мне пожалует титул, хочу отшельником познавать истину в этих горах». Какие же это были люди! Герои, прошедшие через яростные битвы, мудрецы, в чьих сердцах возвышались горы и волновалось море. Среди тревог и потрясений беспокойного времени они вдруг оказывались перед высокой и далекой, спокойной и безмятежной Уишань. Тогда их души сразу наполнялись успокоением и смирением.

Человек уже очень давно живет на этой земле. У него редко получается избежать волнений и избавиться от своего тяжкого бремени. Издавна есть два способа освободиться от этой ноши. Первый – это обратиться в религию, обрести покой и равновесие в душе. Второй – время от времени отправляться на природу. Су Дунпо был специалистом в этом деле: он принял буддизм, посещал горы и реки. Но можно ли сделать так, чтобы человек очистился сразу, как с помощью размагничивания удаляют пыль? Сколько гор и рек надо для этого посетить? Как в знаменитой поэме Су Дунпо «Красная скала»: тусклый свет луны среди облаков опьяняет, и как прекрасно, если под чистым ясным небом течет таинственная, прозрачная горная река, а еще можно увидеть тени от бамбуковых плотов на воде, услышать рыбацкие песни… Не это ли райский уголок? Горы и реки способны очищать души отшельников, успокаивать мысли, раскрывать высшую мудрость жизни, вдохновлять на стремление к высокому, учить возвращаться к природе, направлять свое сердце к Богу. Их красота укрепляет стремление к любви и жизни. Их могучее очарование и есть рай на земле. На горе Тайшань я почувствовал, как горы и реки могут воодушевить человека. На горе Эмэйшань я понял, какую благодать они ему дарят. Теперь в объятиях Уишань я испытал великую безмятежность, простое умиротворение, легкость, словно после сауны, и неуловимую прелесть, будто от медитации. Наверно, такие ощущения бывают лишь у индусов, погружающихся в реку Ганг. У буддистов они появляются только после поклонения горам Уишань. У меня нет религиозного опыта, но могу сказать, что я принял истинное крещение природой. Это небольшое путешествие помогло мне справиться с десятилетней тоской. Перед ясным зеркалом зеленых склонов в глубине души осознаешь, что теперь все можно отпустить и начать жизнь с чистого листа. Неудивительно, что у одной из знаменитых китайских гор есть особое название – «Скала смены костей».

Я был рад тому, что начал кое-что понимать посреди окружавшего меня молчания, и внезапно почувствовал, что впереди меня ждет нечто хорошее. Плот уже плыл по реке Цзюцюйси. Зеркальная поверхность воды вдруг вылилась в целое бирюзовое море. Оглянувшись, я увидел, как в лучах заката прихорашивается очаровательная гора Юйнюйфэн. Лодочник продолжал рассказывать свои бесконечные истории.

Ноябрь 1990 года

Горы Уданшань – шедевры богов и людей

Во время путешествия по горам Уданшань среди великолепных вершин, крутых обрывов и вековых деревьев больше всего меня поразили местные дворцы. Их построили для императора и его приближенных. При взгляде на них трудно представить, как среди безлюдных диких гор на территории восьмисот ли могло возникнуть так много красных стен и крыш с зеленой черепицей, деревянных стоек, каменных мостов и медных позолоченных дворцов. По последним данным, здесь девять дворцов, восемь монастырей, семьдесят два храма и двадцать семь тысяч домов. Мне действительно трудно понять, как в горах Уданшань могли появиться эти шедевры архитектуры.

Правитель Чжу Ди[54] первым развернул здесь масштабное строительство. Как известно, он нарушил принцип передачи власти феодальных императоров и занял трон, предназначавшийся его племяннику. В его правление завершились два самых больших проекта в истории китайского строительства. Первый – возведение Гугуна на севере. Так на память потомкам остался самый знаменитый императорский дворец в стране. Второй – строительство храмовых дворцов в горах Уданшань. Это самый большой комплекс храмовой архитектуры в Китае. Согласно историческим источникам, для возведения местных дворцов Чжу Ди использовал налоги девяти провинций Цзяннани[55]. Более трехсот тысяч мастеров трудились здесь в поте лица двенадцать лет. Историки думают, что таким образом император пытался заручиться поддержкой богов и защитить трон. Возможна и другая, более веская причина: горы Уданшань обладали стратегически важным расположением, поэтому здесь могла бы появиться вторая политическая столица. Впрочем, все это не так важно. Важно то, какое культурное наследие нам досталось. Я понял это, когда воочию увидел местные дворцы.

Величественный дворец Тайхэгун («Дворец великого спокойствия») возведен на вершине горы, высота которой 1612 метров над уровнем моря. В эпоху Мин построили главный вход в монастырь, храм для поклонения, Золотой павильон и еще пятьсот двадцать сооружений. К нашему времени сто пятьдесят архитектурных объектов сумели пережить всевозможные ненастья и пожары войн. Удивительно, что этот комплекс тоже назвали Запретным городом, как и Гугун в Пекине. У него такие же длинные красные стены, только окружают они «Императорский город» на самой высокой вершине. Отсюда открывается вид на синее небо, реку Ханьшуй, безбрежный лес, белоснежные облака, парящие между семьюдесятью двумя вершинами.

Самая красивая достопримечательность Тайхэгуна – Золотой павильон. Главный зал в нем отлит из меди и только снаружи покрыт червонным золотом, но все равно это самый настоящий павильон. Его высота составляет 5,5 метра, ширина – 4,4 метра. На балках доу-гун торчат шипы, на коньках крыш – фигурки людей и зверей, под загнутыми углами крыши – колокольчики. Павильон окружен высоким частоколом. Чего только здесь нет! Без усилий открываются и закрываются украшенные узорчатой ажурной резьбой окна и двери. Внутри зала тоже роскошная обстановка. Осторожно открыв дверь, я увидел в центре статую сидящего Владыки севера Чжэнь-у[56]. Ее высота составляет 1,86 метра. По легенде, Чжу Ди велел художнику изобразить Чжэнь-у. Набросок ему не понравился, и он приказал убить мастера. Та же участь постигала и других, пока один из художников втайне не узнал пожелания императора. Он сделал набросок в соответствии с видением правителя, и его тут же утвердили. До сих пор все изображения Чжэнь-у в местных храмах делают по этому образцу. Чжу Ди был очень силен в политике. Он захватил трон на юге, освоил пустыни на севере, издал указ о составлении «Энциклопедии Юнлэ», которая среди прочего содержала перечень всех его политических и военных достижений. Император обладал жестоким характером, к тому же ему нравилось лицемерить. Однажды Чжу Ди велел знаменитому конфуцианцу Фан Сяожу написать официальный указ об инаугурации. Тот отказался и вместо указа начертал иероглиф «узурпатор». После этого император казнил Фан Сяожу и уничтожил всех его родственников и учеников, убив в общей сложности 873 человека. Как-то раз моль испортила ему одежду, на что Чжу Ди лишь небрежно сказал: «Хоть это существо и ничтожно, оно живое, нельзя наносить ему вред».

Посмотрим на Верховного владыку Чжэнь-у. Он выглядит безмятежным, абсолютно спокойным и даже немного добрым. Серьезный человек с круглой головой, большими ушами, без головного убора, с короткими усами, искренними глазами, императорским носом, крепкой талией и широкими плечами. Его руки сложены на коленях, пристальный взгляд направлен вперед. Примечательно, что на нем парчовый халат с изящны

ми узорами, а на груди и руках – железные доспехи, покрытые орнаментом. Хоть его одеяние легкое и повседневное, во всем заметен воинственный настрой. Такой образ действительно подходил императору Чжу Ди. Как на него ни посмотришь – превосходное произведение искусства. Это необычная храмовая статуя, и в ней нет высокомерия. Во всем своем великолепии она демонстрирует связь «божества» и «императора». Я поистине преклоняюсь перед мастерством и замыслом безымянных ваятелей. Бессмертного владыку Чжэнь-у и его свиту – всего пять бронзовых статуй – отлили в Пекине. По Большому каналу их доставили в Нанкин, затем переправили вверх по течению Янцзы, а после – по реке Ханьшуй к подножью гор Уданшань. Там их наконец подняли на вершину – это более тысячи шестисот метров над уровнем моря. Можно только представить, сколько сил и времени было на это затрачено. В горах сохранился высочайший указ Чжу Ди о перевозке этой партии бронзовых статуй: «Настоящим приказываю доставить на корабле в Нанкин статуи для Золотого павильона, в пути на корабле настоятельно требую быть осторожными и осмотрительными. Отправляться немедленно при установлении ясной погоды и попутного ветра. На корабле соблюдать абсолютную чистоту». Далее была прописана фраза: «На корабле должна быть абсолютная чистота, готовить еду запрещено». Видимо, император настолько озаботился этим, что даже в официальном приказе позволил себе повториться. Имея представление об исторических событиях того времени, мы невольно понимаем и культуру. Я благодарен неизвестным мастерам и художникам, которые шестьсот лет назад оставили для нас так много образцов архитектуры, скульптуры и живописи.

Тайхэгун стоит на самой вершине Уданшань. Это результат невероятного мастерства строителей. Юйсюйгун («Дворец Нефритового тигра»), наоборот, расположен у подножья горы Уданшань. Он находится на наименьшей высоте над уровнем моря, занимая при этом самую большую территорию. Его также называют Лаоингун («Старый дворец») и Сингун («Походный дворец»). Очевидно, в правление Чжу Ди он был центром строительства, к тому же служил точкой дислокации армии, местом осуществления императорских дел и базой отдыха во время длительных путешествий. Чжу Ди начал его возведение на четвертый год после начала создания пекинского Гугуна. Дворец Нефритового тигра повторял его по форме, только в меньших пропорциях. Ворота монастыря, храм Тайшань, павильон Юйбэйтин, – с каждым годом территория строительства расширялась. Количество дворцов в Уданшань в период расцвета превышало две тысячи. Они занимали территорию больше восьмисот тысяч квадратных метров. Во время войн, пожаров и наводнений императорские покои, дворцовые залы и павильоны постепенно приходили в запустение и упадок. К 1990-м годам отложения ила достигли двух метров в глубину, море изменилось, за стенами дворца появились огромные заросли. В 1994 году на чистку территории потратили больше миллиона юаней. Только тогда внутренние помещения дворца в целом обрели свой первоначальный вид.

Как только я вошел в главные ворота комплекса Уданшань, моя душа затрепетала. В глаза бросилась покинутая площадь. Землю покрывали каменные плиты размером в столешницу с блестящей ровной поверхностью. Наверное, когда-то здесь бурлил людской поток из желающих поклониться. Ныне дикие травы, пробивающиеся сквозь трещины в камнях, говорят о том, что храм пережил много лет одиночества.

Золотой павильон горы Уданшань

Образ величественного дворца и бурые руины подчеркивает непрерывная цепь далеких гор. Она напоминает Великую Китайскую стену или египетские пирамиды. Это другой Запретный город. В нем под ногами такая же площадь, как за воротами Умэнь в Гугуне, но этот дворец давно заброшен. В отличие от пекинского Запретного города, здесь во дворе много защитных навесов над стелами. Навесы большие, я никогда таких не встречал. В других храмах перед усыпальницами стоят обычные мемориальные камни, плоские и вертикальные, и с ними четырехугольные колонны с крышей от дождя. Теперь я увидел целый павильон, войти в который можно только по лестнице в несколько десятков ступеней. Рассмотреть его полностью получится лишь подняв голову. Высота стен больше девяти метров, толщина – 2,6 метра. Стены выкрашены в красный цвет, а крыша выложена зеленой черепицей. Увы, она уже частично обрушилась, и в ней появились дыры. Теперь сквозь высокую траву и карликовые деревья на гребне стены видны белые облака на синем небе. По сути, это такой маленький дворец. Внутри него находится холодная, как лед, каменная стела, напоминающая статую божества в храме. Она весит более ста тонн, а ее постамент выше человеческого роста. На каждой стороне выгравированы высочайшие указы. В первом говорится о строгих правилах на горе: «Всем отшельникам до единого запрещается конфликтовать и шуметь, тревожить других во время выполнения упражнений, препятствовать кому-либо в совершенствовании». Во втором написано: «В день завершения строительства не раз себя проявит божественный дух, счастливое предзнаменование озарит небосвод, засияют в своем блеске горные вершины».

Стоя в павильоне и глядя на север, я вижу площадь, Мосты золотой воды, яшмовую балюстраду и величественный главный зал. По своей роскоши они ничем не уступают Гугуну в Пекине. Здесь легко можно представить, как императора провожает в поездку почетный караул во дворце Нефритового тигра; так и слышишь, как произносят пожелания на долгие годы и восхваляют божественную власть императора и его величие. Вот только роскошная походная резиденция не дождалась своего хозяина: Чжу Ди скончался в дороге в 1424 году. После его смерти союз человека и божества в лице императора продолжали почитать в эпохи Мин и Цин вплоть до провозглашения Китайской Народной Республики. Список титулов Чжэнь-у удлинялся, количество паломников, посещающих храм, росло. Тем не менее этому культу личности было не под силу спасти владыку.

Культурный слой расширялся, появлялись шедевры архитектуры, литературы, живописи, скульптуры, музыки, ушу. Среди живописных видов этого императорского склона расположился дворец Уюньлоу – пятиэтажное строение высотой 15,8 метра. Центральная колонна внутри него пересекается с двенадцатью перекладинами (соединяющими колоннами). Площадь сооружения – 544 квадратных метра. На юге раскинулся скалистый пейзаж. На середине скалы видно «висящий» дворец примерно три метра длиной. Постройку украшают вырезанная голова дракона весом в тонну, орнамент в виде облаков, которые предвещают счастье, и солнечных лучей, напоминающих факелы. Разгадка ее тайны недосягаема, я не говорю уже о тонкости этой работы.

Однажды я отправился в заброшенный старый храм, по дороге разговорился с проводником, и тот поведал, что неподалеку есть овраг с пещерой. Расчищая путь и раздвигая траву, я спустился туда и неожиданно обнаружил вырезанный портрет Ван Вэя и строки из его стихотворения. Трудно вообразить, сколько еще сокровищ и шедевров искусства таят эти места среди холмов и оврагов под медленно плывущими облаками.

Строительство храмов с эпохи Мин расширялось, но феодальные династии Китая все заметнее приходили в упадок. Императрица Цыси к своему юбилею затеяла перестройку парка Ихэюань[57], который в итоге достался потомкам. Чжу Ди тоже построил фамильный храм для себя, тем самым подарив и нам несравненную культуру Уданшань. Так происходило не только в Китае. Многие мировые архитектурные шедевры – египетские пирамиды, Тадж-Махал, Акрополь – были дворцами и храмами императоров, королей, богов. В конце концов все они перешли от своих законных владельцев в лоно культуры. История повторяется. Рассчитывая на покровительство духов, монархи сооружали храмы, утверждая свою власть как волю неба. Когда же о них забывали, храмы становились частью искусства и культуры, божества – объектами культуры, а когда-то порабощенные мастера – субъектами художественного творчества. История пишется не по воле человека. Порой она «не разбирает ценности вещей» и отбрасывает забытое, сохраняя то, что осталось.

В 1994 году горы Уданшань были внесены в список Всемирного наследия Юнеско.

«Жэньминь Жибао», 1 ноября 2011 года

Записки о горе Луяшань

В провинции Шаньси множество гор. С юга на север тянутся горные цепи Тайхан и Люйлян, первая на юго-востоке, вторая – на северо-западе. Во всей провинции почти не встречаются равнины. Среди самых знаменитых гор стоит отметить Хэншань, где императоры совершали жертвоприношения Небу и Земле. На горе Шоуяншань умерли Бо И и Шу Ци, оставшись верными свергнутой династии Инь[58]. На Мяньшань погиб от огня Цзе Цзытуй, не принявший должность от Вэнь-гуна[59]. Из-за широкой известности памятников старины туристы часто забывают о прелести местного пейзажа. Мы решили не посещать самые популярные достопримечательности, а отправиться на главный пик горы Луяшань в природном заповеднике на севере от гор Люйлян и Ляншан.

На рассвете было пасмурно. Мы взяли сухой паек и воду. Путь на машине от юго-восточной части уезда Учжай до въезда в большое ущелье занял не больше десяти минут. Ущелье было усыпано камнями размером с ковш, горные пики с обеих сторон заслонили небо и солнце. Машину подкидывало то вверх, то вниз, словно лодку на волнах. Она плотно прижималась к подножью гор и ползла, будто черепаха. До деревни было всего десяток ли, а казалось, что мы попали в другой век. Я во все глаза смотрел из окна на камни: они походили на горные пики, которые поднимаются друг за другом, подобно побегам молодого бамбука. Вот один лежит как тигр, пестря узором. Рядом глыба побольше, словно каменный дом, стоящий на одной ножке. На пике горы навалена груда камней; кажется, что они вот-вот рассыплются и скатятся, если их подтолкнуть. Деревьев здесь мало, вокруг одни иссиня-черные камни в водяных разводах. Так и видишь, как в доисторические времена эти глыбы возвышались над стремительными горными потоками, изрезавшими долину, словно тофу[60]. Вода внезапно отступила, и остались безмолвные камни, высокие горы, глубокие впадины и тишина.

Горы Луяшань в Синьчжоу

Мы направились дальше. Трава, словно ароматный ковер, устилала горные склоны. Между ними тут и там мелькали сосны. Деревьев становилось все больше. Прямые стволы сосен и елей, похожие на палочки для еды, очень плотно примкнули друг к другу, и невозможно было разглядеть, что там в глубине. Гора соответствовала своему названию[61]: неприступные скалистые гребни, покрытые деревьями, нагромождались друг на друга, словно соцветия камыша. Поднимаешь глаза – повсюду лес. Все, что поблизости, было темно-зеленого цвета, чуть дальше – насыщенно-зеленого, еще дальше – светло-зеленого. Так продолжалось ярус за ярусом. В итоге остался лишь тусклый слой, сливающийся с небосводом. Автомобиль, как маленький кораблик, пробирался через гребни этих зеленых волн.

Примерно к половине десятого мы были у главного пика. Облака потемнели, потяжелели, словно вот-вот обрушатся ливнем. Лесники у подножья горы сказали, что пойдет дождь, поэтому на гору взбираться запрещено. Мы прибыли издалека и, конечно, не согласились вернуться назад. Вместо этого каждый отломил себе по ветке сухого дерева и вошел в темный лес. Над головой плыли облака, в лесу мерцало. Слой опавшей листвы высотой в один чи покрывал землю, и на месте наших шагов оставались вмятины. Эти места посещают редко, а сегодня из-за дождя здесь и вовсе никого не было. В пугающей тишине слышалось, как капли падают на сосновые ветки и ветер шумит, забавляясь с листвой. Под ногами шуршали листья, самодельные посохи продавливали в них дыры. Со всех сторон встречались огромные деревья, пораженные молнией: некоторые ударило в самый центр, другие срубило под корень. Вид у них был удручающий. Увядающий черный ствол одного дерева покрылся толстым слоем зеленого мха. Оно стояло посреди леса, словно чудовище. Поднимаешь голову, чтобы посмотреть на него, – и бросает в холодный пот. Ведущий нас на вершину Лао Ян сказал, что поднимается здесь уже в одиннадцатый раз. Девять раз он ошибался дорогой. Сегодня ему не хотелось повторять свою ошибку.

Мы взбирались уже примерно час, когда внезапно в глаза нам ударил яркий свет. Между двумя пиками оказалась открытая местность. Легкие облака и туман соединяли поверхности двух гор, нежно обволакивая деревья на склонах. Чуть в отдалении расположилась ровная круглая полянка. На ней не было ни дерева – только зеленая трава, на которой ярким пятном возвышался желтый цветок, сиявший на фоне дождя, как созвездие. Казалось, будто это красивая девушка только что вышла из воды. Зеленые деревья и белые облака составляли ей компанию. У нас поднялось настроение, мы распевали песни. Восточная тропинка на вершину была размыта. Гора становилась круче, пики казались все недоступнее, а пейзажи – удивительнее. Мы карабкались по каменным ступеням, туман пробирался в рукава. Ногами мы будто смахивали облака, а под нами скрывались реки и горы. Небо и земля слились воедино, в одно сплошное белое облако, которое бурлило, словно волны океана. Ветер колыхал верхушки деревьев, и они шумели подобно могучему войску.

Иногда мощенная камнем дорога проходила через узкое ущелье между двух гор. Внезапно возникло густое клокочущее изнутри облако. Казалось, будто у подножья горы сражалась многочисленная армия и клубы пороха поднялись в небо. Резко похолодало. Мы решили не медлить. Чтобы взобраться на вершину, надо было пройти сквозь тесную расщелину, где помещался только один человек. Затем нас ждала лестница, которая соединяла две вершины и называлась «девять качающихся ступеней». Отсюда не было видно земли. Лестница оказалась самым опасным местом здесь; местные говорят, что только безгрешные осмеливаются преодолеть ее. Сейчас там есть ограждения с двух сторон, но вид сверху по-прежнему ошеломляет. Деревянные ступени вели на пик Луяшань. Сам он представлял собой большой валун, похожий на огромный гриб, который вытянулся вверх. На нем стоял Малый храм – Храм наследника престола. В прошлом это был конечный пункт для тех, кто приходил молиться о дожде. К этому моменту облака и туман настолько все окутали, что не видно было, где небо, где земля. Появлялись и исчезали углы карниза величественного дворца и несколько древних сосен в облаках. Наверное, я никогда еще не поднимался от земли так высоко.

Дождь продолжался. С помощью палок мы спустились с горы. Стоило зайти в лес, как одежда промокла насквозь. Ботинки покрылись лепестками и листьями и стали похожи на вышитые туфли. Лесник со смехом сказал, что еще ни разу не видел таких энтузиастов, как мы, и пригласил нас к себе погреться. На душе было так радостно, что мы не обращали вни

мания на мокрую одежду и замерзшие ноги, поэтому вежливо отказались и спустились с горы на машине. У подножья дождь начал стихать. Мы огляделись. Бесчисленное количество капель водопадом повисло на деревьях. Нежные и невесомые, они спускались со светло-зеленых верхушек, прыгали по камням и стекали в долину. За последнее время вода в ней сильно поднялась. Вокруг нас не было ни капли ила, только первозданная чистота.

Пока другие сидят дома и не хотят отправляться туда, где не ступала нога человека, мы это сделали и по праву могли собой гордиться.

Апрель 1987 года

Гора Минъюэшань во время дождя

В западной части провинции Цзянси между реками Сянцзян и Ганьцзян спряталась гора Минъюэшань. О ней мало кому известно. Местное правительство досадует, что немногие знают о красоте прекрасного нефрита, из которого сделаны диски би (древнекитайские артефакты. – Примеч. пер.), немногие знают о прекрасных предметах интерьера, [которые здесь изготавливают], поэтому часто приглашает иностранных и китайских журналистов, а также писателей в исследовательские путешествия.

В первый день туристы отправились к канатной дороге, которая вела на вершину. Ноги вязли в облаках, туман заползал под одежду, а им все было нипочем. На второй день состоялся поход к Великому храму. Это величественный дворец с новой ослепительной черепицей. Однако это все мелочи. В тот вечер половина людей уехали.

На третий день моросил дождь, но хозяин вновь пригласил всех оставшихся на прогулку. Мы пешком взобрались на гору. Пройдя в ворота монастыря, увидели несколько стволов съедобного бамбука толщиной в два кулака. На их совершенно гладкой темно-зеленой поверхности лежал тонкий слой влаги. Листья на коленцах еще не поблекли, значит, бамбук – этого года.

Гора Минъюэшань

При этом бамбук был настолько высок, что вполне мог «схватить луну в облаках». Это нас воодушевило. Мы один за другим стали подниматься, чтобы сфотографироваться на его фоне. Потом начался поход в горы.

Слева от дороги находилась гора, справа – река. Куда бы мы ни посмотрели, повсюду были глина, камни и изумрудный бамбук. Картину дополняла безбрежная река. Рассмотреть ее удавалось с трудом: она текла между двух гор, в ущелье, которое по форме повторяло их контур. С каждым шагом мы постепенно забирались все выше. Ущелье можно было описать четырьмя словами: бамбук, деревья, камни и вода. Одинокий речной поток, белые гребешки волн разлетались во все стороны. Бамбук и деревья смешались между собой. Зелень отдавала краснотой, словно осенний дикий пейзаж. На нашем пути вставали камни иссиня-черного цвета: большой высился будто башня, рядом была глыба поменьше. Камни появлялись на обоих берегах, частично принесенные сюда половодьем; и большие, и маленькие, все они были гладкими и круглыми. Мелкий дождь то шел, то прекращался, мягко увлажняя кожу и одежду. У обочины с видом на долину лежал валун. Со всех сторон его оплели ползучие деревья, и получились естественные перила. Я воскликнул: «Просто каменная смотровая площадка!» Мы опирались на «перила» и смотрели вдаль. Реки и горы словно уходили прямо в небо. Виднелись многоярусные волны бамбука, стволы которого временами будто выглядывали из леса. Вспомнился Су Ши: «Бамбук, у которого одна ветка наклонилась наружу, – еще прекраснее»[62]. Бамбук независимо от времени года всегда темно-зеленого цвета, молод и полон энергии. Другие тоже заговорили о поэте, о том, что лучше не есть мясо и что в доме непременно должен быть бамбук. Спросили о продовольственных рынках в городе, где можно приобрести его побеги. Хозяин заметил наш интерес к растению и вдруг спросил:

– А вы знаете, что мы делим бамбук на мужской и женский?

Мы разом замолкли, сказав, что не знаем. Он продолжил:

– Это можно определить по первым листикам от земли. Если листик один, то бамбук мужской, а если два – женский.

Все были очень удивлены и, рассмотрев бамбук, действительно увидели отличия. Я люблю это растение, но не знал такого секрета. Все спрашивали, для чего же нужно об этом знать? Ответ: чтобы сажать побеги! Все горные жители знают: копать побеги бамбука можно только у тех, что считаются женскими, с двумя ростками. Ведь раньше эта гора была не просто туристическим объектом, здесь действительно выращивали бамбук.

Мы преодолели еще несколько ли, прошли висячий мост и оказались на отрезке дороги, которую покрывала брусчатка. Внезапно на нашем пути появилась отвесная скала, окруженная со всех сторон зелеными деревьями глицинии. С нее спускался водопад высотой в многоэтажное здание. Это зрелище напомнило мне наскальный рисунок, на котором изображен стремительный поток реки. Водопад не был похож на великие реки Янцзы и Хуанхэ, его воды простирались на восток, словно Млечный Путь, раскинувшийся на тысячу ли. Я не мог приблизиться к краю скалы. Налетевшие влажные облака и густой туман словно тянули нас отправиться в небо. Я сразу повернул назад. Оглянувшись на дорогу, я увидел лишь облака и туман: они быстро и легко проносились над величественной и изумительной горной вершиной. Между соснами скрывался древний храм. Бамбук на дне ущелья бился о берег. Поток воды журчал, как будто играя на цине[63]. Изредка мелькали охапки багряных листьев, лежавшие между камнями, словно огоньки в ночи.

Хозяин стоял перед каменной хижиной на середине склона. Он помахал нам рукой, нетерпеливо ожидая, когда мы спустимся. Там для нас уже был готов чайный столик с двумя видами чая. Первый заварили из местной сои, цедры и имбирного корня; у него был солено-острый привкус, который медленно западал в душу. Этот чай рассеивал холод и согревал желудок. Вторым был дикий чай, собранный в этой горной местности. Своей чистотой и бледным цветом он напоминал туман за окном. Мы молча держали чашки и смотрели вдаль. Прошло достаточно времени, прежде чем кто-то подал голос:

– Уже поздно, нужно спускаться.

Я ответил:

– Не пойду. Буду сидеть здесь до следующей весны, чтобы вкусить бамбуковые побеги.

«Жэньминь Жибао», 11 марта 2010 года

Ночные разговоры в горах

Горная местность южной части автономного района Нинся достаточно обширна. Плотность населения, наоборот, низкая, и с наступлением ночи деревни погружаются в абсолютную тишину.

Приятель рассказал мне такую историю. Однажды он приехал в местную деревню. После ужина было нечего делать, оставалось вместе с другими слушать небылицы старика под японской софорой. Толпа увлеченно ему внимала. Вдруг он замолк, а потом тихо сказал:

– Что-то надвигается.

Люди прислушались, но ничего не заметили. Старик сказал:

– Прислушайтесь еще.

Один из сидящих в середине наклонился, приложил ухо к земле и действительно поймал звук. Урывками доносился чей-то топот. Все испугались и замерли. Высокие горы, маленькая луна… Только горный ветер колышет сухую траву. Через некоторое время кто-то предположил, что идут двое. Другой сказал, что один из них большой, а второй – маленький. Третий решил, что это человек с собакой. Луна на горизонте освещала горный хребет, за ним тянулась легкая тень. Шаги приближались. Тут все увидели мужчину, который двумя руками тянул обезьянок на поводках. Старик радостно сказал:

– Это пришел человек с обезьянками!

Путник поторопился подойти и поздороваться. Он прошел за ночь несколько десятков ли и еще не ел. Войдя в дом, он вернулся с лепешкой и сказал:

– Прежде всего надо утолить голод.

Он поделил лепешку на три части и дал два кусочка своим обезьянкам, а обрадованные животные мигом проглотили угощение. Толпа воодушевилась и запрыгала от восторга. Все окружили обезьянок и их хозяина.

В горах светло и высоко. Здесь не происходит ничего особо интересного. Увидеть человека с обезьянками тут – редкое радостное событие.

Сентябрь 2001 года

Незабываемые водные пейзажи

Водопад в Нянцзыгуани

Нянцзыгуань величественно возвышается на востоке от горного хребта Тайханшань, на самой границе провинций Шаньси и Хэбэй. Впервые это место упоминается в летописях эпохи Тан. Они рассказывают о том, что Пин Ян, младшая сестра императора Тай-цзуна, приказала разместить здесь военный гарнизон и построить заставу. Отсюда и возникло название Нянцзыгуань – «Бабья застава».

Жарким июльским днем мы отправились на машине из уездного города Пиндин в путь длиной девяносто ли. Нас сопровождали высокие горы и глубокие ущелья, густые травы и редкие деревья. Горный ветер не отставал, тонкие нити холода вплелись в его трепещущее полотно. На горе были две заставы. От старой осталась лишь пара домишек да развалившаяся каменная лестница из двадцати семи ступеней. Она оказалась настолько крутой, что, взбираясь по ней, приходилось низко наклоняться и даже цепляться за ступени руками. Новая застава сохранилась намного лучше. Дорога здесь спускалась до самого подножия. Через арку заставы могла бы пройти только одна телега, запряженная одной лошадью. В такую крепость было не проникнуть многочисленному вражескому войску. Городская стена, извилистая как гигантская змея, поднималась и спускалась, повторяя очертания горного рельефа. На дне ущелья ветер подхватывал и разносил звуки воды, похожие на непрекращающиеся раскаты грома. Невольно вспоминаешь о событиях давно прошедших дней. В начале эпохи Хань военачальник Хань Синь в ожесточенной схватке здесь одержал полную победу над царством Чжао. Сегодня вокруг горы и в ущельях россыпью встали заводы, офисные здания, жилые районы и военные гарнизоны – признаки цивилизации в этом отдаленном месте. Здесь к тому же находятся знаменитые источники: их воды питают зеленые ивы на горных склонах. Равнинные северные пейзажи немного напоминают Цзяннань.

Девятая застава Великой Китайской стены – Нянцзыгуань

Сначала мы отправились к Юйлунцюаню – Источнику нефритового дракона. Теперь там стоит электростанция, превращающая энергию воды в электричество. Пасть древнего дракона, откуда раньше извергался поток воды, уже не рассмотреть. Видно только большое устье, прикрытое каменным козырьком, по бокам которого просверлено шесть отверстий. Вода источника бьет прямо по нему и вытекает из отверстий, собираясь в один большой водоем. Мы забрались на козырек. Под ногами раздавались удары, как по туго натянутой мембране гонга. Посередине водоема стояла каменная ладья, по одну сторону от которой был вымощен камнем бассейн. Удивительно, но в этом бушующем потоке не было ни ила, ни песка. Вода здесь голубая и чистая, как небо в погожий денек. В бассейне весело плескались и сновали рыбками беззаботные дети.

В Нянцзыгуани больше сотни источников. Наиболее величественно выглядит Шуйляньдун – источник и пещера за водяной завесой. Мы пересекли горный гребень и на противоположном отроге увидели ниспадающий водопад. Его центр оказался как раз напротив нас. С этого места открывался прекрасный обзор. В постоянной влажности позади водопада густо разрослись мхи и вьюны: темно-зеленая масса толстым мягким ковром укрыла поверхность скал. Водопад белым лучом в высоте прорезал насыщенную зелень и рассыпался вдоль склонов бесчисленными жемчужинами. Он напоминал шелковое полотно на зеленой стене. Озаренные ярким солнцем изгибы словно только и ждали, когда их коснется кисть художника или поэта.

Я смотрел на водопад. Что-то во мне всколыхнулось, и, цепляясь за стебли растений, я решительно направился ко дну ущелья. Мои спутники криками пытались остановить меня, но мне было не до них. Дно ущелья усыпали огромные валуны, гладкие и белые. Когда-то их принесло сюда половодьем, и теперь они неподвижно лежали здесь. Тот похож на корову, а этот – на слона, третий поменьше – на барана, четвертый – на коня… Отвесные стены являли собой совсем другое зрелище: местами камни выдавались вперед, местами глубоко утопали. Их поверхность испещрили тонкие линии, похожие на беспорядочно разбросанные сосновые иглы или пчелиные соты. У них оказался неопределенный, желтовато-белый цвет. Все это вместе образовывало удивительный рельеф. Если бы рядом вдруг появился художник-абстракционист и сказал, что видит в этих линиях людей, зверей, машины, коней или деревенские избы, то никто не стал бы ему возражать. По дну ущелья струился легкий туман; сквозь него оставшиеся наверху скалы и водопад казались накрытыми тонкой вуалью. Здесь были и сталактиты. Они отличались от гуйлиньских: те, обточенные водой, выстраиваются частоколом колонн. Местные же сталактиты истончились от тумана и влаги, превратились в подобие карликовых деревьев, каждое из которых красиво по-своему. Здесь их зовут камнями-губками. Из-за пористой поверхности такой камень, поставленный на поддон с водой, будет постепенно впитывать жидкость. Если на него положить бобы, зерна пшеницы или подсолнуха, то они прорастут. Такая миниатюрная гора с весенней порослью украсит любую комнату.

Со дна ущелья я не только внимательно рассмотрел водопад, но и ощутил все его величие. Голубую полоску неба зажало между двумя отвесными скалами. Стремительные потоки воды ревели громогласно, как тигры. За водяной завесой без конца и края тянулись пышно разросшиеся растения. Согласно легенде, где-то внутри находилась пещера Владыки Лао, в которой раньше жили святые. Я вспомнил стихотворные строки из описания уезда:

В Нянцзыгуани вода вздымается до неба,
Зари последний красный луч погас,
На сотни миль слышны раскаты грома,
Святым в пещере не сомкнуть усталых глаз[64].

Там, где заканчивался водопад, клубилась водяная пыль, образуя непроницаемый туман. Набравшись смелости, я сделал несколько шагов вперед. Большие и маленькие капли-жемчужины тут же облепили мне лицо и волосы. Я задрал голову и посмотрел на водопад. Отсюда казалось, будто на землю опрокинулся Млечный Путь. Вода в непрерывном движении клокотала и бурлила. Су Дунпо говорил о горах Лушань: «С одной стороны видишь кряжи, с другой – пики»[65]. Глядя на водопад Нянцзыгуани, я мог сказать, что издалека он похож на застенчивую девушку, а вблизи – на свирепого тигра. Я весь промок, поэтому отступил назад и сел на огромном валуне поодаль. Я любовался водой. Это был источник, но не из тех, что сочатся из земли неспешной тонкой струйкой. Это был водопад, но не из тех, чьи бурные воды перемешаны с глиной и песком. В своем быстром и легком падении эта вода казалась прекраснее, чем догоняющие друг друга волны Хуанхэ, и громче, чем полноводная Янцзы. Даже поднимающиеся до небес морские валы не могли бы сравниться с ее красотой. Открытый, ласковый, приветливый, щедрый водопад бросал пригоршни жемчужин. Они зависали на мгновение в воздухе, рассыпались, устремлялись вниз и разбивались в мелкую пыль. На дне ущелья они снова собирались в прозрачный поток. Огибая камни, он уносился прочь. В полном одиночестве я вдыхал сдобренный водной пылью воздух, слушал музыку воды, ударяющейся о камни, и любовался радугой в солнечном свете. Чистый источник мирно проникал прямо мне в душу. Мои спутники махали сверху, зовя поспешить обратно. Очарование водной стихии будто сковало меня. Казалось, у меня для нее осталось еще много невысказанных слов.

На обратном пути я разговорился с одним гидрологом. Оказалось, что на сотни ли вокруг здесь стоят известняковые горы. У них между камнями множество трещин, сквозь которые глубоко под землю просачиваются поверхностные воды. Они движутся с хребтов Тайханшани на восток и здесь резко опускаются вниз из-за сдвига пластов. Вся отфильтрованная камнями чистая вода вырывается на поверхность. В этих местах повсюду бьют малые ключи и большие источники. Некоторые жители могут сдвинуть каменную плиту у своего дома и черпать оттуда воду. Влага, которая долго накапливалась, наконец находит здесь выход.

Июль 1981 года

Водопад Хукоу

Водопад Хукоу («Горлышко кувшина») находится на границе провинций Шаньси и Шэньси. Я бывал там дважды.

Первый раз я приехал туда в сезон дождей. Перед отъездом меня предупреждали: «Это самое опасное время для таких поездок. Ни в коем случае не ходи на берег реки. Если вверху по течению пойдет дождь и хлынет паводок, то тебе не спастись». Действительно, уже на полпути к водопаду в карабкающейся по горному серпантину машине я услышал глухой рокот волн. В ущелье клубился густой туман. Я набрался смелости и спустился к берегу. Река походила на бурлящий котел. Водопад Хукоу не падает с высоты, заставляя людей задирать головы, чтобы посмотреть на него, – он скатывается с ровного плато в ущелье ниже. Сверху виден только быстро движущийся поток воды. В сезон дождей ущелье переполнилось пенящейся клокочущей водой. С неутомимой мощью в него вливались новые струи. В плотной пелене я пытался увидеть водопад таким, каким представлял его себе ранее. Там не было ничего, кроме залитого водой ущелья. Всюду из тумана выныривали беспорядочно разбросанные камни, в лицо ударял водяной дым. Я не слышал ничего, кроме оглушительного рева волн. В голове билась только одна мысль: вдруг сейчас спустится паводок и поглотит меня? Я окинул взглядом окрестности и поспешил оставить опасное место. Отойдя на приличное расстояние, я посмотрел на клубы белого дыма позади. Сердце бешено застучало в груди…

Водопад Хукоу

Во второй раз я выбрал для поездки самый сухой сезон. После весенних заморозков горы еще не обрели свой обычный цвет, а само ущелье казалось непривычно широким. Я с легкостью спустился вниз. В это время года берега Хуанхэ похожи на огромное каменное ложе. Слой мелкого песка укрывает его, словно мягкая простыня. Песок здесь плотный и одновременно рассыпчатый. Я шел, пока не достиг середины реки. Неожиданно обнаружилась еще одна река, которую образовал резко уходящий вниз овраг. Местные жители называют его Лунцао («Драконий ров»). В месте, где в него попадает вода, невозможно измерить глубину. Здесь поток направляется вниз и создает то самое «горлышко кувшина». Опершись спиной на большой камень, я посмотрел вверх. Края Т-образного Драконьего рва подпирают широкую реку. Мощные струи из русла шириной в полкилометра стекают рядами. Они толкаются, соударяются, поторапливают друг друга. Идущие впереди расчищают путь, следующие прикрывают тыл. Желтые волны бьются о камни и взрываются снопами белоснежной пены. Остывший пепел гор и молчаливая синь неба… Кажется, что во всей Вселенной нет ничего, кроме этой воды. Быстро бегущая река вдруг натыкается на глубокий обрыв шириной в сорок с лишним метров. Вода не успевает опомниться и на всем ходу падает с него. На дне ущелья крутятся воронки, и вода бурлит, будто в котле. Местные рассказывали, что однажды в водопад свалилась черная свинья. Когда ее туша всплыла, не ней не было ни единой щетинки. От такого рассказа у меня мороз пробежал по коже.

В этом месте Хуанхэ сужается и спускается вниз. Ровную, как циновка, поверхность воды вдруг затягивает обрыв, связывает тугими жгутами и обрушивает в Драконий ров. Там она сначала прыгает по камням, потом делает поворот и падает, падает, падает. В падении разбивается на капли, окутывается туманом. Со дна ущелья поднимается радуга, тянется от одного края Драконьего рва до другого, рассекает туман и тает на фоне далеких гор. Огромная водяная масса не может уместиться в «горлышке кувшина». Потоки подмывают берега, с грохотом катятся вдоль рва. Безудержный и огромный, величественный, как море, водопад простирается ковром. Кажется, что его непрерывно встряхивает невидимой рукой. Еще больше он похож на выходящую из прокатного стана сталь – такой же мощный и яростный. Хукоу – не просто поток желтых волн. Они наперебой несутся вперед, юркими источниками просачиваются везде, где только можно, откатываются назад и ищут обходные пути. Волны рассыпаются у берегов Драконьего рва. Они с рокотом исчезают в трещинах камней, или растекаются по каменным плитам быстрыми ручейками, или выписывают кульбиты, оказавшись зажатыми между валунами. Водные полотна свисают вдоль стен пропасти, глянцевито поблескивают их дорогие шелка… Все подернуто водяным туманом, радуга увенчивает пейзаж. Это неповторимый шедевр живописи. Его симфония ласкает слух. Подумать только, в таком маленьком «кувшине» соседствует столько ипостасей воды – море, река, водопад, источник, туман. Не меньше в нем и человеческих эмоций – радости, гнева, сожаления, злобы, печали. Неужто Создатель решил уместить целый мир в одном «кувшине»?

Налюбовавшись водой, я стал разглядывать камни. Вода проточила в них причудливые ходы, сложные переплетения которых напоминали слои осиного гнезда. Местами в камнях остались глубокие выемки. Весь Драконий ров создала вода. Люди часто приписывают ей такие свойства, как гибкость и податливость. Покорная с виду стихия в безвыходном положении становится безудержной и непримиримой. В ее послушании есть снисходительность, но нет и намека на слабость. Когда терпению придет конец, она даст отпор и померится с соперником силами. В «Записках о путешествиях» Сюй Сякэ[66] написано, что в первой половине XVII века водопад Хукоу находился на расстоянии полутора тысяч метров вниз по течению. Посмотрите теперь, как далеко потеснила твердые камни эта «податливая» вода, трудясь день и ночь.

Река Хуанхэ величественная, широкая. В ее кажущейся гибкости скрывается непоколебимая твердость. Она может быть плененной, но не покоренной, притесненной, но не смирившейся. Она громко заявляет о своем недовольстве. На давление она отвечает отпором, не сдается и уверенно движется вперед. Так же и человек во многих испытаниях обретает свой характер. Прибрежные скалы и рельеф дна заставляют Хуанхэ то подниматься, то опускаться, поворачивать то вправо, то влево. Так создаются ее нрав и величие. Они отчетливо проявляются там, где река переливается через «горлышко кувшина» – Хукоу.

«Жэньминь Жибао», 23 августа 1993 года

Послесловие: об эссе «Водопад Хукоу»

«Водопад Хукоу» – это последнее эссе, написанное мной в должности журналиста. В 1987 году в поездке на водопад Хукоу на реке Хуанхэ мне позвонили из Пекина. Оказалось, что на государственном уровне создано Управление информации и печати. Меня немедленно отзывали в Пекин на работу. На этом закончилась моя тринадцатилетняя карьера журналиста. В жизни каждого случаются такие переломные моменты. Они служат финалом для одного этапа и отправной точкой – для другого. Тогда в Хукоу для меня наступил именно такой момент.

Моя судьба связана с Хуанхэ. Я провел детство и отрочество на реке Фэньхэ – ее притоке. После университета меня распределили в уезд Линьхэ (буквально «Приречный») на берегу Хуанхэ во Внутренней Монголии. Само название уезда говорит о его близости к великой реке. В первый год я работал в селе. В числе прочего в мои задачи входило орошение полей водами Хуанхэ. Глубокой ночью в середине лета, когда смолкают все звуки, а лунный свет мягко струится на землю, можно присесть на краю поля и услышать легкое потрескивание – это кукурузные корни пьют воду Хуанхэ. На второй год я работал в уездном комитете. Моей первоочередной обязанностью было предотвращение весенних паводков. Крепко проспавшая всю зиму Хуанхэ пробуждается под лучами весеннего солнца и сбрасывает с себя ледяные оковы. Вниз по течению дрейфует целая флотилия гигантских обломков льда. Время от времени они образуют заторы, нагромождаются друг на друг и создают импровизированные плотины, у которых есть свойство рано или поздно прорываться. Став журналистом, я в рабочих поездках изъездил Хуанхэ вверх и вниз по течению. Люди и события в дельте реки, а также сезонные и географические изменения оставили в моей памяти глубокие впечатления. В эссе «Водопад Хукоу» сконцентрированы все мои чувства к Хуанхэ и мое понимание этой реки.

Я выбрал его в качестве учебного материала на тему описания воды и водоемов. Также можно обратиться к некоторым другим моим трудам, посвященным Хуанхэ («Заметки о водопаде Хукоу», «Воспоминания о Хэтао», «Три зеленых чуда северо-запада», «Если бы Мао Цзэдун отправился на конную прогулку»), водам и водоемам («Храм Цзиньцы», «Тяньсинцяо – прекрасное место по ту сторону моста», «Море в Чан-дао», «Мое эссе о горах Уишань»).

20 мая 2013 года

Заметки о водопаде Хукоу

Только вода способна скрывать и скрываться, менять свой вид. Она бывает жестокой и нежной, надменной и негодующей, может держать лодку, а может – перевернуть, может подарить жизнь или уничтожить ее. Для этого ей потребуется лишь мгновение. Она то ласковая и кроткая, то необузданно крушит берега и вздымается до небес. Все реки текут прямо или изгибами, но только Хуанхэ под силу принимать разные обличья. Она ложится зеркальной гладью среди глубоких ущелий и летящей лентой чертит свой путь посреди равнины. Вот мчится стремительным потоком, а вот затаивается в низинах. Стиснутая, она грохочет громом и прорывается сверкающими молниями. В зависимости от времени года она беснуется и ревет, взвиваясь ввысь или припадая к земле, или же гладит берега и раскрывает объятья ясному небу, что-то шепча.

Когда-то я был на водохранилище Люцзяся в верхнем течении Хуанхэ. Меня поразили здешние тишина и спокойствие: не река, а озеро. До этого я жил на равнине Хэтао в излучине Хуанхэ и любовался разноцветием и ленточными изгибами великой реки. Бывал я и в Лунмэни, где прочувствовал мощь и величие Хуанхэ. Изъездив реку вдоль и поперек, я наконец обнаружил Хукоу и не смог совладать с эмоциями. Хукоу – единственный водопад на Хуанхэ – находится на территории уезда Цзисянь в провинции Шаньси. Свое название он получил благодаря форме. Вода здесь резко стекает в овраг. Сверху вниз открывается вид на водопад, который весь затянут «водяным дымом». В древних летописях говорится: «В реке клубится дым, лодки идут по земле». Когда лодка доходила сюда, ее вытаскивали и обходили водопад по суше. В этом месте Хуанхэ резко меняет положение из-за гор вокруг, а затем на отмели превращается в бурный поток. Сокрушительный и безудержный, он стремителен, как десять тысяч скакунов, и наполняет шумом всю округу. Река самодовольно катит свои волны и вдруг проваливается в широкий и глубокий овраг, будто наполняет кувшин, переливаясь через края горлышка. Вода бешено бурлит и кружится, от пенящейся массы поднимается радуга, брызги рассыпаются жемчужинами. Внизу образуется водоем; спускающиеся в него струи трепещут, словно занавеси. Ударяясь о потрескавшиеся камни, вода издает громовые раскаты. Она поднимает клубы тумана, похожего на дым, ревет и сотрясается. Грохот разносится на тысячу ли вокруг. Кажется, что взлетающий дракон тревожит долину. От мощи водопада дрожит земля, волны взмывают вверх и опадают. Слоистая порода по виду напоминает тофу. Как писал Сюй Сякэ, за триста лет вода проторила в камнях путь протяженностью в триста метров. Стремительные потоки обтачивают твердые валуны. В народе поговаривают, что однажды в водопад свалилась черная свинья, и в мгновенье ока вода смыла с нее всю щетину, оставив только голую белую кожу. Хуанхэ вобрала в себя самые оглушительные раскаты грома и мощь водной стихии. Ее сила заставляет трескаться камни, и она сама расчищает себе путь. Песок, несомый круговертью волн, вытачивает в валунах глубокие каналы и мелкие впадинки. Окидывая взглядом берега, видишь результат филигранной работы. Под ногами на многие ли простираются каменные пласты. Волны с легкостью кружатся, вертятся, выходят из-под земли, падают с небес. Река использует все возможности, чтобы сдвигать горы. С чувством собственного достоинства она обдает берега свежим ветром и непринужденно исчезает вдали, снова являя нам свое спокойствие, мягкость, стойкость и величие. Преодолев тысячи ли, великая Хуанхэ неспешно впадает в море. Увы! Ей придется сдержать все накопленные силы. Непреодолимое препятствие ожидает великую реку – она должна будет обогнуть горы на своем пути и покориться, всю свою ширь оставить небу и земле. Прекрасная, великая, моя Хуанхэ!

«Жэньминь Жибао», 23 августа 1993 года

Автор на фоне изображения водопада Хукоу на реке Хуанхэ

Улянсухай – израненная красота

Представьте себе неприятное чувство, когда вы увидели в больнице человека, некогда очень красивого, а теперь покрытого кровоточащими ранами. Вот и я, вернувшись на озеро Улянсухай во Внутренней Монголии спустя сорок лет, испытал то же самое.

Улянсухай находится у подножия гор Улашань на востоке района Хэтао. Сразу после окончания университета я работал здесь журналистом. Местные жители называют Улянсухай морем. На самом деле это озеро, но его название означает «Тамариксовое море». Тамарикс – местный дикий кустарник, который произрастает в песчаной и щелочной почве. В названии озера есть что-то первозданное. Улянсухай действительно большое, как море. За всю историю его максимальная площадь достигала более тысячи двухсот квадратных километров. На этой широте Улянсухай – самое крупное пресноводное озеро. В те времена я еще не видал настоящего моря. Каждый раз, проезжая по его берегу на велосипеде, я любовался туманом над водой или игрой красок на ее поверхности. Изумрудный камыш аккуратной полосой очерчивал край озера. От легкого ветра эта зеленая полоса пускалась в пляс, словно в такт райской музыке. Вслед за камышом оживлялись чайки, цапли, утки, гуси. Пытаясь превзойти друг друга, они то проносились низко над волнами, то врезались в озерную гладь, взрывая ее вихрем легких брызг. Казалось, будто кто-то невидимый прикасался быстрыми пальцами к струнам воды. Рыба, устав ждать, когда птица прилетит за ней, вдруг сама выпрыгивала и сверкала точками нот на чешуйчатых боках. В такие моменты в памяти всплывали давно забытые слова. Как же там? «Вечерняя заря летит бок о бок с одинокой птицей, / Воды осенней цвет, что с небом лишь сравнится». И дальше: «То чайка вдруг крылом взмахнет, / То рыбка чешуей блеснет, / То зелень трав прибрежных вслед ветру поклонится»[67]. Внезапно я понял, что на самом деле не слова описывают красоту, – сама красота заставляет их складываться в строки и предложения. Именно так я написал на севере Китая свой очерк об Улянсухае. Каждый раз, плывя по озеру, я всматривался в бесконечную глубину лазурной водной глади. За катером бежали белоснежные завитки волн и игривые карпы, подплывающие вплотную к борту. В сумерках черный контур Улашани вырисовывался вдали и становился похожим на когда-то виденный мной на картине морской берег. В этот момент мне казалось, что Улянсухай и есть самое настоящее море.

В то время «культурная революция» еще не завершилась. Рынок снабжали плохо, городские жители за целый год ели мясо считанные разы. Возле озера жилось по-другому. Здесь рыба была столь же обычным блюдом, что и рис. Зимой во льду делали лунки. Рыба приплывала на звук, собиралась и теснилась внизу очень плотной стаей – в нее можно было воткнуть палку, и та бы не упала. Тогда стали популярными «Лекции по изучению и применению трудов председателя Мао». Как-то раз мы занимались подготовкой материала и ездили с опросами по всем уездам района Хэтао с запада на восток. Провизия была скудной, приходилось очень нелегко. Последним пунктом нашего маршрута оказался Улянсухай. До него оставалось еще несколько дней, мы мечтали поскорей попасть туда и отведать вкусного. Действительно, уже вечером в день приезда мы лакомились рыбой. Ее подали таким способом, какого я в своей жизни еще не встречал: нам принесли пиалы, доверху заполненные огромными кусками рыбы. Обычно так едят деревенские жители, сидя на корточках у порогов своих домов. Ужин запал мне в память. Полкилограмма рыбы здесь стоили всего пять фэней[68]. Впоследствии я объездил весь мир и многое повидал. Ни на изобилующем рыбой юге Китая, ни в зарубежных странах, где основной промысел состоит из рыбной ловли, – нигде мне больше не встречалось такого блюда и нигде я не получал большего удовольствия от еды. В те времена всем приезжим местные с блеском в глазах и нескрываемой гордостью неизменно советовали: «Обязательно посмотрите наш Улянсухай!»

Вот я снова приехал сюда. В этот раз – по особому приглашению управления водного хозяйства. Теперь моя цель состояла не в том, чтобы полюбоваться красотами озера. Я должен был поучаствовать в консилиуме и своими глазами увидеть нанесенные озеру раны.

Озеро Улянсухай

Июльский день был залит ослепительным солнечным светом. Мы сели в катер и отправились в путь. Чтобы вместе вспомнить прошлое и ничего не упустить, хозяин предложил нескольким старым рыбакам составить нам компанию. На столик на палубе выложили хэтаоский арбуз, семечки и мелкую жареную рыбу. Хозяин катера, извиняясь, сказал, что теперь это самая крупная рыба, какую можно выловить в «море». На душе стало тяжело. Сидевший напротив Ван Цзясян, бывший председатель профсоюза улянсухайского рыбного хозяйства, заговорил:

– Раньше рыбу ловили сетями из пеньковых веревок с крупными ячейками. Рыбу весом меньше полутора килограммов не брали. На ловлю ходили на семидесятитонных трехмачтовых парусниках. Одной сетью вытягивали по пятьдесят тонн. В хороший год добывали до пяти миллионов тонн. Выловленную рыбу варили в озерной воде, вкус был – свежее не бывает. А теперь попробуй только глотни эту воду, сразу живот скрутит.

К вечеру того же дня у двоих человек из нашей группы случилась диарея, недуг, помешавший им нормально работать.

Юй Бинъи, когда-то представитель образованной молодежи в местной бригаде, а теперь пенсионер, рассказал, что в семидесятых годах здесь в любом месте можно было выкопать колодец. На глубине всего семи метров начинала фонтаном бить вода. Стоявший рядом с ним председатель правления водного хозяйства, человек по фамилии Цинь, добавил:

– В девяностые до воды можно было добраться уже только на глубине тридцати метров. В 2007 году – на глубине ста двадцати метров. За пятнадцать лет вода опустилась на девяносто метров, то есть в среднем на шесть метров в год.

Катер плыл по озеру. Ничего особенного, просто увеселительная прогулка. Вот только нам было совсем не весело. В точности как писала в своих стихах Ли Цинчжао: «Но лодке утлой не под силу груз / Меня не покидающей тоски»[69]. Некогда здесь ходили семидесятитонные трехмачтовые парусники; теперь, как жучок-водомерка, скользит лишь наша «утлая лодка». Хэтао – это один из трех крупных ирригационных районов Китая. Хуанхэ протекает через район Нинся и попадает на территорию Внутренней Монголии. Здесь она орошает своими водами восемьсот ли местных земель. По семи уровням ирригационных каналов – главный магистральный канал, магистральный канал, распределительный канал, ответвление, подводящий канал, полевой канал и канавки – вода течет в поля. Затем по семи уровням отводящих каналов она возвращается в Улянсухай. Из него отстоявшаяся вода снова уходит в Хуанхэ. Озеро служит «почками» для Хэтаоской равнины, помогая накапливать и отводить воду. Это и ее «легкие», так как испарения озера определяют местный климат. Благодаря озеру равнина площадью всего в восемьсот ли дает высокий урожай независимо от погоды. Благодаря озеру к северу от гор Улашань существует лесной заповедник государственного значения, знаменитый своими красотами. За последние несколько десятилетий в этих местах выросла численность населения, появились новые фабрики и заводы, при возделывании полей стали применять химические препараты. Количество воды, которая поступает в озеро, резко сократилось, а ее качество заметно ухудшилось. Какая вода попадает теперь в озеро? Загрязненная от полива полей площадью восемьсот ли. На сельскохозяйственных угодьях в Хэтао ежегодно используется полторы тысячи тонн пестицидов и пятьсот тысяч тонн удобрений. Кроме того, в Улянсухай попадает тридцать пять миллионов тонн отработанной промышленной и бытовой воды. Все это достается озеру. Местные говорят, что теперь Улянсухай из «почек» и «легких» превратился в «ночной горшок». Эти слова режут слух, вполне отражают реальность и вызывают тревогу.

В каюте катера я слушал рассказы о прошлом. Их непринужденность не помогала избавиться от гнетущего чувства. Я вышел прогуляться на заднюю палубу. На поверхности огромного озера бамбуковые шесты обозначили фарватер шириной двадцать-тридцать метров. Наша «утлая лодка» осторожно пробиралась между ними. Раньше глубина озера в среднем составляла порядка сорока метров. Теперь же она не достигает и одного метра. Чтобы суда могли плыть, в дне специально выкопали траншею. Я посмотрел на оставляемый катером след из волн. Сейчас их завитки были не белоснежными, а желтыми с примесью черного, и напоминали свежевспаханную борозду в поле. Наполовину сгнившие водоросли комком спутанных лент качались на воде. От прежней лазурной глубины не осталось и следа. Ни прозрачности, ни игривых карпов… Теперь озеро оправдывает свое название – оно почернело от грязи[70]. Только камыши растут как обезумевшие, стоят плотной стеной и поедают озеро. Мэр города господин Ли, ответственный за гидромелиорацию, говорил, что это плохой знак. Классический пример зарастания водоема: растений становится больше, а рыба исчезает – замкнутый круг.

Если не знать, как обстоят дела, и вглядеться в уходящую даль водной глади, то покажется, что камыш все такой же зеленый, небо – синее, птицы – парят и порхают. Вроде бы ничего особо не изменилось. Кто же поймет всю внутреннюю боль озера Улянсухай? Оно – как Линь Дайюй[71]: на ее щеках играет легкий румянец, но на самом деле она так обессилела, что может упасть от слабого дуновения ветра. Красавица, сраженная недугом, с улыбкой встречает гостей и превозмогает боль. Я поднял глаза. На берегу стояли красные и зеленые домики, у причала были пришвартованы прогулочные катера, ожидавшие туристов. Лоточники продавали жареную рыбу. Над всем этим разносились громкие звуки популярной песни. Отчего-то на память пришли строки из древнего стихотворения: «В мученьях родная страна погибает. Но многим неведом стыд – / В “веселых домах” за рекой распевают: “На заднем дворе цветы…”»[72].

Мы отобедали в ресторане при гостинице. Поговорка гласит: «Без рюмки нет застолья». Во Внутренней Монголии добавляют: «Без песни нет веселья». Зазвучала музыка, певица, красивая монголка, исполнила песню «Прекрасный Улянсухай». Мелодия была мягкой и чарующей, но я не мог разобрать слов. Когда песня закончилась, я попросил певицу пересказать мне ее текст. Моя просьба смутила ее. Мэр Ли поспешил ей на выручку:

– Вы простите, это старая песня. Того, о чем в ней поется, уже давно нет.

Я продолжал настаивать. Певица заговорила:

– Прекрасный Улянсухай, красота в его водах. Густой камыш у берегов, рыб стаи в глубине, от белых точек парусов несется песнь ко мне. На небе птицы, под небом лодки, лазурь воды покрова, она с Лицзян[73] своей красой помериться готова. Паромщик старый на своем судне просторы бороздит, но вот прощаться с такой красой он вовсе не спешит.

Мгновение назад мы были под впечатлением от дивной мелодии. Теперь очарование рассеялось, словно под сорванной красочной упаковкой обнажилась неприглядная реальность. Где теперь лазурная вода? Где стаи рыб? Где паруса? Как сейчас можно сравнить Улянсухай с Лицзян? На какое-то мгновение воцарилось неловкое молчание. Гости отложили палочки и отставили бокалы. Никто не произносил ни слова. Из всех присутствующих только я сорок лет назад покинул это место, а теперь вернулся. Я был и гостем и в то же время как бы своим. Я поспешил нарушить всеобщее молчание:

– Да, многое изменилось. Я отсутствовал сорок лет и кое-чего теперь тут не нахожу. Ли, Цинь, помните белые арбузы? Белые косточки, белая шкурка и белая мякоть. Откусишь – и от сладости губы становятся липкими. А еще восковые тыквы размером с подушку. Их специально берегли, чтобы поесть на Новый год. Хлопнешь по ней рукой – и видно, как внутри сок перекатывается. Или просо. Тогда на равнине Хэтао его ели на гарнир. Сваришь просо, сверху масляная пленочка, а аромат такой, что слюнки текут. Сейчас ничего уже не вернуть. Даже горных песен – и тех теперь не слыхать.

Мои слова разрядили обстановку. Местные посетовали, что во всем виноваты удобрения, пестициды и большая численность населения.

Озеро Улянсухай… Пышущее в прошлом красотой и здоровьем, каким же дряхлым и израненным ты теперь стало. Даже в таком состоянии ты продолжаешь выполнять свою невероятно важную работу. Каждый год ты снабжаешь нижнее течение Хуанхэ ста тридцатью миллионами кубометров воды. Ты выделяешь в атмосферу триста шестьдесят миллионов кубометров влаги, которая регулирует местный климат. Шестьюдесятью миллионами кубометров ты питаешь подземные воды.

Само озеро при этом получает всего лишь четыреста миллионов кубометров сточных вод, начиненных удобрениями, пестицидами, солями и щелочами. Беда в том, что озеро получает меньше, чем отдает! Оно поражено синдромом хронической усталости и держится на грани иссякающих сил, испуская ради людей последнее дыхание. По словам мэра города господина Ли, если не принять срочных мер, то за следующие несколько десятков лет озеро окончательно высохнет, как Лобнор в Синьцзяне. Сейчас думают протянуть канал от Хуанхэ, чтобы паводковые воды весной наполняли озеро. Слушая господина Ли, все одобрительно кивали и даже забыли про еду. Мэр Ли оборвал себя на полуслове, почувствовав неловкость, и сказал:

– Не надо так расстраиваться. Выход всегда найдется. Давайте есть и слушать песни.

Тут же заиграла легкая музыка, и снова полились слова о зеленых берегах, синих водах, белых парусах и стаях рыб.

Израненное озеро Улянсухай, мы возносим мольбы о твоем скорейшем выздоровлении и восстановлении твоих былых красот!

«Жэньминь Жибао», 18 августа 2010 года

Зимняя поездка в Юньнань к «горячему морю»

В конце года, в самый разгар зимы, я приехал в уезд Тэнчун провинции Юньнань с проверкой лесного хозяйства. К моему большому удивлению встретивший меня хозяин заявил, что сначала отвезет меня к «горячему морю». Откуда здесь, среди гор, взяться морю? Как оно может быть горячим?

Дорога вывела нас из уезда, уткнулась прямо в гору и завиляла зигзагами. Машина преодолевала поворот за поворотом и размеренно взбиралась наверх. За одним горным отрезком сразу открывался другой точно такой же. Повсюду были одни деревья. Хребты поднимались и опускались, накладывались ярус за ярусом – черно-зеленые, темно-зеленые, светло-зеленые… Они тянулись до самого горизонта, насколько хватало глаз. Только где-то в самой дали небрежным росчерком светлела полоска неба, как синий берег зеленого моря.

Через некоторое время я обнаружил, что машину окутал легкий туман. В глубине леса показались низко стелющиеся облака.

– Высоко же мы забрались, – сказал я.

Хозяин рассмеялся:

– Как раз наоборот. Мы уже спустились на воды «горячего моря».

Оказалось, что это клубящееся и смутно различимое – вовсе не облако и не туман, а горячий пар. Наша машина, словно лодка, качалась на его волнах.

Так называемое «горячее море» – это геотермальная зона площадью восемь квадратных километров. Уезд Тэнчун расположен возле спящего вулкана. Много лет назад он извергался и оставил после этого обилие следов на поверхности земли. Среди них, например, кратер вулкана, камни застывшей лавы и причудливая столбчатая отдельность – красивые скопления каменных колонн, образовавшихся в момент выброса магмы. Самое удивительное последствие извержения – это подземное горячее море. Похоже, что вулкан хоть и уснул, но не оставил попыток отыскать выход на поверхность. Мало-помалу лава под землей нащупала подходящее место и теперь прорывается где-то на глубине семи-восьми километров. Горячие языки ее пламени безостановочно подогревают землю изнутри. Кипящие подземные воды образуют «котел» огромной площади. Он вполне оправдывает свое название – «горячее море».

Это место называется морем, но о нем не скажешь словами Су Дунпо:

Как велик этот водный простор!
Эта – в тысячу цинов вокруг – необъятная ширь!
В колеснице-ладье мы по ветру летим и летим
В пустоту и безбрежность, не ведая, есть ли предел[74].

Не опишешь и словами Цао Цао[75]:

Я, гор Цзеши достигнув на рассвете,
Любуюсь с их вершин лазурным морем.
Его простор в спокойствии безбрежном,
Скалистый остров в отдаленье брезжит[76].

«Горячее море» укрыто глубоко под землей. Взгляду открываются лишь немногочисленные водоемы. Мы будто знаем, что здесь целая шкура леопарда, но видим только несколько пятен. Самое крупное из них – знаменитый «Да гуньго» («Большой котел»). Одно название уже говорит о его мощи. Чтобы увидеть его, надо взобраться на высоко расположенную площадку. Поднимаясь по ступеням, мы услышали звуки кипящей воды раньше, чем увидели сам котел. Над нами повис удушливый горячий пар. Добравшись до места, мы обнаружили выложенный камнем водоем диаметром три метра и глубиной полтора метра. Несмотря на его невеликие размеры, раскаленные волны поднимались на высоту больше одного чи. За годы непрерывного бурления на краях образовался толстый слой накипи. Он усиливал сходство водоема со старым котлом. Перед ним обустроили каменный желоб длиной в несколько метров и шириной в пару чи. Над желобом под бульканье воды в окутанных паром бамбуковых корзинах готовились картофель, яйца, арахис и прочая еда. Пожалуй, это самая необычная пароварка из всех, которые я видел. Туристы могут попробовать эти кулинарные творения, созданные совместными усилиями подземного жара и родниковой воды, как маленькие паровые пирожки, что продаются в придорожных закусочных. Мы привыкли к виду рек, никогда не прекращающих свое течение, но кто из нас видел такой большой котел, в котором месяц за месяцем и год за годом кипит вода? Я поднял глаза. Белые облака и зелень, окружающая котел из скал. На память пришли строки Чжан Жосюя: «Кто был человек, что впервые увидел луну у реки? И когда лунный свет у реки осветил человека впервые?»[77] Когда возник этот кипящий котел? Когда он впервые повстречался на пути человека? Как много тайн скрывает наш мир!

Подземное «горячее море» пробивается озерцами и источниками то тут, то там по всей протяженности горы, от подножия до вершины. Одни журчат и образуют небольшие заводи, другие стекают капля за каплей, свисают тонкими нитями.

«Горячее море» в Тэнчуне

Некоторые то затихают, то выбрасывают струи вверх, наподобие танцующих фонтанов. У всех этих разных водоемов есть одна общая особенность – горячая вода. Простые местные жители превратили часть из них в купальни. Чтобы в полной мере прочувствовать всю прелесть «горячего моря», мы вошли внутрь одной купальни. Пройдя по длинному коридору, мы к своему удивлению не вошли в помещение, а напротив, очутились на открытом пространстве на середине горы. Оказывается, купальни здесь не стоят на ровных участках, а лепятся у стен скал, как балконы жилой многоэтажки. Каково это – где-то высоко в горах в окружении зелени деревьев, под белыми облаками и дуновением легкого ветра отдалиться от привычной суеты? Меня охватило такое волнение, что я не решился сразу войти в воду. Я накинул одежду на плечи и осмотрелся, чтобы сначала «омыть» свою душу. Моему взгляду открылся большой водоем. Как застенчивая красавица, выглядывал из щели между камнями фикус альтиссима. Хитросплетения старой лозы образовали ограду вокруг водоема, по краю хаотично росли цветы и хилая трава, зеленый мох и бамбук. Сквозь прозрачный поток можно было разглядеть дно. Над поверхностью неспешно поднимался горячий пар. Вода втекала в водоем из пасти каменного дракона и медленно вытекала из него, беззвучно скользя вниз вдоль стен утеса. Часть скалы, по которой она струилась, напоминала фонтан в форме завесы, какие иногда можно видеть в отелях. Опираясь на ограждение, я всматривался в легкий туман над верхушками деревьев. Облака ползли по дну раскинувшегося внизу ущелья. Я вдруг испытал гордость генерала, принимающего парад, повернулся и вошел в воду. Купаясь, я любовался белыми облаками на синем небе. Мне казалось, что и сам я плыву рыбой по нему. Это море в самом деле находится на земле?

Помня о фикусе возле водоема, я во время спуска с горы обратил внимание на местные деревья. Фикус альтиссима любит жару и часто встречается в Фуцзяни, Гуандуне или Сишуанбаньна. Здесь, в расположенном севернее Тэнчуне, он растет благодаря подземному теплу. Поняв это, я сразу заметил, что деревья вокруг действительно необычные. Субтропический японский банан и пальмы росли вместе с соснами, кипарисами, елями и коричником. Еще здесь были черные папоротники, которые, возможно, помнили динозавров. Мне попался также вид деревьев, который я никогда прежде не встречал: ветками они были похожи на иву, а листьями – на вяз. Сейчас, в самый разгар зимы, с деревьев свисали мохнатые гроздья красных цветов. Хозяин сказал, что это дерево из семейства ивовых. Здесь его именуют краснопрядной ивой – очень романтичное название.

Ученые выяснили происхождение «горячего моря». По всей горе вода скапливается в деревьях, потом постепенно просачивается в землю, где нагревается и выходит обратно на поверхность. Один такой цикл занимает 75 лет. Получается, что мы идем по густому лесу и одновременно стоим на берегу реки времени. Я уже не знаю, как правильно называть это место – «горячим морем» или «зеленым морем», а может, «морем времен». На самом деле это восхитительное природное море, пышущее подземным жаром и сплошь укрытое зеленью. Его создало само время.

“China Green Times”, 24 декабря 2010 года

Размышления о море

Если вы никогда не видели море, то вы и представить себе не можете, какое оно.

То, что перед нашими глазами, – разве это море? Это просто сплошь вода: сверху, снизу, везде – вода разных оттенков и форм. Настоящее же море подобно укрытой синевою неба юрте. Ее заполонили волны, поднимающиеся и опадающие, поблескивающие искрами. Бесчисленные звезды капель и влажный плотный туман окружают ее. Волны смеются, вскрикивают, лижут облака, хватаются за песчаный берег, с шумом набегают, кувыркаются, резвятся. Вглядываюсь вдаль, в спускающиеся с высоты ряды валов – мощное войско, идущее в атаку. Пена клокочет и вырывается из глубин, одна белая полоска тянется за другой, подобно цветам хлопка на осенних полях. Волны теснятся, преследуют друг друга, приближаются, растут. У подножия они вздымаются стенами. Кажется, что стадо диких скакунов с развевающимися гривами с шумом наскакивает на берег. Они ударяются о круглые рифовые камни и тут же разлетаются брызгами и пеной. Не дождавшись, когда эти брызги покинут риф, приходит новая стена воды. Снова раскатистый рев, удар за ударом, взрыв за взрывом, без устали, без остановки. Чайки беззаботно рисуют круги в водяной дымке, буравят верхушки волн. Я стою на рифе. Ветер треплет одежду и вздувает рукава. Пенные волны насквозь промочили обувь. Ветер и волны как будто проникают в небо, в землю, в меня и мгновенно уносят с собой все печали и заботы. Грохот и перекатывание волн, музыка их борьбы с камнями будоражат кровь. Вот оно какое, море.

Каждый день я прогуливаюсь по берегу моря. Оно вплетает меня в свой огромный синий невод. Я знаю, что вода и воздух прозрачны и бесцветны. В вышине неба и глубине моря так много этой «бесцветности», что она превращается в синеву – иллюзорную, видимую, но не осязаемую. Она вроде бы есть, но в то же время ее нет. Неуловимое ощущение, полет воображения. Чжу Цзыцин говорил, что швейцарские озера похожи на глаза европейских девушек. Мне безбрежная морская синева напоминает мистический сон.

Постепенно я осознаю поразительную глубину и необъятность моря. Откуда приходят и уходят эти волны? В каких глубинах находят свой приют огромные киты? Как выглядит противоположный берег вдали? Когда-то я читал о Бермудском треугольнике, где исчезают корабли и пропадают самолеты. Я знаю, что на дне Атлантического океана есть горы выше Гималайских и извилистые ущелья глубже североамериканского Большого каньона. На морском дне есть древние города: стены домов, в которых некогда жили люди, заросли зеленой тиной. Невозможно представить, сколько тайн скрывается в этой глубокой синеве. Крупные реки и мелкие речушки азиатского высокогорья и европейского материка соединяются здесь. Сюда стекаются воды источников, в которых купалась наложница императора Ян-гуйфэй[78], и воды, которые использовались для охлаждения какой-нибудь атомной электростанции. Время и пространство тесно переплетаются в море. Лучи солнца испаряют влагу и запускают ее круговорот в природе. Ветер поднимает, перетасовывает, перемешивает ее. Многолетняя история и цивилизации пяти континентов встречаются, объединяются, сливаются в бездонной синеве. Ученые говорят, что материя вечна. Зачерпните пригоршню морской воды. В ней будет водород времен Великого Юя[79] и кислород, которым дышал Колумб. Целый поток таких мыслей нахлынул на меня.

Я плыл на катере, покидая залив. Ветер стих, волны успокоились, в небе светила луна. Катер легко скользил по поверхности, сотканной из лунного света и волн. Я лежал на койке и слушал, как шепчутся ветер с морем. Мягкое покачивание катера невольно напомнило мне материнское баюканье и мелодию колыбельной песни. Когда-то на нашей планете не было жизни. Океан, великая мать, миллионы лет тихонько напевал и без устали качал колыбель. Он вырастил планктон, из которого появились рыбы, а следом за ними – земноводные, позвоночные, обезьяны, человекоподобные обезьяны и, наконец, люди. Вот так, шаг за шагом, мы вышли из морских пучин. Неудивительно, что человек так сильно привязан к морю. Он приезжает сюда, чтобы развеяться, отдохнуть, сделать снимки или даже написать картину. Он думает, что ищет здесь вдохновение, а на самом деле – свое родство, тень, след. Каким бы усталым или опечаленным он ни был, прибрежный ветер и бурление волн сразу ставят все на свои места. Он снова обретает чистоту и смелость. Только в этом темно-синем зеркале человек может разглядеть себя настоящего.

Спускаясь с катера по трапу, я бросил на волны прощальный взгляд и вдохнул полной грудью соленый воздух. Море, ты в моем сердце.

Октябрь 1983 года

Море в Чандао

Хотите узнать море? Отправляйтесь на какой-нибудь остров, разыщите лодку и выходите в плавание. Масса впечатлений гарантирована!

В августе я был на конференции в уезде Чандао, напротив города Яньтай. Управляющим гостиницы оказался очень радушный человек, которого звали Ликсон (похоже на фамилию американского президента Никсона). Как-то он сказал:

– Если я найду лодку, то как насчет того, чтобы выйти в море?

На другой день после завтрака мы на машине отправились к морю. На берегу лодочники заявили, что в такой ветер они в море не пойдут. После некоторых уговоров Ликсон махнул рукой, приглашая садиться в лодку.

– Раз уж ты приехал, то не будем отступать, а то так и не узнаешь, каково это – ходить на лодке в море, – сказал он.

И я решился рискнуть.

Моторная лодка, высоко задрав нос, разрезала белоснежные шапки волн. Перед нами раскинулся безбрежный морской простор. Тяжелые изумрудные волны разбивались о борт. В какой-то момент я почувствовал себя оторванным от дерева листочком, который потерялся в бесконечной водной дали. Ветер поутих, и волны сгладились. Под оживленные беседы и шутки мы добрались до Мяодао – острова с храмом. У него удобное расположение – это гавань, укрытая от волн и ветров. Всю свою историю остров процветает. На нем стоит древний храм морского божества; здесь ее зовут Морской нимфой, а в Фуцзяни – Мацзу. Мацзу – это девушка по фамилии Линь. Когда-то она действительно жила на острове Мэйчжоу провинции Фуцзянь. У нее было доброе сердце, и она всегда помогала мореходам. После смерти Линь ее стали почитать как морское божество. В эпоху Сун[80] ее нарекли Госпожой Шуньци («Благоприятные [путешествия]»), в эпоху Юань[81] – Тянь Фэй («Богиня моря»), а в эпоху Цин – Тай Хоу («Императрица»). И простые люди, и высокопоставленные чиновники обращались к ней с просьбами о спокойствии и безопасности.

В правом крыле задней части храма есть выставка, на которой показаны модели самых разных кораблей всех эпох. В основном экспонаты подарены людьми, живущими на джонках и торгующими с них разными товарами. За павильоном находится специальная площадка, где можно делать подношения богам и взрывать петарды. Каждый раз перед выходом в море моряки поджигают здесь ленту петард, молятся божеству и обретают душевное спокойствие. Землю устилает слой из ошметков от петард толщиной в несколько чи.

Морское побережье Китая тянется до Юго-Восточной Азии, соединяет страну даже с Европой и Америкой, и в любом приморском местечке, где живут китайцы, обязательно найдется храм Мацзу. На острове Мяодао его построили возле горы, а над входом расположили красивую надпись: «Храм Сяньин». Говорят, что этот храм – чудотворный. По бокам от входа стоят два «охранника» – генералы Хэн и Ха. В центре двора находится большой якорь крейсера «Чжиюань» времен Ялуцзянского сражения[82]. И этот якорь, и сам корабль напоминают о слабости государства в то время, о горькой и печальной истории, которая тогда произошла. Проявление воли стоило кораблю и его команде жизни: в попытке протаранить вражеское судно крейсер ушел на дно вместе со своим противником. Спустя более полувека в память об этом событии здесь установили якорь. Его вес достигает одной тонны, высота – двух с половиной метров. Огромная скоба венчает мощное веретено. Морской ветер со свистом прорывается сквозь ворота. Пятна ржавчины и свисающая тяжелая цепь делают якорь похожим на тысячелетнее дерево. Я коснулся его рукой и всмотрелся вдаль за ворота: небо и вода были одного цвета, дымка тумана стлалась по бескрайней водной глади. Я представил, как выглядела эта акватория во время сражения. Пушечные орудия ведут шквальный огонь. Вода окрашена в красный. Корабли уносят с собой на дно невыразимую ненависть к врагу. Герои испускают последний вздох. Я перевел взгляд вглубь двора по другую сторону ворот. Генералы Хэн и Ха хранили невозмутимость; за ними сидело морское божество. В храме царила полная тишина. Генералы Хэн и Ха обычно охраняют ворота буддийских храмов – за могучую силу их поставили здесь на страже святого места. Якорь крейсера – наследие морского сражения. Это знак мужества и стойкости, его поместили сюда в угоду божеству. Люди обожествляют свои идеалы, связанные с морем, и приносят их в священное место. Храм – это книга, пронесенная с древности до наших дней, а море – ее чернила.

Чандао

От острова Мяодао наша лодка направилась в открытое море. Оно становилось беспокойнее. Сначала вода была гладкой, как зеркало, и бескрайней, как поле, но потом мы словно выехали из равнины и попали на холмистую местность. «Почва» под ногами ожила. Море стало похоже на широкий отрез зеленого шелка. Казалось, где-то в небе за один край его держал великан и встряхивал. По шелковой ткани одна за другой непрерывно бежали волны-складки. Нос лодки задрался еще выше, она с бешеной скоростью скользила по водяному шелку. Ликсон сказал, что если есть пена, то это просто волны, если нет – то это прилив. Мне стало страшно. Однажды в Бэйдайхэ я застал прилив: тогда даже военные корабли не решались выходить в море. Сейчас мы были в открытом море на маленькой моторной лодке. Остров Мяодао все отдалялся, прилив нарастал. Оживленные разговоры и шутки сменились тревожным молчанием. Руки крепко вцепились в борта. Лодка взбиралась на волны, как машина – на крутые холмы. Гребни волн еще выше подталкивали ее и без того высоко задранный нос. Мы уже не видели, куда она направляется. Нам было не по себе. Казалось, незримый великан сначала подбрасывал нашу лодку к самому небу, заставляя нас обмирать от ужаса, а потом без усилий ловил ее. Если он промахивался, судно падало на воду, и взрывались пена и пузыри. Корпус угрожающе дрожал, будто вот-вот развалится на части. Прилив набирал скорость, толкал нас вперед и тут же тянул обратно. Лодка двигалась неловко, как малыш, который только недавно научился ходить и постоянно спотыкается и падает. Так мелкий жучок ползет по изгибам смятого покрывала, которое встряхивает хозяйка, заправляя кровать. От тревоги и испуга мы совершенно растерялись. Я не знал, насколько здесь глубоко, что за шум раздается под лодкой, как далеко до берега и что заставляет воду подниматься. Больше всего я боялся, что невидимая ручища раздавит нашу лодку, как арахисовую скорлупку. Нигде больше нельзя так прочувствовать величие природы, как в море. Когда взбираешься на гору, то какой бы высокой и крутой она ни была, под ногами всегда есть опора. В любой момент можно остановиться и перевести дух. На вершине чувствуешь гордость за то, что сумел одолеть подъем. В море ты всегда игрушка в руках стихии. Только тут осознаешь всю ничтожность человека перед природой. Здесь вдруг понимаешь, что люди создают божеств для того, чтобы компенсировать свое бессилие.

Вот так море подкидывало нас, трясло, жарило и парило на своей сковороде примерно полчаса. Затем мы увидели небольшую гору – это была Лунчжуашань («Лапа дракона»). Ее утесы походили на архитектурный ансамбль. Из воды выступали многоярусные слои бурой породы – один в один чешуя на когтистых лапах дракона. На беспрестанно омываемых волнами и обдуваемых ветрами склонах не росло ни деревца, ни травинки. Огромные волны с грохотом разбивались о скалы. Внизу горы лежал камень, который рассекла пополам глубокая трещина. С приходом каждой волны она доверху заполнялась водой. Пена и водяная дымка окутывали гору, мешая хорошенько ее рассмотреть.

По словам Ликсона, в нижней части горы была пещера Инь-сянь, некогда служившая домом для восьми небожителей. В хорошую погоду на лодке можно зайти внутрь, но сегодня точно не получилось бы. Меня осенило: легенда о том, как восемь небожителей переплыли море, берет свое начало отсюда. В древности Мяодао назывался Шамэньдао, тогда на него ссылали преступников. Беглецы неизменно находили свою смерть на дне. Только однажды восемь заключенных смогли переплыть море и вернуться на материк. Люди сочли их небожителями, а из истории их бегства сложили легенду.

Сейчас мы плыли, покачиваясь на волнах. Гора небожителей то появлялась, то скрывалась в тумане, словно стояла на самом краю света. На море чувства обостряются. Когда море спокойно, чувствуешь себя небожителем. «Как велик этот водный простор! / Эта – в тысячи цинов вокруг – необъятная ширь!» Когда стихия бушует, крушит корабли и топит лодки, чувствуешь себя маленькой песчинкой. Небожитель ты или песчинка – зависит от настоящего момента. Когда ты сильнее природы – ты небожитель. Когда природа подчиняет тебя себе – ты песчинка. Сотни и тысячи лет люди ищут поддержки. Посмотрите, как много на побережье и рифах храмов морского божества и ванфуши[83].

Оставив Лунчжуашань позади, мы поплыли к рифу-«пагоде» Баотацзяо. Это отдельно стоящий в море рифовый камень высотой с шести-семиэтажное здание, который по форме напоминает пагоду. Море выточило в нем поперечные канавки. Аккуратную конструкцию из каменных слоев будто сложили руки человека. Основание «пагоды» сильно заужено. Издалека кажется, что тонкая ножка переломится при первом же порыве ветра, но вблизи основание оказывается очень прочным. Этот шедевр появился в результате противостояния воды и камня. Я смотрел на него и восхищался силой природы. Большинство творений, созданных водой из камня, которые я видел на материке, были в карстовых пещерах. Капли падают на камни, содержащийся в воде карбонат кальция застывает на них – так растут сталактиты со скоростью около 0,1 миллиметра в год. Пещеры постепенно заполняются каменными ростками, деревьями и даже башнями. Сегодня я увидел, как вода может использовать свое гибкое и мягкое тело в качестве напильника и ножа. День за днем, ночь за ночью она без устали трудилась над этой каменной скалой. Влага вытачивала рельеф, разделяла слои, гравировала узоры. Финальным штрихом она обточила основание «пагоды» больше, чем нужно, – это придало скале рискованности. Затем появилась верхушка для большей высоты. У подножия «пагоды» вода расчистила площадку, и теперь на нее могли высадиться те, кому посчастливится переплыть море. На этом работа не завершилась. Море стало тщательно создавать фон для своей «пагоды». На расстоянии в сотню с лишним метров тянулась горная впадина, соединяя скалы и укрываясь ими с обеих сторон. Между рифом-«пагодой» и скалой были разбросаны причудливые камни. Я прислонился к одному, с поперечным разломом, и сделал снимок на память. Муаровые узоры испещрили камни. Повсюду струились потоки воды. Ветер поднимал волны и плутал меж скал и ущелий, невыразимый, как путаные мысли. Один валун лежал под углом, и казалось, будто это сушится отрез только что выстиранного узелкового батика. На его красно-розовой нижней части проступали неясные извилистые линии. Они напоминали тонкие ветки ивы в лучах весеннего солнца. Между ними виднелись вкрапления черного: оттенки у них были теплыми, а линии – мягкими. «Снова ласточек крик, мы в разлуке еще один год»[84]. Ни одному художнику не под силу создать такую красоту. Море пишет свои картины совсем по-другому. Человек сначала делает набросок, потом слой за слоем добавляет краски. Море в момент, когда рушится небо и трескается земля, выплавляет на каменных заготовках точки, линии и цвета. Затем оно приправляет их солью волн, шлифует ветром и омывает, пока картина не будет готова. На самом деле работа над созерцаемой нами картиной продолжается. «Мона Лиза» провисит в Лувре веками и останется без изменений. На море через десятки и сотни лет уже не будет того, что мы видим сейчас. Камеры для высокоскоростной съемки способны фиксировать даже молниеносные движения спортсменов на соревнованиях. Может, в будущем изобретут камеру и для сверхмедленной съемки, тогда станет возможно запечатлеть процесс формирования таких пейзажей. Подобный фильм можно будет показывать в школах искусств на уроках совершенного «природного искусства».

После полудня мы приплыли в Цзючжанъя. Это часть морского побережья на острове Бэйчаншань. Название места переводится как «Утес в девять чжанов[85]», но на самом деле оно тянется больше чем на сотню чжанов. Спускаясь со скалы, ощущаешь энергию, с которой море и горы соединяются, складываются, как кусочки головоломки, и борются друг с другом. Мы прошли к берегу по южному склону и сделали полный круг, держась подножия горы. Справа море сливалось с небом. Волны поднимались в человеческий рост и мчались, как быстроногие скакуны по широкой степи. Они перекатывались, фыркали и ударяли где-то совсем близко. Слева высились холодные каменные стены. Они перемежались частоколом, заходили одна за другую, как клыки в волчьей пасти, и исключали любую возможность отступления. Волны, похоже, вознамерились расплющить нас о твердь скал. Мы искали путь среди узких расщелин. То, что находилось у нас под ногами, было сложно назвать дорогой – мы шли среди беспорядочно разбросанных каменных плит и высеченных в скале ступеней. Нам приходилось с большой осторожностью просчитывать каждый шаг. Опасность представляли и налетающие сбоку волны. Ликсон громко крикнул:

– Считай до трех! Раз, два, три! После третьей волны будет затишье, и тогда быстро проходим!

Мы сгибались в три погибели и двигались перебежками, как по линии вражеского огня. Иногда волны все-таки настигали нас и обдавали с головы до ног соленым душем. Как же хорошо после этого было добраться наконец до подножия и, задрав голову, ловить ртом падающую с неба сладкую росу. Оказывается, с вершины Цзючжанъя непрерывно капает вода. Она сладка ровно настолько, насколько горька морская влага. Она просачивается сквозь щели между камнями и летит жемчужинами с порванной нити бус. Капли преломляют лучи солнечного света и сверкают чудесными красками. Мы выискивали глазами наверху эти разноцветные кометы и ловили их ртом, смакуя. Глядя на утес снизу вверх, я остро ощутил величие этих гор. Они высились в синеве неба, задевали верхушками облака, упирались подножием в море, тянулись бесконечными изгибами, являли диковинные виды. На горах лежало немало огромных валунов. Они держались на волоске, словно покосившееся аварийное здание. Внизу рифовые камни были разбросаны по побережью, как отступающие солдаты разбитого войска. Посередине гору опоясывала полоса розоватой породы шириной в несколько метров. Она извивалась, повторяла изгибы горного рельефа, будто ветер трепал полоску, выпавшую из радуги и зацепившуюся за эти скалы. За спиной с шумом бились о берег волны, под ногами катился их прерывистый рокот. Чем мощнее скала, тем она опаснее. Я повернулся и вдохнул воздух, в котором перемешались горные и морские запахи. Насколько этот мир наполнен жизнью! На миг я растворился в нем и почувствовал себя наполовину божеством, наполовину человеком.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Лю Цзунъюань (773–819) – писатель и философ эпохи Тан, один из «Восьми классиков литературы эпох Тан и Сун». – Здесь и далее, если не указано иное, примечания переводчика.

Вернуться

2

Яо Най (1732–1815) – профессор классической филологии и ученый времен династии Цин, был одним из главных представителей Тунчэнской школы в литературе.

Вернуться

3

В оригинале допущена небольшая неточность: в этом примере вместо кошки должна быть обезьяна. Здесь имеется в виду теорема о бесконечных обезьянах, известная в различных формулировках. Ее идея заключается в том, что любое, даже самое редкое событие может рано или поздно случиться при бесконечном количестве времени и попыток. – Примеч. ред.

Вернуться

4

Су Ши (Су Дунпо; 1037–1101) – один из самых известных китайских поэтов, писатель, каллиграф, художник и государственный деятель, живший в эпоху Сун. Цитата из его поэмы «Красная скала» приводится в переводе И. Голубева; Чанцзян здесь – другое название реки Янцзы. – Примеч. ред.

Вернуться

5

Лю Хайсу (1896–1994) – китайский художник и учитель. В своем творчестве сочетал традиционные китайские методы живописи с европейскими методами (особенно с методами В. Ван Гога и П. Сезанна).

Вернуться

6

Ли Бо (701–762/763) – великий китайский поэт эпохи Тан.

Вернуться

7

Синь Цицзи (1140–1207) – государственный деятель, военный и поэт эпохи Южная Сун.

Вернуться

8

Ван Вэй (Мо Цзе; 699–759) – поэт, музыкант, художник, политик времен Тан.

Вернуться

9

Тао Юаньмин (365–427) – один из величайших китайских поэтов эпохи Шести династий, автор знаменитой утопии «Персиковый источник».

Вернуться

10

Тай-цзун (Ли Шиминь; 599–649) – китайский император из династии Тан, правил в 626–649 гг. – Примеч. ред.

Вернуться

11

Ду Му (803–852) – поэт поздней Тан. Здесь автор отсылает нас к его стихотворению «Поездка в горы» (перевод А. Сергеева).

Вернуться

12

Лу Ю (1125–1210) – чиновник и поэт эпохи Южная Сун. Здесь речь идет о стихотворении Лу Ю «Цветы сливы» (перевод А. Гитовича).

Вернуться

13

Цинь – первая китайская империя, созданная Цинь Шихуаном в 221 г. до н. э. и существовавшая до 206 г. до н. э. Хань – китайская империя, существовавшая с 206 г. до н. э. до 220 г. н. э. – Примеч. ред.

Вернуться

14

Ли – китайская миля; единица длины, равная 500 м.

Вернуться

15

Чжаньлутай – название смотровой площадки; иероглиф «чжань» означает «смотреть, наблюдать», а «лу» – княжество Лу, родину Конфуция.

Вернуться

16

Здесь автор цитирует произведение сунской поэтессы Ли Цинчжао (10841155) – стихотворение на мелодию «Юйцзяао» «Там, где слились воедино…» (перевод М. Басманова).

Вернуться

17

Чжуаньшу – медленное письмо; древнейший каллиграфический стиль, который возник в VIII–III вв. до н. э. Лишу – среднескоростное «официальное» письмо, протоустав; появился во второй половине III в. до н. э. – Примеч. ред.

Вернуться

18

У-ди (156 г. до н. э. – 87 г. до н. э.) – седьмой император китайской империи Западная Хань в 141-87 гг. до н. э. Время его правления считается одним из периодов процветания Китая. – Примеч. ред.

Вернуться

19

Китайские императоры правили под девизами, которыми называют и самих императоров, и периоды их царствования. Цяньлун – девиз правления Айсинь-гёро Хунли (1711–1799) – шестого императора из династии Цин. Правил в течение 59 лет, с 1736 по 1795 г. – Примеч. ред.

Вернуться

20

Ду Фу, стихотворение «Взирая на священную вершину» (перевод А. Гитовича).

Вернуться

21

Сюй Сянцянь (1901–1990) – один из десяти маршалов Народно-освободительной армии Китая, министр обороны КНР (1978–1981). – Примеч. ред.

Вернуться

22

Чэнь И (1901–1972) – маршал, государственный деятель, министр иностранных дел Китая в 1958–1972 гг.

Вернуться

23

Цинь Шихуанди (259–210 гг. до н. э.) – правитель государства Цинь, впоследствии первый император Китая. В 221 г. до н. э. объединил под своей властью китайские территории и создал централизованное государство, положив тем самым конец периоду Сражающихся царств. Династия Цинь, которую основал Цинь Шихуанди, была свергнута спустя четыре года после его смерти. – Примеч. ред.

Вернуться

24

Доуму – «матушка Ковша», даосское божество, также почитаемое буддистами. По легенде, она обитает в созвездии Большой Медведицы и ведает жизнью и смертью. – Примеч. ред.

Вернуться

25

Му – единица измерения земельных площадей в Китае, равная 0,067 га.

Вернуться

26

Северная Ци – одно из государств периода Южных и Северных династий, существовало в 550–577 гг. – Примеч. ред.

Вернуться

27

Фэнь – единица длины, равная 3,33 мм.

Вернуться

28

Гуаньинь – бодхисаттва милосердия, женская ипостась бодхисаттвы Авалокитешвары, чрезвычайно популярное в Китае божество. Ее имя дословно переводится как «Внимающая звукам [мира]».

Вернуться

29

Сюй Гу (1824–1896) – китайский художник и поэт эпохи Цин; одно время служил в армии, а позже стал монахом. – Примеч. ред.

Вернуться

30

Гохуа – стиль традиционной китайской живописи. Произведения гохуа выполняются тушью и минеральными красками на бумаге или шелке. – Примеч. ред.

Вернуться

31

Название «Утайшань» переводится как «Пять помостов».

Вернуться

32

Мин-ди (Лю Чжуан; 28–75) – второй император Восточной Хань в 57–75 гг. – Примеч. ред.

Вернуться

33

Тан – китайская империя, существовавшая в 618–907 гг. – Примеч. ред.

Вернуться

34

Цин – последняя империя в Китае. Маньчжурская династия Цин правила Китаем с 1644 г. до своего падения в 1912 г. – Примеч. ред.

Вернуться

35

Голубой цвет храмов указывает на китайский буддизм, желтый – на тибетский. – Примеч. ред.

Вернуться

36

Манджушри – один из главных бодхисаттв, воплощает высшую мудрость. – Примеч. ред.

Вернуться

37

Деревянная доска для отбивания ритма во время прочтения молитв. Часто выполняется в форме рыбы или краба. – Примеч. ред.

Вернуться

38

Имеется в виду дуйлянь — парная каллиграфическая надпись, состоящая из двух частей. Дуйляни часто создают к праздникам как поздравление или напутствие и вывешивают слева и справа от двери. Такие надписи часто выполняются на красной бумаге.

Вернуться

39

Кашая – традиционное одеяние буддийских монахов, чаще всего оранжевого или коричневого цвета.

Вернуться

40

Юань – денежная единица КНР. – Примеч. ред.

Вернуться

41

Мин – китайская империя, существовавшая в 1368–1644 гг.

Вернуться

42

Цзинь – единица массы, равная 500 г.

Вернуться

43

Цзяо – китайская денежная единица, равная 0,1 юаня. – Примеч. ред.

Вернуться

44

Чи – китайский фут; единица длины, равная 1/3 м.

Вернуться

45

Тайгун Ван Люйшан – генерал, военный советник при Вэнь-ване и У-ване из династии Чжоу. Принято считать, что Тайгун Ван Люйшан написал трактат «Шесть военных стратегий» и создал военную науку в Китае. – Примеч. ред.

Вернуться

46

Чжу Цзыцин (1898–1948) – китайский поэт и литературовед.

Вернуться

47

Сюй Чжимо, стихотворение «Посвящение японской девушке» (здесь и далее, кроме особо отмеченных случаев, перевод В. Жилкобаевой).

Вернуться

48

Ся Мяньцзунь (Ся Ши; 1886–1946) – писатель, поэт и преподаватель. Учился в Японии, переводил современные японские романы на китайский язык, писал стихи и эссе. – Примеч. ред.

Вернуться

49

«Книга перемен» («И цзин») – древнекитайский философский канон, входящий в конфуцианское «Пятикнижие». – Примеч. ред.

Вернуться

50

Синь Цицзи, стихотворение «В годы юные, помнится, было мне жаль.» (перевод М. Басманова).

Вернуться

51

Лу Ю, стихотворение «Завещаю сыновьям» (перевод И. Голубева).

Вернуться

52

Чжу Си (1130–1200) – китайский философ, ученый и литератор. Комментировал канонические конфуцианские тексты, был одним из главных представителей неоконфуцианства. – Примеч. ред.

Вернуться

53

Ци Цзигуан (1528–1588) – военачальник эпохи Мин. – Примеч. ред.

Вернуться

54

Чжу Ди (1360–1424) – третий император из династии Мин в 1402–1424 гг. С 1403 г. правил под девизом Юнлэ. – Примеч. ред.

Вернуться

55

Правобережье реки Янцзы.

Вернуться

56

Чжэнь-у, или Сюань-у – один из высших богов даосского пантеона, которого почитали как могущественного владыку Севера, способного управлять стихиями. – Примеч. ред.

Вернуться

57

Ихэюань («Парк Безмятежного спокойствия») – Летний дворец, резиденция цинских императоров, расположена на северо-западе Пекина. – Примеч. ред.

Вернуться

58

Бо И и Шу Ци – сыновья правителя государства Гучжу, по преданиям, жившие в конце эпохи Инь. Каждый из братьев отказался от престола в пользу другого, а затем они вместе отправились служить в царство Чжоу, к Вэнь-вану. Вскоре Вэнь-ван умер, а его наследник У-ван окончательно разгромил царство Инь. Братья в знак протеста ушли в горы, где и погибли, отказавшись принимать любую пищу из Чжоу. В китайской культуре Бо И и Шу Ци почитают за человеколюбие, добродетель и преданность. – Примеч. ред.

Вернуться

59

Цзе Цзытуй (Цзе Чжитуй, VII в. до н. э.) был сторонником Цзи Чунъэра – Вэнь-гуна, будущего правителя удельного княжества Цзинь – и сопровождал его в изгнании, длившемся девятнадцать лет. Вернувшись на родину и вступив на престол, Вэнь-гун наградил преданных ему соратников, но забыл о Цзе Цзытуе. Когда же оскорбленный Цзе Цзытуй скрылся на горе Мяньшань, князь попытался вернуть его на службу, но безуспешно. В конце концов Вэнь-гун приказал поджечь лес на горе, надеясь таким образом заставить Цзе Цзытуя покинуть свое убежище. Однако Цзе Цзытуй остался там и погиб в пожаре вместе со своей матерью. По легенде, раскаявшийся Вэнь-гун на три дня запретил подданным пользоваться огнем, отсюда возник Праздник холодной пищи – предшественник праздника поминовения усопших Цинмин. – Примеч. ред.

Вернуться

60

Тофу – соевый творог.

Вернуться

61

Название «Луяшань» переводится как «Тростниковая гора».

Вернуться

62

Су Дунпо, стихотворение «Стихами восхваляю сливу мэй; бамбук, у которого одна ветка наклонилась наружу, – еще прекраснее».

Вернуться

63

Цинь, или гуцинь – традиционный для Китая семиструнный музыкальный инструмент, одна из разновидностей древней цитры. Во время исполнения музыкант располагает гуцинь перед собой горизонтально и извлекает звук щипком. – Примеч. ред.

Вернуться

64

Чжу Хуэй, стихотворение «Путешествуя в Нянцзыгуань».

Вернуться

65

Су Дунпо, стихотворение «Надпись на стене храма Силинь».

Вернуться

66

Сюй Сякэ (1586–1641) – путешественник и исследователь. Изучая природу и географию Китая, побывал во многих уголках страны. На основе своих изысканий он создал «Записки о путешествиях», которые способствовали развитию китайской географии и картографии. – Примеч. ред.

Вернуться

67

Автор цитирует стихотворение «Дворец Тэнвана» Ван Бо (649–676), поэта эпохи Тан.

Вернуться

68

Фэнь – денежная единица, равная 0,01 юаня.

Вернуться

69

Ли Цинчжао, стихотворение на мелодию «Улинчунь» «Стих ветер наконец-то…» (перевод М. Басманова).

Вернуться

70

Первый иероглиф «у» в названии озера Улянсухай означает «черный».

Вернуться

71

Линь Дайюй – болезненная героиня классического китайского романа «Сон в красном тереме».

Вернуться

72

Ду Му, стихотворение «Причалил к берегу Циньхуайхэ» (перевод Б. Мещерякова).

Вернуться

73

Лицзян – река в Гуанси-Чжуанском автономном районе Китая, одна из самых живописных в стране.

Вернуться

74

Су Дунпо, поэма «Красная скала» (перевод. И. Голубева).

Вернуться

75

Цао Цао (155–220) – китайский военачальник, государственный деятель и поэт эпохи Хань. – Примеч. ред.

Вернуться

76

Цао Цао, цикл «Пройду через Восточные, Западные ворота», стихотворение «Смотрю на лазурное море» (перевод М. Кравцовой).

Вернуться

77

Чжан Жосюй (660–720) – поэт эпохи Тан. Автор цитирует его стихотворение «Цветы в лунную ночь на берегу весенней реки». – Примеч. ред.

Вернуться

78

Ян-гуйфэй (Ян Юйхуань; 719–756) – одна из «Четырех великих красавиц Китая», высшая наложница и возлюбленная танского императора Сюань-цзуна (685–762), который правил в 712–756 гг. – Примеч. ред.

Вернуться

79

Великий Юй – мифический правитель, усмиривший потоп, основатель легендарной первой китайской династии Ся (конец III – середина II тыс. до н. э.).

Вернуться

80

Сун – китайская империя в 960-1279 гг.

Вернуться

81

Юань – империя, существовавшая в Китае с 1271 по 1368 г.

Вернуться

82

Ялуцзянское сражение, или битва на реке Ялу – главное морское сражение Японо-китайской войны 1894–1895 гг., произошло 17 сентября 1894 г. В результате сражения японский флот отступил, однако Бэйянская эскадра Китая понесла большие потери.

Вернуться

83

Ванфуши – камни, имеющие форму стоящего человека; по преданию – окаменевшие от долгого ожидания жены моряков.

Вернуться

84

Цитата Чжоу Эньлая (1898–1976), известного государственного деятеля и первого главы Госсовета КНР.

Вернуться

85

Чжан – китайская сажень; единица длины, равная 3,33 м.

Вернуться