Сергей Шаповалов
Под знамением Бога Грозы. Книга вторая. Месть Богов

Часть третья
Кровь за власть

1

…Передо мной не вставай!

Стала душа моя злою.

Мертвых я видел своими глазами

На Темной Земле,

Праху подобны они…

«Из песни об Улликумме».

Суппилулиума решительным движением откинул тяжелую занавесь, скрывавшую вход в покои Фыракдыне. Уже наступила глубокая ночь, и прекрасная таваннанна готовилась ко сну. Небольшую, но богато убранную спальню наполнял завораживающий тонкий аромат благовоний. Серебряные лампадки с тоненькими язычками желтого мерцающего пламени бросали мягкий свет на стены, обтянутые нежно-розовой тканью. Посреди спальни раскинулось просторное мягкое ложе, украшенное золоченой резьбой. Постель скрывал роскошный балдахин из тонкого ассирийского льна спокойного голубого цвета. В одном из углов покоев находилась небольшая золотая истанана: черный куб базальта, на котором стоял лев, вырезанный из голубого мрамора. На спину льва опиралась ногами грозная богиня Сауска. Черты лица и тела правдоподобно сотворил великий мастер из серебра и украсил драгоценными камнями. В другом углу располагался низенький туалетный столик со множеством глиняных флакончиков, маленьких серебряных баночек, золотых гребешков, туалетных ложечек и других прелестных мелочей, необходимых красивой женщине.

Перед столиком на деревянном стульчике с небольшой спинкой сидела сама Фыракдыне. Две девочки-невольницы готовили правительницу ко сну. Таваннанну уже облачили в тонкую ночную хубику с широкими рукавами до локтей. Одна из невольниц расчесывала черные жесткие волосы, плащом укрывавшие плечи и спину правительницы. Широкий гребень из электрона исчезал вместе с кистью в густом водопаде волос. Другая невольница держала зеркальце из полированного серебра с затейливым узором по ободку.

Заметив вошедшего Суппилулиуму, правительница невольно вздрогнула и подала знак прислужницам. Те накинули на плечи таваннанне красную шерстяную андули и, склонившись до земли, попятились из спальни.

– Мог бы предупредить перед приходом. Скоро полночь, – упрекнула его таваннанна, слегка покраснев.

Суппилулиума промолчал. По его мрачному лицу и гневному сверлящему взгляду, Фыракдыне поняла, что лабарна пришел не для выполнения супружеских обязанностей, а для тяжелого неприятного разговора.

Таваннанна покорно ждала, когда лабарна начнет. Суппилулиума же продолжал безмолвно жечь ее взглядом. Наконец Фыракдыне не выдержала и воскликнула:

– В чем ты меня хочешь обвинить? Я в заговоре не участвовала. Наоборот, предупредила тебя перед походом на Митанни, что среди твоих слуг – предатель. Хоть Иссихасса и является мне родственником, однако, никаких тайных дел я с ним не вела. Все мои мешеди взошли на стены и готовы были погибнуть, защищая тебя.

– Я знаю. Если б ты участвовала в заговоре, я бы давно приказал тебя схватить и посадить в темницу, – наконец пробурчал лабарна. – Меня волнует другое: Иссихасса пришел с войсками свергнуть меня и не побоялся гнева Богов. Когда я попытался его укорить, он напомнил мне о лабарне Арнуванде, о моем брате. Обвинил меня в том, что я подослал убийцу. Это – ложь. Фазарука хотел пробраться в покои Арнуванды и прикончить правителя, но я не разрешил. Мало того, я собирался покинуть Хатти, дабы не мешать брату управлять страной.

– Я верю тебе, – голос таваннанны прозвучал глухо.

– Но не это главное, – продолжал Суппилулиума. – Почему Иссихасса, в связи с самоубийством лабарны Арнуванды, вспомнил тебя?

Фыракдыне побледнела и плотно сжала губы. Она дрожащей рукой взяла со столика серебряное зеркальце, затем со злостью швырнула его на место и раздраженно произнесла:

– Ты же знаешь, и все знают, что Арнуванда покончил с собой. Сколько грязи намешали вокруг его смерти! Зачем вновь все ворошить?

– Эта грязь попала на нас, а я хочу быть чистым перед Богами. – Суппилулиума пристально посмотрел таваннанне в глаза и осторожно спросил: – Нас никто не слышит?

– На страже стоят лувийцы. Говори на древнем хаттском. Они плохо понимают этот язык.

– Тогда я поделюсь своими сомнениями, – уверенней и тверже продолжил лабарна. – Я прекрасно знал брата. Ты тоже прекрасно помнишь все его слабости. Могу сказать с уверенностью: Арнуванда не мог убить себя, да еще таким образом. Он был труслив и малодушен. Я бы еще как-то поверил, что он смог бы пересилить себя и выпить чашу отравленного вина, на крайний случай – вскрыть вены. Но воткнуть кинжал в сердце собственной рукой – сомневаюсь! Ему не хватило бы духа. Уверен – его убили! И сделал это кто-то из окружения лабарны. Но к нынешнему времени из тех вельмож мало кто остался в живых.

Таваннанна резко встала. Лицо ее совсем обескровилось и вытянулось. Глаза испугано блестели.

– Что ты хочешь этим сказать? – выдавила она из себя, сжимая кулачки.

Суппилулиума схватил ее за плечи, грубо усадил обратно на стульчик и прямо в лицо произнес:

– Я по твоим глазам вижу: тебе известно, как погиб правитель. Ты первая обнаружила лабарну мертвым. И еще одно странное обстоятельство: он зарезал себя почему-то в твоей спальне.

Глаза Фыракдыне становились все шире. Лицо сделалось похожим на кусок мрамора. Но она вдруг воскликнула властным голосом:

– Убери руки!

Суппилулиума невольно отпрянул. Сам не сознавая, он подчинялся этой властной женщине, где за красивой внешностью пряталась огромная сила воли и хладнокровие. Фыракдыне не страшен никто. Даже при виде Ярри, ее сердце не дрогнет.

– Тебя мучает совесть? – тихо, но очень твердо произнесла она. Встала и повернулась спиной к лабарне, чтобы он не заметил злости на ее лица. – Твоя совесть чиста. Ты боишься, что будешь держать ответ перед Богами за смерть Арнуванды? Но Боги-то знают истинного убийцу. Так чего ж ты мучаешься? Зачем врываешься ко мне среди ночи, шумишь. Неужели думаешь, что панкус поверит словам предателя Иссихассы?

– Я хочу знать правду, – настойчиво требовал лабарна. – Я невиновен, но неизвестность гнетет меня и не дает спокойно спать.

Таваннанна повернулась к нему всем телом. На ее бледном лице сверкали глаза пантеры, загнанной в угол. Она решительно сказала:

– Ну, знай же правду! Хоть я не уверенна, что, познав ее, ты сможешь спокойно уснуть. Пусть волосы твои поседеют. – Она вся напряглась и, чеканя каждое слово, произнесла: – Лабарну Арнуванду убила я!

– Что? – лицо лабарны перекосилось от ужаса. Словно через какую-то завесу прозвучали эти четыре слова. Его мозг отказывался принять смысл услышанного.

– Да, я, таваннанна Фыракдыне, великая правительница Хатти, твоя старшая жена и мать твоих детей.

– Нет! О, Боги! – воскликнул Суппилулиума и грохнул кулаком по туалетному столику. Заколки, броши, баночки – все посыпалось на пол.

Тут же в спальне появились два здоровенных лувийских охранника, привлеченные шумом. Но, увидев, что все в порядке, и их помощь не требуется, моментально исчезли.

Лабарна отсутствующим взглядом смотрел на упавшие баночки и разлитые по полу ароматные масла. Его взгляд медленно переместился на лицо таваннанны. Как бы удивляясь, он спросил:

– Тебе все это время не было страшно? Ведь ты пошла против воли Богов. Нарушила священный закон Телепину. Совершила страшный, тяжелый грех. – Суппилулиума сел на стульчик и сжал руками виски.

– У тебя дурная привычка: когда злишься, все время стучишь кулаком по столу, – ровным голосом упрекнула его Татухепа. Ее лицо приобретало нормальный цвет. – Ну, как? Тебе стало легче от моего признания? Вспомни то время. Ты сам кричал на Большом Собрании, что Арнуванда проклят Богами. Еще пару лет его правления, и от Хатти осталось бы несколько городов подвластных Митанни. Я бы стала рабыней и мыла ноги какому-нибудь ассирийскому тамкару. – Она подошла к изголовью ложи и достала откуда-то из потайного места кувшин с вином. Не соблюдая никаких приличий, великая таваннанна приложилась прямо к узкому горлышку. Отпив несколько крупных глотков, она продолжала: – Да, я его зарезала, и рука моя не дрогнула, а душа не испытывает угрызения совести. Это говорит о том, что руку мою направили богини Истустая и Папия, прядущие в подземном мире нить жизни лабарны. А совесть мою охраняет Богиня Солнца Вурусему и святая мать Сауска.

– Что ты такое несешь? По закону, я обязан отдать тебя на высший суд панкуса. Панкус должен осудить тебя на смерть, – удрученно произнес Суппилулиума.

– Только попробуй! – прошипела Татухепа, превратившись в тигрицу, готовую прыгнуть и разорвать обидчика на куски. – Я тут же объявлю панкусу, что убила Арнуванду по твоему уговору. А, впрочем, – Она мгновенно расслабилась и пожала плечами. – Никто не сможет доказать мою вину. Разве только Иссихасса.

– Опять Иссихасса! – прорычал Суппилулиума, сжимая руки в кулаки. – Расскажи все. Я должен знать!

– Хорошо. Я расскажу. А ты потом решай: осуждать меня или простить. Запомни: я не говорю: казнить или помиловать, потому что Арнуванда воистину был проклят Богами, и его кровь не запачкала мои руки. На его совести много грязных убийств. Он и тебя собирался прикончить, если б Фазарука не перерубил хребет одноглазому старику там, в подземелье Цапланды.

Суппилулиума содрогнулся, вспомнив сырое подземелье Цапланды и сгорбленного одноглазого старика с кинжалом в руках. Фыракдыне еще глотнула вина и поставила кувшин на стол.

– Мне исполнилось пятнадцать, когда я стала женой лабарны Арнуванды, хотя перед Богами, меня обещали совсем другому. Мой суженый служил телепурием в городе Арина. Мы должны были через год произнести клятву в верности перед истаннаной Богини Солнца. Но однажды, во время праздника Пуруллия, где я участвовала в танцах жриц Богини Сауски, Арнуванда приметил меня. Я так понравилась лабарне, что он решительно наплевал на гнев Богов и совершил ужасную подлость. Ты помнишь эту историю? Телепурий выпил много вина, пошел ночью проверять посты на крепостной стене и случайно свалился вниз. Глупее ничего нельзя придумать.

– А кто был отцом этого юноши? – поинтересовался Суппилулиума.

– Жезлоносец Хухулилла. Теперь ты понимаешь, почему жезлоносец защищал тебя в Цапланде, не испугавшись гнева Арнуванды, а после привел в Хаттусу войско Вурусему. – Суппилулиума кивнул. – После гибели жениха, я не долго носила траур. Вскоре меня отдали в жены лабарне. Я ничего к нему не чувствовала, кроме отвращения. Но, став супругой лабарны, я невольно оказалась возле государственных дел. Не знаю зачем, но Арнуванда частенько приглашал меня на собрание панкуса. Наверное, хотел показать всем, какая у него красивая жена. Правителем же он был бездарный. Многие телепурии потянулись ко мне с просьбами и жалобами. Хотели, чтобы я повлияла на некоторые решения лабарны. Вскоре я с ужасом поняла, что Хатти делает последние вздохи. Города плохо защищены. Землепашцы страдают от поборов. Во многих землях голод и разорение. На границах неспокойно. Правитель, тем временем, заключал какие-то нелепые договоры с Митанни и Арцавой, тем самым, приближая гибель государства. Закатывал пиры и веселые охоты. Сановники все чаще приходили ко мне и умоляли хоть как-то повлиять на правителя. Казна пуста. Соседи дерзко разоряют города и переманивают землепашцев. В войске все чаще случаи неповиновения и дезертирства. А чем я могла помочь?

Не в силах дольше выслушивать жалобы, я попросила отпустить меня в Цапланду к Таваннанне Никламати. Арнуванда возмущался, покричал, но все же разрешил. Как раз через неделю нагрянули каскийцы. Правитель Великой Хатти – жалкий трус – сбежал, оставив на сожжение священную столицу. Я пришла в отчаяние. Чего же дальше ждать? Если враг сжег Хаттусу, то вскоре вся земля Хатти запылает. Хоть я и хурритка чистых кровей, но мои предки еще при Великом Лабарне служили в Хаттусе и в Арине, ходили в походы вместе с победоносным Мурсили, когда пал Вавилон к его ногам. Мой отец командовал войском Бога Зерна при лабарне Тудхалии и погиб под Удой, защищая город.

Я безумно люблю Великую Хатти и не могла поверить, что скоро на месте цветущих долин будет степи, поросшие сорной травой; вместо могущественных городов останутся жалкие поселения полудиких скотоводов. Со всех сторон будут приходить враги набирать рабов, как тягловую скотину из стада. Самое ужасное, что никто из близкого окружения лабарны не разделял мои опасения. Все, как один, старались быть глухими и слепыми. Отчаявшись, я начала бредить о том, как бы самой захватить власть и спасти хоть какую-то часть от бывшей огромной державы, хоть несколько городов. Но вокруг я не видела ни одного воина, способного набраться смелости и поддержать меня в дерзком замысле, а возможно и в заговоре. Видела только трусов и льстецов. А враг тем временем безнаказанно опустошал земли. Великая Хатти умирала.

И вдруг, все заговорили о Суппилулиуме. Будто огненный меч Бога Солнца прорезал свинцовые тучи. Нас оповещали обо всех победах дерзкого юного полководца. Мне стало понятно, что наши стремления совпадают, только ты уже действуешь, а я бессильна что-либо предпринять. Иссихасса, упросив старую таваннанну отдать ему мешедей, ушел к тебе на подмогу. Я хотела идти с ним, все равно кем, хоть лучником, хоть помогать лекарям. Но Никламати, со слезами на глазах просила остаться возле нее в Цапланде.

Наконец объявился Арнуванда. После разгрома Каски и Арцавы, у него, наконец, хватило смелости спуститься с Бычьих гор. Осознавая свой позор, он ходил злой, ни с кем не разговаривал. Когда же узнал, что ты взялся за восстановление Хаттусы, его чуть не хватил удар. Телепурии отдаленных земель перестали ему подчиняться. А глава Верхней Страны, Хемиша прогнал посланников, да еще пригрозил вырезать им печень, если они еще заявятся. Запершись с преданными сановниками в тайной комнате, он строил планы, как тебя скорее извести. Они решили вызвать тебя на Большое Собрание, обвинить в нарушении закона Телепину, затем казнить. В крайнем случае, если панкус воспротивится, подослать убийцу. Я поняла, что это конец не только для тебя, но и для всей Хатти. Тогда я решила настроить против Арнуванды некоторых сановников, которые еще сохранили разум и не потеряли совесть. Да, это я подговорила жезлоносца Хухулилллу поддержать тебя. Каков ты был на Большом Собрании! Я глаза не могла оторвать. Но эти трусливые шакалы по прозвищу «Великий род» сидели и молчали. Только Хухулилла что-то мямлил в твое оправдание. Потом тебя вместе с Цулой увели в подземелье. Я ушла с Большого Собрания, посмеявшись над панкусом. Арнуванда не особо на меня злился. Ему было важно то, что с тобой покончено. Я пыталась хоть что-нибудь придумать, чтобы вытащить тебя из подземелья. Хотела с мешедями прорваться в темницу и освободить. Фазарука оказался проворнее.

Арнуванда пришел в бешенство, когда узнал о твоем побеге и раздавал пощечины направо и налево. Когда же нашли в темнице окоченевшее тело одноглазого, лабарна потерял сознание и долго не мог придти в чувства.

Арнуванда в бешенстве решил наказать всех бунтарей и потребовал готовить войска для похода на Хаттусу. Я поняла, что может произойти кровопролитие, после которого некому будет защищать даже Цапланду. Решила любой ценой предотвратить очередную глупость Арнуванды. Мне удалось поговорить наедине с Хухулиллой. Он и без того впал в немилость у лабарны. А тут я ему сказала, что он не будет стоить и кусочка женской хасгалы, если не уведет войско Вурусему в Хаттусу. Он колебался, но я крикнула ему в лицо, чтобы он вспомнил убитого сына. Я сказала: если он не сможет этого сделать, то пусть прыгнет с башни и расколет себе голову о камни, но не позорит память сына. Хухулилла смог переманить на твою сторону войско Вурусему.

Если б ты видел, что произошло с лабарной, когда он узнал об измене. Он орал и топал ногами. Все разбегались и прятались, лишь бы не попасть под горячую руку. Арнуванда не знал, на ком сорвать злость. Его гнев дошел и до меня. Он припомнил все: как я оскорбила панкус, как смеялась над ним, как смотрела восхищенно на тебя, когда ты обвинил его в предательстве… Сначала меня забавлял его истерический визг. Я никогда не боялась этого дурачка. Вскоре он начал мне надоедать. Еще через некоторое время – злить. Этот болван распалялся все больше и больше. В конце концов, обнаглел и ударил меня по лицу. – Таваннанна перевела дыхание. – Мой род идет от знатных вольных хурритов. Никто безнаказанно не смеет бить человека из нашего рода по лицу, словно жалкого раба, будь то даже сам лабарна. В голове у меня затуманилось. Я сама не поняла, как все произошло. Как будто это был кто-то другой, я же стояла и наблюдала со стороны.

У меня всегда с собой тонкий ахеявский кинжал. Он мгновенно оказался в руке. Арнуванда мучился недолго. Даже ничего не успел понять. Клинок проткнул сердце. На мой крик сбежалась стража. Я же притворилась, будто падаю в обморок. Все осталось бы тайной. Тогда я растерялась, и мой кинжал остался торчать в груди Арнуванды. Вскоре приехал ты с Иссихассой. Хитрый Иссихасса вынул клинок из тела лабарны и спрятал. Он прекрасно знал, кому принадлежит кинжал.

– Иссихасса знал? – удивился Суппилулиума.

–Да. Но ты не думай, в заговоре с ним я не участвовала. Он даже не пискнул ни разу про кинжал. Хитрец принялся строить тайные планы, и так умело скрывал все, что даже я не могла ничего прознать о заговоре. Возможно, если бы до меня каким-то образом дошли бы слухи о предательстве Иссихассы, он попытался бы меня шантажировать, напомнив о злополучном кинжале.

– Где же теперь нож? – поинтересовался Суппилулиума.

– Его носит одна из твоих жен – дочь Иссихассы. Он подарил кинжал ей, надеясь, что я затрепещу, увидев проклятое оружие, и соглашусь на все, лишь бы тайна смерти Арнуванды не была раскрыта. Он ошибся.

Наступило гнетущее молчание. Фыракдыне стояла и бессмысленно глядела на оранжевое пламя светильника. Ее тело приняло гордую и независимую позу. Суппилулиума уставился в пол, переваривая услышанное. Нисколько не легче стало на душе. Лабарна поднял голову и спокойно сказал:

– Прости. Я был груб. Ты очень много сделала для меня и для страны.

– Пустяки, – устало ответила Фыракдыне. – Надо же было кому-то это сделать. Боги выбрали меня.

– Никто не узнает о настоящей смерти лабарны Арнуванды. Я возьму твой грех на себя.

– Зачем? Правитель не должен быть грешен, иначе гнев Богов падет на всю страну. – Таваннанна глубоко вздохнула. – Ты узнал, что хотел, теперь можешь идти и спать спокойно. Твоя совесть чиста. Мне же надо остаться одной и поговорить с Богами.

Суппилулиума тяжело поднялся, собираясь направиться к выходу. Но тут таваннанна бросилась к нему, упала на колени и, обхватив его ноги, судорожно зарыдала. Суппилулиума нагнулся и поднял ее легкое тело. Фыракдыне всхлипывала. Ее лицо было мокрое от слез. При всем самообладании и воинственности, она оставалась слабой женщиной, которую нужно защищать. Ее припухшие губы, как у обиженного ребенка, сквозь всхлипывания шептали:

– Не уходи. Мне страшно. Я не смогу уснуть. Я боюсь его мести. Он придет во сне, и будет мучить меня. Мать Сауска не сможет защитить меня.

Суппилулиума растерялся. Он совершенно не умел утешать детей, а тем более женщину, которая вдруг из грозной львицы превратилась в пугливую лань. Он, как можно мягче произнес:

– Я не уйду. Останусь с тобой. Ярри не посмеет приблизиться к твоему ложу.

***

Большое Собрание началось поздно вечером. Сановники, пришедшие в халентуву, разделились на две группы. Одна, более многочисленная состояла из верных слуг Суппилулиумы. Они гордо держали головы, словно победители. Другая часть панкуса состояла из слуг Иссихассы. Приспешники опального жезлоносца напоминали затравленных лисиц. В душе они проклинали Иссихассу, и готовы были упасть к ногам Суппилулиумы и молить о пощаде. Их можно было понять: сановники понятия не имели о подлом заговоре. Но кому теперь докажешь? Иссихасса удрал и оставил их в глупом положении. Теперь они искали любой путь к спасению. Пусть, даже, их выгонят из халентувы, отнимут все земли с полями, садами и лесами, лишь бы только кара не коснулась их жизни и жизни их детей. Воздух в зале накалился, словно перед грозой. Косые взгляды сверкали, словно искры из-под кресала, готовые разжечь огонь.

Вошел лабарна в сопровождении мешедей и горцев. Члены Великого Рода склонили головы. Верные слуги лабарны сделали это уверенно и с достоинством; бывшие приспешники Иссихассы – медленно и боязливо. Следом за лабарной вошла таваннанна. Суппилулиума сел на трон. Следом на свой трон грациозно опустилась таваннанна.

Суппилулиума обратил в зал усталое лицо с синими кругами у глаз. Его тяжелый испытывающий взгляд прощупывал строй вельмож, заставляя краснеть и бледнеть каждого. Твердым спокойным голосом лабарна обратился к присутствующим:

– Великие мужи Хатти. Вы являетесь опорой государства. От вас зависит состояние торговли, армии, политики и вообще жизни и благополучия страны. Но если опору начинает точить червь зависти и жадности, то здание неминуемо рухнет, придавив обломками всех, не разбирая на правых и виноватых. Я не хочу в чем-то обвинять вас или оправдывать себя. Да, я слишком горд и самонадеян. Но разве я пекусь о собственном благе? Для меня важнейшая цель в жизни – возродить Великую Хатти, какова она была при божественном Лабарне или при победоносном Мурсили. Объясните мне: неужели я поступаю неправильно?

– Ты всегда поступаешь правильно! – единогласно ответил панкус.

– Может, что-то делал не так, совершал грубые ошибки, кому-то из вас нанес смертельную обиду? Или мое правление тяжким бременем легло на плечи народа, и я не достоин после смерти стать Богом? Припомните все хорошенько.

– Мы довольны тобой! – единодушно возвещал панкус.

– Может быть, кто-нибудь обвинит меня в смерти лабарны Арнуванды? – холодно сверкнул глазами Суппилулиума.

– Никто не посмеет! – единодушно отвечали сановники.

– Почему же тогда меня предал человек, которому я доверял больше всего? – взорвался Суппилулиума, вновь обводя всех тяжелым взглядом. – У него было все: серебро, земли, невольники, огромные поместья. Может быть, еще кто-нибудь жаждет власти? Мало кому-то золота и серебра достается? Кто-то из вас голодает? Ходит в рванье? Или мечтает стать Богом?

– Солнце наше, – воскликнул один из сановников, – не вини всех. Предатели – это сторонники Иссихассы. Вон они в углу жмутся. Их всех надо схватить и отправить в темницу!

– Кто это сторонник? – закричал один из вельмож в углу. – Хочешь сказать, что мы предали лабарну? Чтоб у тебя язык отсох! Ты сам брал у Иссихассы серебро на постройку своего дома. Я видел собственными глазами и слышал собственными ушами.

– Ложь! – завопил первый, густо покраснев. – Ты хочешь очиститься от грязи, вытирая руки о другого.

– Их надо судить по древнему закону! – вскрикнул еще один вельможа из сторонников лабарны. – Пусть предателей бросят в воды Марассантии. Боги решат их судьбу. Если они выплывут, то судить их и казнить; если потонут, то снять с них вину.

– Тебя самого надо бросить с башни, – раздался возглас с другого конца зала. – Если не разобьешься, то казнить. Может напомнить, как ты помог Иссихассе купить подешевле аппантес для строительства крепостных стен? После этой сделки ты стал носить в ассирийские одежды.

В зале поднялся дикий шум. Все разделились на две кучи и кричали, надрывая глотки. Обвиняли друг друга в страшных изменах. Пламя факелов бешено плясало. Телохранители напряглись и внимательно следили за беснующимися ораторами, в случаи чего, могли и остудить палками по хребту. Горцы схватились за кинжалы. А все вельможи продолжали кричать, размахивая руками и брызгая слюной.

– Тихо! – перекрыл гвалт громкий властный голос лабарны. Все тут же смолкли. Наступила, непривычная для уха, тишина. Даже было слышно потрескивание пламени, да учащенное дыхание самых ярых крикунов.

– Что вы разорались, словно грязные торговцы из-за сикеля меди, – укорил их лабарна. – Вы же панкус, Великий Род Хатти. Что подумают о вас души предков? Что скажут потомки? Вы, как голодные шакалы, готовы перегрызть друг другу горло, лишь бы самим выжить. Где ваше единство Великого Рода? С меня одного Иссихассы довольно.

Все пристыжено опустили глаза.

Суппилулиума приказал позвать кантикини Танри. Вошел младший брат Хемиши в желтой жреческой одежде со стопкой глиняных табличек в руках.

– Что изволит услышать великий правитель? – спросил Танри, склонив голову.

– Прочти-ка нам, что написал великий лабарна Хатусили более двухсот лет назад, – попросил Суппилулиума жреца. – Пусть разум вновь вернется в наши головы, сердца успокоятся, а души забудут обиды. А вы внимательно слушайте! – крикнул он панкусу, – и поразмыслите, о чем писал великий муж в своем завещании.

Танри низко поклонился лабарне, затем поклонился панкусу, поднес к глазам первую табличку и стал громко читать:

«Так сказал великий правитель Собранию, войску и сановникам:

Я заболел. И тогда позвал я юношу лабарной и сказал всем: – «Пусть он сядет на трон». Я, правитель, объявил его своим сыном. Я обнял его и возвысил. Я постоянно окружал его заботами. Он же оказался недостойным того, чтобы на него смотрели. Он слезы не уронил, не выказал сочувствие. Он был холоден и невнимателен!

Тогда я приказал его схватить и доставить к своему ложу. И что же? Пусть впредь никто не возвеличивает сына своей сестры. Слову правителя он не внял, зато слушал свою мать, эту змею. Он слушал братьев и сестер своих, которые шептали ему враждебные слова. Я, правитель узнал об этом. На вражду я отвечаю враждой.

Довольно! Он мне больше не сын! Мать его завыла подобно корове: – «У меня, живой еще, сильной коровы, вырвали чрево. Его погубили, и ты его хочешь убить!» Но разве я, правитель, причинил ему какое-нибудь зло? Разве я не сделал его жрецом?

Я всегда отличал его на благо ему же. Он воле правителя не отнесся сочувственно. Разве после этого он сможет в глубине своей души питать доброжелательность по отношению к городу Хаттуса.

Мать его змея. Он вновь будет слушать слова матери, братьев и сестер. Чтобы добиться возмездия, приблизится и скажет сановникам и подданным, поставленных на свои должности правителем: «Смотрите! Из-за правителя они умрут!» После придет он к ним и будет их убивать. Начнет творить кровавое дело. И не будет знать он страха.

Он приблизился к сыновьям города Хаттусы, чтобы увести быков и овец, кому бы они ни принадлежали. Внешних врагов своих я поразил молотом, и страну свою я держал в спокойствии. Так пусть не приходит и не нарушает мир в моей стране.

Но отныне, да не спускается он беспрепятственно вниз. Куда ему вздумается! Смотрите! Сыну своему, Лабарне, я дал дом, много полей, много быков, много овец. Пусть он ест и пьет вдоволь. Если он будет себя хорошо вести, то разрешаю ему подниматься вверх и остаться в моем доме.

Смотрите же! Мурсили – мой сын. Признайте его правителем! Посадите его на трон!

Ему многое Богами вложено в сердце. Только настоящего льва Боги могут поставить на львиное место. Подданные и сановники, когда начнется война или восстание, будьте опорой сыну моему!

Только во истечении трех лет разрешите ему идти в поход. Я хочу уже теперь сделать его властителем-героем. Вам он правитель – отпрыск моей солнцеликости. Если же поведете его в поход несовершеннолетним, приведите его обратно невредимым. Ваш род да будет единым, как волчий. Да не будет в нем больше вражды. Его подданные рождены от одной матери. У вас одно сердце, одна грудь и один и тот же дух в вас. Среди вас не должно быть вражды. Никто не должен нарушать заповедь. То, что сделали города Синахува и Убария, вы не должны повторить! Злонамеренность да не будет в вас. Иначе сын мой сделает вам то, что я сделал с теми.

Никто не должен говорить: «Правитель делает тайком то, что его сердцу мило, но я ему прощаю». Так будет или не так, но злонамеренности не должно быть. Вы же, кто знает мои слова и мою мудрость, сделайте моего сына мудрым.

Один другого не должен сталкивать, один другого не должен продвигать вперед. Старейшины не должны говорить с моим сыном для собственного благополучия. С тобой, сын мой, не должны говорить старейшины Хатти, люди города Куссары, Хеммуваса, Тамалкияса, Цалпаса – никто из местного населения.

Посмотрите на сына моего Хуццияса. Я сделал его телепурием города Таннасанды. Жители этого города схватили его. Они со мной враждовали, говоря ему: «Восстань против власти своего отца! Халентувы города Таннасанды, которые не очищены им, ты должен очистить».

Я сместил Хуццияса. Тогда в Хаттусе затеяли вражду сами сыны Хатти. Они схватили мою дочь, потому что у нее были сыновья, и говорили ей: «Для трона твоего отца нет наследника! Простой подданный сядет на трон. Простой поданный будет властвовать!» И она посеяла мятеж в городе Хаттусе и в самой халентуве. Сыновья дворца и сановники стали со мной враждовать. Моя дочь восстановила против меня всю страну. Сыны Хатти умирали.

Дочь моя обесчестила мою голову и имя мое. Я схватил ее в городе Хаттусе и приказал привести к себе. Она не слушала слова отца и пила кровь сыновей Хатти. Я выслал ее из города. Но если вновь она появится в моем доме, то вновь поднимет мятеж. Ей постройте дом вне города. Пусть она ест там и пьет вдоволь. Но вы ей зла не делайте. Она делала мне зло. Но я злом на зло не отвечаю. Она меня не называет отцом, и я ее не называю дочерью своей.

До сих пор никто из моего рода не следовал моей воле. Ты же, Мурсили, сын мой, внемли моим словам. Храни в себе слова отца. Если последуешь моему слову, ты будешь есть только хлеб и пить только воду. Когда же достигнешь зрелого возраста, то ешь по три раза в день и насыщайся вдоволь! Когда же придет старость, пей вволю! И только тогда ты сможешь пренебречь словами отца.

Вы – мои первые подданные! Храните слова мои. Ешьте хлеб и пейте воду. И город Хаттуса будет возвышаться, как моя страна в мире и спокойствии. Если же слова мои хранить не будете, то в будущем вам не жить – вы погибнете! Кто нарушит слово отца, тот тотчас должен умереть. Он не может быть моим посланником, он не может быть моим первым подданным. Пусть ему отрежут член, и не будет у того наследников! И род его прекратится! Так было со словами моего деда. Разве его сыновья не отложились от него? Мой дед своего сына Лабарну в город Санухуритта отметил, как своего наследника. Но потом его подданные нарушили слово и посадили на трон Пакахулиму. Сколько лет с тех пор прошло, и сколько из них уцелело? Дома сановников – где они? Разве они не исчезли?

Вы должны хранить слова великого лабарны и правителя. Если вы их будете хранить, тогда город Хаттуса будет возвышаться, и страну свою вы будете умиротворять. Так ешьте хлеб и пейте воду. Если вы слова правителя не сохраните, то страна ваша попадет под чужеземное владычество! Будьте осторожны в делах, касающихся Богов: в их доле хлебов и возлияний. Их блюда из хлеба и их крупа должна быть поставлена на стол. И ты, Мурсили не должен быть нерадивым ни медлить. Иначе зло вновь придет. Да будет так!

Великий правитель, лабарна, говорил сыну своему Мурсили: Я дал тебе свои слова. Пусть эти таблицы тебе читают из месяца в месяц. Запечатлей в сердце своем мои слова и мою мудрость и милостиво управляй моими подданными и моими сановниками. Если ты увидишь чей-либо поступок, или кто-нибудь какое-нибудь слово скажет, то в каждом случае спрашивай панкус. И каждый раз речь обращай к панкусу. Что в сердце твоем, то и делай.

Великий правитель сказал Хаспаяр: Ты же обо мне не забудь. Да не скажут о тебе правитель и сыновья дворца: «Смотрите! Она все время спрашивает жриц». Правитель пусть о тебе не говорит: «Спрашивает она жриц, я о том не знаю». Ты обо мне потом не забудь! Спрашивай меня, и я тебе поведаю слова свои. Обоими меня, как положено. Прижми меня к своей груди и похорони меня в земле.

Таблица лабарны, великого правителя: как великий правитель лабарна в городе Куссара заболел и призвал к себе юного Мурсили».

Чтец смолк. В зале царила тишина. Отчетливо и ясно прозвучал голос лабарны:

– Великий правитель Хатусили был очень мудр, если сумел в те смутные времена, полные раздоров, удержать власть и защитить границы Хатти от вторжения. Ведь тогда еще не продиктовали Боги лабарне Телепину мудрые законы. Хатусили оставил потомкам свое завещание. Через все строки его бесценных слов прослеживается одна мысль: не допустить любыми силами в стране внутренней войны, ибо от этого Хатти погибнет. Великий лабарна Мурсили внял словам отца, и вот результат: он дошел с непобедимой армией до самого Вавилона. Его преданные смелые воины даже ни разу не встретили достойного сопротивления. А к чему привели времена заговоров и переворотов правителей Алувамны, Хантили, Циданты, Хуции? Вспомните! Хатти была обессилена междоусобицами, и, в конце концов, поставлена на колени перед врагами. Сколько лабарне Тудхалии пришлось платить золота и серебра правителю Та-Кемет Тутмосу, чтобы его воины не вторгались в наши земли и не опустошили их, как это произошло с землями Кадеша, Керкемиша и Митанни? А вспомните, к чему привела вражда между мной и моим братом Арнувандой? Боги разгневались и наслали на нашу страну чуму. Нам еле удалось вымолить у них прощения.

И вот опять, я вижу зияющую пропасть. Великий Род разделился и стоит по разные стороны бездны, не замечая опасности под ногами. Если вы сойдетесь в смертельной схватке, то все до единого канете во чрево пропасти вражды. Я не допущу этого. Но и вы поразмыслите над моими словами. Мы должны быть крепкими, как пять пальцев одной руки, сжимающей меч. Если пальцы будут спорить друг с другом, то меч вышибут из руки. – Суппилулиума поднялся, собираясь уходить. Панкус склонил головы. Напоследок лабарна произнес: – Пусть завтрашний день для вас и для меня станет днем прощения. Простите своих врагов и завистников. Если кто завидует твоему богатству – отдай ему часть. Если ты завидуешь богатству другого, спроси у своего сердца и разума: «Неужели я буду счастлив от лишнего куска серебра?» Я же обещаю, что не буду устраивать гонения на приспешников Иссихассы. Гнев мой не коснется их детей и их домов. Я не буду отбирать у них земли и скот. Дочь Иссихассы, мою жену я не сошлю в отделенный город Хатти, а оставлю в халентуве и никогда не буду упрекать ее в подлости отца. Что ж касается самого Иссихассы. – Суппилулиума вздохнул. – Его сами Боги прогнали с земли Хатти. Они отняли у него все. За жадность всемогущие покровители карают жестоко. Он умрет в чужом краю, и родственники не будут заботиться о душе его и бренных останках, не будут приносить на могилу его хлеб и вино. Одиночество и изгнание – разве бывает кара страшнее?

Лабарна удалился. Панкус зашумел, восхваляя мудрость и справедливость Суппилулиумы. Те, кто недавно готов был вцепиться в глотки, теперь протягивали друг другу руки и, опустив пристыжено глаза, извинялись и клялись в вечной дружбе. Приспешники Иссихассы, ожидавшие неминуемой кары, находились на вершине счастья. Они ругали и проклинали подлого предателя и боготворили милостивого правителя.

– Благородный панкус! – огласил зал властный звонкий голос таваннанны. Все примолкли и устремили взоры на правительницу. Она продолжила в полной тишине: – Когда с глупыми распрями покончено, когда в лице вчерашних врагов вы увидели друзей и братьев своих, я, ваша правительница, скажу вам то, что не досказал лабарна Суппилулиума. Несмотря на счастливый исход вашего спора, не забывайте, что угроза все еще продолжает висеть над Хатти окровавленным мечом. Вы у Тушратты оборвали тетиву, но лук еще цел и стрелы отточены. У такого мудрого повелителя, как лабарна Суппилулиума, должны служить не менее умные слуги, а не безмозглые пожиратели хлеба и вина. Вы в походе хорошо поработали руками, пора немного поработать головой. Хатти нуждается в золоте и серебре. Нужна крепкая армия и много колесниц. Нужно благосклонность Богов и миролюбие соседей. Разбейте свои черепа, но добудьте все это, если хотите, чтобы потомки не говорили о вас дурно.

После этих слов таваннанна грациозно поднялась и покинула собрание. Панкус еще долго бурлил, обсуждая государственные дела. Но раздора меж лучших людей Хатти больше не было. Великий Род воспрянул. Вновь стал единым.

2

На закате дня, когда усталое красное солнце погружалось в далекое море где-то за горизонтом, Львиные ворота распахнулись. Кантикини в желтых жреческих накидках, с пылающими факелами вышли из города и выстроились по обе стороны вдоль дороги. Из ворот показалась скорбная процессия. Впереди шли жрицы в красных хасгалах и устилали путь лепестками цветов. Восемь могучих кантикини несли на плечах носилки, украшенные веточками священного дерева еуа и самшита. Среди зеленых веточек проступало восковое лицо Старшего кантикини Киры. За носилками ехала колесница, в которой, склонив головы, стояли лабарна Суппилулиума и таваннанна Фыракдыне. Следом шли сановники, за сановниками знатные воины и жрецы. Замыкали процессию богатые горожане. Кантикини с факелами пристраивались в конец процессии, образуя огненный хвост. В траурном шествии не слышалось музыки и песен; только шаркали ноги по земле, да жалобно завывали плакальщицы.

Процессия взошла на гору. Впереди показались отвесные скалы Хесты. За спиной остались еле различимые сторожевые огни на башнях Хаттусы. На вершине горы ждал сложенный из бревен высокий уктури – погребальный костер. Процессия обошла вокруг уктури и расположилась кольцом. Жрецы подняли носилки с телом Старшего кантикини по широкой лестнице на самый верх.

Все, кроме лабарны и таваннанны, встали на колени. Кантикини с факелами подошли к уктури и запалили нижние бревна. Шипящее пламя устремилось оранжевыми языками вверх. Плакальщицы завыли еще громче и протяжнее, а кантикини, отступив на несколько шагов, затянули сильными голосами погребальный гимн:

Саван Нессы, саван Нессы

Принеси, приди!

Матери моей одежды

Принеси, приди!

Я прошу, прошу я!..

Вскоре пламя загудело, охватив весь уктури. От жара бревна лопались с сухим треском, поднимая к темнеющему небу снопы искр. Зной становилась нестерпимый. Раскаленный воздух обжигал лица. Но никто не смел даже шевельнуться.

Когда носилки с телом усопшего поглотил огонь, процессия тронулась обратно в Хаттусу. Всю ночь полыхал погребальный костер, и всю ночь в храмах шли службы по ушедшему Старшему кантикини Кире, подло убитому предателями.

Наутро, как только рассвело, и Бог Солнца выкатил из моря огненную колесницу, к уктури направились жрицы матери Сауски. Огромная куча углей и пепла еще источала знойное дыхание. Жрицы вылили на угли десять больших кувшинов пива, десять таких же кувшинов вина и десять кувшинов напитка влахи. Угли с шипением выбросили облако белого пара, и огонь, отдав последние силы, умер. Жрицы разыскали среди пепла остатки Киры. Серебряной лаппой¹ собрали обгорелые кости и опустили в кувшин с жертвенным маслом. Промыв в масле кости, они вынули их и положили на белую льняную гаццурнулли². Затем останки завернули в праздничную андули и возложили на резной стульчик.

Вскоре из города вновь появилась многолюдная процессия из жрецов и знати во главе с лабарной и таваннанной. Вокруг потухшего уктури разложили двенадцать хлебов, а на них сверху пироги с жиром. Кантикини поставили длинные столы и скамейки. Столы устлали чистыми льняными скатертями и заставили всевозможными яствами. Во главе стола поставили стульчик с останками великого кантикини. Справа сели лабарна с таваннанной, слева Сестра Богов и Чистый жрец, господина Хатти. Затем пригласили сесть всех остальных. Началась поминальная трапеза. Лучшие куски на золотой посуде ставили перед костями усопшего. Лучшие вина в серебряных чашах подносили ему. Трижды лабарна поднимался, чтобы выпить за успокоение души мудрого Киры. Мрачно проходила трапеза в молчании, без музыки и песен.

После трапезы кантикини убрали столы и совершили молитву. Из храма Бога Грозы привели двух годовалых бычков и восемнадцать баранов. Жрецы зарезали одного быка и девять баранов в жертву Богини Солнца. А остальных животных в жертву душе умершего.

Окончив жертвоприношения, кантикини положили кости на носилки и перенесли их в Хесту. А все, кто присутствовал на поминальной трапезе, отправились в храм Бога Грозы, молиться за упокоение души Киры. Жрецы Хесты уже приготовили в скалах небольшой склеп, в котором вмещались стул и кровать. Кости положили на кровать, а у изголовья зажгли лампаду. После того, как масло в лампаде выгорело, кости положили в серебряный кувшин с очищенным маслом. Туда же привели быка и барана, чтобы принести в жертву душе умершего. Еще кровь не успела вытечь темно-красными струйками из перерезанных глоток жертвенных животных, а жрецы Хесты уже принялись замуровывать склеп камнями.

В тот же день созвали Большое Собрание кантикини. На нем присутствовала Сестра Богов и Чистый жрец господина Хатти. Большое Собрание кантикини возглавлял лабарна. На место Старшего кантикини, испросив богов, выбрали ученика Киры – Танри. Его торжественно обмыли в священном источнике, помазали жертвенным маслом и облачили в белую андули и желтую накидку Старшего кантикини. Жрецы из высшей касты ударили его по три раза варасамой и, тем самым, посвятили в главного жреца всех Богов.

3

Усталые кони наконец-то ощутили под ногами ровную широкую дорогу без ям и ухабов. Эту дорогу ни с какой другой не спутаешь. Она вела прямо в благодатный Ашшур. Вокруг расстилались зеленеющие ячменные поля. Высокие крепкие колосья волнами колыхались под набегающим ветром. Среди бескрайнего зеленого моря возвышались темные островки пальмовых рощ. На склонах холмов паслись многочисленные стада. Вскоре появились цветущие сады с ухоженными деревьями и ровные ряды виноградных посадок. Впереди весело заискрился на солнце голубой Тигр, неся чистые воды через множество стран в далекие дивные моря.

Аллунита подстегнул коня и приказал воинам затянуть песню. Всадники, несмотря на усталость, грянули сиплыми голосами. Из-за холмов показались высокие зубчатые стены Ашшура. Немного правее, у предгорий Загара гордо возвышалась уступами квадратная башня святилища Иштар и стены священного города Арбела. Аллунита протянул руки в сторону священной башни и громко воскликнул:

– Приветствую тебя владычица страны! Самая великая госпожа! Первая среди первых на небе и на земле! Повелительница всех Богов!

Ближе к Ашшуру дорога становилась людной. То справа, то слева от всадников оставались небольшие селения земледельцев: кучки низеньких глинобитных домиков с плоскими соломенными крышами, окруженные неровным каменным забором. Потянулись торговые караваны. Караванщики спешили согнать навьюченных мулов с дороги, уступая путь грозному отряду всадников. Склоняли обнаженные головы перед могучими воинами Ассирии.

Раньше Аллуниту радовался, подъезжая к Ашшуру. Как было здорово, после долгого отсутствия увидеть знакомые поля и сады, величественные храмы и шумные торжища. Его сердце всегда трепетало при виде святилища Иштар, широкого Тигра, высоких белых утесов, на которых ютился самый красивый город междуречья. Но сейчас вдруг все казалось как-то иначе, не так радостно. Что-то изменилось в его душе. Те же высокие белые стены, тот же голубой широкий Тигр, те же, манящие прохладой, финиковые рощи, но какое-то все чужое. Славный шумный город Ашшур уже не был до боли родным. Он не принадлежал ему. Что-то надломилось внутри. Куда-то в другое место тянулось сердце, ноющее от непонятной тоски.

Аллунита все время вспоминал всадников в звериных шкурах, уходящих вверх, в горы, главаря, гордо восседавшего на низеньком крутобоком коньке. Что-то узрел он в нем знакомое, родное. О чем бы Аллунита не думал, мысли сами собой возвращались к диким всадникам, и невыносимая, незнакомая, до сей поры тоска, начинала сжимать сердце.

Тысяча «Непобедимых всадников Бога Ашшура» подъехала к мощным стенам, возведенным из хорошо подогнанных глыб песчаника. Высота стен достигала сорока локтей. Через каждые сорок локтей вперед выступали массивные квадратные башни. Всадники проехали через широкие ворота, отделанные глазурованной плиткой. Стражники вытянулись в струнку, отдавая честь. Кто же не знает «Непобедимых», от которых до сих пор дрожит спесивый Вавилон. Это они навели порядок на границах государства и отбили охоту у разбойников касситов хозяйничать на торговых путях.

Копыта застучали по мостовой, мощеной кирпичом. Аллунита направил отряд к величественному дворцу правителей Ашшура. Шум и суета многолюдного города сразу окружила со всех сторон. Ашшур слыл столицей торговли. Город стоял на пересечении важных торговых путей, поэтому сюда стекалось множество караванов со всех концов земли. Здесь вечно было много народу. С раннего утра площади у ворот наполнялись шумом и криками. И только поздно вечером город затихал.

По окраинам попадались только маленькие домики мелких торговцев и ремесленников, но ближе к дворцу правителя вырастали высокие особняки знатных тамкаров³. Постоянно мешали проехать вереницы навьюченных животных, телеги, загромождавшие и без того узкие улицы. Приходилось не раз протягивать плетью по спинам погонщиков, чтобы шевелились и уступали дорогу. Рабы с бритыми черепами мешались под ногами, неся на тощих спинах мешки и корзины. Нищие калеки в лохмотьях протягивали грязные руки и жалобно молили: «Хлеба, добрый господин!». Телохранители отгоняли бродяг, стегая плетками по головам. Торговые площади у ворот не вмещали всех желающих наживы, и торг вели даже в узких улицах, где и без того двум повозкам сложно разъехаться.

Наконец пробравшись выше в город, всадники попали на широкую улицу. Здесь было свободней. Сюда стражники не пускали простой народ. Справа показалась ступенчатая квадратная башня городского храма Ашшура. К ней примыкала длинная пристройка, ведущая к берегу Тигра. Возле каменной пристани качались на волнах священные барки. Когда умирал старый год и рождался новый, из храма Ашшура торжественная процессия жрецов выносила изваяния Богов. На барках боги покидали город, чтобы совершить путешествие по священным местам и, через несколько дней, вновь вернуться в святилище.

Проехав мимо множества больших и маленьких храмов, Аллунита остановил отряд возле дворца правителя и приказал спешиться. Передал коня оруженосцу, сам направился к дворцу. Воины с большими круглыми, медными щитами, в островерхих высоких шлемах преградили дорогу. Но когда Аллунита показал золотую табличку с печатью Ашшурбалита, стражники тут же разомкнули копья с тяжелыми бронзовыми наконечниками. Аллунита пересек широкий чистый двор, мощенный большими каменными плитами, и зашагал к главному входу. Рабы омыли его сапоги и метелочками отряхнули с одежды дорожную пыль.

Вход во дворец представлял собой арку из массивных колонн. С двух сторон вход охраняли величественные колоссы быков с человеческими головами и орлиными крыльями. Они являлись божествами-хранителями ассирийских правителей. Их почтенно именовали: «Благодетельные души».

Войдя в полутемный коридор, Аллунита наткнулся еще на целый отряд стражников. Золотая табличка дала ему возможность миновать все посты и подняться по широкой лестнице на третий этаж к тронному залу. Перед входом в зал, вместе со стражниками вход охраняли еще две статуи «Благодетельных душ». На этот раз в человеческом образе, но с орлиными головами. Рабы с отрезанными ушами распахнули перед ним массивные дубовые двери с позолотой, и воин оказался в огромном светлом помещении.

Великолепие и роскошь зала поражало своей изысканностью. Под высоким потолком шел лепной фриз из разукрашенного алебастра: причудливые розетки, пальмовые листья, парящие полулюди – полу орлы. Стены расписаны искусными художниками белой и черной краской. На картинах живо изображались славные походы и сцены из охот богоподобного Ашшурбалита. Могучие воины Ассирии штурмуют стены вражеской крепости. Они решительны и беспощадны. Сопротивляться бесполезно. Крепость все равно будет взята. Тут же стоит Ашшурбалит, а рядом его покровитель – Бог Ашшур в наряде из голубиных перьев. У обоих натянуты тугие луки, готовые разить врагов меткими стрелами. Дальше славный победитель Ашшурбалит сидит на троне, а связанные по рукам пленники ползают у его ног и молят о пощаде. На другой стене Ашшурбалит стремительно мчится на колеснице, погоняя лихих лошадей. Его острые стрелы без промаха поражают грозного льва. У зверя изо рта хлынула кровь. Он еще жив, но смерть скручивает сильное тело в последних судорогах. Одна картина переходит в другую, с множеством сюжетов. В то же время все картины – единое целое: героическая жизнь и мудрое правление великого Ашшурбалита.

Мозаичный пол из каменных плит был настолько гладок и чист, что, казалось, можно поцарапать его даже мягкой обувью. Множество утвари из золота и серебра наполняло зал, резная инкрустированная мебель, серебреные светильники на стенах, каменные вазы – и все расставлено со вкусом, все на своих местах. У противоположной от входа стены на возвышении резной трон ожидал правителя Ассирии.

Высокую спинку украшали статуэтки божеств из слоновой кости. Массивные ножки заканчивались львиными лапами.

Вскоре в зале стали появляться сановники. Они холодно приветствовали Аллуниту, раздвигая рты в натянутой улыбке. Все, как на подбор, в дорогих расшитых одеждах до пола, с открытым правым плечом. У всех длинные черные бороды, аккуратно завитые раскаленными щипцами. Массивные золотые кольца в ушах – знак высокого положения в обществе. Золотые браслеты со звериными головками охватывали руки на запястьях или чуть выше локтя. Среди сановников появился высокий туртан – главнокомандующий армией Ассирии. Седина в его завитой бороде тщательно была закрашена черной краской.

– Рад тебя видеть, – бросил он хрипловатым твердым голосом. – Как «Непобедимые»? Все живы?

–Да, могучий. Все живы и полны сил., – ответил с поклоном почтения Аллунита, но туртана уже отвлекли вельможи. Он так и не дослушал ответ.

Важно прошелся по залу абаракку – главный сановник и первый советник правителя. Его сопровождали двое распорядителей с высокими жезлами. Вошел главный кормчий в окружении богатых тамкар. Появился сгорбленный почтенный старик – наместник страны.

Отдельной кучкой в дальнем углу сбились знатные алайау из многочисленных богатых общин, те, кто поставляет двору и армии Ашшурбалита хлеб, вино, мясо, одежду, оружие и многое другое.

Зал наполнился громкими голосами. Это вошли командующие войсками Ассирии. Они радостно приветствовали Аллуниту, как старого товарища, обнимали его и поздравляли с возвращением.

Один из распорядителей стукнул серебряным посохом об пол, призывая всех к вниманию, и громко объявил:

– Солнцеподобный правитель благодатной Ассирии, любимец Богов: Ашшура, Иштар, Адада, Ану; мудрейший ученик Бога Набу; неподражаемый ишшакум и укуллум, наш господин, благодетель и кормилец, который нас любит, и которого мы любим – достопочтенный Ашшурбалит! Да живет он вечно! Склоните головы перед солнечным сиянием!

Сановники застыли в низком поклоне, прижав руки к груди. Тамкары, алайау и другие представители низших сословий попадали на колени, коснувшись лбами каменного пола. Послышались легкие шаги правителя, вперемежку с тяжелой поступью телохранителей, и перед собравшимися предстал сам Ашшурбалит во всем своем величии. Его окружали крепкие воины в начищенных медных доспехах и бритые евнухи с круглыми масляными лицами.

Сам правитель был невысокого роста, но коренастый с мощной бычьей шеей и мускулистыми руками. Годы начали сгибать его спину и опускать книзу широкие плечи. Но, все равно, в движения его чувствовалась недюжая сила. Он тщательно закрашивал седые волосы, время от времени предательски выскакивавшие в густых кудрях и в завитой бороде. Хитрое широкое лицо с коварными глазами, темными как ночь, он умащал дорогими притираниями, сгоняя морщины. Кустистые густые брови придавали лицу сердитое выражение. Большой горбатый нос напоминал клюв хищной птицы. Правитель носил длинную темно-синюю одежду с короткими рукавами, расшитую красными розетками. Талию плотно стягивал широкий льняной пояс с тремя правильными складками. По нижнему краю пояса шла золотая бахрома, каждая кисточка которой оканчивалась четырьмя нитями сверкающих стеклянных бусинок. По плечам до пояса спускалась накидка, расшитая золотой и серебряной нитью. Среди узоров выделялись магические символы: полумесяц – знак божества Сина, диск с четырьмя лучами – божество солнца Шамаша, молния с тремя остриями – Бога Адада. На голове правителя возвышалась цилиндрическая тиара из белой валяной шерсти с синими полосками. Широкая лента, усеянная розетками из золотых цветов, поддерживала тиару на лбу. Оба конца ленты спускались на затылок. В руках Ашшурбалит держал высокий серебряный скипетр – символ верховной власти.

Правитель поприветствовал собравшихся, подняв руку со скипетром вверх, и опустился на трон. Двое евнухов тут же принялись работать опахалами из перьев, нагоняя прохладу. Рядом с правителем встал старший сын и наследник Эллиянаррари – заносчивый юноша с надменным гордым лицом. Его роскошное одеяние сверкало золотом. Браслеты, толщиной в палец увивали руки. Огромные золотые кольца оттягивали мочки ушей. Тут же у ног правителя появились несколько писцов с табличками из сырой глины и палочками для письма. Они приготовились ловить и записывать каждое слово властителя.

После недолгой молитвы, правитель изволил приступить к делу. Ашшурбалит терпеливо и внимательно слушал доклады сановников и жалобы тамкар. Принимал мгновенно мудрые решения, неспешно давал указания. Говорил он громко и отрывисто, при этом лицо его ничего не выражало, лишь только по глазам можно было догадаться о его чувствах.

– Сын старшего торговца ударил в споре отца по лицу, – сообщил один из тамкар. – Надо наказать нечестивца. Каково будет твое решение, величайший?

– За оскорбление отца, пусть заплатит в казну триста сикелей серебром. Если у него нет столько серебра, пусть ему отрубят руку.

– Одна из рабынь храма Ашшура посмела показаться перед мужчиной в покрывале, как свободная женщина. Он не сообщил об этом в суд, – кляузничал сановник.

– Какую должность занимает нечестивец? – поинтересовался правитель

– Служит водоносом у тебя при дворе, мудрейший.

– За то, что не повел рабыню в суд, пусть заплатит в казну сто сикелей серебром или получит пятьдесят ударов палками. Рабыне пусть отрежут уши.

– Победоносный и справедливый! – к нему подошел с поклоном военачальник с широким бронзовым обручем на голове – отличительный знак «Бессмертных». – Вчера одна из тысяч «Бессмертных» осталась без мяса по вине твоего сановника.

– Найти виновного! Пусть заплатит тысячу сикелей серебром, иначе – посадить его на кол, – приказал писцам Ашшурбалит, гневно сверкнув глазами.

– Величайший, надо хорошенько разобраться в таком деле, – попытался предотвратить страшный приговор советник абаракку.

– Не хочу слышать никаких оправданий, – жестко отрезал правитель. – Не хватало мне еще бунта среди «Бессмертных» из-за куска мяса. – И тут же выкрикнул писцам. – Забить для «Бессмертных» десять быков из моего стада, а обиженным выдать вина из моего погреба.

– По вине одного из чиновников, почта задержалась в пути из Ниневии на пять дней, – вещал следующий докладчик.

– Выяснить! Виновный пусть заплатит пятьсот сикелей серебром, иначе – отрезать уши.

Так продолжалось еще долго. Чиновники докладывали, а правитель принимал решения. Но вот, очередь истцов иссякла, и к правителю подошел воин в золоченых латах.

– Великий из великих, я привел тысячу «Непобедимых всадников Бога Ашшура» из Митанни.

Улыбка промелькнула в густой бороде Ашшурбалита.

– Аллунита! Пусть охраняет тебя Ашшур! Наконец-то я дождался своего ястреба! – Затем он обратился к собравшимся: – Я всех выслушал, все дела мудро рассудил. Вы – свободны.

Когда в зале остались лишь туртан с абаракку и наместник страны, Ашшурбалит по-отечески взглянул на Аллуниту и заботливо спросил:

– Ты с дороги? Даже доспехи не успел снять.

– Прости, ишшакум, что не предстал перед тобой в подобающем виде. Я только что слез с коня.

– Что ты делал целый год в Вашшуканни? Как здоровье уважаемого Тушратты?

– Ничего не делал, властитель. Тушратта меня не отпускал: держал при себе, приглашал на охоты и пиры.

– Выходит, ты неплохо провел время?

– Да, мой властелин, – чистосердечно признался Аллунита. – Но я помнил твои наказы и старался выведать все возможное у чиновников Тушратты. Каждые девять дней я посылал в Ашшур тайного гонца.

– Твои послания аккуратно доходили до меня, – довольно кивнул Ашшурбалит. – Очень ценные сведения. Ты неплохо поработал. – Затем правитель обратился к вельможам: – Пройдемте в сад. Аллунита нам расскажет о сражении между Тушраттой и Суппилулиумой.

Правитель Ассирии, а за ним сановники спустились в зеленый тенистый сад, что находился за дворцом. Под развесистыми пальмами их ждал накрытый стол. Рабы разлили по чашам охлажденное пальмовое вино.

– Мы слушаем тебя, – напомнил правитель.

– Сражение проходило кровавое и жестокое, – начал Аллунита. – Самого боя я не видел, так как скрывался от дозорных Тушратты, но слышал звон мечей и крики атакующих. Проезжая на следующий день место схватки, я поразился множеству убитых и числу изломанных колесниц. Это ужасающее зрелище.

– Конечно. Где ты еще такое мог видеть, – усмехнулся Ашшурбалит. – Твои подвиги в Сухи⁴ над вавилонянами и над касситами не приносили стольких жертв. Однако почему ты не напал на Тушратту? Неужели его армия намного превосходила хеттскую.

– Я был верен твоему наказу и выжидал момент, когда какая-нибудь из сторон ослабнет. У Тушратты войск оказалось намного больше, чем у хеттов. Но Суппилулиума действовал хитро и дерзко. Ему удалось уничтожить все колесницы Тушратты. А дерзкие атаки всадников оставили митаннийцев без легкой пехоты.

– Да, я читал твои донесения, – кивнул головой правитель. – Но как ты оцениваешь силы Тушратты?

– Митаннийская армия уже не та, что была при Сауссадаттаре. Старая тактика ведения боя не принесла желаемого успеха. Да и военачальники бездарны. Пожалуй, только Артатама достоин уважения.

– Почему же Тушратта одержал верх?

– Все шло, как ты предполагал: митаннийцы выдохлись в конце сражения, а среди отрядов подвластных государств не было единства. Я бы помог хеттам разгромить митаннийскую армию, а затем занял бы Вашшуканни, но дело испортили посланец Эхнэйота, жрец Эйя и номарх Кадеша Сетти. Они прибыли с войсками и скрытно маневрировали возле поля боя. Как только стало понятно, что ни одна из сторон не может одержать верх, воины Кемет тут же обрушился на Суппилулиуму.

– Жаль, что так вышло, – огорчился Ашшурбалит. – Я бы предпочел видеть Тушратту поверженным. Тогда бы Ассирия, наконец, обрела долгожданную свободу.

– Прости меня недостойного, мудрейший, – с упреком заметил туртан, – но в том есть и твоя вина. Не надо было давать Тушратте наших копьеносцев.

– Мне нужно было как-то отделаться от него, – оправдывался властитель. – Я обязан посылать ему солдат. Но я дал ему войско, набранное из хупшу⁵. – Правитель вновь повернулся к Аллуните. – Но как же там Тушратта? Поведай нам о его планах.

– Правитель Митанни зол на тебя. Он насторожился, словно пес, почуяв опасность, – предостерег Аллунита. – Ты слишком рано выгнал его соглядателей из Ашшура. Скорей всего, он догадывается о твоих замыслах. Он давно собирался направить сюда колесницы, дабы навести порядок в Ашшуре и Ниневии, да хетты не дают покоя. Ему часто снится кошмар, что он бежит от колесницы Суппилулиумы и никак не может спрятаться. Я сам слышал, как он кричит во сне. Тушратта решил собрать огромную армию и навсегда покончить с Хатти. Его военачальники формируют войско из кочевников и, даже, из крепких рабов. Ловят нищих бродяг и ставят их под копье.

– Если собрать много винограда, это еще не значит, что вино получится хорошее. Армия Митанни будет походить на стадо баранов, – сделал заключение туртан.

– Он просто выжил из ума! – согласился Ашшурбалит. – Кормить бродяг только за то, что они носят копья – непозволительная роскошь. Да при первой же битве невольники разбегутся или наделают паники.

– Это так, мой господин, – горячо подтвердил туртан.

– В этот раз отправь в Вашшуканни прошлогоднее зерно, да и того в два раза меньше, – приказал правитель абаракку. – Золота вообще не посылай. Хитри. Напиши слезное письмо, что в долинах неурожай или мор прошелся.

– Исполню, – кивнул сановник.

– Но как же тебе удалось вырваться из лап правителя Митанни? – вновь обратился Ашшурбалит к Аллуните.

– Тушратта наделил меня высокими полномочиями и послал с поручением. Если я его выполню, обещал щедрую награду.

– Интересно, какую же? – усмехнулся Ашшурбалит.

– Обещал отдать под мое командование три тысячи копьеносцев, землю с городом и стадо в три сотни быков.

– О-го-го, – покачал головой Ашшурбалит. – высоко он тебя ценит. – Взгляд его похолодел. – И ты принял предложение?

– На словах – да, – честно признался Аллунита, но тут же горячо воскликнул: – Великий Ашшур свидетель: пусть лучше я буду жалким рабом на твоих полях, чем вельможей в Вашшуканни.

– Я верю тебе, – улыбнулся сквозь бороду Ашшурбалит. – Но что за поручение он тебе дал?

– Требует прислать в Вашшуканни все пять тысяч «Бессмертных». Меня он обязал передать тебе его волю и возвратиться с «Бессмертными».

С этими словами Аллунита протянул правителю глиняную табличку. Ашшурбалит пробежался глазами по клинописи, затем смачно плюнул на печать Тушратты и гневно швырнул табличку на стол. Негодующе воскликнул:

– О Боги! Неужели этот дурак еще надеется, что я отдам своих лучших воинов! Он хочет отнять у меня руку с мечом, чтобы потом обезглавить. Хватит! Больше Вашшуканни не получит от меня ни сикеля меди. Мы долго платили дань митаннийским правителям. Теперь приходит время Ассирии показать свою силу. Пусть Бог Ашшур натягивает лук. Я припомню Вашшуканни поход Сауссадаттара. – В довершении своих слов правитель стукнул крепким кулаком по посланию из Вашшуканни. Глиняная табличка треснула на несколько черепков. – Чем он мне грозит? Неужели решит возглавить поход на Ашшур? Мы бы его хорошо встретили.

– Он грозит отдать Ассирию на разграбление хурритам.

Ашшурбалит вопросительно посмотрел на наместника страны:

– Что у нас с хурритами?

– Многих вождей мы подкупили, – ответил старик, – Но хурриты – народ ненадежный. Для них договор – что клятва пьяного торговца.

– Если даже хурриты решат вторгнуться в наши земли, до Ашшура им не дойти, – вмешался туртан. У нас достаточно сил.

– Еще что расскажешь, – продолжал расспрашивать Аллуниту Ашшурбалит.

– Тушратта взбесился, узнав о твоем союзе с Эхнэйотом.

– Это был мой смелый и мудрый шаг, – похвалил себя Ашшурбалит. Чиновники одобрительно закивали. – Я послал в Ахйот отборных воинов, много лазурита, конные упряжи и колесницы. Правитель Та-Кемет с удовольствием принял дары и заключил союз. А как был взбешен Баранубиаш, правитель Вавилона. Он посылал в Та-Кемет гневные письма, даже не подозревая, что его писцы давно отрабатывают мое золото. Слушайте, что он пишет. – Ашшурбалит пальцем поманил одного из писцов. Тот приблизился к правителю со шкатулкой из черного дерева, украшенной лазуритом. В шкатулке лежал папирус. Ашшурбалит развернул свиток, поискал глазами нужное место и, улыбнувшись, прочитал: – «Зачем они приехали в твою страну. Если ты расположен ко мне, не вступай с ними в сношения. Пусть они уходят, ничего не добившись». И далее он перечисляет свои жалкие подарки. Еще один глупец, решивший меня обставить. – Ашшурбалит небрежно швырнул свиток обратно в шкатулку, гневно сдвинул брови и грозно произнес: – Я решил твердо: хватит Ассирии быть подвластной. Скоро Митанни и Вавилон станут нашими провинциями.

– Славься! Славься, великий! – воскликнули вельможи.

После трапезы, которую правитель любезно предложил разделить с ним, сановники раскланялись и удалились заниматься делами. Аллунита остался наедине с Ашшурбалитом. Он робко опустил глаза и произнес:

– Прости меня, недостойного. Я бы хотел тебя, наше сияние, кое, о чем попросить.

– Проси. Тебе трудно в чем-либо отказать. Я вижу печаль во взоре. Уж не приглянулась ли какая-нибудь Митаннийская девушка. Забудь ее. Лучше наших красавиц нигде не найти.

– Нет, солнцеликий. Как я, воин Ассирии могу думать о чужеземных девушках.

– Тебе, просто, надо отдохнуть. Развейся, поохоться. Или ты желаешь награды? Проси!

– Благодарю тебя, добрейший и мудрейший. Но я хорошо отдохнул при дворе Тушратты. А награды я не заслужил, ведь ничего не сделал героического.

– Тогда поведай, о чем печаль твоя. Раскрой сердце. Тебя слышит только я и Всевышний Ашшур.

– Я благодарен моей Ассирии, которая вскормила меня. Вырастила из меня смелого и сильного воина. Я безумно люблю ее густые леса, синие горы и быстрые реки. Нет земли краше на свете. Но все же она мне – мачеха.

– Вот ты о чем! – Брови правителя поползли сердито вниз. В голосе послышались совсем другие, металлические нотки. – Я чувствовал. Я не хотел посылать тебя в Митанни. Знал, что встреча с хеттами на тебя плохо повлияет. Мне доложили, как ты скупал хеттских пленников и отпускал их на свободу. Это, конечно, благородный жест. Ашшур и Иштар благоволят к тем, кто помогает несчастным. Но всему знай меру. Потом, откуда ты знаешь про свои племена? Может быть, их давно истребили. Время, какое неспокойное.

– Я видел горцев Хауси. Слышал их боевой клич. Они мчались в двух полетах стрелы на крутобоких конях, сильные и отважные.

Ашшурбалит не на шутку рассердился. Глаза его метали молнии.

– Аллунита, я разрешил тебе носить хеттское имя. Я не заставляю снимать этот старый дешевый пояс с медными бляхами. Я многое тебе разрешаю, но не позволю уйти в Хатти. – Ашшурбалит понизил голос. – Да, ты много сделал для меня и для Ассирии. Ты отвоевал у Вавилона земли Сухи со всеми крепостями. Касситы бегут от тебя, как шакалы от грозного льва. На тебя я могу возложить самые опасные и трудные поручения, но отпустить сейчас – я не в силах. Ассирия только начинает приобретать утерянное могущество, вновь становится на ноги. Долг каждого – отдать все силы и всю кровь во имя будущего страны. Скоро мы станем величайшей державой, и нам не будет равных. А ты собираешься бросить все и уехать в неизвестность. Кто тебя там ждет? Кто вспомнит тебя? Для них ты – чужой. Пусть Ассирия тебе мачеха, но разве не добрая? Ты имеешь все: земли, дома, рабов, ты можешь в любое время появиться перед правителем без доклада. И все это хочешь променять…На что? Роскошные дома на убогую лачугу где-то в холодных горах. Тонкую льняную одежду на грубые обноски из вонючей шерсти. Веселые пиры с друзьями на изнурительную работу пастуха или плугаря. Я этого не допущу! Ты опозоришь имя покойного отца, да и всю Ассирию. Ты – воин Ашшура. Тебе никто не смеет напоминать, что ты приемный сын старшего охотника

– Об этом болтают все тамкары на базарах, – с горечью возразил Алунита.

– Плюнь на них! Они сегодня скажут – завтра забудут. Человек служит Богам, а его язык – злым духам. Неужели те северные горы лучше наших бескрайних полей?

– Я сам не знаю, великий. Но меня что-то мучает и тянет туда.

– Это просто плоть твоя истомилась от одинокой жизни и долгих походов, – пробовал успокоить его Ашшурбалит. – Тебе надо жениться на какой-нибудь красивой девушке из знатного рода. Немного семейного счастья и домашнего уюта приведут тебя в порядок. И вот еще, наш главнокомандующий стар, хотя хочет казаться крепким. Но годы отнимают у него силу. Он скоро уйдет на покой. Я думаю тебя поставить на место туртана. Что там посулы Тушратты! Под твоим командованием будет вся армия Ашшура. Представляешь, какая силища!

– Великий, я не знаю, как благодарить тебя за щедрость, – Алунита вздохнул, – но не надо мне этого. В твоем войске есть воины более достойные.

– Надо! – почти крикнул Ашшурбалит и часто задышал от гнева. – Никуда ты не уйдешь из Ассирии. Будешь делать, то, что я повелю. Прикажу быть туртаном – будешь. Другой бы ползал в ногах, вымаливая эту должность. Ты мне нужен, чтобы завоевать Вавилон и Митанни. Ты должен мне помочь вернуть Золотые Ворота Ашшура, увезенные в Вашшуканни Сауссадаттаром. В пророчестве сказано: как только их повесят на место, так кончатся бедствия Ассирии. Ты разобьешь хурритов, а если понадобится, то и Суппилулиуму. Не опускай глаза! Сколько у тебя телохранителей? Четыре. Я дам тебе еще десять, из своих, самых надежных. Они тебя сохранят от меча и от стрелы, но, если вздумаешь бежать, – глаза Ашшурбалита коварно сузились в змеиные щелки, – они же тебя и прикончат.

Аллунита вскинул взор.

– Ты мне уж не доверяешь, ишшакум?

Ашшурбалит изменился в лице. На смену злости пришла растерянность. Сам даже не заметил, как далеко зашел в гневе. Он попытался исправить оплошность:

– Прости. Я бываю груб с тобой. Я со всеми бываю груб…

Ашшурбалит потупил взор, о чем-то размышляя. Глухим голосом он продолжил:

– Твой отец был мне верным слугой. Нет, больше – он был мне другом. Настоящим другом. Мы с ним охотились на львов в одной колеснице. Во время сражений он прикрывал меня щитом. Жаль его. Бог Ашшур отнял у меня преданного товарища. – Правитель горестно вздохнул, затем решительно вскинул голову. – Хорошо! Слушай. Как только ты поможешь мне расквитаться с Митанни и заполучить обратно Ворота Ашшура, я отпущу тебя в Хатти.

Алунита не верил собственным ушам.

– Я сделаю невозможное для тебя, Великий!

– Погоди же. После войны всегда наступает затишье. Я намерен в это время отправить торговцев в город Каниш к Суппилулиуме. Раньше в Канише существовало большое поселение ассирийских тамкар. Надо восстановить торговлю. Тебя я назначу старшим. Ты сможешь еще больше разбогатеть, заодно поищешь свою родню. – Ашшурбалит остановился, чтобы перевести дух, но, увидев, что Алунита готов рассыпаться в благодарностях, опередил его. – Но учти: ты останешься ассирийским воином и моим верным подданным. Если я позову, ты должен немедленно лететь на крыльях орла в Ашшур.

– О, благодетель! Я не знаю доли лучшей! – выпалил Алунита.

– До чего ты глуп, – пробормотал Ашшурбалит. – Не для торговли я тебя пошлю, для наблюдения. И еще одно условие: ты должен перед этим жениться и родить мне настоящих воинов, которые продолжили бы твой род. Как не тяжело это для тебя – сменишь имя. Оно мне не нравится. Не спорь!

Алунита опустил глаза и молчал.

– Вот и хорошо! Теперь, иди. Отдохни с дороги. Я не буду тебя беспокоить три дня. А после, готовься в поход. Пойдешь через месяц на границу с Хурри. А мне надо подготовить ответ Тушратте.

Алунита с поклоном удалился. К Ашшурбалиту гордой уверенной походкой подошел его сын Эллиянаррари.

– Великий правитель, ты всегда слишком много времени уделяешь этому хетту. Сановники открыто не смеют выражать свое неудовольствие, но в душе они возмущаются.

– Придержи свой глупый язычок, – оборвал его Ашшурбалит. – Он такой же ассириец, как и ты. Если хочешь стать мудрым правителем, не имей привычку повторять то, что болтают между собой грязные торговцы.

– Хорошо, я буду повторят слова вельмож, – дерзко ответил юноша. – Они говорят, что ты больше всех его любишь.

– Больше всех я люблю тебя, сын мой, – возразил жестко Ашшурбалит. – Здесь дело не в любви. Никогда не верь чиновникам, у которых в сердцах полно желчи. Их устами говорит алчность, а не разум. Слушай отца. В будущем, когда я покину сей мир и окажусь в царстве Ашшура, Аллунита будет твоей надежной опорой. Если все сановники, и вообще весь свет ополчится против тебя, и некому будет встать на защиту, Алунита всегда закроет тебя грудью.

– Если он такой верный и честный, почему же до сих пор командует только тысячей? – недоверчиво спросил Эллиянаррари.

– Всему есть свое время. Хорошую собаку можно закормить, и она станет ленивой, – поучительно ответил правитель и добавил: – Но я знаю точно, что он никогда не захочет залезть на престол и никому не позволит этого сделать. А все те, кто окружают меня – выходцы из древних родов, с великими предками… – Ашшурбалит вздохнул. – Большинство этих льстивых рож спят и видят себя на троне.

– Отец, ты говоришь страшные слова, – призадумался юноша.

– Привыкай. Хочешь быть у власти – не доверяй никому. Вот, подумай: правитель Та-Кемет попросил к себе в охрану моих воинов; у правителя Вавилона телохранителями служат касситы, покой Тушратты охраняют воины Куши. Алунита чужих кровей. Сановники его недолюбливают, потому что боятся. Когда я его поставлю туртаном, то не буду опасаться за твою жизнь.

– Почему же ты сейчас кричал на него?

– Кричал…? Львенка можно принести домой из пустыни и вырастить ручным. Но если он хоть раз услышит грозный глас своих сородичей, то его ничем не удержать, – вздохнул правитель.

4

Огненная колесница Бога Солнца с каждым днем все быстрее проносилась по небу. Из-за гор по ночам наведывались холодные ветра, принося ледяное дыхание скорой зимы. Золотые колосья уже скосили, и черные проплешины полей смотрелись уныло. Природа желтела и краснела, чтобы сверкнуть напоследок красотой и умереть до нового тепла.

Хемиша сопровождал в столицу обоз с продовольствием из Верхней страны. Урожай собрали на редкость богатый, не то, что в прошлые годы. Волы еле тащили телеги, доверху нагруженные зерном, тюками с тонкой овечьей шерстью и выделанной кожей. Следом гнали разжиревшие стада быков и баранов.

Вождь Хауси все время сновал вдоль каравана, торопя погонщиков. Ему хотелось поспеть в столицу к празднику Нунтариясхе. Сыновья Улия и Барбиша помогали отцу. Они появлялись то в конце длинного каравана, то в начале, выполняя поручения Хемиши. Наконец показался великий город Хаттуса. К Львиным воротам не пробиться. На сто шагов дорога запружена телегами. В Ворота Лабарны пропускают только возы с рудой и металлом. У третьих ворот столпотворение торговцев. Мен вели уже за пределами города. Торговые площади забиты до отказа. Телепурии со всех городов и поселений везли в Хаттусу зерно и фрукты, чечевицу, шерсть и кожу, гнали скот. Повозки с рудой перегоняли в специальное хранилище под охраной. Столица бурлила. Так всегда случалось перед великим праздником урожая Нутарияской. Но в этот раз творилось что-то невообразимое.

Старший казначей приказал разворачивать караван в ближайший город. В Хаттусе все амбары набиты доверху. Усталые писцы дотошно пересчитали все добро, записали подсчет на глиняных табличках и передали казначеям. Погонщики направили повозки к северу от Хаттусы.

Хемише сдал полномочия старшему погонщику. Словно гора с плеч упала! Он тут же направился к Фазаруке. Верхом в город не проехать. Коней оставили в ближайшем поселении и, уже пешими, вошли в бурлящую Хаттусу.

Двухэтажный дом за каменным прочным забором, резные ворота – как не узнать дом Фазаруки. Но привратник сказал, что жезлоносца вызвал правитель. Хемиша с сыновьями направился к Южной цитадели. В халентуве сказали, что жезлоносец у правителя с докладом. Хемиша решил дождаться его в городе. Во дворце творилась такая же суматоха, что и в нижнем городе. Чего туда соваться?

Фазарука покинул цитадель только после полудня. Он с озабоченным видом шагал вниз по щербатым аменным ступенькам. Следом семенили писцы с глиняными табличками и палочками для письма. Увидев горца, жезлоносец бросился к нему и долго не выпускал из объятий. Фазарука объявил писцам, что они свободны на сегодня. Затем, друзья решили сходить куда-нибудь повеселиться. Заодно позвали с собой Цулу.

Они выбрали дом богатого торговца. Хозяин славился добрым вином. Здесь собралось много народа, жаждущего выпить по чаше веселящего виноградного сока или пальмового вина. Тут же на кухне варили пиво, пекли лепешки и жарили мясо над каменными жаровнями.

Возле входа сидели нищие бродяги в грязных лохмотьях. Несчастные пили из треснутых глиняных кружек дешевую кислятину и закусывали объедками, которые им выносили невольники, служившие у торговца.

В самом дворе за длинными деревянными столами сидели горожане и залетные торговцы, воины с суровыми лицами и смуглые пастухи. Все о чем-то громко и оживленно беседовали, некоторые, выпив изрядно, затягивали песни. Глубже в саду стояли круглые столики, предназначенные для богатых гостей.

Сам хозяин, раздобревший круглый финикиец бросился встречать Фазаруку, Цулу и Хемишу с сыновьями. Лицо его расплылось в широченную улыбку. Он долго кланялся, затем отвел гостей в сад и усадил под раскидистой яблоней. С дерева свисали спелые красные плоды. Тут же появились серебряные начищенные кубки, вазы с фруктами, лепешки с хрустящей сарамой и кувшин с лучшим вином. Прозрачная рубиновая струйка весело полилась, заставляя звенеть серебряные кубки. Подошел невольник с жертвенным сосудом. Гости совершили возлияние и произнесли молитву. Цула предложил выпить за здоровье и счастье великого лабарны Суппилулиумы. Все осушили кубки до дна. После завели неспешный разговор, вспоминая былые походы и жаркие сражения. Цула бросил взгляд на Улию и Барбишу, невзначай сказал:

–У тебя хорошие сыновья. Из них вырастут великие воины. Мне в походе не так спокойно было с сотней мешедей, как с ними. Младшего Барбишу обязательно оставь в Хаттусе. Пусть воспитывается среди сыновей дворца. Да и старшего я бы взял в охрану солнцеликого.

– Барбишу оставлю. По горам набегался, пора науки познавать. А у старшего иная судьба, – возразил Хемиша. – Я когда-нибудь состарюсь и не смогу больше водить в походы лихих всадников. Тогда он меня сменит. Верно, Улия?

– Правда, отец. Я постараюсь быть достойным воином нашего рода, – искренне заверил юноша. Но, по печальному лицу было видно, что сейчас он думал о чем-то другом.

– Какой невеселый нынче Улия, – заметил Фазарука. – Взор его совсем погас. Во время похода глаза блестели, словно крупные алмазы, а сейчас больше походят на выцветшую морскую гальку. Послушай, Хемиша, если хочешь из сына сделать хорошего телепурия, обязательно жени его.

– Надо, – согласился Хемиша. – У нас в горах много хорошеньких девушек, которые родили бы ему крепких сыновей. Есть невесты из знатных родов с огромным приданным.

– Так в чем же дело стало? – обрадовался Фазарука. – Нет лучше времени для свадьбы, чем на празднике Нунтариясхи.

– Было бы отлично. – Хемиша помрачнел и с упреком поглядел на сына. – Да он сохнет по девчонке из свиты таваннанны. Сегодня я ее видел в халентуве. Заметила Улию – так сразу слезы ручьями. А у него, смотрите, женское колечко на мизинце.

Улия налился краской и спрятал руку с кольцом под стол.

– Не стесняйся, – подбодрил его Цула. – Скажи нам, кто разжег пламя в твоем сердце? Ничего, что она из свиты таваннанны. За такого героя любой отец с радостью отдаст дочь.

– Не приставай к парню, – оборвал его Фазарука и сочувственно добавил: – Я догадываюсь, кто лишил его сна – юная Асмуникал. Она стройна как лань и красива, словно распустившийся цветок. Не так ли, Улия?

Юноша покраснел еще гуще.

– Так это дочь повара Судхабии – презренного лувийца, – нахмурил брови Цула.

– Она, – подтвердил Фазарука, – его младшая и самая прелестная дочь.

– Тогда, Улия, забудь про нее, – безнадежно махнул рукой Цула и громко стукнул по столу пустой чашей.

Хозяин, с перекошенным от страха лицом, рысцой подбежал к их столу и дрожащим голосом спросил:

– Великий гость чем-то недоволен?

– Недоволен, – прорычал великан. – Хоть молодое вино у тебя чудесное, но я не привык пить кислятину. Принеси мне выдержанного, да чтоб весь кувшин мхом порос.

– Слушаюсь, мой господин, – залебезил торговец.

– Еще пришли сюда музыкантов и танцовщиц, – приказал ему, в свою очередь, Фазарука. – Мы к тебе пришли веселиться, а не напиваться.

– Будет исполнено, – горячо заверил их торговец и умчался за вином.

– Расскажи, почему мне надо забыть Асмуникал? – несмело попросил Улия у Цулы. – Ее отец жаден, я знаю. Но если ему заплатить хороший выкуп, разве он устоит?

– Вот пристал, – рассмеялся Фазарука. – Видно, сильно присох парень. Погляди вокруг: мало ли красивых девушек?

– У меня есть племянник, сын старшего брата, – начал Цула. – Сейчас он служит телепурием в маленьком городке вблизи Киццуватны. Когда он был еще незрелым подростком, и сражался со сверстниками деревянным мечом, этот самый Судхабия, отец Асмуникал, служил мелким сборщиком зерна. У него росло пять хорошеньких дочерей. Младшую звали Асмуникал. Старшие дочери уже достигли возраста невест, но хитрый лувиец отвергал все предложения. Да и кто к нему сватался? Такие же мелкие чиновники. Судьба свела Судхабию и моего старшего брата. Тот тогда занимался сбором податей. Презренный лувиец стал подлизываться к нему: присылал жене брата подарки, на праздники приглашал в свой дом. Он восхвалял моего племянника. Говорил, что ему будет прекрасная пара его младшая дочь. Мой брат – человек открытый и доверчивый – поддался на лесть и составил с Судхабией брачный договор, даже внес большой выкуп за невесту. Осталось ждать, когда дети подрастут, и тогда их можно будет соединить перед Богами узами брака.

Вскоре об этом договоре стало известно по всей Хатти. Еще бы, – мелкий сборщик зерна сосватал дочь за племянника старшего над мешедями лабарны. Мы с братом даже не думали, что этот негодяй хочет с помощью своих детей пробиться вверх, а не добиться места честным трудом.

– Да, – продолжал Цула, отхлебывая из чаши вина. – Он был мелким сборщиком зерна. Блоха, которую можно раздавить одним щелчком. Но брачный договор поднял его в глазах знати. Он выдал всех старших дочерей за знатных людей с титулами. Все зятья имели положение при лабарне. Презренный лувиец влез, втесался со своей немытой рожей в Великий Род. Все новоприобретенные родственники принялись усиленно продвигать его по службе. И я, дурак, старался. Вывел его в повара лабарны. Так этот наглец задумал выдать младшую дочь Асмуникал не за моего племянника, а за лабарну Суппилулиуму. Да будет наш правитель здоров и счастлив.

Брачный договор Судхабия расторг. Выплатил, как полагается, выкуп в двойном размере. Я тогда сильно разозлился, хорошенько намял ему бока. Чуть не убил. Но этот наглый упрямец стоял на своем. Так презренный лувиец опозорил моего брата. Со своей обидой я пришел к лабарне и пожаловался ему. Восхваляю мудрость и благородство повелителя! Он пообещал, что никогда не женится на дочери повара. А если Судхабия такой нечестный, то будет изгнан из халентувы. Суппилулиума прогнал бы этого наглеца, но родственники Судхабии остудили гнев правителя. Сейчас этот подлец подмазывается к женам Суппилулиумы и к самой таваннанне. Он хочет, чтобы таваннанна уговорила лабарну взять Асмуникал в жены.

– Что ж мне теперь делать? – Улия схватился за голову.

– Не умрешь, если подыщешь невесту в родных горах. У нас девушки ничем не хуже, – рассердился Хемиша.

– Да, тебе с Судхабией не договориться, – покачал головой Цула. – Уж если он что вбил в свою тупую башку – обратно не выбить. Скорее дочь придушит, чем откажется стать родственником лабарны.

– Послушайте, друзья! Зачем договариваться с этим скупердяем? Надо просто украсть невесту, – предложил находчивый Фазарука. – В наше время женихи нередко крадут возлюбленных. Лишь, всего-навсего – не получишь приданного. Зато и выкуп платить не надо. Покаешься перед Богами, принесешь в жертву годовалого бычка – и Всемогущие простят.

– Я так и сделаю! – обрадовался Улия. Свет надежды вспыхнул в глазах юноши, взгляд прояснился, лицо ожило.

– Не вздумай, мальчишка! – гневно прикрикнул Хемиша. – Это тебе не пастушка какая-нибудь, а дочь дворца из свиты самой таваннанны. Не из хижины надо красть, а из халентувы. Тебе любой ее родственник шею свернет. Они боялись тебя трогать, когда халентуву горцы охраняли, терпели твои ухаживания. Теперь, если ты еще раз к ней подойдешь – прирежут, как глупого барана и выкинут в реку.

– Надо поговорить с самой таваннанной, – не унимался захмелевший Фазарука, продолжая давать мудрые советы. – Не ругай парня. Воин он или кусок женской хасгалы. Если что – мы с Цулой поможем.

– Верно! – подтвердил Цула.

– Да вы совсем сдурели! – рассердился Хемиша. – Думаете, таваннанна поможет украсть девушку из свиты? Крадут бедняки, которым нечем заплатить выкуп, да и то по согласию родителей.

– Я сам поговорю с звездоподобной и украду Асмуникал. – решительно произнес Улия и встал. – Разреши, отец!

– Не мешай сыну обрести счастье, – поддержали юношу Цула и Фазарука.

– Как знаешь, – сдался Хемиша. – Но, если Судхабия со своими слугами надает тебе по шее, я тебе нос вытирать не буду.

– Пусть только попробует, и я ему отрежу уши, – огрызнулся Улия, поклонился всем и быстро ушел.

Барбиша также собрался уйти.

– Ты хоть не лезь в это дело! – попросил Хемиша.

– Но он же мой брат, и рассчитывает на мою помощь. – Возразил Барбиша. – Как я могу предать брата? Это не по закону гор. Тем более, я знаю в халентуве все тайные ходы, а многие мешеди – мои друзья.

– Не слишком ли много я вам даю свободы? – воспламенился Хемиша. – Другие отцы детей держат в строгости.

– Отец, мы тебя любим и уважаем – Еникей тому свидетель, – оправдывался Барбиша, в почтении склонив голову. – Но нельзя идти против воли великой матери Сауски. Улия и Асмуникал любят друг друга. Если Боги позволят их разъединить, то две жизни на этой земле останутся несчастными. Великая мать Сауска не простит.

– Во, наговорил, – насупился Хемиша. – Причем тут юношеская дурь и Великая мать Сауска?

– Но, отец, – Барбиша решил зайти с другой стороны, – Асмуникал самая красивая и самая добрая девушка во вселенной. Когда я был ране, она ухаживала за мной: поила отварами, промывала рану. У нее очень нежные руки, как крылышки птички.

– Вы оба совсем потеряли голову из-за этого цыпленка, – гневался Хемиша. – Отца вы кое-как уговорили. Но что скажет мать?

– А мама обо всем знает. – Барбиша ехидно улыбнулся. – Не сердись. Разреши Улии привести невесту в дом.

– Разреши! Разве не ведешь, как парень страдает. Он настоящий воин и поступает, как мужчина, – навалились на него Цула и Фазарука.

– Пусть будет так, – сдался Хемиша. – Но, если Еникей разгневается, и Асмуникал не принесет ему сына, – Улия не станет во главе племен Хауси. Так ему и передай.

– Я понял тебя, отец! – обрадовался Барбиша и побежал вслед за братом.

Хемиша хмуро уставился на дно кубка. Цула понимающе похлопал его по плечу. Фазарука решил разрядить обстановку.

– Хотите, я вам расскажу интересный случай? – оживленно спросил он.

– Давай, – нехотя согласился Цула.

– Хемиша, ты помнишь, как мы прорывались из западни, расставленной митаннийцами. Меня везли связанного в повозке. Вы с Тоопекой прикинулись табунщиками, а твои воин дерзко напали из засады.

– Припоминаю, – ответил Хемиша, – но что в этом было интересного.

– Помнишь, ты кинулся ко мне на помощь, а я в то время уже успел освободиться от пут и прикончить охранников.

– Да, и это припоминаю. Я даже немного удивился твоей ловкостью.

– А все потому, – хитро улыбнулся Фазарука, – что один ассириец подарил мне кинжал.

– Каким же образом? – удивился Цула.

– На пиру у Тушратты. – объяснил Фазарука. – Митаннийцы праздновали победу. Меня, как почетного пленника, усадили перед входом в пиршественный зал и кормили объедками. Тогда прибыла конная тысяча Ашшурбалита. Их командующий в золоченых латах предстал перед Тушраттой. Его осмеяли за то, что он явился слишком поздно. Когда ассириец выходил, то остановился возле меня и что-то спросил – что, я уже не помню – а затем незаметно сунул мне нож.

–Ты говоришь: ассириец? Командующий тысячей всадников? – Хемиша усмехнулся.

– Я, даже, не посмотрел на него. Какое мне дело до них. Они веселились, а я готовился к смерти. Да и лицо ассирийца скрывала полумаска. Но за нож я ему благодарен. Если еще раз встречу – назову братом.

– Вспомни, о чем он тебя спрашивал, – вдруг заинтересовался Хемиша.

– Вспомни! Легко сказать, что-то… – Фазарука от удивления сам чуть не свалился со скамейки. – Постой же! Он спросил про племена Хауси.

– Ну! – взревел Хемиша. – Где нож!

– Я ношу его с собой. – Фазарука вынул из-за пояса тонкий кинжал и положил его на стол. Обыкновенный бронзовый нож с обоюдоострым лезвием. Ножны с незатейливым узором. Костяная рукоять с головой оленя. Хемиша дрожащими руками положил на стол другой точь-в-точь такой же кинжал.

– Что это? – в один голос воскликнули Цула и Фазарука.

– Это кинжал моего брата, – сквозь стиснутые зубы ответил Хемиша. Он еле себя сдерживал, чтоб не разрыдаться, как ребенок.

– Но то был ассирийский воин в высоком чине, – возразил Фазарука. – У него все доспехи украшали позолоченные пластины.

– Это он, – твердо повторил Хемиша. – Вот здесь на лезвии, – он обнажил кинжал, – видите, еле заметная надпись. Она гласит: «Аллунита, сын племени Хауси. Мне покровительствует Еникей».

– Значит, твой брат жив! Ты должен радоваться, а в твоих глазах слезы, – удивился Цула.

– Он отдал кинжал, – горестно произнес Хемиша. – Он знал, что рано или поздно кинжал попадет в мои руки. Аллунита грустит о родине. Тоска невыносимая. Если воин Хауси расстался с кинжалом или с поясом Еникея, значит – он готовится к смерти.

– Да что ты такое говоришь! – возмутился Фазарука.

– Это так. У каждого воина Хауси есть кинжал, пояс и амулет из черного камня. Воин носит все это с самого рождения. Если что-нибудь утеряешь – Еникей наказывает смертью.

5

Наутро вершины Бычьих гор поседели от снега. В тот же день Старший кантикини объявил начало праздника Нунтариясхи. Хатти зашумела, радуясь наступлению последнего праздника лета. Ведь скоро начнутся холода, и потянутся однообразные короткие хмурые дни и длинные вечера.

Последний праздник теплого сезона справляли особенно пышно и весело. В первый день длинная разукрашенная процессия выехала из Хаттусы и направилась в город Катабе. Там состоялось праздничное Большое Собрание и великолепный пир. На следующий день старший сын Суппилулиумы, он же наследник престола, Арнуванда совершил долгий ритуал для хаттского божества защиты Цитхаррии. Он принес ему щедрые дары полей и садов, а также многочисленные жертвы: быков, баранов, птиц. Третий день вся Хатти совершала обряды с жертвоприношениями для Бога Грозы. Вечером Арнуванда отправился с символом Цитхаррия в долгую поездку к городу Хакмару, а оттуда в город Татасуну.

На четвертый день с восходом Бога Солнца лабарна и таваннанна в сопровождении знати оправились вдоль излучины великой реки Марассантии по городам: Тахурна, Арина, Татисга, Харан, Цапланда, Катепу. В каждом городе проходили праздничные богослужения и веселые пиры. До самого утра не смолкала музыка. Землепашцы и пастухи, покончив с делами, стекались в города, чтобы присоединиться к веселью и воздать должное Богам. Из Катепу путь правителя лежал обратно в Хаттусу.

Солнце клонилось к западу, перекрашивая горы в оранжевые и красные нежные тона. Усталые кони еле плелись. Цветы, украшавшие повозки, завяли от жары. Сановники дремали в колесницах. Ни у кого не осталось сил и желания веселиться после столь продолжительных праздников.

– Я устала от дороги, – пожаловалась Фыракдыне лабарне, – и девочки мои утомились.

– Выпей немного охлажденного вина. Оно прибавит силы, – предложил Суппилулиума. – К ночи будем в Хаттусе.

– Я за праздники столько его перепробовала, что теперь смотреть не могу без отвращения на чаши и кувшины, – ответила таваннанна, обиженно надув губы.

– Хочешь, я прикажу остановиться. Мы разобьем лагерь возле дороги. А утром продолжим путь.

– Пожалуй, из-за моего каприза не стоит останавливаться. – Таваннанна устало закатила глаза. – Лучше отпусти меня к реке искупаться. Вечер жаркий. Я обмою уставшее тело в живительных струях Марассантии. Великая река восстановит мои силы.

– Хорошо. Но не долго, – разрешил Суппилулиума. – Солнце скоро сядет. После заката не купайся, иначе разгневаешь речных духов.

– Я очень быстро, – пообещала таваннанна. Она пересела в легкую колесницу. – Не останавливайтесь. Я вас догоню.

Четверка стройных высоких лошадей быстро понесла колесницу к реке. За ней последовали еще несколько повозок со свитой таваннанны и ее мешедями. Высокая пожелтевшая трава расступилась, и впереди показалась голубая манящая гладь широкой реки. Повеяло прохладой. Запахло тиной. Копыта коней увязли в мягком белом песке. Из густых камышей выпорхнула испуганная птица.

Таваннанна выбрала удобное место для купания: кусок песчаного берега, со всех сторон окруженный высокой травой и зарослями камыша. Мешеди расположились широким полукругом и внимательно следили за тем, чтобы ни зверь, ни птица не помешали правительнице наслаждаться.

Фыракдыне с удовольствием скинула отяжелевшую за день хасгалу, сняла массивные браслеты и украшения, оставаясь совершенно нагой. Ее прекрасное сильное тело задрожало от сладостной истомы, почувствовав свободу. Легко ступая босыми ногами по теплому песку, она вошла в прозрачную прохладную воду. Возле ног тенью метнулись в разные стороны маленькие рыбки. Фыракдыне, затаив дыхание, легла на воду и заскользила вперед.

На нее вдруг нахлынули воспоминания о далеком радостном детстве, когда она была маленькой черноглазой тоненькой девчушкой. Ее все любили. Отец, могучий воин, покупал ей дорогие хасгалы и разноцветные накидки, приносил из далеких походов украшения. Мама в ней души не чаяла. Мама должна была больше любить братьев. Девочки в семье – обуза. Мальчики – вот будущие кормильцы и продолжатели рода. Но почему-то к маленькой Фыракдыне все относились по-другому, не как к обузе. Ее почти никогда не наказывали за шалости и частенько баловали сладостями.

Ей до безумия нравилось купаться в речке на закате. Летом она часто выскальзывала из дома, обхитрив бдительных служанок, бежала за город, забиралась в камыши и плавала. Мать гневалась: нельзя купаться вечером и сердить речных духов. Когда-нибудь они утащат тебя на дно. Странно, но маленькая Фыракдыне никого не боялась. А вода вечером в реке такая теплая и ласковая, словно руки матери, бережно держащие ребенка.

Девушки из свиты таваннанны скинули хасгалы и бросились в воду. Им тоже не терпелось искупаться после утомительной дороги, несносной жары и едкой сухой пыли. Они плескались и резвились. Над рекой, соловьиной трелью разливался звонкий смех.

Таваннанна с сожалением заметила, как огненный шар прячется за горы. Фыракдыне неохотно вышла из воды, подставляя тело ласковому ветру. Девушки обтерли ее мягкой тканью и надели чистую хубику. Она взошла в колесницу. Возничий щелкнул плетью, и кони потихоньку побрели по песку.

Вдруг в зарослях залились свирепым лаем сторожевые псы, почуяв зверя. Закричали мешеди. Что-то огромное ломилось сквозь камыши. Здоровый секач выскочил на берег прямо перед колесницей правительницы. В его сером, поросшем грязной щетиной, теле торчали три пики. Кровь стекала красными струйками на песок. Кабан хрипел и мотал головой. Девушки испуганно завизжали, похватали одежду и разбежались кто куда. Кабана окружили высокие сторожевые псы, и не давали сдвинуться с места. Они злобно лаяли, скаля белые клыки, брызгая слюной. Один из мешедей подскочил к зверю и рубанул секирой по хребту. Кабан испустил отчаянный предсмертный визг и рухнул на землю. Тут же псы ринулись рвать его на части.

Кони, запряженные в колесницу таваннанны, испуганно заржали и рванули с места. Возничий кувырком слетел на песок, выпустив вожжи из рук. Таваннанна в последний миг успела вцепиться в поручни повозки. Напуганные животные, почуяв свободу, и подгоняемые страхом, понесли, не разбирая дороги. Берег поднимался вверх и заканчивался крутым обрывом. Вожжи упали на дышло. Их невозможно было достать. Колесницу высоко подкидывало на ухабах. Таваннанна еле держалась. Она с ужасом почувствовала, что ее пальцы слабеют, лицо окаменело, воздуху не хватало. А кони бешено мчались прямо к обрыву. Единственное, что оставалось – спрыгнуть с колесницы, рискуя покалечиться.

Таваннанна мысленно молила богов и уже готовилась к худшему, как вдруг краем глаза заметила всадников. Они нагоняли колесницу с обеих сторон. Всадники лежали на холках коней, слившись с ними в единое целое, и пытались приблизиться к обезумевшей упряжи. Вот они поравнялись с несущимися конями. Наконец один из них ловко перепрыгнул на холку правого коня, другой, заехав немного вперед, принялся хлестать лошадей плетью по мордам, заставляя их перейти на шаг. Колесница остановилась почти на краю обрыва. Лошади упряжки ржали, били копытами землю, пытались укусить наглых всадников, но, в конце концов, почувствовали крепкую руку и успокоились.

Таваннанна не сразу пришла в себя и осознала, что избежала гибели. Она еле разжала побелевшие пальцы и распрямила спину, при этом чуть не потеряла сознание. Но все же устояла. Немного отдышавшись, она, наконец, обратила внимание на своих спасителей. Воины стояли перед ней на коленях. Один – коренастый стройный юноша с хищным горбатым носом и большими горящими темно – карими глазами. Борода и усы только начинили пробиваться на гладком лице. Другой – еще мальчик, чертами похожий на первого.

– Кому я обязана спасением? – спросила таваннанна не совсем твердым голосом.

– О звездоподобная, будь всегда счастлива и красива, – воскликнул старший. – Неужели твои сиятельные очи не узнают нас. Мы верные слуги лабарны, сыновья телепурия Верхней страны.

– Теперь вспомнила, – виновато улыбнулась таваннанна. – Сама богиня Сауска послала вас на помощь.

– Мы лишь сделали то, что нам велели Боги, – скромно ответил младший и горячо добавил: – Если бы мы не успели и допустили твою гибель, то сами бы покончили с собой.

При этом выражение лица у него было такое по-детски доверчивое, что таваннанна невольно рассмеялась. Барбиша даже покраснел от обиды.

– Встаньте же, славные воины! Ваш отец должен гордиться такими сыновьями.

Сзади послышался страшный грохот. Это мешеди на двух колесницах мчались помочь своей госпоже. Страх и ужас перекосил их лица. Они думали, что таваннанна разбилась или покалечилась. Не сносить им головы! Но, увидев свою правительницу целой и невредимой, слуги немного успокоились. Мешеди упали перед госпожой на колени и принялись лбами бить о землю и стонущими голосами молить о прощении.

– Замолчите! – прикрикнула Татухепа, как хозяйка на провинившихся псов. После взгляд ее немного смягчился. – Во время праздника грешно поднимать руку на человека. Но в следующий раз готовьте ларцы для ваших отрубленных голов. Теперь идите прочь и не стоните возле меня. Прикажите подать другую колесницу с сидением.

Мешеди вскочили и со всех ног бросились выполнять приказание. Вскоре привели легкую двухколесную повозку, запряженную парой мулов. Мешеди помогли таваннанне устроиться на сиденье с низкой спинкой.

Улия и Барбиша шли рядом с колесницей. Их кони преданно следовали за хозяевами.

– Милые юноши, – заговорила таваннанна. – Боги, конечно, мудро поступили, что послали вас спасти меня. – Брови таваннанны сердито сдвинулись. – Но скажите честно: что вас привело сюда? Уж не собирались ли вы поглазеть на дочерей дворца, когда те купались. Вы совершили великий грех.

– Нет, звездоподобная! – воскликнул искренне Улия. – Неужели ты думаешь, что честный воин способен на такой поступок. Боги сразу бы нас лишили зрения, и мы ходили бы по дорогам в лохмотьях, выпрашивая милостыню. Мы ехали сюда, чтобы увидеть тебя, Солнцеподобная, упасть к твоим ногам и, не смея поднять глаза, просить о снисхождении.

– А в другом месте, разве нельзя было предстать передо мной? – удивилась таваннанна. – Я никогда не отказываю верным слугам.

– Но великая, ты всегда занята, – оправдывался Барбиша. – Мешеди не пускали нас.

– Действительно, во время праздников ко мне на прием попасть не просто, – согласилась таваннанна. – Но сейчас я вас выслушаю. Говорите!

– Мне бы хотелось получить одну жемчужину из твоего ожерелья, – дрожащим от волнения голосом начал Улия.

– И всего-то? – удивилась таваннанна. Она сняла с высокой гибкой шеи нить искрящегося крупного жемчуга и протянула юноше. – Выбирай любую. Или хочешь – возьми все ожерелье.

Улия поцеловал руку правительницы, но украшение не взял. Его уши стали красными. На щеках загорелся румянец.

– Прости великая, но не об этой жемчужине я говорю. Зачем мне мертвый камень.

Таваннанна, поняв, в чем дело, кивнула головой. Глаза ее хитро прищурились.

– Я знаю, о ком ты говоришь. От меня ничего не скроешь. Ты давно приглядываешься к Асмуникал, дочери повара Судхабии. То-то я вижу знакомое колечко на твоем мизинце.

– Да, солнцеликая, ты всегда можешь угадать мысли смертных.

– Но зачем же ко мне пришел? – снова удивилась правительница. – У нее есть отец. Он решает судьбу дочери. Заплати ему хороший выкуп. А я, так и быть, отпущу девушку из свиты. Хотя, мне и жалко расставаться с ней. Она очень умная, веселая и красивая. Вышивает тонко-тонко, и ниточку прядет, тоньше всех. А как чудесно поет – заслушаешься! Я думаю, такой смелый воин, как ты, достоин взять ее себе в дом.

– Благодарю, мудрейшая, – поклонился Улия. – Я с радостью бы отдал повару Судхабии все, что имею. Упал бы перед ним на колени и молил до тех пор, пока он не даст согласия. Но Судхабия готовит иную судьбу для дочери.

– Я об этом ничего не слышала, – призналась таваннанна. – И какой жребий ее ожидает.

– Он хочет выдать ее за лабарну.

Тонкие брови Фыракдыне удивленно поползли вверх.

– Вот наглец! – рассмеялась она. – Теперь я поняла, почему Судхабия увивается вокруг меня. Неужели этот осел думает, что Суппилулиуме недостаточно девяти жен, и солнцеликому больше нечего делать, как только жениться, да еще на четырнадцатилетней девочке. Да как он посмел даже предположить такое. Я люблю Асмуникал, как дочь, а он… – Фыракдыне резко остановила мулов.

– Но это действительно так, – горячо подтвердил Улия, чувствуя, что Фыракдыне становится на его сторону.

– Но, – задумалась Фыракдыне. – Если Суппилулиума согласится на его уговоры, да еще родственники надавят, тогда даже я не смогу противиться воле правителя. Ты хочешь, чтобы я поговорила с Судхабией?

– Нет! Не смею просить о таком у великой женщины Хатти, – испугался Улия.

– Тогда что?

– Разреши мне ее украсть, – бледнея, выпалил Улия.

– Что?! – Татухепа нахмурилась и хлестнула Улию плеткой по спине. – Украсть? И с этим ты пришел ко мне? Воруют невест юноши, у которых за душой ничего нет. Они воруют, чтобы не платить выкуп. Достоин ли будет такой поступок сына телепурия? А что на это скажет лабарна? Ты подумал?

– Но, великая! – взмолился Улия. – Воровать невест – древний хеттский обычай. К тому же у меня нет другого выхода. Повар упрям. Если даже великий лабарна Суппилулиума не согласится взять в жены его дочь, он будет настаивать на том, чтобы выдать ее за Арнуванду или за Мурсили – старших сыновей лабарны.

Таваннанна задумалась, потом крикнула мешедям:

– Позовите Асмуникал!

– Их догнала колесница, разукрашенная цветами и разноцветными лентами. Из повозки выпорхнула стройная девушка. Она поправила на ходу хасгалу небесного цвета, легко подбежала к таваннанне и склонила голову, сложив руки на груди.

– Вы звали меня, госпожа, – прощебетала она тонким нежным голоском.

Таваннанна ласково погладила ее по голове. Фыракдыне, как и все женщины, очень хотела иметь красивую дочь, но у правительницы рождались только сыновья. Да и тех воспитывали наставники – старые закаленные воины и мудрые жрецы. Ей предоставляли только дочерей дворца – дочерей знатных вельмож из Великого Рода. Поэтому Татухепа всю любовь свою перенесла на Асмуникал. Таваннанне очень нравилось ее красивое гладкое личико с большими карими глазами и нежными пухлыми губками. Острый подбородок делал лицо немного вытянутым, но розовые щечки с ямочками, когда она улыбалась застенчивой обворожительной улыбкой, скрывали этот недостаток. Из всех девушек, у Асмуникал, была самая тонкая талия и самые длинные ноги. Таваннанна часто глядя на свою воспитанницу, вспоминала себя такой же юной. Только характер у Асмуникал был спокойный и кроткий. Чувствовалась лувийская кровь. Хетты и особенно хурриты вспыльчивые и горячие, а лувийцы всегда спокойные.

– Я звала тебя, птичка моя, спросить: цело ли твое горячее сердце?

– Мое сердце и душа всегда принадлежит вам, моя госпожа, – не задумываясь, ответила девушка.

– Спасибо, – Фыракдыне одарила девушку улыбкой, полной любви и нежности. – А куда делось твое золотое колечко?

Асмуникал залилась краской. Ее глаза беспокойно забегали. Она заметила Улию, испугано воскликнула и закрыла лицо полупрозрачной головной накидкой.

– Не дрожи, – пожалела ее таваннанна. – Я знаю все твои сердечные тайны. Признайся мне: любишь ли этого юношу? Не красней же! Отвечай. Он мне верный слуга. Я ему многим обязана.

Асмуникал подошла еще ближе к таваннанне и уткнулась лицом в складки ее длинной хубики.

– Да, госпожа, – сквозь слезы стыда еле слышно произнесла она.

– Согласилась бы ты перед Богами стать его верной женой?

– Согласилась, – еще тише ответила девушка.

– А если надо пойти против воли отца? – допытывалась Фыракдыне.

– Я боюсь отца, – со страхом призналась Асмуникал.

– Отцов надо бояться и уважать, – согласилась Фыракдыне. – Ну, а все же?

Бедная Асмуникал не знала, что сказать. Слезы вновь сверкающими капельками показались на глазах.

– Смелее! – подбадривала ее таваннанна. – Вспомни, как я тебя учила: говори все, что на сердце, и Боги тебя поддержат. Страх унижает и губит человека. У дочерей дворца два оружия: острый кинжал и честное смелое сердце.

Асмуникал вытерла слезы краем головной накидки и улыбнулась детской чистой улыбкой. Ямочки заиграли на розовых щеках.

– Пойду против воли отца! – лицо ее стало серьезным. – И пусть Боги меня рассудят, – как можно тверже закончила она.

– Тогда слушай меня внимательно, моя маленькая пташка. Я бы очень хотела видеть тебя счастливой! Так, как отца не уговорить, этот юноша решил тебя украсть. Но что ты задрожала?

– Мне страшно. Ведь если не удастся сбежать, родственники убьют меня.

– Пусть только попробуют тронуть хоть волосок на твоей голове, – возмутилась Татухепа.

– Нет, не губи их тогда. Ведь они вправе наказать меня и тем самым смыть позор с нашего рода.

– У тебя доброе сердце. Но пока я жива, дочь дворца никто не посмеет обидеть, – успокоила ее таваннанна. – Я была еще моложе тебя, когда один красивый черноглазый юноша решил меня украсть.

– Правда! – воскликнули удивленно все трое слушателей.

– Да, но это было так давно. – Взгляд таваннанны затуманился. На губах заиграла чуть заметная улыбка. – Мне исполнилось всего двенадцать. И я согласилась. Так хотелось, чтоб меня не выкупали, словно овцу на базаре, а дерзко украли среди ночи и увезли на быстром коне, сжимая в крепких объятиях.

– Ну и как? – сорвалось у чрезмерно любопытного Барбиша. Он слушал, раскрыв рот, и давно забыл, что перед ним великая правительница.

– Никак, – Фыракдыне горько усмехнулась. – Наш заговор раскрыли. Меня заперли на три месяца в храм богини Вурусему в Арине и кормили только хлебом и водой, заставляя часами замаливать грех. А смелого черноглазого юношу высекли и отправили подальше, телепурием в Куссару.

– Добрая госпожа, неужели ты так несчастна, – пожалела ее Асмуникал. – И вы больше ни разу не виделись?

– Почему же! – Таваннанна озорно поглядела на свою любимицу. – Я вижу его, чуть ли не каждый день. Это лабарна Суппилулиума! – ответила Фыракдыне и рассмеялась, увидев, как у всех от удивления округлились глаза.

– Лабарна Суппилулиума? – с сомнением произнес Барбиша. – Я в это никогда не поверю.

– А тебя никто и не заставляет верить. Ты думаешь, он всю жизнь был степенным и мудрым правителем?

– Таваннанна Фыракдыне! – послышался издалека голос стражника.

Уже спустились густые сумерки. Колесница таваннанны выбралась на дорогу. Впереди горела цепочка огней. Лабарна приказал выстроиться мешедям с факелами по обочине, чтобы Фыракдыне не заблудилась в темноте.

Стражники преградили дорогу.

– Кто такие? Зачем идете?

– Я сын телепурия Верхней страны Улия. А это мой брат Барбиша. Звездоподобная ждет нас. Мы принесли разноцветную шерсть, крашенную лучшими красильщиками в Самухе и железные иголки для шитья, сделанные нашими ювелирами.

Появился старший мешедь таваннанны, оглядел братьев с головы до ног и разрешил пройти. Улия и Барбиша оказались на женской половине халентувы. За плечами они несли плетеные корзины с крашеной шерстью.

Некоторое время спустя к стражникам подошел полный важный вельможа в расшитой красивой одежде. На ногах его нежно поскрипывали новенькие красные сапожки с загнутыми узкими носами. На голове поблескивала золотыми нитями круглая шапочка. Черная напомаженная борода тщательно завита и уложена ровными колечками.

– Кто такой? Зачем идешь? – встретили его стражники обычными вопросами. При этом их каменные лица ничего не выражали, будь то перед ними нищий или высокий сановник.

Вельможа выкатил вперед толстую нижнюю губу и важно представился:

– Я, Судхабия, повар солнцеликого лабарны Суппилулиумы. Пришел к великой правительнице по важному делу.

Просторный круглый зал украшала лепка из алебастра. Посредине журчал фонтанчик. На низеньких скамеечках сидели жены лабарны и дочери дворца. Все занимались обычными делами: одни вышивали золотыми и серебряными нитями на дорогих тканях; другие пряли; равномерно постукивал небольшой ткацкий станок. Под сводами звучала музыка, и звонкие высокие голоса выводили грустную песню. Служанки обходили всех с подносами и предлагали фрукты.

– Звездоподобная, – отвлек ее от размышлений старший мешедь. – К тебе прибыли двое юношей с крашеной шерстью.

Таваннанна в это время занималась чтением донесений из далеких стран.

– Пусть войдут. Я их ожидаю, – разрешила Татухепа и вложила свиток папируса обратно в деревянный чехол.

Появились братья. Поставили у ног правительницы корзины с шерстью и низко поклонились. Она с видом знатока стала перебирать тонкие пряди, сама же незаметно шепнула Улии:

– Иди. Она тебя ждет.

Фыракдыне подала знак одной из девушек. Та оторвалась от вышивания и юркнула в полутемный коридор.

– Следуй за ней, – указала таваннанна.

Пройдя за провожатой по узкому проходу, Улия очутился возле низкой двери. Девушка стукнула три раза, затем скрипнула засовом, впустила Улию в комнату и шепотом произнесла:

– Я посторожу снаружи.

Язычок масляной лампадки слабо освещал крохотную комнату. В небольшом окошке, под самым потолком, проглядывал кусочек вечернего неба. Стены украшали тяжелые ковры с хеттскими и лувийскими орнаментами. Узкая кровать с резными ножками аккуратно убрана под пестрое льняное покрывало. На небольшом столике, в керамической, немного кособокой вазе стоял букет садовых цветов. Рядом лежала неоконченная вышивка. В углу низенькая скамеечка и тазик для умывания.

Улия не сразу заметил Асмуникал. Она сидела посреди комнаты на шерстяном ковре, поджав под себя ноги. Ее плечи чуть вздрагивали. Розовые щеки намокли от слез. Улия осторожно приблизился к ней, опустился на колени и поцеловал душистые черные волосы.

– Почему ты плачешь? – как можно мягче спросил юноша.

– Как не плакать, если птица должна покинуть родное гнездо и лететь неизвестно куда, – услышал он в ответ слова полные грусти.

Асмуникал заплакала еще сильнее. Улия старался утешить девушку, как мог.

– Посмотри, что я тебе принес. – Улия достал из дорожной сумки тонкий головной обруч. – Такие обручи носят все наши девушки. Видишь: черный камень в середине. Он убережет тебя от несчастья. Этот камень встречается только у нас в горах. Он обладает волшебной силой. Говорят, такие камни вылетают из-под копыт божественного оленя, на котором едет Еникей.

Улия осторожно надел на голову девушки обруч. Всхлипывания потихоньку стихали.

***

Старший мешедь вновь подошел к таваннанне и сообщил, что к ней просится повар лабарны, почтенный Судхабия.

– Что ему нужно? – поинтересовалась таваннанна, а в глазах ее промелькнул испуг.

– Сказал: по очень важному делу, – пожал плечами мешедь

– Не пускай его, Великая! – взмолился Барбиша.

– Не могу, – беспомощно развела руками Фыракдыне. – Может быть, он пришел по поручению лабарны. Пусть войдет, – приказала она, а когда мешедь удалился, шепнула Барбише: – Беги, предупреди брата, спрячьтесь на время. Я постараюсь поскорее выпроводить Судхабию.

Барбиша бросился на поиски брата. В освещенном проеме он увидел, как старший мешедь приказывает стражникам пропустить толстого Судхабию. Барбиша завертелся на месте, не зная, куда бежать. В боковом проходе заметил девушку, которая прислонила ухо к двери, пытаясь подслушивать. Она заметила несущегося Барбишу, хотела его задержать, но тот проскочил между ее рук и с грохотом растянулся на полу, до смерти напугав влюбленных.

– Улия, прячься! Сюда идет повар, – задыхаясь, выложил он.

Судхабия, действительно, не сразу направился к таваннанне, а решил заглянуть в комнату дочери. В коридоре послышались его грузные шаги и мерное поскрипывание новеньких сапог.

Выскочить незаметно братья уже не успевали. Улия, недолго думая, схватил Барбишу за шиворот и вместе с ним нырнул под кровать. Асмуникал поправила покрывало. Девушка быстро привела себя в порядок: вытерла с лица слезы, присела на скамеечку возле столика, взяла в руки иголку с нитью и сделала вид, будто занята рукоделием. Улия и Барбиша затаились, словно мыши и не смели дышать.

За дверью послышался протестующий голос стражници. Но его оборвал грубый сочный бас. Затем тяжелая рука осторожно постучалась в дверь.

– Войдите, – робко откликнулась Асмуникал.

Судхабия протиснулся в комнату. Его красные новенькие сапоги остановились прямо перед носом Улии.

– Здравствуй дочка, – приветливо сказал он и погладил своей широкой ладонью девушку по голове. Асмуникал, по обычаю, поцеловала руку отцу.

– Почему сидишь одна, скучаешь? – спросил Судхабия, не зная, с чего начать разговор.

– Мне нездоровится, – слабо ответила девушка. – Голова кружится.

– Скоро она у тебя еще больше закружится от счастья. Ты у меня станешь самая счастливая и самая богатая. Это, конечно, трудно будет уладить, но я обязательно своего добьюсь!

– О чем ты говоришь, отец?

– О твоей судьбе, – Судхабия самодовольно засопел. – Я сейчас иду к звездоподобной обговорить одно дельце: как лучше выдать тебя замуж за сына лабарны Арнуванду. Ведь Арнуванда – наследник престола и станет впоследствии лабарной, а ты, как старшая жена, взойдешь на трон таваннанны.

– Ну что ты, отец, – слабо возразила Асмуникал. – Не получится из меня таваннанны. Правительница должна быть сильная, властная. К тому же, я старше Арнуванду, а Боги не любят таких браков, когда жена старше мужа.

– Что ты за ерунду несешь! – разозлился Судхабия и топнул ногой. – В своем ли ты уме? Вся Хатти будет у твоих ног. Ты будешь пра-ви-тель-ни-ца, – протянул внушительно он. Затем в сердцах воскликнул: – Дура! – Смачно сплюнул на ковер, не зная, как более ярче выразить чувства. – Ты что не хочешь быть похожей на Фыракдыне? Править страной? Сидеть во главе стола на всех праздниках? Все будут ползать перед тобой на коленях, ловить каждое твое слово! Будешь грозной великой правительницей.

– Отец, я не умею быть грозной. Я не хочу, чтобы передо мной ползали на коленях…

– Замолчи! – Судхабия затряс кулаками. – Все мое дочери безропотно подчинялись воле отца – и смотри, как счастливо живут. Одна ты смеешь возражать. Жалкая тварь. Готовь себе свадебный наряд. Будешь делать все, что я скажу, иначе изобью, как собаку.

– Но отец! – попробовала возразить Асмуникал. Ее глаза наполнились слезами, а в сердце закипела обида.

– Думаешь, я не догадываюсь, отчего тебе нездоровится? – наступал на нее Судхабия, все больше распаляясь, и размахивая толстыми руками. – Все этот оборванец – сын Хемиши – лишил тебя покоя. Забудь о нем! Не он ли подарил эту безделушку? – Судхабия грубо сорвал с головы дочери золотой обруч с черным камнем и, со злостью, бросил его на пол.

Улия весь задрожал от гнева. Он готов был выскочить из укрытия и зарезать грубияна. Барбиша понял его порыв и крепко сжал руку брата, давая понять, что не время для сведения счетов. Еще успеется.

– Отец, что ты делаешь! – закричала Асмуникал и попыталась поднять обруч. Но Судхабия оттолкнул ее легкое тело своей огромной ногой. Девушка полетела в угол и сжалась в комочек от страха.

Судхабия немного поразмыслил, поднял обруч и промурлыкал под нос:

– Что я делаю! Это же золото. Обруч много стоит. Так, – протянул он и любовно погладил желтый искрящийся металл, ощупал пальцами чеканный узор. – Камень какой-то? Надо будет его выковырять и вделать аметист или лазурит. – Настроение его заметно улучшилось. Он, уже громче, обратился к дочери: – Давно моя варасама не ходила по твоей спине. Да что я с тобой разговариваю? Я – отец, и вправе решать судьбу дочери. Ты выйдешь замуж за Арнуванду. А про своего чумазого горца забудь. Зятья будут следить за каждым твоим шагом. Если этот оборванец приблизится к тебе – ему обрежут уши.

Он стремительно вывалился из комнаты и громко хлопнул дверью, оставляя в темноте рыдающую дочь. Улия с Барбишей вылезли из укрытия.

– Скорее! – Крикнул Барбиша.

–Чего скорее? – Рассердился Улия и принялся утешать вздрагивающую девушку.

– Хватит плакать! Асмуникал, встань! – Мальчишка чуть не силой заставил подняться ее на ноги. – Отлично! – удовлетворенно воскликнул он. – Мы с ней одного роста.

– Успокойся, не кричи, дай подумать, – одернул его Улия.

– Я уже все за тебя придумал, – отмахнулся Барбиша. Нерешительность брата злила его. – Ты будешь ее воровать или нет?

– Но как?

– Тебе пастухом надо быть, а не воином, – разошелся Барбиша. В другое время, за такие слова получил бы по шее. Но в этот раз Улия понял: брат придумал, действительно, что-то хитрое. Тем временем глаза Барбиши озорно загорелись. – Иди, посторожи за дверью, а мы с Асмуникал переоденемся. Она в моей одежде выйдет из халентува.

– Нет! …Я не могу…Не хочу! – Ужаснулась девушка, представив себя в мужском коротком андули.

– Ничего страшного, – уговаривал ее Улия. – По-моему, очень здорово придумано. Иначе нам не выбраться. Ты же слышала, что за тобой будут следить. А горцев стражники никогда не останавливают.

В это же время Судхабия предстал перед очами таваннанны. Он грузно опустился на колени и с жаром принялся целовать край ее одежды.

– С чем пожаловал слуга лабарны? – спросила таваннанна, позволив ему встать.

– О, великая и прекраснейшая, твоя неувядаемая красота затмевает само солнце. Позволь преподнести небольшой подарок с берегов Хапи.

Судхабия протянул таваннанне изящную золотую шкатулку для благовоний, усыпанную драгоценными каменьями. Таваннанна знала о жадности Судхабии, и была удивлена такой щедростью. Шкатулка стоила сикелей двадцать пять серебром.

– Я пришел, недостойный, чтобы припасть к ногам твоим и спросить: довольна ли ты моей дочерью? Отцовское сердце всегда болит за детей.

– У тебя хорошая дочь, – Фыракдыне, сразу поняв, о чем пойдет разговор. – Она умна и, что особенно ценно для девушки, скромная. Любая работа в ее руках идет быстро и ладно. Я очень люблю слушать, как она играет на иннцинаре и поет.

– Спасибо, звездоподобная, что так отзываешься о моем ребенке. Нет больше радости для старого отца, чем слышать похвалы о собственных детях. А я наблюдал, какой у тебя славный сын Арнуванда. Он умен и смел. Настоящий сын лабарны. И еще ему передалась твоя красота.

– Вот как? – удивилась таваннанна.

– Правда, правда, – уверял Судхабия с серьезным выражением лица.

– Ты, наверное, позабыл, что Арнуванда не мой сын. Он от другой жены Суппилулиумы. Мои сыновья: Мурсили, Пиясили и Алувамна, – поправила его таваннанна.

– Разве? – Смутился Судхабия, сознавая, что наплел чего-то не то. Тут же выкрутился: – Но это не важно. Они все тебя любят, как родную мать. Хочу сказать о другом. Я долго приглядывался, рассуждал и вдруг подумал: как удивительно Арнуванда и моя дочь Асмуникал подходят друг другу.

Таваннанна при этих словах гневно сдвинула тонкие брови. Судхабия побледнел и, заискивающе, преданным взглядом посмотрел в огненные глаза повелительницы.

– Чего ты хочешь, льстец? Женить Арнуванду на своей дочери?

– Но, могущественная, я же не предлагаю ничего дурного, – нагло оправдывался Судхабия. – Ты же сама мудрыми устами сказала, что Асмуникал лучшая из дочерей дворца. Разве она не достойна стать женой сына лабарны?

– Зачем же ко мне обращаешься с подобными предложениями? Прекрасно знаешь, что Суппилулиума должен искать невест для сыновей, а не я.

– Знаю, знаю. Но у великого лабарны, да будет он счастлив и здоров, столько дел, столько дел…, – сочувственно пропел Судхабия. – Ты ему просто подскажи, что моя дочь такая спелая ягодка! И ничего страшного, что она старше Арнуванды.

– Тебе очень хочется увидеть дочь на моем месте, – нахмурилась таваннанна.

Судхабия вновь побледнел, словно пойманный вор, но справился с собой и ответил:

– Ну что ты, солнцеликая. Я и подумать бы не посмел о таком. Пусть у меня глаза вытекут, и язык отвалится, – пролепетал вельможа, а сам с опаской ощутил, как там язык и глаза – вроде бы, все на месте.

– У тебя и без того все дочери замужем за знатными чиновниками. Чего же ты еще желаешь? Быть тестем самого лабарны?

– Я и посметь такого не могу! Хотя, у меня знатный древний лувийский род, – соврал Судхабия. – Что для меня чины и награды! Главное – честно служить солнцеподобному лабарне.

Таваннанна была бесконечно удивлена, услышав столь откровенную наглую ложь. Она еле сдержалась, чтобы не рассмеяться и с искренним выражением лица ответила:

–Хорошо. Я вижу: ты честный и преданный слуга нашего правителя. Я просто обязана поговорить о твоем деле с лабарной.

Судхабия весь расцвел от счастья. Он не знал, как благодарить правительницу и, ничего лучшего не придумал, как только упасть на колени и лобызать кончики ее остроносых туфель.

– Улия, заходи! – позвал брат.

Юноша вошел обратно в комнату. Увидев Барбишу в женской хасгале, чуть не лопнул от смеха.

– Таким чучелом только детей пугать.

Синяя головная накидка обрамляла носатое смуглое лицо и спускалась до пояса. Хасгала оказалась узкая в плечах. Ткань натянулась в подмышках, и от этого руки неестественно болтались. На груди же материя топорщилась, показывая, что там абсолютная пустота.

– Хватит смеяться, – обиделся Барбиша. – Уходи скорее. Меня не жди. Я сам выберусь.

– Нет! – решительно ответил Улия. – Я не могу тебя бросить. Если поймают?

– Меня вся митаннийская армия ловила – и не поймала, – смело усмехнулся Барбиша. – А тут кучка сонных мешедей.

Улия увидел Асмуникал и обомлел. Короткая хубика еле доходила до колен. Стройные точеные ноги, обутые в высокие узконосые сапоги, никак не походили на мужские. Куртка Барбиши из шкуры лани была широка в плечах. Пояс Асмуникал решила не одевать, иначе сразу будет заметен обман: у юноши не может быть такой тонкой талии и таких крутых бедер. Длинные толстые косы еле поместились под мохнатую овечью шапку. Она густо покраснела под взглядом Улии.

– Не смотри на меня так, – попросила девушка, смутившись.

– Эх, какая у тебя будет красивая жена! – вздохнул Барбиша. – Если тебя убьют, то я женюсь на ней по наследству.

– Я тебе сейчас так врежу! – разозлился Улия, размахнулся кулаком, но затем крепко обнял брата.

– Будь осторожен, – попросил Барбиша. – Довези Асмуникал живой.

– И ты будь осторожен. Смотри, чтобы Судхабия тебе уши не обрезал.

– Не беспокойся, – самоуверенно ответил Барбиша. – Скорей я ему что-нибудь отрежу. Да поможет вам Еникей!

Улия и Асмуникал вышли из халентувы, озираясь по сторонам.

– Эй! Идите скорее сюда! – позвал их Фазарука, выглянув из-за угла. Он вел под уздцы длинноногого черного жеребца. На широкой груди скакуна красовался пестрый платок. Когда Фазарука увидел Асмуникал, то даже присвистнул: – Ох, какой у тебя брат красивый, – зацокал языком, еще больше вводя девушку в краску. – А я для вас все приготовил. Коня подобрал самого быстрого. Чепрак постелил на спину мягкий. Грудь платком повязал и купил тонкую ткань, в которую невесту увернешь.

– Спасибо! – поблагодарил Улия. – Я в огромном долгу.

– Ерунда! Сажай невесту и скачи в Арину. Таваннанна распорядилась, чтоб вас там приняли и спрятали. Вот, возьми. – Фазарука протянул ему две глиняные таблички и пояснил: – На одной письмо таваннанны к телепурию Арины, на другой охранная грамота. Тебя по ней будут везде беспрепятственно пропускать. Это Цула постарался.

– Ой! – испугано воскликнула Асмуникал и спряталась за круп коня.

К ним не спеша, вразвалочку, подходил надсмотрщик над снедью лабарны, один из зятьев повара Судхабии. Улия с надеждой взглянул на Фазаруку. Тот только весело подмигнул в ответ.

– Мир вам! – поздоровался надсмотрщик, поравнявшись с заговорщиками.

– Хранят тебя Боги, – ответили Фазарука и Улия.

Надсмотрщик остановился и внимательно, взглядом знатока, осмотрел скакуна. Похлопал коня по крутой холке, затем спросил:

– Послушай, Фазарука, зачем ты платок нацепил на грудь коню? Неужели собрался свататься?

– Угадал, – кивнул Фазарука.

– Что-то я не слыхал об этом. И на кого же пал твой выбор?

– Скоро узнаешь.

Надсмотрщик не спешил уходить.

– Ты хотел еще о чем-то спросить? – попытался быстрее избавиться от него Фазарука.

– У меня есть вопрос к этому юноше, – он небрежно кивнул головой в сторону Улии, да так презрительно глянул, что у того закипела кровь в жилах, а страх уступил место ненависти и жажде крови. – Долго он еще собирается оставаться в Хаттусе?

У Улии вот-вот готовы были сорваться с языка дерзкие слова, но более сдержанный Фазарука положил ему руку на плечо и ответил:

– Он уезжает прямо сейчас. А тебе он очень нужен?

– Он, мне? Нет, – с наглой ухмылкой ответил надсмотрщик над снедью, явно, удовлетворенный таким ответом. – Просто, мой тесть Судхабия жаловался, что этот щенок пристает к младшей дочери. Асмуникал вскоре предназначена роль таваннанны, и не хотелось бы, чтобы потом ходили какие-нибудь кривые слухи.

– Неужели солнцеликая Фыракдыне собралась умирать? – шутливо изумился Фазарука.

– Нет! Упаси нас Боги от такого. Но Асмуникал готовят в невесты Арнуванде. Мужчины нашего рода должны оберегать ее от всяких сопливых мальчишек.

Улия крепко стиснул зубы и потянулся за кинжалом, но Фазарука крепче сдавил его плечо, не давая совершить глупость.

– Ну, мне пора, – наконец развернулся надсмотрщик над снедью и отправился дальше. – Не забудь на свадьбу пригласить, Фазарука.

– Обязательно, – крикнул вдогонку жезлоносец. – Без тебя никак нельзя.

Улия выругался шепотом, щелкнув в ножнах кинжалом. Фазарука вывел из-за коня всю дрожащую Асмуникал. Надсмотрщик не обратил на нее внимание. Подумал, что это Барбиша.

Улия запрыгнул на коня, посадил перед собой Асмуникал, обернул ее куском ярко-красной дорогой угаритской материей с ног до головы, нежно прижал к груди и тронул скакуна. Конь пустился в галоп, отбивая копытами мерную дробь. Сердца влюбленных сладостно забились от мысли, что им уже никто не сможет помешать быть вместе. Прохожие шарахались в разные стороны и прижимались к стенам домов. А когда всадник проносился мимо, неистово вопили во все горло, не то от радости, не то сердито: «Воры! Невесту украли! Держи!» Конь ураганом промчался по торговой площади, перевернув несколько корзин, и уронив прилавок с горшками. Все зеваки: покупатели и торговцы кинулись за ним вслед с криками и визигами. Разве можно было упустить такой редкий случай: посмотреть, как смелый юноша украл возлюбленную из-под носа жадных родичей. А конь пролетел арку городских ворот и вырвался на простор. Только пыль клубилась позади.

Повар Судхабия довольный, что уговорил таваннанну, уверенно шагал по коридору. Его лицо сияло. Блаженная улыбка растянула губы до ушей. Он любовно похлопывал себя ладонями по брюху и мурлыкал под нос веселую песенку. В его узколобой голове строились великие планы, заодно подсчитывались расходы и доходы от сделки. Конечно же, он станет жезлоносцем. А как иначе? Он же тесть лабарны! Жезлоносец Судхабия – звучит! Все на колени! Трепещите! Простой лувийский сборщик зерна… Нет, надо придумать родословную посолиднее: там, дед был великим воином, управлял далеким городом, или еще что-нибудь.

Так размышляя, он дошел до покоев дочерей дворца. Решил зайти, обрадовать Асмуникал.

В это время Барбиша осмотрел комнату и нашел большой кувшин с маслом для жертвоприношения. Он водрузил сосуд на плечо, закрыл накидкой лицо и собрался выйти. Если у стражников возникнут вопросы, то он, то есть она, идет по поручению таваннанны в храм Богини Вурусему отнести жертвенное масло. Вдруг послышались грузные шаги с поскрипыванием и довольное мурлыкание. Барбиша весь похолодел. Волосы встали дыбом. Он поставил кувшин на пол, а сам упал на ложе лицом вниз.

Повар, продолжая мурлыкать, без стука вошел в комнату и надменно взглянул на тело обманщика, притихшего на кровати. Поучительным отцовским тоном Судхабия произнес:

– Радуйся, несчастная! Твой добрый и мудрый отец сумел договориться со звездоподобной, да даруют ей Боги долгие лета и неувядаемую красоту. – Он выдержал паузу, ожидая реакцию дочери – но безрезультатно. Его рука потянулась к поясу за варасамой. – Ты не рада? Чего молчишь?

Барбиша не знал, что делать. Он задергал плечами и заскулил, изображая рыдания.

– Снова заныла, – разозлился повар и опять смачно сплюнул прямо на ковер. Сам про себя подумал: «Ох, и ноги у нее кривые. Раньше, вроде, не замечал. Но ничего, на смотринах надо будет одеть хасгалу пышнее для укрытия дефекта».

Судхабия прошелся по комнате взад-вперед. Непрекращающееся вытье начало его раздражать.

– Ну-ка успокойся! – прикрикнул он, топнув ногой. – Беги и поблагодари звездоподобную. Кинься ей в ноги, глупая девчонка. Не каждой выпадает такое счастье – быть женой сына лабарны, а потом таваннанной.

Судхабия не выдержал, грубо схватил Барбишу, тряхнул его хорошенько в воздухе и поставил перед собой. Накидка соскользнула с головы обманщика, и повар увидел перекошенное от страха лицо мальчишки. От неожиданности он попятился и с грохотом сел на пол. Рот его скривился, накладная борода съехала в сторону, а рука пыталась вытащить из-за пояса, зацепившуюся за что-то, кожаную варасаму.

Барбиша понял, что ему несдобровать и решил спасаться бегством. Он, недолго думая, схватил кувшин, с которым собирался выходить, и со всего размаху огрел им повара по голове. Черепки разлетелись в разные стороны, а толстый вельможа оказался весь облит маслом. Мальчишка ловко перепрыгнул через тушу повара и устремился к выходу. Судхабия взвыл, словно разъяренный бык. Его глаза налились кровью. С плетью в руках, он ринулся за Барбишей. Тот с перепуга забыл, в какой стороне выход, и влетел в круглый зал с фонтанчиком посредине, в котором отдыхали жены лабарны и дочери дворца. При виде мальчишки в женском наряде, который задрал подол хасгалы и, сверкая голыми коленками, бежал вприпрыжку, а за ним гналась огромная туша, лоснящаяся от масла, женщины подняли отчаянный визг. Таваннанна инстинктивно выхватила кинжал. Но когда пригляделась и поняла, в чем тут дело, неудержимо расхохоталась.

Судхабия, увлеченный погоней, споткнулся и упал прямо в корзины с крашеной шерстью. Когда он вновь поднялся, то напоминал собой огромного разукрашенного барана. Таваннанна, неспособная больше сдерживать себя, давилась от смеха.

Барбиша, найдя единственный путь к спасению, распахнул узорную решетку окна и спрыгнул вниз. Судхабия не успел схватить мальчишку и, свесившись в окно наполовину, ругался последними словами, пока мешеди таваннанны не выволокли его за ноги из зала.

Барбиша приземлился удачно: прямо на спину садовника, который ковырялся возле цветущего куста. Садовник полетел лицом прямо в кучу свежего навоза, которым, он же, хотел удобрять кусты. Дальше Барбиша пустился без оглядки по цветникам. Но вдруг его оторвали от земли крепкие руки.

– Ты чего натворила, что так прытко удираешь? – услышал он над собой грубый голос и, подняв глаза, увидел надменное лицо старшего надсмотрщика за снедью. – Что? – удивился тот, – Барбиша! Что это ты в женской хасгале? Постой, постой. – Глаза надсмотрщика округлились. – Это же хасгала Асмуникал. – Барбиша мысленно прощался с жизнью. – А с кем это, интересно, ускакал твой брат?

Дальше надсмотрщик над снедью помнит только звон в ушах, щебетание птичек и радужные круги перед глазами. Мощный удар в ухо откинул его на пять гиппесар в сторону. Мальчишку сгреб в охапку Цула и поспешил скрыться за угол.

***

Суппилулиума принимал телепуриев в трапезном зале. Наместники сидели за длинным накрытым столом. Во главе стола восседал сам лабарна. Попивали вино, вели обстоятельный разговор о том, что на следующий год привозить в столицу; сколько плугарей посеют пшеницу и ячмень; сколько руды можно будет добыть; какое количество скота требуется для армии и для храмов; о многих других важных делах. Вошел мешедь. Доложил, что повар Судхабия просит разрешения упасть к ногам повелителя.

– Что-нибудь случилось? – удивился властитель, ведь повар может входить к лабарне без доклада.

– Его невозможно понять, – ответил мешедь. – Он рыдает, рвет на себе одежду. Облит маслом, весь в шерсти.

Услышав столь странное описание, Суппилулиума разрешил впустить повара. Тот на четвереньках приполз к ногам лабарны. Вид его был ужасен: грязный, липкий, всюду клочьями крашеной шерсти. Он невнятно бормотал, ревел, что-то пытался объяснить, затем стал бить лбом об пол, да так сильно, что лабарна побоялся за его здоровье. Ему дали выпить крепкого вина и усадили на скамью. Судхабия немного успокоился. Вытер тыльной стороной ладони слезы, размазывая грязь по лицу, и запричитал плачущим голосом:

– Ой, горе! Ой, позор! Ой, украли!

– Объясни толком: что случилось! – Суппилулиума начал беспокоиться. – Что-нибудь украли у тебя с кухни? Может из казны или из храма?

– Украли, украли, – причитал Судхабия и опять облился слезами. – Дочь мою украли. Мою маленькую Асмуникал. Опозорили на весь город, на всю Хатти, на всю вселенную.

– Твою дочь! – успокоился Суппилулиума. – Так бы сразу и сказал. Кто украл? Разбойники? Требуют выкуп? Так я пошлю мешедей по их следу.

– Нет, не разбойники. Жених украл! – плакал Судхабия. – Да не жених, а оборванец. Вон, его сын. – Он указал на Хемишу. – Совсем распустились эти горцы.

– Но ты, жирный баран, мешок с дерьмом в золоченой одежде. Я же могу подрезать твой поганый язык, – прошипел Хемиша и сделал угрожающее движение вперед.

Судхабия отпрянул назад и перевернулся вместе со скамьей. Он весь затрясся и, в надежде на спасение, подполз к ногам правителя.

– Успокойтесь! – прикрикнул лабарна. – Опять я вижу раздор меж своих слуг. Обоих посажу в яму на месяц. – Затем обратился к повару: – Чего дрожишь, как овца перед истаннаной? Небольшая беда в том, что жених похитил твою дочь. Наверное, ты заломил за нее чересчур высокий выкуп. Так теперь радуйся – тебе не придется приданое отдавать. И зачем оскорблять горцев, если скоро вступишь с ними в родство.

– Что! – Хемиша привстал от негодования. – Чтобы этот выскочка из блохастых пастухов вступил со мной в родственные связи? И с чего ты взял, что это мой сын украл твою дочь?

– Знаю! – И Судхабия, надеясь изобличить преступника, рассказал все, как было, включая и то, как Барбиша переоделся в женскую одежду и чуть не искалечил его.

Но вместо того, чтобы пожалеть бедного опозоренного отца, все покатывались со смеху. Наконец Суппилулиума приказал разыскать и привести Барбишу.

Мальчик смело вошел в зал, не обращая ни на кого внимания, и встал на одно колено перед властителем, причем, лицо маленького наглеца выражало спокойствие и безграничную преданность властителю. Даже Суппилулиума на миг усомнился в его причастности к воровству невесты. Но лабарну не так просто провести. Он глянул на Барбишу в упор и потребовал:

– Рассказывай!

– Солнце мое! Повелитель вселенной! От тебя ничего не скрыть. Расскажу все, как было, – начал Барбиша с наглой самоуверенностью. – У одного осла был сикель серебра. Он решил поменять ее на мину золота. Пока длинноухий ходил и уговаривал богатого льва, в это время хитрый лис стащил его драгоценность. Осел и есть – осел! – закончил Барбиша под дружный смех присутствующих.

Только Судхабия не смеялся. Он долго соображал, о чем идет речь в притче, затем округлил глаза и взвизгнул:

– Это я – осел?

– Разве я сказал, уважаемый Судхабия, что вы осел? – удивился Барбиша, при этом состроив невинную рожу. – Но вы сами признались…

Все расхохотались еще громче.

– Ну, мальчишка! – сквозь смех вымолвил Суппилулиума. – За смелость и находчивость получишь от меня коня, а за дерзость и оскорбления старших – двадцать ударов варасамой.

Хемише тоже было не до смеху. Он сидел мрачный.

– Солнце наше, разреши, я сам его выпорю, – попросил он глухим голосом, весь кипя от негодования. – Я покажу этому дерзкому ягненку, как дразнить волков. И братец его старший получит сполна. Что вы натворили? Хотите кровной вражды?

– О какой кровной вражде ты говоришь! – возмутился лабарна. Веселость тут же улетучилась из зала. – Я не позволю проливать кровь из-за девчонки. И чего плохого в том, что украли невесту? Это древний хеттский обычай. Во все времена воровали невест, и никогда из-за этого не вспыхивало никакой вражды. Чего молчишь? – Накинулся он на Судхабию. – Если ты оскорблен – требуй суда.

– Требую суда, – несмело подал голос повар.

– Позвать сюда Старшего кантикини Танри. Пусть он рассудит спор. Позвать писцов. Пусть принесут таблички с хеттскими законами, – отдал распоряжение мешедям повелитель.

Вскоре появились писцы со стопками глиняных табличек. Вошел старший жрец, мудрейший Танри.

– Ты звал меня, великий – я пришел, – смиренно, но с достоинством произнес он.

– Рассуди дело, и пусть Боги тебе помогут в этом, – сказал лабарна. – Юноша украл невесту. Что ему грозит по священным законам Хатти?

Писцы разложили на столе перед Танри глиняные таблички. Старший кантикини выбрал нужную, пробежался по строкам иероглифов глазами, затем сказал:

– В законе сказано, мой господин, что если отец не согласен отдать невесту за выкуп, или назначил слишком большую цену, то жених может ее украсть. Но воровать невесту равносильно изнасилованию. Невеста считается обесчестчена.

– А что там написано про изнасилования? – забеспокоился Суппилулиума.

– Здесь написано: если мужчина изнасиловал женщину, то ему грозит смертная казнь. Но если женщина была изнасилована в комнате, из которой можно было позвать на помощь, то казнить надо обоих.

Наступило тягостное молчание.

– Здесь какое-то недоразумение, – произнес Суппилулиума. – Выходит, что за кражу невесты надо казнить? Но я ни разу не слышал о таком страшном исходе. Все потом женятся и живут долго и счастливо. Неужели они нарушают закон?

– Не совсем так, мой повелитель, – продолжал Танри. – Здесь указано, что если жених перед тем, как украсть невесту, вручит подарок ее отцу, пусть даже стоимостью в пол сикеля медью, и если тот по глупости или по умыслу его примет, то значит – отец и жених в сговоре. Подарок является залогом согласия родителей на воровство. В этом случае никто не наказывается. Далее сказано, что по истечению семи дней, жених должен вернуть невесту отцу, дабы родственники подготовили ее к свадьбе. Отец имеет право не давать приданого за невесту, а жених может не платить выкуп. Это все.

– Казнить его надо! Казнить! – завопил Судхабия. – Он мне никакого подарка не делал.

– Постой же! – Гневно прервал его лабарна. – О чем плетет твой глупый язык. Твою дочь похитили из халентувы. Она могла позвать на помощь. Значит и ее должны подвергнуть смертной казни.

– Пусть и ее казнят, – согласился Судхабия поникшим голосом. – Все равно она опозорила меня и весь наш род.

– Подумай! Хорошо подумай! – настаивал лабарна. Но повар безнадежно махнул рукой. – Значит, решено! – Суппилулиума оглядел помрачневшие лица присутствующих. Хемиша сидел бледный. Губы плотно сжаты. Глаза горели. Лабарна понял, что если допустит казнь Улии, то горцы вырежут весь род Судхабии. Этого еще не хватало! А жирный дурак требует казни, даже не задумываясь о последствиях. Лабарна с надеждой взглянул на Барбишу. Тот прибывал в растерянности. Но вдруг глаза его засверкали.

– Солнце наше, погоди выносить приговор, – взмолился мальчик. – Позволь сказать слово в защиту, и тебе не придется посылать на смерть две юные жизни.

Все невольно с облегчением вздохнули. Суппилулиума сам обрадовался, но строго сказал:

– Говори!

– Повар Судхабия лжет. Он принял подарок от Улии, – выпалил уверенно Барбиша.

– Что? Я! Когда? – заорал возмущенно повар.

– Готов подтвердить перед ликом всех Богов, что у него на голове золотой обруч с черным камнем, который, по заказу Улии сделали наши ювелиры.

Тут все заметили: действительно, на большой голове Судхабии, поверх расшитой круглой шапочки сверкал золотой обруч, явно, узкий для такой большой головы. Судхабия и сам про него забыл. Идя от таваннанны, он примерял его на себе, да так усердно, а обруч не налезал… Но Судхабия добился своего – надел все же, хоть и виски больно сжало.

– Хемиша, – спросил Суппилулиума, – тебе знакомо это украшение?

– Обычно такие обручи носят у нас в горах женщины, чтоб ветер не срывал головную накидку…

– Решено! – Воскликнул лабарна, не слушая слабые протесты Судхабии. – Невесту украли «По закону». Никто наказание не несет. У отца невесты оказался залог в виде золотого головного обруча с черным камнем. Значит, отец с похитителем были в сговоре.

Писцы еле поспевали наносить палочками на сырую глину слова лабарны. Затем они поднесли таблички властителю, и тот скрепил печатью свое мудрое решение.

Барбиша сиял от счастья, хотя понимал по косым взглядам отца: порки не избежать. Судхабия сидел поникший, и отсутствующим взглядом уставился в пол. Впрочем, он долго не расстраивался и к ночи напился вместе с Хемишей, Цулой и Фазарукой до беспамятства. Повар не соблюдал меры, поэтому сильно перебрал. Его пришлось отмачивать в реке, а после тащить домой. На следующий день Судхабия уже не вспоминал о своих обидах, потому что его мучила несносная головная боль.

А юный похититель, прижав к сердцу возлюбленную, погонял взмыленного коня. Копыта отстукивали мерную дробь. Мимо проносились широкие поля и виноградники, сады и дикие рощи. У Асмуникал дух захватывало от быстрой езды. Она спрятала голову на груди у Улии и слушала, как колотится его горячее сердце. И не было на свете счастья большего, чем стремительно нестись на лихом коне, прижавшись друг к другу, чувствовать биение сердец и ничего не бояться…

По обычаю, из Хаттусы последовала погоня. Все мужчины из рода невесты выехали на ослах в полном боевом вооружении. Смешнее зрелища нельзя было увидеть: воины в тяжелых доспехах со щитами и копьями, верхом на осликах. Поглазеть собралась, чуть ли не вся Хаттуса. Судхабия, правда, среди преследователей отсутствовал. Его обмякшее тело, в это время, нес домой Цула, потому, как повар сам не в состоянии был идти от большого количества выпитого вина. Отдав стражникам три сикеля серебром, за то, чтобы они показали дорогу, по которой умчался похититель, родственники поскакали в другую сторону. К ним, еще, присоединился Фазарука, пьяный и веселый, с десятком таких же подвыпивших друзей. Все это сборище на ослах в боевых доспехах подняли за городом невообразимый шум. Стражники на башнях забили в деревянный колотушки, решив, что приближается враг, и этим переполошили весь город. В общем, погоня удалась на славу. Вскоре, потешное войско вернулось в Хаттусу и направилось праздновать «горе» – на том и закончили.

Через семь дней горцы вкатили в город двухколесную повозку, запряженную дикими ослами. В повозке сидела Асмуникал, закутанная в черную ткань. Подкатив повозку к роскошному дому в два этажа с большим садом, горцы постучались в ворота. Открыл старый невольник. Вышел повар лабарны, сухо поздоровался и передал Хемише острый нож, в знак того, что если с невестой что-нибудь случиться до свадьбы, жених может прирезать ее отца. Только после этой короткой церемонии, повозку втащили в обширный двор.

Невесту отвели на второй этаж в маленькую комнату с узким одним-единственным окошком. Окошко прикрывала узорчатая решетка. Подруги и сестры заперлись с невестой и начали готовить ее к свадьбе. Они шили наряды из дорогих тканей и пели грустные песни. Таваннанна прислала чудесные ахеявские украшения и ассирийский лазурит. Фыракдыне очень сожалела, что должность не позволяет ей готовить вместе с подругами Асмуникал к обряду.

***

Кучерявая голова Барбиши с озорными глазами показалась над верхушкой забора. Он осмотрел двор и увидел Судхабию, важно ходившего по двору с увесистой палкой в руках. Чтобы свадьба состоялась, жених должен был пробраться в комнату невесты. Отец и другие мужчины не должны ему мешать, но имеют полное право колотить его палками, пока он пробирается к заветной двери. Ох, Судхабия оторвется! За все обиды ответит жених сполна!

– Мир твоему дому, почтенный Судхабия, – поздоровался Барбиша.

– Привет, – пробурчал повар. – Спускайся во двор, я угощу тебя дубиной.

– За что, дядя? – Барбиша состроил удивленное испуганное лицо. – Разве я тогда вас больно ударил кувшином?

– Ах, щенок, ты еще издеваешься! – начал свирепеть Судхабия. – Надел девичьи тряпки… А еще воином себя считаешь.

– Другого выхода не было, – оправдывался Барбиша. – Но вы здорово испугались. А взвыли, будто дикий кабан. А как бежали, как бежали… Таваннанна до сих пор хохочет, вспоминая тот вечер.

– Ах, молокосос! Ты как со мной разговариваешь! – совсем распалился повар. Он попытался достать мальчишку палкой, но забор оказался слишком высокий, и ему никак не удавалось дотянуться.

– Да, дядя, – издевался Барбиша, – мал ты ростом. Я подожду, а ты сбегай за лестницей.

Чаша терпения Судхабии переполнилась.

– Эй вы! – Крикнул он своим зятьям, охранявшим двор и сад. – Глядите, чтобы Улия не пробрался в дом. Я выйду на улицу и намну бока этому ягненку.

Судхабия выскочил из калитки и погнался за Барбишей, грозя ему дубинкой. Когда он пробегал мимо двух нищих, сидевших у забора, то чуть не споткнулся о них. Серые грубые плащи почти сливались с дорожной пылью. Грязные головные платки скрывали чумазые лица. Нищие поднялись. Высокий, сгорбленный старик повел за собой слепого юношу. Они направились прямо во двор.

– Чего надо, попрошайки? – заорал слуга, загораживая дорогу.

– О, добрый человек, – простонал нищий. – Я и мой слепой сын долго шли в этот город. Мы очень проголодались, нас мучает жажда. Подай нам немного хлеба и воды, и Боги возблагодарят тебя.

– Убирайтесь вон, шелудивые свиньи, пока я не спустил собаку, – гаркнул слуга. – Идите к храму, там и побирайтесь.

– Но, добрый человек, мы же просим только кусочек хлеба, – молил нищий, чуть не плача.

Слепой юноша упал на колени и подполз к слуге, выдавливая из себя хриплые звуки:

– Дай пить. Дай пить.

Слуга подумал, что будет лучше поскорее отвязаться от этих попрошаек, пока не вернулся хозяин и не отругал его. Судхабия терпеть не мог нищих бродяг.

– Сейчас принесу, – недовольно сказал он и пошел в дом.

Слепой юноша тут же прозрел и тенью проскользнул вслед за ним. Вскоре слуга появился вновь. На ладони его лежал кусок проплесневелой ячменной лепешки. Он брезгливо кинул хлеб нищему под ноги, прямо в пыль. Затем слуга поглядел вокруг и, не увидев слепого юношу, с беспокойством спросил:

– Эй, попрошайка, а где второй? Не дай Боги, сворует что-нибудь – убью обоих.

– Сейчас услышишь, – ответил Тоопека с ехидной ухмылкой.

На втором этаже раздался треск двери, слетающей с петель, и пронзительный женский визг. Это Улия ворвался в комнату, где заперли невесту. Он подбежал к Асмуникал, поцеловал ее и надел на пальчик маленькое колечко. Одним ударом ноги юноша вышиб узорчатую решетку на окне и закричал:

– Невеста моя!

Все сторожа сбежались к дому, но было уже поздно. Судхабия переломил об колено свою палку и с сожалением произнес:

– Вот же лисица! Все-таки пробрался. А я хотел хоть разок огреть его по-отцовски.

Тоопека схватил слугу за горло цепкими пальцами. Тот от боли упал на колени и открыл рот, пытаясь позвать на помощь. Преобразившийся нищий запихнул ему в глотку кусок проплесневелой лепешки со словами:

– Жри, скотина. Как подашь страннику, так боги тебя и отблагодарят. А в следующий раз не отворачивайся от голодного.

Слуга послушно сжевал лепешку и с трудом ее проглотил. Он морщился, корчил невообразимые гримасы, но деваться было некуда.

К дому подъехали несколько колесниц, украшенных разноцветными лентами и гирляндами цветов. Даже лошадям нацепили венки и в гривы вплели пестрые лоскуты. Невесту вывели и усадили в первую повозку. Ее облачили в красивую хасгалу небесно-голубого цвета. Розовая головная накидка скрывала лицо. Множество украшений сияло и переливалось на руках и на шее. В другую повозку посадили Улию. Он скинул нищенские лохмотья и теперь был облачен в короткую белую хубику и куртку из шкуры тигра. Зверя он сам недавно убил на охоте. Колесницы, а за ними огромная толпа родственников и приглашенных, двинулась узенькими улочками в Верхний город к священной самшитовой роще. Под ноги лошадям кидали зерно, на счастье.

Среди зеленых зарослей самшита шла ровная ухоженная дорожка. Молодые вышли из колесниц, и рука об руку направились по дорожке к белому храму. Их встретили Старший кантикини и Сестра Богов. Они провели молодых в храм. В темной прохладной целле подрагивал священный огонь на рогатом алтаре. Весело плескался священный источник. Молодые принесли в жертву Богу грозы и Богу Солнца хлеб с жиром и кусочками сарамы, кувшины с напитками валахи и марува. Затем принесли в жертву хлеб Богу окна Хасамили, Богу двери Апкиуу, Богу мужской силы Инару, Богине охоты Румесе и Богу плодородия Телепину. Жрецы обмыли их лица водой из священного источника. Дали выпить священного вина из ритуальных сосудов. Их руки связали гирляндами из цветов и провели вокруг рогатого алтаря. После, молодых вывели во двор, где запрягли в упряжку для волов. Жрец, одетый Богом судьбы, взялся за плуг. Улия и Асмуникал, под всеобщее ликование, протащили ярмо по кругу. Плуг взрыхлил землю и завершил линию, точно попав в начало борозды. Это считалось хорошим знамением.

Старший кантикини громко произнес:

– Отныне вы муж и жена, как два ствола дерева с единым корнем, как два крыла у птицы, как два вола в упряжи! – Он воздел руки к небу и воскликнул: – Боги вас соединили навеки в земной жизни, и после смерти. Будете счастливы!

На них посыпались лепестки цветов вперемешку с зерном, а под ноги полетели черепки битой посуды.

После торжества все поспешили на веселый пир, который не утихал три дня и три ночи, не давая спокойно спать жителям Хаттусы. Одни музыканты сменяли других. Виночерпии еле поспевали к погребам. Повара не отходили от котлов и жаровен.

А через тир дня невесту, под заунывный плач подруг и сестер, повезли в Верхнюю страну, к далеким синим горам.

6

После бесславного похода в Митанни, Боги оберегали Хатти три года. На удивление благодатных три года без войн, засух, ранних заморозков. Урожай вызревал богатый. Ячмень и пшеница колосились высокие, крепкие. Травы на лугах росли сочные. Деревья в садах ломились от множества плодов. Давно никто не видал столь обильного урожая винограда. Стада тучнели. На торговых площадях трудно было развернуться от обилия товаров. Нескончаемые караваны тянулись из далеких стран в Каниш и Хаттусу. Хатти набирала силы и зализывала раны.

Но мир на границах оставался шатким. Лабарна хитрил и изворачивался, как мог. Он посылал богатые дары неспокойным соседям, сам принимал послов, кормил их, поил, заводил беседы о вечном мире, иногда подкупал дорогими подарками. Фазарука, в то же время, ссорил иноземных посланников между собой, чтобы среди них не случилось сговора.

Оружейники в эти спокойные дни работали без устали. Оружейные комнаты халентувы наполнялись отменными мечами, хорошими копьями и крепкими доспехами. Тарсиньялы мастерили колесницы из лучших сортов дерева. Большую часть войска Цула тайком отвел в Верхнюю страну. Среди гор, скрытые от вражеских лазутчиков, войска усиленно обучались и совершенствовались. По городам сосредоточили лишь небольшие отряды. Послы же думали, что армия хеттов очень мала.

Таким образом, Суппилулиума притупил бдительность врагов. Сам же по вечерам созывал торговцев, прибывших из дальних стран. Они, за неплохое вознаграждение, выкладывали ему на стол свитки пергамента, на которых зарисовывали дороги и планы крепостей.

Как-то Суппилулиума в своих покоях разбирал донесения послов, сидя за большим деревянным столом. Мешедь доложил, что пришла таваннанна. Суппилулиума встретил супругу и усадил ее на мягкий стульчик.

– Какие вести? – спросила таваннанна, взглянув на беспорядок, что творился на столе у лабарны.

– Как обычно, – пожал плечами Суппилулиума. – Тушратта поссорился с Ашшурбалитом и направил в Ассирию племена хурритов разграбить Ашшур.

– Не туда смотришь, – прервала его таваннанна. – Вот, что мне доставил мой посланник из Та-Кемет. – Она протянула свиток папируса, который до этого все время держала в руках.

Суппилулиума развернул свиток и принялся читать. С каждой строчкой брови его все больше приподнимались. Закончив читать, он спросил:

– Вести надежные?

– Да. Мой посланник долго жил в солнечном городе Ахйоте. И даже бывал при дворе.

– Если верить тому, что он пишет, правитель Та-Кемет скоро предстанет перед Богами.

– Суть не в том. Правители, даже божественные, рано или поздно покидают наш мир. Как дальше будет развиваться история? Эхнэйот не оставил наследника. Его старший зять Семенхкэре вряд ли сможет править страной: уж очень неспокойно на берегах Хапи.

– С чего ты сделала такой вывод?

– Великая каста жрецов, тех, кого изгнали из храмов, после смерти правителя попытается вернуть себе былую силу. Не сможет Семенхкэре подхватить знамя Йота – времена не те, и он не Эхнэйот. Сойдутся две враждующие силы: с одной стороны, Великая каста жрецов и чиновники, несправедливо изгнанные из двора; с другой – нынешняя новая знать, поклоняющаяся Йоту.

– Думаешь, на берегах Хапи разразится война?

– Все возможно. Хотя, есть в Та-Кемет силы, способные удержать страну от раздора: Мудрейший Эйя, полководец Хармхаб. Но для нас все это не столь важно – пусть дерутся между собой, сколько хотят. Важно другое: пока там, далеко на юге будут делить корону Обеих Земель, Митанни останется без поддержки.

– Это мне наруку, – согласился Суппилулиума. – Но я должен быть в этом уверен абсолютно.

– Посуди сам: в Лабане и в Приморье вспыхивают восстания. Та-Кемет теряет власть над завоеванными землями. Им бы усмирить Куши, да Приморье. Куда еще Митанни помогать…

– Хорошее время. – Суппилулиума задумчиво кивнул. – Теперь поквитаемся с Тушраттой.

– Как намерен поступить?

Суппилулиума сосредоточился.

– Отошлю в приморье Фазаруку с серебром и оружием. Пусть подкупает племена на восстания. Тем временем я начну действовать. Пора!

Лишь только немного отступили холода, и вот-вот должен был начаться сезон хамесха – сезон грома и дождей, как вдруг лабарна Суппилулиума серьезно заболел. Свинцовые тучи заволакивали непроницаемой пеленой небо. Бог Грозы метал в землю молнии, гремел раскатистым громом. Люди в страхе прятались в дома и молились. Все с нетерпением ждали, когда вылетят пчелы и разбудят спящего Бога плодородия Телепину. А лабарна с восковым лицом лежал в покоях в окружении магов, жрецов и лекарей. Из его побелевших сухих уст временами вылетал слабый хриплый стон. Тогда он закатывал глаза и впадал в обморочное состояние. Халентува, да и вся Хаттуса наполнилась тревогой за жизнь правителя. Во всех храмах приносили жертвы за здоровье повелителя. Но все напрасно. Здоровье правителя день ото дня становилось слабее.

Множество иностранных послов собралось в халентуве перед покоями лабарны. Разговаривали шепотом. Когда какой-нибудь лекарь выходил из покоев повелителя, они тут же обступали его, не давая прохода, и задавали один-единственный вопрос о состоянии правителя. Все врачеватели, все до единого горестно вздыхали и безнадежно разводили руками. Послы сочувственно причитали, цокали языками, а в душе радовались: наконец, такой опасный правитель, как Суппилулиума покинет этот мир. В последнее время повелитель внушал соседям серьезные опасения, хотя разговоры вел только о мире и торговле. Но еще свежи оставались воспоминания о дерзких победах над Каски и Арцавой. Хоть Тушратта, в свое время, и разбил Суппилулиуму, но всем было известно, как дорого ему обошлась эта победа. Суппилулиума поднял былую славу войска Великой Хатти.

Теперь же, если этот строптивый правитель перейдет к Богам, то на престол взойдет не столь мудрый и решительный наследник Арнуванда. Вот тут-то Хатти и прижмут все разом.

Лекари, жрецы и маги долго совещались, вопрошали у Богов, гадали на внутренностях жертвенных животных, наконец, решили, что необходимо совершить ритуал «Замены правителя». На этот ритуал они возлагали последние надежды.

Утром привели невольника в халентуву. Его вымыли в серебряной купели правителя, помазали священным маслом, одели в лучшую андули с золотой вышивкой, в уши вдели золотые серьги, а на голову водрузили тиару с крылатым солнцем. Затем его, под приветственные возгласы вельмож, вывели из халентувы и повели за город. Старший кантикини воздел руки к каменной стеле Богов и воскликнул:

– Смотрите! Это лабарна. Мы бремя правления на него возложили, в одежду правителя его облачили, диадему на него возложили, а вы, о Боги, отметили его дурным знамением, укороченными годами, укороченными днями и направьтесь к этой замене.

– Двое мешедей взяли под руки невольника-лабарну и увели его по дороге на запад, туда, где закатывалось солнце. Суппилулиуму подняли с постели, обмыли в той же серебряной купели, одели во все белое и чистое, после повезли в храм. Там властитель трижды принес жертвы Богам, а после молился:

– Смотрите же! Небесный Бог Солнца, могущественный Бог Грозы и вы, земные божества. Я вместо себя дал замену. Ее вы возьмите, а меня отпустите.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Лаппа – большая медная ложка

Вернуться

2

Праздничная одежда жрецов

Вернуться

3

Тамкар – торговец, купец

Вернуться

4

Сухи – область на границе Вавилона и Ассирии.

Вернуться

5

Хупшу – низший слой свободных людей

Вернуться