Сергей Горбатых
За веру, царя и Отечество

ПРЕДИСЛОВИЕ

Жил да был Юрий Михайлович Головинский, представитель славного дворянского рода Головинских, верой и правдой служивших России в кавалерии более двухсот лет.

После окончания Николаевского кавалерийского училища в 1879 году корнет Головинский поступил на службу гусарский Ингерманландский полк. Все прочили ему блестящую карьеру.

Была у Юрия сестра Анастасия. В свои девятнадцать лет сводившая с ума многих мужчин. Влюбился в неё без памяти лучший друг Головинского поручик Андрей Толстой. Стал он ухаживать за Анастасией.

– Породнимся мы с тобой, Андрей! Скоро! Я чувствую это. – Частенько говаривал ему Юрий после дюжины выпитых вместе бутылок шампанского.

– Я только и мечтаю об этом. – С надеждой вздыхал Толстой.

Но не лежало сердце Анастасии к Андрею.

– Милый, красивый молодой человек и всё. Ничего я не чувствую к нему. – Объясняла она своему брату.

– Настенька, не чувствуешь сейчас потому, что не понимаешь кто он.

– А кто он? – смотрела недоуменно она на своего брата большими гласами тёмно-василькового цвета.

– Как кто? Он же Толстой! Из одного самых известнейших дворянских родов России! Богат! Образован. Умён! Лет через десять будет генералом! – уговаривал сестру Юрий.

– Я не хочу быть женой генерала! Я хочу любить! Понимаешь меня, Юра? Любить! – объясняла Анастасия своему непонятливому брату.

Андрей Толстой предложил Анастасии руку и сердце. Она решительно ему отказала.

– Ты что наделала? Ты что сотворила? Отказала моему самому близкому другу! – в ярости набросился на сестру Юрий.

– Я его не люблю! С нелюбимым жить не буду! Не смей кричать на меня! – оборвала брата Анастасия.

Вскоре после этого, Андрей порвал все отношения со своим лучшим другом Головинским, ушёл с военной службы и уехал жить в Италию.

– Я тебя знать больше не желаю! Нет у меня сестры! Нет! Будь ты, проклята, безмозглая! Юрий с такой силой ударил ногой дубовую дверь, что она слетела с петель.

Анастасия, через год, вдруг, вышла замуж за купца первой гильдии Алексея Дерюгина.

Это произошло неожиданно как для всех близких девушки, так для самой Анастасии.

Тридцатилетний Алексей и Анастасия познакомились на передвижной художественной выставке влюбились друг в друга с первого взгляда.

Юрий на их свадьбе не был.

– За купчишку замуж выскочила! Теперь гвоздями в бакалейной лавке будет торговать! Ха-ха-ха… – говорил он родным и друзьям.

Но Алексей Дерюгин не являлся «купчишкой». Это был целеустремлённый мужчина, получивший образование в Сорбонне, владевший несколькими иностранными языками. К тридцати годам он уже создал «империю» «А.Дерюгин»: лесопилки на Урале, речные баржи на Волге, грузовые пароходы на Балтике, элеваторы в портах Азовского и Чёрного морей…

За него мечтали отдать замуж своих дочерей многие богатые родители России, а он выбрал Анастасию Головинскую.

Из гусарского Ингерманландского полка, при активном содействии своего отца, Юрий Головинский был переведён в Лейб-гвардии кирасирский Его Величества полк, и теперь с гордостью называл себя «жёлтым кирасиром».

В чине штабс-ротмистра он уже командовал эскадроном, когда во время одного из «Конкур Иппик» упал с коня и сильно повредил левую ногу. После этого Юрию пришлось уйти в отставку по причине инвалидности. Головинский уехал в своё родовое поместье в Орловскую губернию, где вскоре женился на Софье Николаевне Лечицкой. Всё довольно крупное приданное жены он потратил на организацию конного завода.

В 1894 году у Юрия и Софьи Головинских родился сын Владимир.

– Будущий офицер- кавалерист! Гусар! – с гордостью показывал он своего новорожденного своим друзьям.

В 1900 году у супругов Головинских родились две дочери-близнецы – Лиза и Катя.

Анастасия Михайловна после двенадцати лет счастливой жизни с Алексеем Дерюгиным осталась вдовой. Её муж скончался от сердечного приступа. Она осталась совершенно одна. Детей Бог им не дал…

– В одночасье теперь дерюгинская «империя» развалится! Что эта «Кукла» сможет сделать? – потирали руки конкуренты Дерюгина, потирая руки в предвкушении лёгкой добычи.

Но добычи они не получили. «Кукла», как они за глаза называли Анастасию Михайловну, неожиданно для всех талантливо продолжила дело мужа. У неё проявилась сила воли и «железная хватка» вести дела…

О жизни своего брата Юрия она ничего не знала, ведь отношения между ними прервались много лет назад.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ДЕТСТВО И ЮНОСТЬ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Володя Головинский пристрастился к чтению книг лет в восемь. Только от одного вида рядов книг в кожаных переплётах, которые стояли в шкафах отцовского кабинета, его охватывал восторг. Здесь Юрий Михайлович позволял своему сыну делать всё: читать, пользоваться тяжёлым письменным прибором в виде двух мраморных слонов, подремать на просторном старинном диване… А вот открывать высокий платяной шкаф и заглядывать в него Володе строжайше запрещалось. Но он не мог удержаться от соблазна. Иногда, когда отца не было поблизости, Володя открывал резную дубовую дверь и замирал… В шкафу висели гусарские парадные мундиры деда и отца. Шитые золотыми нитями!

Мальчик тогда забывал обо всё на свете. Он с трепетом рассматривал бесчисленные ордена и медали… Уже тогда Володя твёрдо решил, что тоже будет офицером и, обязательно, гусаром!

Каждое утро, ещё до завтрака, он бежал в конюшни, чтобы посмотреть, как конюхи ухаживают за лошадьми – этими умными и грациозными животными. Когда Володе исполнилось десять лет, отец разрешил ему помогать работникам. В двенадцать – он уже довольно уверенно держался в седле.

В просторном доме Головинских месяцами и, даже годами, жили гувернанты и гувернантки из Москвы, Санкт- Петербурга, Англии, Франции, Германии. Вместе с родным русским языком Володя с раннего детства учил английский, французский и немецкий. Ему, как ни странно, очень нравилась латынь. А вот садиться за рояль фабрики Эрара и разучивать нудные сольфеджио под руководством Нины Петровны не хотел и увиливал под разными предлогами.

Ещё ему не нравились уроки рисования. Часто сменяющиеся учителя отмечали его одарённость, но интерес к этому предмету привить не смогли.

– Зачем рисовать акварельные деревья, если их видно из окна? Зачем изображать реку? Ведь лучше пойти туда и удить рыбу с деревенскими мальчишками? – вслух размышлял Володя.

– Софи, наш сын только страдает от уроков музыки? Зачем она ему – будущему офицеру? Рисование – это другое дело! Офицер должен нарисовать схему боевых порядков, план местности, например… А игра на рояле? – поинтересовался как-то у супруги Юрий Михайлович.

– Юра, музыкальное воспитание – это очень важная часть воспитания молодого человека – будущего российского офицера! Ты это понимаешь? Или нет? – недоумевала его супруга.

Отцу пришлось согласиться.

– И так, Владимир, сегодня я хочу услышать в вашем исполнении этюд номер три Шопена. Мы уделили изучению этого произведения достаточно времени. Я понимаю, что ни мои уроки, ни игра на рояле вам не нравятся. Вы, Владимир, уже должны понимать, что в своей жизни только иногда будете делать не то, что вам нравится, а то, что вы должны.

Начинайте, пожалуйста! – строго потребовала на одном из занятий Нина Петровна.

– Чижик- пыжик, где ты был? На базаре водку пил! – пробарабанил на клавишах, подпевая себе Володя.

– Вы очень дерзкий, мальчик! – покраснела от возмущения Нина Петровна.

Владимир равнодушно смотрел в окно.

– А вы знаете, что слово дерзкий имеет два значения? – справившись с эмоциями вкрадчивым голосом спросила Нина Петровна.

– Какие? – Владимир с интересом уставился на стайку воробьёв, сидевших на дереве.

– Какие? Слушайте меня очень внимательно. Дерзкий происходит от слова дерзить, то есть грубить старшим, совершать мелкие подлости. Дерзкий также происходит от слова дерзать, что значит смело стремиться к чему-то новому, совершать подвиги… Вот и выбирайте вы, будущий офицер, что вам делать дерзить или дерзать!

Владимиру, вдруг, стало нестерпимо стыдно: ведь он не может дерзить! Он не может и не должен делать подлости!

Головинский встал из-за рояля, повернулся к преподавательнице, поклонился ей:

– Нина Петровна, прошу меня простить. Я был не прав! Отныне я буду только дерзать!

Он сел за рояль и прикоснулся к клавишам. Володя играл наизусть…Играл, совершая небольшие ошибки, но играл, вкладывая всю свою душу.

– Действительно, вы очень дерзкий мальчик! – удовлетворённо произнесла Нина Петровна.

После этого урока в сознании Владимира что-то произошло: он почувствовал интерес к музыке. С его абсолютным слухом и великолепной памятью, которую единодушно отмечали учителя всех предметов, игра на рояле стала для него одним из любимых развлечений.

А ещё Владимиру понравилось петь. Очень часто, когда из граммофона доносились песни Шаляпина, он неосознанно для себя подпевал им во весь голос:

– Блоха. Ха-ха-ха. Блоха! – вторил он великому русскому певцу.

– Со временем, когда у вашего сына сформируется голос, у него будет прекрасный баритон. – Уверяла Нина Петровна Софью Николаевну.

Когда Владимиру исполнилось двенадцать лет, родители отдали его в Орловский Бахтина кадетский корпус.

Первые недели в этом учебном заведении стали суровым экзаменом для мальчика. Подъём в шесть часов утра, гимнастика, умывание холодной водой, молитва, первый завтрак, занятия… Всё это Владимир Головинский выдержал с честью. Но вот цукание кадетами старших классов младшеклассников приводило его порою в бешенство.

С этой мрачной традицией всех кадетских корпусов России Головинский столкнулся в первый же день. Он шёл по длинному коридору в спальную комнату, когда неожиданно услышал:

– Зверь, стоять! Ко мне! Бегом!

На эти странные для него слова Владимир не обратил никакого внимания.

– Сугубец, я тебе дал команду «стоять»! – послышался тот же, но уже очень раздражённый голос.

Головинский обернулся. В шагах десяти от него стоял верзила из последнего класса.

– Это ты к кому так обращаешься? – поинтересовался Владимир.

– Как к кому? К тебе! Ты же зверь!

– Моя фамилия Головинский! У меня нет никакого прозвища! При чём тут «зверь»?

У верзилы от возмущения вытянулось красное прыщавое лицо.

– Я, кадет выпускного седьмого класса, то есть «благородный корнет», а ты только начинаешь учиться в кадетском корпусе, поэтому и называешься «сугубый зверь» или «сугубец». Все вы, младшеклассники, являетесь сугубыми зверями и должны подчиняться нам. Ты понял?

Володя стоял, как вкопанный. Он никак не мог поверить услышанному…

А дальше было хуже: младшеклассники чистили «благородным корнетам» медные пуговицы на их мундирах, по их желанию выполняли приседания, отжимания на руках от пола, заправляли постели…

Головинскому не пришлось выполнять многих дурацких и унизительных приказов старшеклассников. Николай Теслицкий, тот самый верзила семиклассник с прыщавым лицом, стал его «наставником». В шутку в корпусе их называли «дядьками», и не давал Владимира в обиду. В благодарность за это покровительство, Головинский выполнял за Теслицкого все домашние задания по латыни.

Многие товарищи Владимира от цукания плакали по ночам в своих узких металлических кроватях.

«Когда я стану старшеклассником, то никогда не буду цукать младших!» – как-то поклялся сам себе Головинский.

21 декабря Владимир приехал домой на рождественские каникулы.

– Рассказывай, сын, как тебе нравится в кадетском корпусе или нет? Трудно? – первым делом поинтересовался у него отец, когда они остались вдвоём в кабинете.

– Всё хорошо, папа. Всё нравится… вот только…

– Что только? Рассказывай! – потребовал Юрий Михайлович.

– Цук кадетский совсем не нравится. Я его просто ненавижу! – признался Владимир.

– Ну, сын, ты не прав! Цук- это своеобразная «шлифовка» кадета и юнкера. Каждый мужчина, тем более будущий офицер, должен пройти через цук. Сначала старшие цукают тебя, то есть «шлифуют», а потом уже ты цукаешь младших. Таким образом сохраняются добрые традиции. В Николаевском кавалерийском училище, которое я закончил, и, в котором, я уверен, будешь учиться и ты – там тоже цук. Цук с особым шиком, основы которого были заложены самим Михаилом Юрьевичем Лермонотовым.

– Папа, я традиции уважаю и подчиняюсь им, а вот цукать никого не буду! – твёрдо произнёс Владимир.

– Сын, я тебя совсем не понимаю! – недоумённо пожал плечами Юрий Михайлович, – цук есть в знаменитой французской академии Сен-Сир, в престижном Вест-Понте в Североамериканских соединённых штатах… Как это без цука?

В первые же месяцы учёбы в кадетском корпусе Владимир Головинский получил почётное прозвище Голова. Ему он был обязан не своей фамилии, а успехами в учёбе. По всем предметам у него были отличные оценки. А преподаватель латыни Христофор Христофорович даже в табеле ставил Головинскому «пять с двумя плюсами», за что получал выговоры от начальника кадетского корпуса:

– Господин Игнатиади, напоминаю вам, что высшая оценка в российских учебных заведениях- это «пять»! Не пять с одним плюсом или двумя плюсами! Перестаньте своевольничать! Немедленно исправьте!

Через год Головинский записался в кружок столярного дела и в то время, как его товарищи корпели над домашними заданиями, он под руководством старого мастера Андрея Андреевича мастерил полки, табуретки, столы. Вскоре Владимир приобрёл в корпусе большую славу, как изготовитель гробов. Ведь в год их требовалось, как минимум, три.

– Голова, на следующей неделе будем «хоронить» химию. Гробик для неё сооруди! Да покрасивее! – обратился к Головинскому конченный двоечник из класса Иван Георгадзе по прозвищу Гога.

– Сделаю! Припасённые доски у меня есть… с удовольствием соглашался Владимир.

– Ой, ой, ой! Как будем «хоронить» эту дурацкую науку! – Гога зачмокал языком от предвкушаемого удовольствия.

Тайком, чтобы не видел Андрей Андреевич, Головинский сделал горбик и даже покрасил его жёлтой краской.

В одну из ночей они, кадеты третьего класса, завернувшись в простыни, со свечами в руках спустились в сад. В дальнем его углу заранее была вырыта ямка. Гога с Александром Поспеловским несли гробик, в котором лежали несколько старых учебников по химии и тетради по этому предмету. Прежде чем опустить гробик с «покойницей» в могилу, кадеты по-очереди произносили речи. На этот раз всех превзошёл Гога:

– Наконец ты сдохла! Сдохла ты – химия, которая пила мою кровь. Из-за тебя я остался на второй год! Но я – живой, а ты, старая и вонючая, лежишь в этом гробу…

Страстную речь Гоги все его товарищи прерывали стенаниями и надрывным плачем.

После Гоги прощальные слова сказал Головинский, а потом все остальные. Гробик опустили в ямку и закопали. Затем, согласно старинным традициям кадетского корпуса, они по- команде сбросили простыни и остались в костюмах Адама, сапогах, фуражках и, конечно же, при ремнях.

– К торжественному маршу! В колонну по-три – стройся! – скомандовал Гога.

После этого все кадеты третьего класса минут тридцать вышагивали по ночному саду.

Каждый год свой каникулы Владимир проводил в родительском доме. Помогал конюхам ухаживать за лошадьми, кузнецу перековывать их. Много читал… Рыбачил с деревенскими сверстниками и много играл на рояле и пел старые русские романсы. Их Владимир обожал и знал множество…

До окончания Орловского Бахтина кадетского корпуса Володе оставалось два года.

– Сын, ты не передумал? – спросил его Юрий Михайлович, когда вся семья собралась за рождественским столом.

– Ты о чём это, папа?

– Сделать блестящую военную карьеру кавалерийского офицерв?

– Папа, ты же знаешь, что военная карьера – это смысл всей моей жизни! – несколько пафосно ответил Владимир.

– Очень хорошо! Как ты собираешься её делать?

– После окончания Орловского кадетского корпуса буду ходатайствовать о моём зачислении в Николаевское кавалерийское училище.

– Правильно. Но для этого уже сейчас надо быть поближе к кавалерийскому училищу.

– Это как, папа? – не понял Володя.

– Я буду ходатайствовать о твоём переводе в Первый кадедтский корпус. Ты не возражаешь?

– Спасибо, папа! – обрадованно поблагодарил отца Владимир.

29 августа 1910 года Юрий Михайлович с сыном приехали в Санкт-Петербург.

– Несколько дней, пока не будут оформлены все документы, поживёшь у Анастасии Михайловны. – Объяснил он Владимиру.

– У той самой? – ужаснулся тот.

– Почему ты так о моей родной сестре и своей тётке? Ты даже ни разу её не видел! – строго поинтересовался отец.

– Просто я с самого детства слышал ваши разговоры с мамой о странностях Анастасии Михайловны.

– Владимир, тебя её странности касаться не будут. Я уверен.

В роскошном двухэтажном особняке на Невском проспекте их принял высокий бородатый швейцар, а затем по мраморным лестницам и тёмным коридорам проводил к двери из красного дерева.

– Брат, я так тебя рада видеть! – к Юрию Михайловичу подошла высокая сухощавая женщина. – А кто этот очень милый молодой человек?

– Это мой сын, Владимир! – почему-то нервничая, произнёс Юрий Михайлович.

Анастасия Михайловна поцеловала племянника в щеку:

– Добро пожаловать в мой дом! – торжественно сказала она, – стол уже накрыт. Подождите, подождите.

Тётушка вдруг остановилась и долго молча и пристально рассматривала Владимира. Тот от растерянности покраснел. Юрий Михайлович не тоже не мог понять, что происходит.

– Боже мой! Боже мой! Это невероятно! – всплеснула руками Анастасия Михайловна и сняла со стены фотографию в резной рамке.

– Смотрите это же одно лицо!

Владимир посмотрел на фотографию. На ней был он, только в женском платье и с бантом в косе.

– Здесь мне шестнадцать лет! – пояснила Анастасия Михайловна.

– И мне уже исполнилось шестнадцать… – поражённый увиденным, прошептал Владимир.

– Действительно, похоже брат и сестра близнецы! Никогда не обращал внимания на это сходство! – удивлённо протянул Юрий Михайлович.

За обедом брат и сестра после долгих лет разлуки вели очень напряжённый диалог. А основном говорила Анастасия Михайловна.

Володя не вникал в суть их беседы. Он рассматривал огромный зал, где был накрыт большой стол. На стенах – картины фламандских мастеров, в углах – скульптуры. Потолок был покрыт фресками. Владимира раздирало от любопытства, что же там изображено. Но он не мог задрать голову за столом и смотреть на потолок Это являлось признаком полного отсутствия элементарной культуры.

За обедом им прислуживали повар Жан, худой мужчина лет сорока пяти, ужасно говорящий по – русски и Клавдия, расторопная молоденькая девушка.

Затем Юрий Михайлович взял извозчика, и они с сыном поехали в Первый кадетский корпус, располагавшийся в двухэтажном здании розоватого цвета на Васильевском острове.

Пока у Владимира в канцелярии принимали все документы, Юрий Михайлович в кабинете директора корпуса генерал-майора Григорьева подписал бумаги о том, что обязуется платить за учебу своего сына пятьсот пятьдесят рублей в год, а также нести все дополнительные расходы по его обмундированию.

– Меня приняли! – с восторгом сообщил Володя отцу, когда они вышли на улицу.

– Поздравляю тебя, сын! На какое число тебе приказали прибыть в корпус?

– К девяти утра 24 августа.

– Очень хорошо! Сейчас я отвезу тебя к твоей тётушке, а сам поеду на вокзал. Мне надо возвращаться домой. Сам знаешь сколько у меня дел. С тобой уже встретимся на Рождество. Не забывай писать письма.

Володя вернулся в особняк к Анастасии Михайловны с неприятным чувством. Ведь с самого детства он слышал от отца самые нелестные о ней отзывы.

Тётушка встретила его с искренней радостью. Уже был накрыт ужин на две персоны. Прислуживала Даша, молчаливая служанка лет двдцати семи.

Владимир чувствовал себя очень напряжённо до тех пор, пока Анастасия Михайловна вдруг не обратилась к нему на французском языке.

– Володинька, все молодые люди твоего возраста увлечены произведениями Жюля Верна. Ты, наверное, тоже не исключение.

– Я, тётушка, исключение. Мне нравятся романы Александра Дюма (отца). Фантастические приключения, которые описывает Жюль Верн, мне не очень понятны. – Ответил по-французски Владимир.

Анастасия Михайловна настолько удивилась правильному произношению и чёткости ответа племянника, что отложила в сторону вилку и нож. Её густые изогнутые брови ещё больше изогнулись, а глаза василькового цвета округлились.

– Прошлая неделя для меня была не очень удачной. Один из моих грузовых пароходов сел на мель у берегов Шотландии. Страховая компания пока молчит, – меняя тему, пожаловалась она по-английски.

– Тётушка, мне приходилось читать о кораблекрушениях в тех местах из-за сложных навигационных условий. Густых туманов, например. – Четко произнося каждое слово, рассудительно ответил по-английски Владимир.

Анастасия Михайловна от удивления потеряла дар речи. Она даже покраснела от восторга, и на её лице проявились «полянки» веснушек.

– Во-ло-динь-ка! Ты такой юный и так много знаешь! Ты очень похож на моего покойного мужа, который был гением. Я уверена, Володинька, что тебя ждёт блестящее будущее. – Торжественно, как клятву, произнесла тётушка.

– Да никакая она не странная, как говорили мои родители. Анастасия Михайловна – прекрасный человек. И талантливый! Имеет пароходы, баржи, лесопилки… всего и не запомнишь! Этим же надо управлять! – подумал Владимир и встал из-за стола.

– Тётушка, ужин был просто отменный! Я вас очень благодарю! – он поклонился ей, потом подошёл и поцеловал в щёку.

– Как ты прекрасно воспитан! Я в восторге! – прошептала Анастасия Михайловна.

Тем временем Владимир подошел к роялю Эрара, стоявшему в дальнем углу.

– Точно такой же, как у нас! – подумал он и поднял его крышку. – Вы мне позволите побарабанить по клавишам?

– Володинька, барабань! – с готовностью согласилась его тётушка.

Владимир сел на круглый стул и прикоснулся пальцами к клавишам.

Дрем-лю-ют плаку-у-чие ивы
Нии-и-изко склоняя-ясь над во-од-ой
Стру-у-йки бегу-ут торопли-и-иво

Запел он своим запоминающимся всем баритоном. Когда Владимир закончил «Дремлют плакучие ивы», сразу же, без перехода начал исполнять свой самый любимый романс «Гори, гори моя звезда»

Гори-и, гори-и, моя-я звезда-а,
Гори-и, звезда-а, приве-етна-ая
Ты у меня-я одна-а-а заве-ет-на-а-я
Друго-ой-ой не бу-де-ет никогда-а-а.
Умру-у ли я-я, ты на-ад моги-и-ло-ю-ю
Гори-и, сия-й-й, моя-я звез-да-а-а.

Владимир закончил… В зале повисла тишина, которая прервалась громкими аплодисментами Анастасии Михайловны:

– Браво, Володинька! Браво! Браво! Гениально! Гениально!

В восемь часов сорок пять минут утра 24 августа Владимир Головинский вошёл в парадный подъезд Первого кадетского корпуса. Старый швейцар в расшитой золотыми галунами ливрее поздоровался с ним, а затем рассказал как пройти в дежурную комнату строевой роты.

По широкому светлому коридору Владимир дошёл до мраморной лестницы, поднялся на площадку с большими круглыми часами. Здесь, над открытыми дверями на красной доске золотыми буквами было написано «Рота Его Величества». С замиранием сердца он вошёл в коридор с большими стеклянными окнами. Слева находилась дежурная комната. Подполковник с седыми усами и шрамом на левой щеке выслушал его рапорт и отправил искать каптенармуса подпрапорщика Егорова.

Через час в новеньком мундире: чёрных брюках, белой гимнастёрке, подпоясанной кушаком с медной бляхой стоял в спальной комнате у узкой железной кровати. В её головах была прикреплена табличка, выкрашенная в красный цвет. На ней золотыми буквами сияло «Владимир Головинский».

Первого сентября после общего построения на плацу, Владимир вдруг услышал за спиной:

– Голова!? Голова, и ты здесь?

Головинский обернулся. К нему, радостно улыбаясь бежал Константин Белкин, его хороший приятель по Орловскому кадетскому корпусу.

– Белка, здравствуй! Ты тоже здесь?

– Ага, ещё с прошлого года! Ты разве не знал? Папа настоял… Да и мама тоже очень хотела.

– Ну и как здесь? – поинтересовался Владимир.

– Мне нравится. – Ответил Белкин, а потом неожиданно закричал:

– Господа кадеты, хочу представить всем вам моего старинного приятеля Голову. Он знает латынь лучше, чем знали её римляне. А поёт он, как… как, как Шаляпин.

К Владимиру стали подходить кадеты. Протягивали руки и предствлялись.

В Первом кадетском корпусе в почёте были занятия по физкультуре, особенный упор делался на фехтование. Большое внимание педагоги уделяли воспитанию у своих питомцев правильных манер, умению танцевать и достойно вести себя в женском обществе. Для этого два раза устраивались встречи с девушками из женских гимназий Санет- Петербурга.

В субботу с двенадцати часов Владимир получил своё первое увольнение. Он взял извозчика и поехал к Анастасии Михайловне. По дороге попросил остановиться, чтобы зайти в известный на всю Северную столицу цветочный магазин «Гертцнер и Компания».

– Милости просим, господин кадет! Заходите, не стесняйтесь! – вежливо пригласил его приказчик лет сорока в белой накрахмаленной рубашке в чёрном переднике и галстуком-бабочкой. – Чего желаете выбрать?

– А можно сначала посмотреть? – спросил Владимир с удивлением озираясь вокруг. Цветы в кадках, в горшках, лоханях с водой, в корзинах… Смешение запахов…

– Вы хотите что-то специальное? – улыбнулся приказчик.

– Розы, пожалуйста! – попросил Головинский. У него начала кружиться голова от изобилия цветов и ароматов.

– Имеем розы Портлендские, по двадцать пять копеек за штуку. Розы Бурбонские по сорок копеек за штуку. Дамасские – три штуки рубль… а вот обратите внимание: Моховая роза красная с нежно-жёлтым оттенком. Уникальные экземпляры! Уверяю вас! Если передумали покупать розы, то могу предложить вам рододендроны, камелии, флоксы, георгины, гладиолусы. Вот этот красавчик гладиолус стоит всего рубль десять копеек за штуку. – Приказчик увлечённо показывал свой товар…

«А у меня всего три рубля и мелочь! – подумал с огорчением Владимир, – к тётушке без цветов я не явлюсь, поэтому надо решаться».

– А вот у вас я вижу белые хризантемы, вон там на дальнем столе. Какова их цена? – поинтересовался Головинский.

– Замечательные хризантемы! Свежие ароматные и имеют невероятно белый цвет без каких-либо полутонов. Три штуки стоят всего сорок копеек. Будете брать? – моментально ответил приказчик.

– Девять! – не колеблясь, сказал Владимир.

– Прекрасно! Прекрасно! Сейчас я вам из них сделаю букет и уложу их в пергаментную бумагу. Вот пожалуйста! Один рубль двадцать копеек. – Протянул приказчик цветы Головинскому.

Владимир достал из кармана очень помятый рубль и две монетки по десять копеек.

Приказчик, широко улыбаясь, смотрел на помятый рубль.

– Спасибо за покупку, господин кадет! Наш магазин всегда к вашим услугам! – приказчик широко открыл дверь.

– Володинька, как я тебе рада! Как рада! – обняла племянника Анастасия Михайловна, поцеловала в щёку. – Ах, какие красивые хризантемы! Какая прелесть! Как пахнут! Проходи, мой дорогой, в гостиную! Я сейчас распоряжусь, чтобы накрывали на стол.

Забегала многочисленная прислуга Анастасии Михайловны. Через десять минут был сервирован шикарный обед на две персоны.

За едой Владимир с тётушкой беседовали о кадетском корпусе, о его мечте стать офицером, о таланте Шаляпина…

Время пролетело очень быстро.

– Ой, Анастасия Михайловна, мне уже в корпус пора! Спасибо вам за такой приём! Мне, честно, очень интересно с вами!

– Володинька, ты не представляешь, как мне было приятно беседовать с тобой. – Тётушка обняла его и поцеловала в щёку. – У тебя, дорогой мой, уже сейчас имеется особый лоск, лоск русского офицера: ты очень умён, начитан… И настоящий русский офицер должен иметь, – Анастасия Михайловна неожиданно замолчала, лукаво смотря на племянника.

– Что должен иметь? – не выдержав паузы, перебил её Владимир.

– Офицер должен иметь вот такой предмет и, обязательно, слышишь, обязательно, с достойным содержанием. – Анастасия Михайловна вручила ему новенький, резко пахнущий кожей бумажник.

– Спасибо, тётушка! – обрадовался Владимир и, чмокнув её в щёку, вышел из прихожей.

На улице он не удержался: вынул из кармана брюк бумажник и принялся его рассматривать при свете электрического фонаря на столбе.

«Теперь будет куда десять рублей прятать, которые отец мне каждый месяц будет посылать, – подумал с восторгом Владимир, – а отделений здесь сколько! Тяжеленный какой! Солидный подарок! А это что?»

Головинский вытащил две новенькие сотенные банкноты… Он испугался.

– Анастасия Михайловна ошиблась наверное? Забыла свои деньги? Надо ей сейчас же их вернуть! – лихорадочно подумалось ему.

Но в другом отделении бумажника Владимир нашёл маленькую открытку. На ней изящным почерком было выведено:

«Володинька, с началом учебного года! Можешь тратить эти деньги, как считаешь нужным. Целую тебя. А.М.»

У Головинского затряслись пальцы: у него никогда не было таких больших, нет не больших, а огромных денег.

– Вот это деньжищи! – вслух произнёс он.

Теперь все свои увольнения Владимир проводил у тётушки: играл на рояле, пел романсы, беседовал с Анастасией Михайловной и наслаждался чтением книг из её огромной библиотеки.

Быстро летело время. Вот и наступил декабрь.

На Рождество тётушка подарила Владимиру «Сокровища Лувра» – шикарную книгу на французском языке. В ней Головинский нашёл поздравительную открытку и… пятьсот рублей.

23 декабря он приехал в родительский дом, чтобы провести здесь свои рождественские каникулы. Целую неделю Владимир не выходил на улицу. Стояли сильные морозы, а потом, совершенно неожиданно наступила оттепель. Днём так пригрело яркое солннце, что с крыш закапали сосульки. Владимир решил прогуляться по окрестностям на лыжах.

Он прошёл через дубовую рощу, поднялся на холм. От открывающегося отсюда пейзажа у него перехватило дыхание.

«Разве увидишь такую красоту в Питере?» – подумал Владимир.

Он спустился с холма к реке. Здесь, на берегу, в окружении большой группы деревенских мальчишек лет тринадцати – четырнадцати стоял его друг детства и ровесник Колька Курицын, по кличке Курица, и оживленно размахивал руками.

– Привет, орлы! – поздоровался с ними Владимир.

– Ого, Володя приехал! Давно? – раздались радостные голоса.

Один только Курицын конопатый и задиристый презрительно плюнул себе под ноги:

– А, га-а-а- спа-ди – ин каде-ет, с приездом! – напирая на букву «а», ехидно произнёс он.

– Спасибо, Колька! А по какому поводу вы здесь собрались? – поинтересовался Головинский.

– А я, тута, говорю мальцам, что могу перейти речку, а они мене не верят. – Курица снова сплюнул.

– А зачем это тебе, Колька? – не мог никак понять Владимир.

– Хочу, чтобы все видели кто такой Курицын! А может ты тоже хочешь, а, га-ас-па-адин ка-а-дет?

– Зачем мне это? Ты же видишь, что лёд тонкий Да в саженях пяти отсюда виднеется огромная полынья. Ты видел? – Головинский показал пальцем на середину реки.

– Это для га-а-спод ка-а-детов тонкий! Кишка – сла-а-а- боватая у бла-га-родных! А мы простые. Смотри, что деревенский парень Колька Курицын делает! Берёт и запросто переходит речку.

Курицын смело ступил на лёд и сделал три шага. Под валенками у него стало скрипеть.

Колька сделал ещё три шага.

– Скрип, скр-и-ип. – Казалось, что скрипели старые рассохшиеся паркетные доски.

– Курица, вертайся! Утопнишь! Вертайся! – закричали в один голос мальчишки.

– Хрясь! – Курицын с головой ушёл под воду.

Все от ужаса застыли… В полынье показалась голова Кольки без шапки. Он молча и отчаянно бил руками поводе.

– Чего мальцы стоите? – давайте, кто-нибудь в деревню за мужиками! – закричал Владимир.

Он быстро снял лыжи и взял их в руки. Осторожно, с опаской, ступил на лёд.

– Скр-и-ип… скри-и-ип – раздавался противный звук из-под ног.

– Колька, держись! Сейчас я тебя вытащу! Держись! – кричал Владимир.

Лёд под ногами Головинского начал опасно шататься. Казалось, что он вот-вот опрокинется. Тогда Владимир кинул лыжи на лёд. Лёг на них и протянул лыжную палку Курицыну.

– Колька, хватайся за неё! Покрепче! – кричал Головинский, – а вы, мальцы, будете тащить меня за ноги! Только не все! Два человека! Да смотрите сами не провалитесь!

Курицын дотянулся до палки правой рукой, а левой рукой продолжал бить по воде.

– Колька, двумя! Двумя руками держись! – кричал Владимир, с ужасом ощущая, как под его телом трескался лёд.

Курица изловчился и из последних сил схватил лыжную палку двумя руками.

– Тяните! За ноги меня тяните! – громким голосом приказал Владимир.

Кто-то из мальчишек схватил его за ноги и начали тянуть. Головинский подтягивал к себе Кольку.

– Ещё, мальцы! Ещё! – спокойно приказывал Владимир, сам изо всех сил вытягивая Курицына.

Тот уже по грудь показался из полыньи…

– Не бойся! Держись! Чуток уже осталось! Держись, Курица! Держись! – говорил Владимир, продолжая делать неимоверные усилия…

По высокому косогору к реке бегом спускались мужики…

Бледно-синий Курицын на четвереньках стоял на берегу и громко, никого не стесняясь, плакал.

– У меня баня топлена! Давай парня ко мне! – предложил кто-то из мужиков. – Давайте, подсобите! Тяжёлый больно…

Потом кто-то из мужиков помог встать Владимиру. Он, дрожащими от усталости руками, кое-как надел лыжи и медленно пошёл к себе домой.

Весь апрель в Санкт-Петербурге дождило. Серое небо, серые дома, серая Нева…

Дни были похожи один на другой: такие же серые…

– На завтрашний бал- вечеринку к нам приглашены девушки из старших классов женской гимназии. У вас есть время, чтобы как следует подготовиться. – Объявил им на утреннем построении их классный наставник штабс-капитан Беленков Юрий Константинович.

– Ух ты! Вот это хорошо! Это мне нравится! – восторженно прошептал за спиной Головинского его хороший товарищ Александр Колганов.

Бал- вечеринка проходила, как всегда, чинно: трое классных дам пристально наблюдали за поведением своих воспитаниц, а штабс- капитан Беленков и командир роты Его Величества полковник Забелин, по прозвищу Швабра, смотрели за кадетами.

Был организован маленький и недорогой буфет. В перерывах между танцами объявлялись различные конкурсы.

Одна из классных дам, с серьёзным выражением лица, в очках с толстыми линзами, встала из кресла и потребовала тишины.

– Наши девочки приготовили для кадетов сюрпри-и-из! – заявила она, растягивая последнее слово, чтобы привлечь внимание всех присутствующих в зале.

Наступила тишина.

– Для вас, господа офицеры, и, конечно же для вас, кадеты, Марина Игнатьева исполнит Сонату для фортепиано номер два Людвига ван Бетховена.

За рояль села высокая миловидная девушка с большими глазами и прикоснулась к клавишам.

– Господа кадеты, надо ответить! Надо ответить! Не ответим – потеряем лицо! – взволновано прошептал подошедший штабс- капитан Беленков.

Все замерли…

– Ну что, долго думать будем? – раздражаясь поинтересовался их классный наставник.

– Голова – это к нам с тобой алаверды! Ты поёшь, а я тебе буду аккомпанировать! – азартно хлопнул по плечу Владимира Калганов.

– Давайте, Головинский! Давайте, Колганов. Надо спасать ситуацию! – торопил их Беленков.

– Хорошо, спою романс «Белеет парус одинокий». – Согласился Владимир. – Саша, ты его знаешь?

– Голова, конечно! Не переживай! – опять хлопнул его по плечу Колганов.

Владимиру стало страшно. В горле пересохло. Всё тело стало «гореть» и чесаться. Он ведь никогда не пел перед такой большой аудиторией. Исполнял романсы в семейном кругу, для тётушки, для друзей. А здесь, в этом зале, сейчас столько народа… Столько приглашённых девушек, их воспитательницы!

«Как бы не опозориться! Нет! Нет! Я не опозорюсь! Надо дерзать, Владимир!» – думал Головинский, направляясь к роялю.

Девушка закончила играть. Наградой ей стал гул аплодисментов.

– Романс «Белеет парус одинокий». Слова Лермонтова. Исполняет Владимир Головинский. У рояля – Александр Колганов. – Громко и торжественно объявил штабс- капитан.

Владимир откашлялся. Раздались первые аккорды, и он начал петь. С первыми словами романса к Владимиру пришли спокойствие и уверенность в себе. Он пел, вкладывая в каждое слово свою душу, свой талант.

Что ищет он в стране далёк-о-ой
Что кинул он в арею родно-ом…

Закончил Владимир и поклонился…

– Браво-о-о! Голова, браво-о-о! – заорали от восторга все кадеты и начали бить в ладоши и притоптывать.

– Браво-о-о! – кричали удивлённые гимназистки и с энтузиазмом аплодировали.

Бал- вечеринка уже походил к концу, когда к Владимиру подошёл, признанный во всём Первом кадетском кадетском корпусе, как лучший знаток женского пола, Николай Лисовский.

– Слышишь, Голова, а эта лупоглазенькая изъявляет упорное желание познакомиться с тобой. Мне об этом сказала её подружка, с которой я встречаюсь.

– Какая лупоглазенькая? – не понял Владимир.

– Та самая, которая до тебя по клавишам рояля стучала. Подойди к ней!

– Да как-то неудобно… – испугался Головинский, – может ты, Лис, не правильно понял?

Иди! Иди! Я всё правильно понял! – сально ухмыльнулся Лисовский.

Головинскому было и страшно, и стеснительно, и неудобно. Но он пересилив все свои страхи и сомнения, подошёл к «лупоглазенькой».

– Добрый вечер! Меня зовут Владимир. – Улыбаясь, представился он.

– А я, Марина. Марина Игнатьева. Поздравляю вас, Владимир, вы так талантливо исполнили мой любимый романс «Белеет парус одинокий»! – глядя ему прямо в глаза произнесла девушка.

– Спасибо! – поблагодарил её Головинский и почувствовал, как краснеет.

– Владимир, я хочу вас пригласить к нам домой на обед в будущее воскресенье. У нас собираются близкие друзья родителей. Мне бы очень хотелось, чтобы вы согласились и пришли. – Марина продолжала смотреть ему прямо в глаза.

– Я приду! С удовольствием приду! – совсем смутившись, пообещал Головинский.

С этой минуты Владимир постоянно думал о Марине:

– Совсем она не лупоглазенькая, в очень красивая девушка с выразительными большими карими глазами. Прямой носик. Шея высокая. Губки очень милые. Дурак Лисовский! Мелет разную чепуху. А как меня примут в её доме? Решительная девушка Марина! Вот так сразу, бац. И пригласила! Очень решительная!

В пятницу Головинский заступил дежурным по роте Его Величества. В классе тем временем произошёл скандал. Преподаватель латыни Терентьев возмутился тем, что никто не подготовился к уроку.

– Нет Головинского и не с кем разговаривать! – в сердцах бросил он и подал письменную жалобу командиру роты.

Швабра, особо не разбираясь, запретил всему классу выход в город в субботу и в воскресенье назначил на эти дня строевые занятия на плацу.

Эта новость неприятно поразила Владимира.

– Я же слово дал, что приду в гости к Марине! Как мне теперь быть? Может быть попросить увольнение у командира роты лично для себя? Но тогда это будет подлостью с моей стороны! Я же предам моих товарищей, если получу официальный выход в город, а они буду бить ноги на плацу!

В воскресенье Головинский, предупредив своих самых близких товарищей по классу, без разрешения покинул кадетский корпус.

Марина жила в трёх кварталах от дома Анастасии Михайловны. Владимир взял извозчика и по дороге заехал в цветочный магазин «Гертцнер и Компания». Здесь его встретили, как постоянного и очень уважаемого клиента.

– Добрый день, господин кадет! Чего сегодня желать изволите? – приказчик изобразил на своём лице радостную улыбку.

– Девушке хочу букет цветов подарить. – Объяснил Головинский.

– Могу предложить вам тюльпаны. Вчера их привезли из Амстердама. Смотрите какие цвета! Жасмин из Испании. Чувствуете какой необыкновенный аромат от них исходит? Также осмелюсь вам предложить…

Вдруг Владимир увидел в больших деревянных кадках с водой высокие ветки белой пушистой сирени. Он подошёл к ним. От них исходил нежный весенний запах.

– Хочу эту сирень! – Головинский кивнул головой в сторону кадок.

– Прекрасная сирень! Персидская! Совсем свежая, доставлена сегодня рано утром. Вы, господин кадет, сделали прекрасный выбор! Сколько будете брать? Три ветки? Пять? Больше?

– Всю! – кратко пояснил Владимир.

– Как всю? Это же безумно дорого! – почти прошептал приказчик.

– Это не ваше дело! Упакуйте мне сирень, как следует!

Марина лично встретила Владимира в просторной прихожей.

– Добрый день, Вла – начала здороваться она и осеклась, увидев как следом за Головинским швейцар и извозчик заносили огромные охапки белой сирени.

– Это что? – прошептала она, показывая глаами на цветы.

– Добрый день, Марина! Это сирень. Персидская! Вам! – с гордостью объявил Владимир и поцеловал девушке руку.

– Мне?! Я её обожаю! Ой, какая прелесть! Какая прелесть! Спасибо! – в порыве чувств Марина обняла Головинского.

Появилась прислуга, и девушка принялась распоряжаться куда поставить сирень. Владимир тем временем подошёл к высокому зеркалу в резной дубовой оправе и принялся поправлять свой мундир. Вдруг открылась боковая дверь, и в прихожую вошёл… генерал-майор кавалерии. В парадном мундире шитом золотом, длинным рядом орденов и медалей.

От неожиданности Головинский даже вздрогнул, но затем, быстро взяв себя в руки, повернулся к генералу, стал по стойке смирно и громким голосом стал представляться:

– Ваше превосходительство, Первого кадетского корпуса ка…

– Замолчи! – почти закричал на него генерал и испуганно приложил палец к губам, – мы с тобой здесь в гостях! Не в этом доме ни генералов, не кадетов. Меня зовут Дмитрий Дмитриевич!

– А меня – Владимир!

– Вот и познакомились! – генерал протянул Головинскому руку.

Сначала Марина представила Владимира своим родителям Александру Степановичу и Елене Васильевне. Оказалось, что отец девушки служит по Министерству иностранных дел, где занимает высокую должность.

Затем Марина представила Головинского всем остальным многочисленным гостям.

– А я уже знаком с этим очень воспитанным молодым человеком! – пояснил Дмитрий Дмитриевич, снова пожимая ему руку. – Прости, Владимир, я не расслышал твою фамилию.

– Головинский. – Четко произнёс юноша.

– Ка-а-к? Как ты сказал? Головинский? – удивился почему-то Дмитрий Дмитоиевия.

– Так точ… Да, Головинский. – Повторил Владимир.

– Неужели ты сын Юрия Владимировича Головинского? – воскликнул генерал.

– Да, сын.

– Боже мой! Боже мой! Господа! Господа, вы слышали? Вы слышали, что этот милый юноша является сыном моего полкового товарища Юрия Головинского, с кем я начал службу в Десятом гусарском полку!

Все замолчали, с интересом рассматривая Владимира.

Дмитрий Дмитриевич обнял Головинского, и похлопывая его своими большими ладонями по спине:

– Я так рад! Я так рад! Передавай поклон от меня твоему отцу! Я даже и не думал, что у Юрия уже такой большой сын!

Владимир был сразу же принят всеми гостями, а особенно родителями Марины. Елена Васильевна с умилением наблюдала, как он ухаживал за её дочерью.

День пролетел как один час…

– Голова, плохие твои дела, – грустно сообщил Головинскому Колганов, когда тот вечером вернулся в корпус.

– Почему? – беспечно поинтересовался Владимир.

– Швабра к обеду появился и приказал всех построить. Тебя не было… Он жутко обозлился и пообещал устроить тебе показательное наказание.

– Наказание? Ну и пусть! Я выдержу! – спокойно ответил Владимир, вспоминая Марину и прекрасно проведённое время в доме Игнатьевых.

Серое хмурое утро. Сеялся мелкий противны дождь.

«Апрель на исходе, а весной и не пахнет,» – подумалось Владимиру на утреннем построении.

– Кадет Головинский, выйти из строя! – вдруг услышал он приказ директора Корпуса генерал-майора Григорьева.

В этот момент Владимир случайно увидел злорадное лицо Швабры, и внутри у него похолодело в предчувствии чего-то недоброго.

Головинский стоял перед строем. Директор молчал. Над плацом нависла напряжённая тишина.

– В нашем Корпусе учатся разные кадеты. Старательные, ленивые, дисциплинированные и недисциплинированные… – генерал сделал паузу.

«Боже мой, какой позор! – с тоской думал Владимир, – сейчас перед всеми кадетами мне объявят выговор. А может даже дадут двое или трое суток карцера? Какой позор, а Головинский? Какой позор!»

– Есть кадеты очень скромные на вид, но самом деле, – продолжал Григорьев.

«Куда это директор клонит? Неужели меня могут отчислить из Корпуса в назидание другим?»– по- настоящему испугался Владимир.

– Но на самом деле – герои! Вот перед вами стоит настоящий герой: кадет Владимир Головинский. – Торжественно выкрикнул директор.

«Всё! Выгонят!» – решил Владимир и с тоской стал смотреть по сторонам.

– Находясь на рождественских каникулах, – продолжал говорить Григорьев, – воспитанник нашего Первого кадетского корпуса Головинский, рискуя своей жизнью, спас человека, провалившегося в полынью и тонувшего в ледяной воде. На основании представлений земских и губернских властей Государём был подписан высочайший приказ о награждении Головинского Владимира Юрьевича медалью «За спасение погибавших». Я с гордостью прикрепляю эту награду нашему герою.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.