Михаил Сегал
Слоны могут играть в футбол Повесть

Глава первая, в которой герой покупает цветы

Из сумерек, из вечернего тумана вышел человек, который примерно понимал, сколько у него осталось времени. Чуть раньше, за три минуты до закрытия, он подбежал к остановке канатки, запрыгнул в старую, крашеную поверх ржавчины кабинку и спустился к пляжу. Он знал, что обратно придется идти пешком, но также хорошо знал дорогу: каждый куст, каждую разбитую ступеньку. И знал, что этот вечер – единственное время, когда получится прокатиться. Плыл над парком, над детским футбольным полем, крутил головой. Потом недолго, словно это было нужно для галочки, постоял у моря и пошел наверх. Он знал, что у него есть немного времени до наступления темноты. Он не знал, что через час его жизнь изменится. Его плохо было видно из-за деревьев, а потом, когда они закончились, стало плохо видно в темноте бульвара.

Он не был в этом городе, чтобы быть точным, двадцать – двадцать один год, добрался за двадцать – двадцать одну минуту из аэропорта, бросил чемодан в номере отеля. Студентом, он любил прохаживаться здесь и рассказывать девушкам про архитектуру, всякие колонны и завитушки. Это было формой обладания сразу двумя позициями: девушками и зданиями. Казалось, что у зданий нет дверей, они не предназначены для входа, вернее – для его входа. Хотя двери были. Оттуда все время выходили какие-то люди: деловые, старые, тридцатилетние.

Теперь он сам находился внутри такого здания и,  не раздевшись, лежал на кровати, в метре от окна, где заканчивался свет с улицы. Потом постоял на балконе, посмотрел на люк, с которого устраивал лекции по архитектуре, но себя прежнего там не разглядел – видимо, было уже темно.

Пошел в сторону Соборной площади, где всегда был выбор цветов. Ничего хорошего там не обнаружил и вдруг где-то во внутреннем дворе наткнулся на едва заметный «цветочный», напоминавший домик волшебника. Старинные часы и фарфоровые куклы прятались в полумраке. Он попробовал разглядеть цветы сквозь витрину, притворяясь прохожим, потому что не хотел лишний раз разговаривать с продавцом. Но его заметили. Цветочница вышла наружу.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте.

– Вам подсказать что-нибудь?

– Спасибо, я сам посмотрю.

«Ну все, началось. Сейчас будет объяснять, что мне нужно купить». Он не любил, когда ему мешали думать самостоятельно.

– Вот, розы хорошие поступили.

– Спасибо… А есть тюльпаны?

Ему нравились тюльпаны, и он не видел в этом ничего такого.

– Нет, сейчас не сезон.

Понятно, что сезон весной. Но всегда есть надежда на чудо. Бывают же фрукты в магазинах круглый год.

– Сезон весной, – сказала цветочница и взялась за него серьезнее, – Вы кому выбираете, девушке своей?

Одет он был щеголевато, выглядел молодо, так что подумать про девушку было логично.

– Нет, не своей. Мне просто что-нибудь надо – так… на день рождения.

– Ну вот! – обрадовалась цветочница, – вот эти розы – метровые!

Они немного постояли. Темнело, и хотелось успеть на канатку.

– Или вот эти – семьдесят пять сантиметров!

И еще немного постояли. Он вглядывался в стога роз, изображал, что выбирает между метром и семьдесятью пятью сантиметрами. А хотелось тюльпаны.

– Очень красивые, – сказала цветочница. – Понюхайте.

Времени не оставалось.

– Я вижу, – сказал он.

– Понюхайте, понюхайте, они долго простоят!

Он не очень понял связь между запахом и сроком годности. Абсурд какой-то… Понюхал. Цветочница улыбалась. Розы, нужно признать, были хорошие. Кроме вялых верхних лепестков, но это называлось «рубашка», так положено было, он разбирался.

– А у кого день рождения? – не отставала цветочница.

А вот это уже слишком. Какая разница? Но ответить было проще, чем не ответить. К тому же здесь, в городе юности, куда его когда-то забросила судьба, где он проучился пять лет, он чувствовал себя прежним, юным человеком. Он тогда не научился еще быть твердым, говорить «нет» и все такое прочее. Молодая продавщица казалась взрослой, препираться было неловко.

– Э-э… У одной девушки…

Нужно было брать розы и идти. Ну, нет тюльпанов, проще надо к этому относиться. Тем более – не ахти какой повод. Случайное приглашение. Незнакомый человек. Вручит, улыбнется и уйдет бродить.

– Молодая, сколько лет?

Сейчас будет предлагать белые или красные. Если постарше – красные, если молодая – белые, цвет чистоты и невинности. Знаем, проходили.

– Какая разница?

– Ну, четное или нечетное количество?

Он сосредоточился, вспомнил.

– Вроде нечетное, – сказал он, – так какая разница?

– Большая, мужчина, я с вас удивляюсь! Если молодая и нечетное, можно очень символично сделать – подарить по количеству лет!

Он прищурился, как будто что-то решал, но на самом деле все уже решил.

– Хорошо… Если я… семнадцать роз возьму… Вы мне скидку сделаете?

– Нет, нам хозяин только от ста разрешает.

И вляпался же он в этот день рождения.

– Да? Тогда давайте… пять.

Оставил букет в отеле и быстрым шагом вышел, затем побежал. Он знал, что через три минуты канатка закроется, завтра будут дела, а послезавтра улетать. Пришлось даже надавить на контролера, чтобы тот продал билет.

– Все, закрыто, – сказал контролер.

– Но сейчас без трех.

– И что?

Этот аргумент мог сразить кого угодно, только не его. Умение вести бизнес-переговоры выработалось за двадцать лет карьеры.

– И то, – сказал он.

Контролер выдержал паузу, сохранил достоинство, продал билет.

– Обратно пешком придется идти!

Старая кабинка поплыла навстречу другим, раскрашенным волками, зайцами, матроскиными, и это должно было быть радостно в солнечный день, а сейчас, в сумраке, выглядело страшновато. Потом он недолго, будто для галочки, постоял на пляже, подтянулся на турнике, на котором подтягивался двадцать лет назад, и подумал, что не было никаких двадцати лет, что тогда он подпрыгнул, повис, закрыл глаза, а теперь открыл, разжал пальцы и приземлился. Бессмысленно было сюда идти, ведь можно было все это себе представить, а если можешь что-то представить, то какой смысл делать это в реальности? Дотронулся до бетонного пирса – без каких-то чувств, формально, как пловец касается краешка бассейна, чтобы подтвердить, что доплыл, и отправиться назад. Оставался час до момента, когда его жизнь изменится.

Глава вторая, в которой появляется Маша

Постаревший, полысевший и немного пьяный Сема обнял его. Запросто, как будто виделись вчера, как будто двадцать лет назад раскинул руки, а сейчас сомкнул их.

– Дима! – обнял мягко, по-южному, слегка упав на плечо. – Не изменился…

Гости сидели за большим столом на веранде, чтобы отыскать их, пришлось пройти ресторан насквозь. Раньше в этом здании был магазин «Молоко».

– Друзья, – сказал Сема, – секундочку внимания! Разрешите вам представить Дмитрия!

Гости начали привставать. Дмитрий несколько раз произнес: «Дмитрий» и пожал руки соответственно Володе, Ефиму Яковлевичу, Сереже и Аркадию.

– Дмитрий – мой друг-однокурсник, из Москвы, мы не виделись… Сколько, Дим?

– Ну, сколько «однокурсник», столько и не виделись. С тех самых пор.

Расцеловался с женой Семена, тоже однокурсницей. Лена вышла за Семена на втором курсе, и за следующие три года было время забыть то, что случилось на первом, заново стать с Леной друзьями. Захотелось обращаться на «вы», как будто Лена вышла, а вместо нее пришла ее мама.

Дали тарелку, нагрузили салаты. Дмитрий положил букет на комод с подарками, сел и оказался стиснутым между прокуренным свитером Ефима Яковлевича и скользкой синтетикой Лидии Аркадьевны. Что и говорить, все располагало к комфорту и хорошему настроению.

Он улыбался, шутил, искал глазами что-нибудь без майонеза; в общем, отсутствовал, находился мыслями там, на пляже с турником, а скорее всего – нигде. На веранде было свежо.

Вдруг будто открыли дверь в другое, еще одно пространство, где был другой, еще один воздух. Послышались молодые голоса, вошла девушка в белом платье.

– Мария! – объявил Семен. Судя по всему, объявил только Дмитрию, как единственному чужаку.

Дмитрий наспех вытер губы от майонеза, встал, взял с комода букет. Вручил. Соврал.

– Вот! Я не знал, сколько точно лет, решил просто подарить нечетное количество.

– Спасибо, – сказала Маша, застеснялась и прильнула к Семену. Тот поцеловал ее в макушку. Потом налил вина в бокалы.

– А ты ведь Машку живьем и не видел! Ты приезжал, когда ей год был?

– Нет, кажется. Но я был у вас на свадьбе!

– Тогда тост!

Гости притихли. Взрослые сразу, а молодежь секунду спустя, сопроводив уважительным: «Тихо! Тост говорят!»

– Я, конечно, виноват, что столько лет не навещал друзей, – начал Дмитрий, и тут же Семен прервал его:

– Ты и сейчас не навестил. Командировка не считается!!!

Все засмеялись. Еще в институте Семен участвовал в КВН и знал толк в шутках.

– Тем не менее, – Дмитрий улыбнулся, – раз я волею судеб здесь, то хочу поздравить Машу с днем рождения! Я, конечно, не предполагал, что дочь друга такая красавица. Ура!

– Ура! – закричали все.

Все. Отстрелялся. Можно было немного посидеть и уходить. Но Лена ни за что его не отпускала «до торта», а Ефим Яковлевич подлил вина и увел под локоток к фонтану. Там уже курили Аркадий и Геннадий Израилевич. Поговорили о международном положении, ценах на нефть и криптовалютах. Семен до его прихода успел нажужжать гостям о «такого уровня человеке», и Дмитрий, улыбаясь, поддерживал ученые разговоры, превратившись в эксперта по всем вопросам. Казалось, если стоматолог, профессор Геннадий Израилевич начнет расспрашивать о современных тенденциях в имплантологии, то Дмитрий его просветит.

Наконец, он попрощался и пошел вдоль ресторанов к отелю. Двадцать лет назад тут пахло соляркой, а теперь – сеном и навозом: малый бизнес возил туристов на фанерных каретах. Еще несколько шагов, и Дмитрий смешался бы с толпой ночных прохожих. За спиной послышались шаги, его нагнал Семен.

– Дима! Дима! Я же забыл!

Снова обнял.

– Ты мог бы… Буквально пять минут… Что-то посоветовать по поводу поступления?

Дмитрий стоял, ничего не понимая.

– Куда ты собрался поступать?

– Не я… Машка поступает в этом году, поговори с ней… что-нибудь… Посоветуй по своей линии… Извини, что использую тебя по назначению.

Дмитрий улыбнулся, обнял Семена и повел к ресторану.

– Ну, конечно! Конечно.

– Сейчас непонятно ничего… Стоит на «бюджет» соваться или нет… Там же, наверное, конкурс зверский?.. Не пойму ее интересов… А ты такого уровня человек…

Добрый Сема еле говорил. Щебетал что-то о работе, о Маше.

– Счастье, – заявил он, – осознаешь с ходом лет! То есть, может, имеешь и раньше, а осознаешь – с ходом!

– Конечно, счастье! Иметь семью, дочь.

Дмитрий придерживал друга.

– Не просто дочь, а взрослую дочь! – Сема чуть не заплакал. – Дима, ей семнадцать лет исполнилось! Пока маленькая – это так все мило, но когда вырастает человек… Получается такой собеседник в жизни… Поговорить…

Это была не ахти какая мысль, но еще несколько шагов Дмитрий думал об этом.

В ресторане они с трудом нашли Машу в толпе сверстников. Те ввалились, окружили ее:

– Дорогая Маша! Поздравляем! В связи с семнадцатилетием – тебе семнадцать роз!

Большой букет был поставлен на стол с подарками и загородил букетик Дмитрия. Они что, к той же цветочнице заходили, в этот штаб местного символизма? Стало неловко за свой скромный подарок.

Лена закричала:

– А теперь продемонстрируем супертрюк: как в детстве!

Семен и Маша подчинились, встали в центре зала, и начался цирк: Семен высоко поднял над головой виноградинку. Маша потянулась вверх, Семен подразнил ее, но потом все-таки опустил руку, дал схватить ртом. Маша подняла руки к груди собачьим лапками и поклонилась. Семен погладил дочь по голове, Маша зарычала, все зааплодировали. И Дмитрий еще раз вспомнил слова друга о том, как здорово иметь взрослую дочь. Как-то хорошо они смотрелись рядом. Ну и вообще, сразу представилось, какая была Маша маленькая, потом старше, потом еще старше. Так же изображала собачку, и время для нее и для Семена, чтобы оказаться вот так – близкими взрослыми людьми, тянулось долго, целую жизнь, а он, Дмитрий, увидел все сразу. Да. Хорошо.

Семен вытянул Машу из круга и отвел в соседний зал. Сиял, как будто подарки, которые он мог сегодня подарить, закончились, но он раздобыл еще один.

– Может, это так, формально, но… пообщайтесь.

– Конечно, – сказал Дмитрий.

– Дядя Дима посоветует тебе что-нибудь… – сказала Семен. – Не буду мешать.

И пошел к гостям.

Они сели на диван, который был под картиной, которая была под пальмой. Дурацкая ситуация получалась. Никому этот разговор не был нужен, ни Маше, ни Дмитрию.

– Папа попросил поговорить? – спросила Маша.

– Папа попросил поговорить, – ответил с той же интонацией.

Улыбнулись, и стало легко.

– Он помешан на моей профориентации.

– Какие вы древние слова знаете! Ну а… какие у вас интересы?

– Да вот, хотела поступать в Москву на экономический. Не знаю, куда именно.

После двух фраз, двух взглядов стало понятно, что Маша – умная девушка, независимо от пола. То есть, не «умная девушка», насколько положено быть умной девушке, а просто умный человек.

– Да, – сказал он, – с этим сейчас сложно. Есть МГУ, Высшая школа экономики… Но… Важен не столько конкретный вуз, сколько среда, в которую вы попадете, чтобы… развиваться.

Получалось очень официально, глупо, если представить, как выглядишь со стороны – иногда же бывает, что люди видят себя со стороны. Маша сказала:

– Понятно.

Говорить больше было не о чем. Пообщались, называется. Было видно, что Маше скучно и хочется к сверстникам.

– Ну а… еще какие интересы?

Не хотелось, чтобы она уходила прямо сейчас.

– Живопись, искусство. Мы в апреле в Вену ездили!

– Да? – оживился он. – Вы были в Вене? В музее? А в каком именно?

– В Бельведере.

– Да? Очень интересно! С папой?

– С мамой.

Ну, это хоть как-то напоминало разговор двух живых людей. Он уже не чувствовал себя занудой.

– Как интересно! А что-то конкретно понравилось?

Маша застеснялась.

– «Поцелуй»… Ну, я понимаю, что он для туристов…

То ли она сама все понимала и была далека от любой пошлости, то ли просто подслушала взрослые разговоры.

– Ну! Для туристов или нет – не важно! Это великая картина в первую очередь! Я бы даже сказал: она потому и стала «для туристов»…

– Потому что великая? – спросила Маша. Они были уже на одной волне. И она уже находилась здесь, не убегала.

– Я вас от дня рождения оторвал, – сказал он, – вас ждут…

– Да, – сказала она.

– Можно потом… Как-нибудь обсудить.

– Да.

Просто два раза одинаково сказала «да». И показалось, спроси он еще что-то, услышит «да» еще и еще раз. Но этот разговор уже должен был закончиться. Открытость и тепло, исходившие от Маши, как будто сменились холодом, а, может, это и был все время холод.

«Потом как-нибудь обсудить». Зачем он это сказал? Как? Когда потом? Впрочем, оставалось еще несколько секунд.

– А в опере вы были в Вене?

– Ой, нет, я не люблю оперу.

– Как так! Даже для галочки?

– Зачем? – строго посмотрела на него. – Я ничего не делаю для галочки.

Словно они были одного возраста, и весь его опыт и авторитет куда-то улетучились. Нужно было восстанавливать превосходство.

– Хорошо… правильно… Ничего не нужно делать для галочки. Тут вы правы.

Она усмехнулась очень по-детски, нелепо. Весь ее ум и утонченность вдруг показались ему собственной выдумкой.

– Мы были в музее Фрейда, – весело сообщила она.

– Очень интересно! С мамой?

Она расплылась в еще большей улыбке:

– С папой!

Он снова ушел. Улицы шумели; казалось, что еще долго получится гулять. Вдруг замер на перекрестке. Обычно он быстро решал куда идти: направо или налево. И впервые, возможно, с тех пор как в юности покинул этот город, не мог сориентироваться. Направо было людно, огни мерцали сквозь листву, а налево – тоже людно, и тоже огни. В принципе, можно было идти куда угодно. Но даже куда угодно не получалось. Как будто самый простой шаг вперед или в сторону был лишен смысла. В конце концов пришлось уступить дорогу лошади, и он был даже ей благодарен, иначе мог бы простоять так всю ночь и не выспаться перед ответственным совещанием.

И не его вина в том, что к полуночи Семен уже выложил фотки с дня рождения. Снятые приглашенным фотографом на хорошую камеру, они были очень качественные. Дмитрий вспомнил, что уже год не мог отдать одному своему московскому другу фотоаппарат, который взял «ненадолго попрактиковаться». Фотик лежал дома, а все кофе, континентальные завтраки и отражения в лужах Дмитрий снимал на всегда последний айфон.

Да, так вот… Эти, со дня рождения, были очень качественные…

Он пролистал бесконечных подружек, родственников, подарки, свечи, торт. И начались фотографии Маши: фас, профиль, с Семеном, без Семена. Задержался, перестал листать. Увеличил. Жалко, нельзя было понять, на какую камеру снимали, качество было великолепным.

Машины глаза высокого разрешения, ресничка к ресничке, смотрели прямо на него, как там, в ресторане. Он провел пальцами по ее бровям, сдвинул фотографию, провел по подбородку, по шее. А еще была страничка Маши. Тут она была другая, разная: смеющаяся, дурачащаяся с подругами; показно, по-подростковому романтичная. Вот снимок из недавнего детства, тут – совсем колючий ежик, вот – зимняя, нежная, у моря, а вот лето – пляж.

За ее спиной солнце ласкало волны, земля закруглялась, а она стояла в смешном купальнике и выжимала волосы. Закатные тени лежали на руках, на бедрах, волосы упали вниз, и они были, как стадо черных овец, спускающихся с горы, как тучи перед грозой, как ветви ивы на Тропе Здоровья под канаткой.

Глава третья, в которой герой срывает заседание, потому что хочет успеть к одиннадцати

Бес есть в каждом. Он активируется самостоятельно, и те, у кого он не активирован, считают, что у них его нет. Как люди, не страдающие аллергией, посмеиваются на теми, кто бежит от кошек, грецких орехов или молока.

Мужчины очень отличаются от женщин. Как в японском языке есть гораздо больше слов, обозначающих оттенки цветов, так у женщин есть гораздо больше слов для обозначения эмоций. И мужчины смотрят на женщин свысока, посмеиваются, не понимая, какими разными и глубокими могут быть эмоции. Например, если мужчину что-то может, максимум, бесить, то женщину – бесить, подбешивать или выбешивать. Это не одно и то же.

С утра Дмитрия бесило все: собственное лицо в зеркале, стандартный завтрак, шум машин по брусчатке. При том, что никогда раньше он не обращал на это внимания. Напротив: лицо, шум и завтраки в отелях ему нравились. Он сам не мог понять, в чем дело: запланированные на 10:00 переговоры предвещали хороший контракт, на канатке вчера он прокатился, на пляже подтянулся, даже так удачно получилось, что повидал Семена и Лену. То есть, план по проставлению галочек был выполнен. Тем не менее, на переговоры он пришел напряженный, как будто не хотел продуктивного разговора. Он думал только об одном: как освободиться к 11:00, у него были на это причины.

Вчера вечером ему позвонил кто-то из офиса и спросил, что нужно для презентации. Он еще раз, хотя и писал об этом заблаговременно, сообщил, что понадобится переходник от MacBook на проектор. Неуверенным голосом звонящий сказал, что переходник есть. Ок. И первое, что Дмитрий заметил, зайдя в переговорную, что переходника нет. Это было хорошо. Нет переходника – нет презентации.

Но помимо этого просто никого не было. Стрелки на часах показывали уже 10:03, прошло три минуты жизни, а местные коллеги отсутствовали. Вместо них, чтобы как-то скрасить неловкость, сидела женщина из другого отдела, которую попросили принять гостя, «посидеть» с ним, пока остальных нет. Было видно, как ее это подбешивает. Его тоже. Что он, маленький ребенок? Сидели, молчали. Улыбались и прятали глаза в углы. Их перед каждым было только два, так что долго это развлечение помочь не смогло бы.

– Как добрались? – спросила женщина из другого отдела.

– Хорошо, – ответил Дмитрий.

И снова левый и правый углы привнесли в утро разнообразие.

– Первый раз у нас? – спросила женщина.

– Нет, – ответил Дмитрий, – но давно не был.

Эти вопросы – «как добрались» и «первый раз у нас» ему задавали все коллеги во всех офисах всех городов, где приходилось бывать. Только знакомясь с людьми, Дмитрий уже угадывал, кто спросит: «Как добрались?», а кто: «Первый раз у нас?».

– Сейчас чай принесут, – сказала женщина из другого отдела.

– Хорошо, – сказал Дмитрий.

Посидели.

– Пардон за такой форс-мажор, мне нужно будет уйти. На другое совещание.

– Хорошо.

Его словно переклинило, и он заладил это «хорошо», все остальные слова куда-то испарились. Секретарша принесла чай в красивой чашке. Фарфор коснулся дерева.

– Пойду, – сказала женщина, – сейчас все придут… Пардон.

Дмитрий остался один. Тысячи раз он бывал на таких совещаниях, и тысячу раз кто-то опаздывал, никогда это не бесило – это было такой же частью работы, как путь в офис, оформление пропуска или рукопожатия. Он не понимал, что изменилось, почему потерянное время начало иметь значение.

Дверь распахнулась, и в комнату вошли два одинаковых молодых человека в разных костюмах.

– Добрый день, – сказал молодой человек Как Добрались.

– Добрый день, – сказал молодой человек Первый Раз У Нас.

Пожали руки, уселись напротив. Заулыбались.

– Как добрались? – спросил Первый Раз У Нас.

– Хорошо.

– Первый раз у нас? – спросил Как Добрались.

«Хитрецы» – подумал Дмитрий – «Поменялись». Его бесило, что он не угадал. Было уже 10:10. Первый Раз У Нас заботливо поинтересовался:

– Может, кофе?

– Человек чай уже пьет! – строго посмотрел на него Как Добрались.

– Пардон! – Первый Раз У Нас смутился. – Дезолé!

Свою неорганизованность местные коллеги компенсировали галантностью, вставляя через слово французский.

Вдали гудел порт, там люди работали на свежем воздухе и даже предполагать не могли, что в паре километров есть офисный центр, а в нем сотни окон, и за одним из них происходит сейчас такая наполненная смыслом, такая не съедающая время жизни история. В принципе, презентацию было делать недолго, минуты три, но все задерживались, и совещание никак не могло начаться.

Дверь открылась, вошли еще двое коллег. Постарше. Один – совсем матерый. Было видно, что это уже уровень начальника отдела. Коллеги обошли стол, пожали руку и медленно, с достоинством, вернулись. Конечно, это не было достоинством того уровня, которое вчера наблюдалось у контролера на канатке, но все же – получилось неплохо, и по результатам прошедших суток заняло почетное второе место.

– Пардон за опоздание, – сказал матерый, – моветон с нашей стороны. Давайте начнем!

Дмитрий хоть и торопился, но начинать не собирался. Он знал, что все эти «коллеги» – никто, просто наполнение офиса, которому положено сидеть на встречах, чтобы потом не говорили, что не слышали. Они выглядели, как массовка в плохом сериале, никогда еще дорогие костюмы не смотрелись на людях так дешево.

А главным был месье Донá, француз, начальник местного отделения компании. Видимо, работая с ним, местные и нахватались словечек, как дети от взрослых. Устроили тут Квебек в отдельно взятом офисе.

– Я так понимаю, – вежливо сказал Дмитрий, – что еще не все собрались.

– А! – улыбнулся матерый. – Так вы начинайте, а они попозже присоединятся!

Если бы Дмитрий был женщиной, его бы уже начало выбешивать.

– То есть, «они» не будут знать начала?

«В этом нет смысла?» – блеснуло в глазах у матерого.

«В этом нет смысла» – блеснуло в ответ в глазах у Дмитрия.

– Логично, давайте подождем! Пардон!

Дмитрий покрутил, не касаясь стенок, ложечкой внутри чашки. Белые, как в парижской квартире, стены отражали уже высокое солнце. Слева висел портрет де Голля в полный рост, справа – черно-белая фотография студенческих протестов 1968 года. Месье Дона был диалектиком.

В 10:15 он появился. Все встали, и Дмитрий встал. Пожал руку. В то время, как подчиненные были одеты в костюмы, сам француз пришел в рубашке с закатанными рукавами.

– Добрий день, – сказал он.

– Добрый день, – сказал Дмитрий.

– Давайте будьем начинать, потому что у менья не так много времени.

«А куда ты дел пятнадцать минут моей жизни?» – подумал Дмитрий. Посмотрел на шеренгу сидящих по струнке коллег. Ну, держитесь.

– Скажите, а вот вчера мне звонили по поводу переходника для компьютера…

Стало слышно биение сердец. Один из коллег виновато поднял руку, подписываясь под звонком.

– Ну вот, его нет, – Дмитрий развел руками. Он чувствовал себя доктором на обходе в кардиологическом отделении. Сердца забились сильнее. Матерый решил подойти конструктивно:

– А какой нужен переходник?

Еще можно было просто решить вопрос и провести презентацию. Ведь он для того и приехал. Но неведомая сила заставляла Дмитрия сорвать переговоры. Просто все в жизни, начиная со вчерашнего вечера, было не так, и с переходником было не так.

– А какой нужен переходник? – повторил матерый.

– Я говорил вчера.

– Может, у меня есть такой?

Дмитрий не отводил взгляда.

– А зачем мне тогда звонили и спрашивали вчера?

Помолчали немного.

– Ситуация близка к абсурдной, – заключил шепотом Как Добрались.

Месье Дона находился внутри энергетических потоков, образованных с одной стороны противостоянием де Голля и студентов, и Дмитрия и офисных работников – с другой. Потерянный в центре этого креста, он решил перейти на родной язык.

– On peut le regarder directement sur l’ordinateur?¹ – пробормотал он под нос, не ожидая ни от кого ответа.

Дмитрий чувствовал, что сейчас все решится. От того, как он поведет себя, возможно, поменяется жизнь. Посмотрел прямо в глаза месье Дона:

– C’est un projet très détaillé, on ne pourra pas le discuter correctement².

Еще секунду назад сомневавшийся, чью сторону занять: каких-никаких, но своих подчиненных или заезжего перфекциониста, француз поднял глаза, и в них, как в глазах Робинзона Крузо, отразились паруса родной земли, корабли пришедшей за ним цивилизации.

– C’est un 11 pouces que vous avez?³

– Oui⁴.

Француз строго посмотрел на подчиненных.

– Давайте сделаем перерыв и все организуем на уровне! – повернулся к Дмитрию. – Хорошо?

– Хорошо.

– C’est la première fois que vous venez chez nous?⁵

Глава четвертая, в которой герой вступает на запретную тропу, а мир узнает о художнике Яцевич

Он угостил Дмитрия вином из своих запасов, извинился и укатил на другую встречу: «Раз мы имеем такую ситуасьон, я хотель бы съездить на производство. Давайте встретимся на обьед, а потом завершим вопросы?» Бог, подсказавший местному «коллеге» забыть переходник, сорвал ответственное совещание. Дмитрий вышел на улицу выбешенный и счастливый.

Безоблачный день лежал широко во все стороны, предлагая себя, ничего не требуя взамен. Дмитрий стоял у ларька с мороженым, думая, что стоит и чего не стоит делать.

Но вскоре он уже находился в условленном месте в парке, нарочно спиной к дорожке, откуда мог появиться человек. Он хотел увидеть этого человека в последний момент, смотреть на пустую дорожку было невыносимо. Утром, сам не веря тому, что делает, он написал сообщение и получил ответ: «Могу в 11».

В 11:00, тихо, почти неотделимо от шороха листьев послышались шаги.

– Здравствуйте!

Обернулся.

– Я не опоздала?

Маша запыхалась. Она была совсем не такая, как вчера. Детскость, включавшаяся при родителях, исчезла. Дмитрий удивился, насколько перед ним стоял другой человек. Она поправила волосы. И это было так: сначала рука взлетела вверх, потом волосы назад, закрыли верхушку отеля постройки 1887 года, и только после этого взлетели голуби с крыши отеля. Рука пригладила волосы, опустилась вниз.

– Здрасьте, – сказал Дмитрий, но больше было сказать нечего. – Посидим где-нибудь? Вы голодная?

Это хорошо получилось: как будто он не приглашает девушку в кафе, а хочет накормить голодного ребенка.

– Лучше погулять, – сказала Маша совсем по-детски, и снова вся ее взрослость показалась придуманной, как будто это была его собственная взрослость.

– А, ну пойдемте! Хотя я тут забыл уже все… Как родители?

– Хорошо… Устала от них вчера. Хорошо, что вы написали…

Ему стало страшно оттого, что можно стать счастливым вот так за секунду, и он небрежно сказал:

– Ну, мы же вчера не договорили… про профориентацию.

– Да, – сказала Маша.

– Да, – сказал Дмитрий, – я же обещал, а то времени не было на дне рождения.

– Да, – сказала Маша.

– Да, – сказал Дмитрий.

Они пошли из парка вдоль по улице. Платаны шумели и склонялись арками. Тени от крон то рвались и сливались со светом, то чернели и уходили в темноту ближе к домам. Дмитрий заметил, что жался к этим теням, отворачивая к стенам голову. Ему хотелось побыстрее уйти из центра, казалось, что из-за каждого угла может появиться Семен.

И вот они шли уже пять минут, десять. Два, три, а потом много перекрестков осталось позади, а разговора про профориентацию не начиналось. Кроме Семена его со вчерашнего дня в этом городе знали человек двадцать, и взрослых, и Машиных сверстников. Земля горела под ногами. Дмитрий не выдержал, остановился. Встал в самую глубокую тень.

– Вот, если посмотреть отсюда, видно надстройку над последним этажом. Сам дом построен в середине девятнадцатого века, а надстройка в стиле «модерн» сделана уже в десятых годах двадцатого.

Маша тоже встала в тень.

– Ее все никак не отремонтируют, – сказала она, – папа говорит, что мэрия деньги выделила, и все потом тихо украли.

Дмитрию почему-то не понравилось, что она заговорила про папу. Вспоминать Семена не хотелось. Маша улыбнулась во все зубы и сказала:

– Кофе хочу.

Она была на расстоянии вытянутой руки.

– Я тут кафешек не знаю, вам виднее.

– Пойдемте, покажу.

Прошли дворами, через автомобили и котов. На параллельной улице, еле заметный в кронах, над брусчаткой навис балкон с кованой оградой.

– Здесь в девяностых годах был компьютерный класс, а до этого… – Он вдруг замолчал, потому что в советское время здесь была женская консультация. Но говорить об этом Маше было неудобно.

– А до этого – женская консультация, – сказала Маша, – пойдемте.

Заказали кофе, уселись на балконе. Теперь их не было видно ниоткуда. Можно было просто сидеть, смотреть в глаза, не оборачиваясь, не чувствуя себя вором. Как ребенок, отбежавший к окну и уткнувшийся в штору, он решил, что если ничего не видит, то и его не видно, мира вокруг больше нет. Чашку кофе он заказал максимального размера, потому что по законам физики она дольше остывает, ее дольше можно пить, дольше здесь находиться.

– А что вы вчера так быстро ушли? – спросила Маша.

– Ну, вы танцевали.

– Я особо не хотела. Просто Кирилл достал уже, прям заставил танцевать.

Ему это не понравилось. Он помолчал.

– Простите, вы так говорите, как будто я знаю, кто такой Кирилл.

Она сосредоточилась, потом улыбнулась.

– Ну, это парень Наташи, они раньше с Ирой ходили.

Он удивился тому, что молодежь до сих пор использует это слово. В годы его юности так говорили: встречаться было негде, поэтому парень с девушкой не «встречались», а «ходили». В прямом смысле, по улицам. Стало приятно, что все прояснилось, и этот Кирилл, который раньше ходил с Ирой, сейчас парень Наташи. Ну, а то, что позвал танцевать, – здесь же ничего страшного нет… Ну, да… Ничего страшного… Кирилл…

– Вам, наверное, хочется сейчас с друзьями общаться, а вы тут со мной сидите.

Грубо получилось, как будто напрашивался на комплимент.

– Я… вечером должна встретиться… Но это еще не точно…

Принесли пирожное для Маши. Она устроила блюдечко поудобнее, потянулась за сахаром.

– Вы его куда-то далеко от меня поставили.

– А… Я просто думал, что раз пирожное, сахар не понадобится.

Она посмотрела на него строго, как вчера несколько раз смотрела на Семена.

– Ну вот что за логика у взрослых: если пирожное, то сахара не надо? Что за необратимые изменения в мозгу?

– Ну… Это логично. Пирожное ведь сладкое.

Она подняла глаза к небу.

– Сахар – это сахар. Кофе должен быть с сахаром! А пирожное – это пирожное. Не нужно смешивать понятия!

Вчера в цветочном магазине, который выглядел как антикварный, в витрине стояла фарфоровая кукла. Он тогда подумал, какой гладкий и красивый материал – фарфор. А теперь подумал, что лицо Маши, ее щеки и лоб еще нежнее, еще прозрачнее. Между ними был маленький столик, она сидела на расстоянии вытянутой руки. Дмитрий отодвинулся, положил ногу на ногу.

– А это ничего, что мы встретились? Может, родителям сказать?

– Ничего, конечно! – моментально ответила Маша. Ни на один вопрос до этого она не отвечала без раздумий. – А как вы так с работы ушли? Вчера говорили, что заняты до отлета.

– На работе у нас… Ерунда полная. Поэтому я на вынужденном перерыве.

Ему показалось, что он хорошо ответил, и тут же понял, что не очень хорошо. Маша ждала другого. Ей, наверное, хотелось услышать, что он специально все бросил, чтобы встретиться. Положила подбородок на металлические перила. Зевнула. Спросила.

– А кто ваш любимый художник?

Он захотел все исправить, но подумал, что любой ответ будет банальным. Если сказать, что Климт или Брейгель, то банальность будет в распространенности ответа. А если назвать кого-то редкого, то – в оригинальничании.

– Не знаю, – ответил он, – никогда не определял специально. В каждом художнике что-то есть.

Плохо получилось, уж лучше бы назвал Дали, как все нормальные люди, все было бы в порядке.

– А у меня Яцевич! – задорно ответила Маша и запустила зубы в пирожное.

Это требовало пояснения. Но пояснения не было. Она только облизывала крем с губ и запивала кофе. Какой, к черту, Яцевич?

– Яцевич! – еще раз сказала Маша даже с легким укором, мол, «как можно не знать Яцевича?» – Люба Яцевич из Минска! Подруга Ксюши, сестры Иры, с которой Кирилл ходил. Ну, она малоизвестная, учится пока.

О господи!

– Вы так говорите, как будто я могу ее знать.

Маша на секунду задумалась и улыбнулась:

– Ой, да, простите… Просто она моя любимая. У нее есть серия подоконников и котов…

Дмитрий понял трезво, однозначно, что ничего взрослого в Маше нет, что она абсолютный, стопроцентный ребенок, и говорить с ней нужно, как с ребенком… Яцевич… Он приосанился, поправил галстук.

– А какие, Маша, у вас еще интересы?

– Я на яхте хожу!

– О, прекрасно!

Но так получалось еще хуже, он слышал себя со стороны, это звучало ужасно.

– Еще английским занимаюсь.

– Это очень хорошо! Потому что английский имеет первостепенное значение не только для поступления, как предмет, а как ключ ко всем дверям. Есть английский – есть возможности!

Он так никогда не разговаривал. Так разговаривала завуч в его школе, Надежда Георгиевна. Ребенок Маша взяла салфетку, вытерла губы.

– Все главное понятно без слов. Хотите сейчас ваши мысли отгадаю? Смотрите мне прямо в глаза.

Она не жевала и не улыбалась. Детский круг лица превратился в овал. Пришло облако, и фарфор ее кожи, перестав отражать солнце, засветился изнутри. Дмитрий послушался, ровно сел. Маша наклонилась вперед – он тоже. И столик был уже не между ними, а под ними, их лица нависли над еще горячими, по законам физики испускающими пар чашками. Со стороны их никто не мог видеть, крона платана качнулась к балкону. Маша наклонилась ближе, Дмитрий тоже наклонился, взвешивая, что стоит и чего не стоит делать. Маша пыталась отгадать его мысли, а он думал о том, что их глаза похожи и, в принципе, нос похож. Почему-то было тепло от этой мысли. Маша широко улыбнулась, ее лицо опять превратилось в круг.

– В общем… Вы думаете о чем-то высоком!

В этих словах не было иронии, наоборот – почти восхищение. Он смутился, пошутил:

– О высоком?.. Точно! Знаете самую уникальную крышу в городе?

Ее глаза заблестели.

– Не знаю!

– Показать?

– Вы же сказали, что все забыли!

– Ну… Частично все!

Классная получилась шутка про «высокое» и крышу. Они пошли рядом, выше и выше, в сторону холма со старыми зданиями, и это оказалось здорово: идти рядом. Это не имело цели, время растянулось, ему казалось, что шли очень долго. Перемещались относительно домов и оставались неподвижными относительно друг друга. Он болтал о чем-то и думал: что же может означать с точки зрения физики формулировка «частично все»?

Глава пятая, в которой герой обнимает Машу, а потом они чуть не гибнут в море

Это был день открытых дверей. Сначала без кода открылась дверь заброшенного подъезда, они поднялись по пролетам. Шли медленно, переступая через доски с гвоздями и останки мешков из-под цемента. Ближе к чердаку стало слышно урчание голубей, пара из них взлетела перед самым лицом. Дмитрий молодцевато забрался по вертикальной лестнице и уткнулся головой в обитый жестью люк. Он не раз в детстве лазил на чердаки и помнил это чувство: одновременно преддверие радости и страх неудачи. Когда упираешься головой в твердь люка и толкаешь его. Иногда люк открывался, иногда был намертво заперт, и наступало отчаяние, череп больно сдавливало холодным металлом. Но вся жизнь, страх и возбуждение проносились за секунду, пока давишь головой в это твердое небо, не зная: тебе просто больно или оно сейчас откроется.

Он получше устроил подошвы дорогих туфель на скользкой ступеньке, закрыл глаза, сделал усилие. Сначала показалось, что «небо» придавило его, но в следующую секунду поддалось, отворилось. Он заулыбался: сначала куда-то вверх, в темноту, где его никто не мог видеть, а потом, обернувшись, Маше. Впервые взял ее за руку и втянул в эту темноту. Она приземлилась рядом. Уже нужно было идти ко второй двери, ведущей на крышу, но они не шли.

– Я в первый раз так по лестнице залезла, – тихо сказала Маша.

– Скорее страшно или интересно? – спросил он.

– Ну… если вы думаете о чем-то высоком… то интересно.

Вышли на крышу. В одну сторону был виден порт и театр, в другую – залатанные крыши на дореволюционных зданиях. Маша прошлась, встала у края.

– Я в первый раз так город вижу.

– Опять в первый?.. Да, все в жизни когда-то бывает в первый раз!

Это была не очень удачная фраза. Маша посмотрела на него. Потом сказала:

– Соглашусь.

И больше ничего не говорили какое-то время, Дмитрий даже испугался, что мог неправильно понять Машин ответ. С чем она согласится? Или на что?

– Грустно, – сказал Маша, – сверху все какое-то полуразрушенное… Ни фига не Вена.

И пошла бродить дальше. Он крикнул:

– Отойдите от кромки. Вы что! Это опасно! – Она обернулась. – Я же за вас отвечаю!

Она не отошла.

– Мне вчера семнадцать исполнилось… Должно было что-то измениться, а все осталось, как было.

Он крикнул:

– А что должно было измениться?

Маша сказала тихо, но он услышал:

– Хорошо, что вы написали.

Промолчал. Потом крикнул:

– Ничего, что мы встретились? Может, родителям сказать?

Она покачала головой.

– У вас шарф есть?

Кивнула. И снова – молча.

– Наденьте, а то простудитесь!

Ничего не произошло, он стал приближаться.

– Наденьте! Серьезно, а то я вас затащил черт знает куда! Я за вас отвечаю!

Она достала из рюкзака и протянула ему шарф. Ничего себе. То есть, она предлагала ему самому это сделать? Значит… Что это значит? Он несколько раз бережно обмотал шарф вокруг ее шеи, поправил. И каждый раз Маша подавалась вперед, слегка касаясь волосами его пиджака. Однако, все в этом мире когда-нибудь заканчивается, закончился и шарф. И получилось, что Дмитрий ненадолго обнял Машу. Он вспомнил слова Семена и почему-то произнес вслух:

– Интересный собеседник…

– Я? – удивилась Маша, – Я вообще не очень люблю разговаривать.

– Да?

– А что разговаривать, если и так все понятно?

Это можно было толковать по-разному. Либо как то, что все в жизни в целом понятно без слов, либо Маше было понятно, что сейчас происходит между ними.

– Все понятно? – Он сделал ставку на первый вариант. – В жизни?

Опять прекратила разговаривать и просто несколько раз кивнула, как кукла фарфоровой головой.

– То есть, слова не нужны?

Покачала головой в стороны.

– Мы в молчанку играем?

Кивнула. Улыбнулась. И он улыбнулся. Принял игру. Она взяла его за руку и повела вниз, в темноту.

С насколько сильным волнением он вел ее вверх по улицам, с настолько сильным спокойствием она повела его вниз, к морю. Если бы не игра, он бы мог рассказать разное-интересное про лестницы, по которым они спускались, про архитектора порта, про тайные выходы из катакомб. А без слов получалось очень глупо: просто семенил сзади, ничего не понимая и не контролируя. Она иногда оборачивалась, и сложно было поверить в то, что меньше, чем день назад он разговаривал с ней свысока, поучал, как безусловный, недосягаемый авторитет. Эта пропасть между ними сначала исчезла, а потом перевернулась в обратную сторону. Теперь, как будто, Маша знала гораздо больше и сама могла ему рассказать о том, как среда формирует человека и насколько важно окружение.

Цивилизация вскоре закончилась, они пересекли Тропу Здоровья. Потом через какие-то гаражи продрались к еще зеленому спуску, а там уже находился причал с яхтами. Линия берега загибалась подковой, кроны нависали над ней, отсюда совсем не было видно города.

Большинство яхт носило женские имена. Их называли в честь дочерей: считалось, что это оберегает и приносит удачу. Большие, маленькие, красные, белые, они покачивались, поскрипывали, звучали какой-то одной гулкой нотой. Маша остановилась около небольшого домика со снастями. Домик не предназначался для жизни, но там, похоже, жили, и выглядел он поэтому уныло, как дом в гетто. Из приоткрытого окна пахло жареной рыбой. У входа стоял рассохшийся венский стул. Маша села, откинула ногой сломанную стрелку флюгера. Ветер переменился, и вместо жареной рыбы запахло морем.

Дмитрий не знал, что делать, и просто смотрел на эту картину: черная кухня гетто, Маша сидит на стуле, стрелка из жести бьется на песке под ветром, – наверное, флюгер сломали дети. Справа за домом – та длинная сторона пляжа, где ветер свистит в лодках, и кажется, что свистят пули, а слева за домом – та сторона, где ветер лежит на берегу ровно, почти беззвучно. И вот оба эти ветра добрались до Машиного лица, укутали в волосы, превратив голову в черное перекати-поле. Она осталась так сидеть, ничего не поправляя. Потом встала и пошла к причалу, мимо «Елены», «Вероники» и «Царицы Тамары».

У конца пирса качалась «Мария». Она была самая маленькая, самая красивая, настолько ладная и ухоженная, что казалась не настоящей яхтой, а корабликом из бутылки. Цвет дерева был очень красивый, назывался «коньячный» – Дмитрий вспомнил, что какое-то время назад искал такой паркет, не нашел и довольствовался обычным «дубом». Маша стала отвязывать яхту. «Так не положено, – подумал Дмитрий, – в кино же в таких случаях просят разрешения у каких-то диспетчеров». Но в этот день уже много чего было не положено, к тому же он проиграл бы в молчанку, если бы заговорил. Запрыгнул на палубу, Маша оттолкнула яхту от причала, запустила двигатель.

Когда отошли метров на пятьсот, погода поменялась. В плохую сторону. Небо почернело, море почернело. Маша стояла у штурвала и держала курс в сторону горизонта. Вот уже километр-полтора отделяли их от берега. «Мили», нужно говорить «мили», подумал Дмитрий, потому что собрался прервать молчание и заговорить. Это было уже не просто опасно, это была какая-то смерть – может быть, пока маленькая, но если срочно не повернуть, то вполне настоящая. И боялся он в этот момент не смерти, а того, что их спасут и обнаружат вместе. Бросало яхту страшно, каждые несколько секунд верх и низ менялись местами, стук волн о борт был таким громким, как если бы прямо около уха стреляли из пистолета. Если бы они сейчас были внутри кино, то что-то спасительное давно бы произошло: кульминация была достигнута, стоило поберечь нервы зрителя. Но в жизни в таких ситуациях зрителей не бывает, разве что ты сам. В какой-то момент он увидел себя со стороны: ссутулившегося, вцепившегося в поручень, маленького на большой палубе.

Маша отпустила штурвал, подошла, села рядом. Мотор работал, яхту уносило в море. Маша задумчиво склонила голову, ласково посмотрела на него. Штурвал крутился в разные стороны, и по законам физики это было не очень хорошо.

Но вдруг стало спокойно. Жизнь, смерть и то, что подумают другие, перестало иметь значение. Однажды он чуть не утонул в Каме, доплыв до середины. Он почувствовал тогда страшную глубину реки, представил, сколько маленьких Дим может уместиться внутри нее. Море же изначально – настолько бездна, настолько несоотносимо с размерами человека, что не наводит на размышление о глубине. А река – соотносима, большой реки страшно, поэтому в каком-то смысле река глубже моря.

И вот они сидели рядом, вцепившись в скамью, автопилот уносил их от берега. Маша приблизилась к его щеке и прошептала на ухо слово. Он помолчал, а потом тоже наклонился и сказал в ответ свое. Но какие это были слова, никто не узнает до конца истории.

Глава шестая, в которой начинается гроза

– Пообедали? – спросил Как Добрались. – Все хорошо?

– Хорошо.

– Пардон за форс-мажор. Мы купили переходник!

Он сиял и ждал одобрения.

– Переходник! – добавил для верности Как Вам У Нас.

В хорошем настроении вернулся с производства месье Дона. Графики и презентации оказались на экране; Дмитрий вдохновенно, чтобы его уж совсем не приняли за зануду, рассказал о перспективах сотрудничества. «Коллеги», возненавидевшие его после утреннего расстрела, сейчас даже прониклись уважением, покивали. Потом все закончилось, они ушли. Месье предложил немного подождать и пойти с ним в бар «взять стакан»: «Здьесь хорошее местное вино».

Дмитрий сидел на том же месте, где сидел утром в 10:00. Если не считать женщины из другого отдела, все было точно таким же: два угла, стулья, те же стаканчики с карандашами. Невозможно было представить, что какой-то час назад он находился с Машей на грани жизни и смерти, между черным небом и черным морем, под ногами у них были километры воды, а еще до этого они смотрели сверху на крыши.

Он сидел в наскоро почищенном в туалете костюме, ничего не изменилось, только солнце било теперь в другое окно. Силуэт Дмитрия лег на стену, он покрутил головой, пытаясь увидеть свой профиль, но из этого ничего не вышло. Не прошло и суток, как появилась Маша, а казалось, что он не мог не знать ее раньше, знал всю жизнь. И даже не всю ее семнадцатилетнюю жизнь, а всю свою, уже достаточно долгую. Как будто она всегда была рядом, по частицам разбросанная между другими девушками: где-то смехом, где-то жестом, где-то – просто ожиданием себя. Но еще вернее было сказать, что не столько между девушками, сколько вообще – по окружающему материальному миру. Мы же живем в материальном мире, и даже самые тонкие наши чувства подчиняются законам физики.

Маша жила до этого в небе, в пыли переулков, в запахе крови, когда тебя бьют в нос или когда ты захлебываешься посередине Камы. В тающем снеге, в проступающей из-под него черной земле, в буквах, числах, бумаге. В азарте, в скуке, в отчаянии, в пекущих июльским полднем джинсах, в музыке с кассет в общежитии в девяностом году, в меняющей цвет листве, в улыбке матери, в улыбке отца, в каждой туче каждой грозы.

Но Маша была разложена на атомы не только того мира, в котором жил он, но и того, где его не никогда было. В шуме марсельского порта, в запахе машинного масла автомастерской на дороге из Сантьяго в Эль Монте, в лапше китайского крестьянина У Фу, которую он приготовил после напряженного рабочего дня 22 сентября 1808 года; в первом, почти случившемся поцелуе Магды Ковальчик и Анджея Маевского 30 августа 1947 года в окрестностях Вроцлава – как раз там, где стояли еще неубранные стога около поворота на Собачье Поле; в глубине океана, когда не было еще людей а только плавали киты, а до них – огромные рыбы. Маша была каждой секундой времени, начиная с того момента, когда стало возможно считать время. Только она не знала об этом, ей просто было шестнадцать, а со вчерашнего дня – семнадцать лет. Она улыбалась, а иногда не улыбалась, меняя круг лица на овал, фарфор на лист бумаги. Ходила вприпрыжку, вглядывалась в глаза, капризничала. А еще она была дочерью Семена. Вот, примерно, такая сложилась ситуация.

У месье Дона оказался дорогой спортивный автомобиль, смысла в котором при качестве местных дорог не было, разве что – ради статуса. За рулем Дона смотрелся моложаво, глаза блестели. Ускоряясь там, где возможно, он демонстрировал возможности автомобиля, строил глазки девушкам. Потом оказались в центре, на самой ресторанной улице. Здесь таких машин было много, и конкурентное преимущество француза пропадало. Они сели среди людей примерно их возраста, стали пить вино. Тут Дона снова брал верх. Местные не могли перещеголять его: он по-другому сидел, по-другому держал бокал.

– Даже жалко, что завтра ульетаете… Можете оставаться?

– Нет, мне завтра обязательно нужно быть в Москве.

Конечно, он врал. Важно было как можно скорее убежать из этого города.

– Как вам местные девушки? – спросил Дона. Разговор становился неформальным.

– Вы знаете, я здесь один день и по работе.

– Именно поэтому! Мне кажьется, дух приключений вам не противорьечит!

– А вам?.. Вы говорили, что Вы из Нанта? – спросил Дмитрий.

– Да.

– Тогда про приключения все понятно. Вы просто ужалены Жюль Верном.

Дона засмеялся.

– А я-то думал: почьему мне не сидится на месте!

Мысли о родине отвлекли его от проходящих девушек, он больше не крутил головой. Стал вспоминать улицы, трамваи, вокзал, реку с зелеными берегами и красными лодками. Потом заговорил об океане, о широких пустынных берегах. О детских мечтах и играх.

– Когда мне было семь лет, я хотель походить на гарпунщика Лэнда из «20 000 лье». И знаете, до чего дошло? Нашел на свалке какой-то железный крюк, похожий на гарпун, довольно большой, и носил его в школьном рюкзаке… Год, не меньше.

– И никто не нашел?

– Ньет, а то мне бы доставалось!

– Интересная игра…

Дона захотел ответить, но он уже устал сегодня говорить по-русски, ему не хватало слов. Улыбнулся и перешел на родной язык:

– Vous savez, ce n’était pas vraiment un jeu… Je savais que j’étais Land, c’est tout. C’était ma réalité… Quand tu joues, tu joues. Moi, j’étais simplement lui… Il n’y avait aucune dose de jeu ou de mensonge là-dedans. C’était la vérité⁶.

Они выпили за капитана Немо.

Вечер тянулся долго. Стоило сразу лечь, но он так не умел. Даже был пунктик: пока светло, нужно гулять, нельзя сидеть в комнате. Сегодня попробовал нарушить это правило, но ничего не получилось: посидел у окна, посмотрел, как ходят люди, и вышел снова. Можно было еще раз прокатиться на канатке, но он вспомнил вчерашнюю прогулку: как запрыгнул в кабинку, как она под его весом нырнула вниз, поплыла в сумерки. Он так хорошо все помнил, что не было смысла совершать само действие. Зачем делать то, что можешь представить?

Вышел из отеля и замер у перекрестка. Обычно он быстро принимал решение: куда идти, направо или налево. Но теперь замер и не мог решить. Справа под колесами поздних маршруток шумела мостовая, слева, гораздо тише, погружалась в вечер асфальтированная улица. В сторону отеля в идеально отглаженном, будто цирковом, форменном костюме прошел парень, который нажимал постояльцам кнопку лифта и поднимал чемоданы в номер. В руках у него был совсем не подходящий к костюму полиэтиленовый пакет с продуктами.

Дмитрий пошел к морю. Внизу, в конце улицы виднелся огромный портовый кран. Захотелось вдохнуть атмосферу порта, отвлечься, он брел, предвкушая запах вечерних волн. Но вдруг оказалось, что это не кран вдалеке и огромный, а кран – гораздо ближе и маленький. Оказалось, что это не порт, а стройка.

Он дошел до кафе, где сидели днем, посмотрел на балкон, но их с Машей там уже не было. Поднялся, заказал кофе и посмотрел вниз. Теперь его уже не было внизу, на брусчатке. В целом, получилось увлекательно, удалось убить десять минут. Кофе остался нетронутым, и он ушел на холм, к крыше.

В подъезде поднялся по железной лестнице, уперся головой в люк и надавил, что было сил. Череп чуть не хрустнул, в глазах потемнело, снова наступила та секунда, когда путь наверх может открыться, а может не открыться. Надавил еще сильнее, вот уже две секунды прошло, три, и ничего не произошло, крышка была закрыта намертво. Странно. Почему в заброшенном подъезде, куда никогда никто не ходит, кто-то запер люк именно сегодня, может, три минуты назад? И почему он тогда был открыт днем? Как будто специально ненадолго приоткрыли этот путь для него и Маши.

Он подышал, кровь отступила от глаз. Неуклюже спустился и встал тут же, на лестничной площадке у окна. Чтобы заглянуть в него, пришлось встать на цыпочки. Крыш видно не было, – только небо, и оно уже потемнело. Значит, смело можно было идти спать. По дороге в отель деревья зашумели, приближалась гроза. Под нее он заснул.

Утром в аэропорту кофе горчил, впервые за долгое время захотелось добавить сахара. Вдруг кто-то похлопал его по спине. Он обернулся. Семен смотрел спокойно и серьезно. Таким Дмитрий его никогда не видел, потому что в молодости он никогда не был спокойным и серьезным, а теперь, в единственный вечер, когда виделись, был пьяным и добродушным. Объявили посадку, нужно было идти.

– Ты тоже летишь? – спросил Дмитрий.

– Нет, куда мне лететь? Я тут живу, у меня семья, дочь.

– А… А почему ты здесь?

– Я думаю, ты понимаешь, почему.

Нужно было уже совсем идти. Закрывали выход.

– Нет, не понимаю.

– Тогда я объясню.

Он сжал запястье Дмитрия.

Раздался слабый, потом сильный стук, напоминавший стук в дверь. Дмитрий тоже схватил запястье Семена, и они так стояли, блокировав движения друг друга. Ударил гром, и шум дождя наполнил комнату.

Дмитрий проснулся. Может, сон длился мгновение, а может, была глубокая ночь, но завтра, увы, не наступило.

За окном уже не ездили машины. Гроза никуда не ушла, стала только сильнее, и это было даже хорошо, как будто она встала стеной между ним и остальным миром. Просто нужно было побыстрее уснуть, до спасительного отъезда оставалось не так много времени. И еще хорошо, что закончился страшный сон с Семеном. Ничего плохого пока не произошло.

Глава седьмая, в которой случается невероятное

Скорчившись от боли в отлежанной кисти, он приподнялся. Постучали еще раз. Тихо и настойчиво, как стучит тот, кто не уйдет. Он в полусне, держась за стену, прошел в коридор и открыл. Мокрые от дождя руки втолкнули его обратно.

– Маша… Маша…

Она повисла на нем, прилипнув к почти обнаженному телу руками, волосами, коленями.

– Что с вами, Маша?

Она только плакала, захлебывалась слезами. Потом прошептала.

– Можно?

– Что?

– Можно к вам?

– Ну, что: «можно»? Вы уже здесь.

Попытался отстранить ее, чтобы увидеть глаза, выяснить, что к чему. Но получилось так, что просто погладил волосы.

– Можно я посплю тут? – проскулила она, легла на кровать, укуталась в одеяло. И заплакала снова.

– Так, стоп, Маша, это не очень хорошо. Давайте позвоним родителям.

Он уже проснулся, так что говорил правильно и вел себя правильно. Схватил телефон, нашел номер Семена, но вызов не нажал. Можно же нажать чуть позже.

– Не надо! – зарыдала Маша. – Ну пожалуйста!

Рюкзака у Маши не было, она промокла до нитки, совсем была не похожа на того бесстрашного бога, который вел его в открытое море.

– Что: «пожалуйста»?!! Где ваша одежда, вещи, что случилось?

– Все!!! – крикнула Маша и накрылась с головой.

Дмитрий замер. Он не хотел думать ни о чем, что ему могло не понравиться. Не хотел понимать, что это значит. Сегодня днем, в спокойной для анализа обстановке, он даже не смог понять, что означает «частично все». А в такой напряженной обстановке, как сейчас, «все», окончательное «все» – это было не для него. Что значит: с ней случилось все?.. Нет, нет, совсем не нужно. Маша подтянула ноги к груди, на простыне показалась красная ниточка крови. Дмитрий посмотрел на свою ногу и обнаружил там царапину. «Черт, неудобно перед Машей! Даже не заметил, когда ложился» – в темном подъезде, пытаясь открыть головой небо, он все же поранился об эти доски с гвоздями. Маша смотрела на него и ждала ответа. Потом тихо спросила:

– Можно я в душ схожу?

Он не отвел взгляда.

– Я сейчас звоню папе.

Она тоже не отвела.

– А я в вас поверила.

Было глупо так долго держать телефон и не звонить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Может, посмотреть прямо на компьютере? (фр.).

Вернуться

2

Там проект очень детальный. Мы не сможем полноценно обсуждать (фр.).

Вернуться

3

У вас экран 11 дюймов? (фр.).

Вернуться

4

Да (фр.).

Вернуться

5

В первый раз у нас? (фр.).

Вернуться

6

Знаете, даже не игра… Я просто знал, что я Лэнд. Это была моя реальность… Когда играешь, то знаешь, что играешь. А я просто был им… То есть, в этом не было ни игры, ни лжи. Это было правдой (фр.).

Вернуться