Нора в Европу, или Опять Пушкин и Кошкин
Правдивые просто до невероятности истории
Василиус Кошкин

© Василиус Кошкин, 2020

ISBN 978-5-0051-7307-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

К читателю от сочинителя

Читатель, если тебе уже знаком «Волшебный стакан», первое мое творенье про Пушкина и Кошкина, то ты можешь просто спокойно пропустить сие краткое обращение к читателю неискушенному – хотя и не премину похвалить тебя за интерес к литературным моим плодам.

Чтение, как уже и прежде было сказано, вострит глаз и ум, и часто иные лица поначалу и не имея никакой собственной мудрости чтеньем, однако, вскоре вполне обретают оную. Как это в свое воемя верно заметил знаток душ человечьих Козьма Прутков: «Бывает, что усердие превозмогает и рассудок».

Про обретение мудрости было сказано мною уже и ранее в прежних моих книжках и дабы не повторяться, отсылаю любознательного читателя еще не знакомого с «Волшебным стаканом» прямо к сему краеугольному опусу, поскольку там изрядно и пространно представлены фигуры Пушкина и Кошкина в их истинном и натуральном виде.

Посему и советую пытливому и ищущему истин читателю в книгу сию непременно заглянуть для собственной же его пользы ибо там самым превосходным образом сочетается приятное с полезным, а возможно и прочими покуда незамеченными положительными качествами да и кроме того, как ранее сказано происходит и острение глаза и ума.

Некий весьма искушенный в познании людских натур аглицкий мудрец после ряда многолетних исследований пришел вдруг к такому неутешительному заключению, что – «опыт есть ум дураков». Он, конечно, разумел опыт, коий обычно приобретается на своей собственной шкуре вследствие собственной неискушенности. Опыт же приобретенный на чужих шкурах не только похвален, но и разумен, ибо как же иначе его и приобрести не будучи дураком?

А чтение есть, пожалуй, наилучший способ обрести всякого рода опыт, не повредив, однако, при этом и собственной своей шкуры.

Такую чудеснейшую возможность для сего и преподносит вам ныне с нижайшим поклоном

слуга ваш всепокорнейший

Василиус Кошкин

Нора в Европу

Прими собранье пестрых глав,

Полу-смешных, полу-печальных…

А. С. Пушкин

Просыпается раз поутру Пушкин, а Кошкин его уж и за бакенбард теребит:

– Собирайся брат Пушкин, в заграницы поедем. Я ход подземный открыл! Кто прорыл, правда, неизвестно: может и самозванец еще в смутные времена наозорничал, а может и граф Калиостро или опять же Наполеон, хотя не исключено что и масоны тайно подкапывались. Да и мало ли кто еще и из иных каких иноземцев в пределы Российские тайком: неприметным подземным путем проникнуть старался, но похоже что ход сей прямо в самую Европу и ведет.

– Ну и ну, – подивился Пушкин, – и бывает же такое!

– Оно, брат, понимаешь, вроде как окно в Европу – только еще и лучше, – объясняет и дальше Кошкин, – в окно-то разве только глядеть можно, а тут раз-два и в самой Европе окажешься! Во, брат, как!

– Да у нас же и денег-то нынче нет на эдакое предприятие, – заотнекивался было Пушкин.

– А ничего, там на западе сразу и заработаем, – успокаивает Кошкин, – там литераторы-то, слышно, круто живут. Гете, Шиллер или Байрон, например, сидят трубочки знай себе покуривают да в окошки поплевывают, a денежки меж тем мешками загребают. То есть они сами собой загребаются, без всяких со стороны внешних усильев. И Вальтер Скотт, слышно, тоже ничего – славно преуспевает. Скрипят, брат, себе перьями во все лопатки – не скучают! В день по два пуда бумаги, как слышно изводят, что ни неделя – то новый роман и все с продолженьем. Вот что значит истинная культура! Там же у них полная свобода, понимаешь. Они там марсельезу каждодневно поют и равенство и братство прославляют! И все там у них равны и люди и звери. Там любая букашка миллионером стать может в два счета. Да и бизнес у них кругом – деньги так просто сами собой в карманы и прут. Во жизнь – сплошная демократия! И ни воров там нет ни нищих, поскольку полное процветание и прогресс. Не как у нас – одно тебе рабство беспробудное да деспотизм азиатский, и носа на улицу казать неохота и в окошко даже глядеть противно. Только на боку лежать и остается.

– Конечно, взглянуть бы не худо было, – соглашается Пушкин, как они там живут-существуют европейским-то манером. Для житейского опыта и общего развития весьма бы оно, конечно, полезно оказалось. Опять же и для литературы не худо – новых впечатлений вдохнуть и с литераторами европейскими на равной ноге пообщаться.

– Ну, так давай, собирайся тогда, – торопит Кошкин, – а то еще вдруг возьмут да закроют нору-то. Знаешь ведь какие порядки-то нынче. Донесет какой-нибудь ревнитель устоев, что нора, мол, тайная, в заграницы ведущая имеется и все – вмиг тебе лазейку и прикроют!

– А как же ты умудрился ход-то этот подземный обнаружить? – не удержался тут полюбопытствовать Пушкин.

– Да ночью не спалось что-то, – стал рассказывать Кошкин, – слышу, вроде как мышь в кухне хвостом по полу шуршит. Я, конечно, за ней, она в норку и я в норку. Прополз немного, а там развилка, две норы, значит. А над ними надписи награвированы, на одной стало быть «Азия» стоит, а на другой «Европа». И из той дыры, что Европой означена, так такие ароматы и благоуханья идут, просто спасу нет – сплошные тебе заграничные импортные зефиры! А из Азии так только одна вонь несусветная проистекает, непонятно даже зачем создатель и вообще такое несуразное изделие смастерил, видать не совсем в тех настроениях был.

– Ну, а мышь-то куда девалась? – поинтересовался Пушкин.

– Да Бог ее знает, да не об ней и речь. Ты, брат, собирайся лучше скорей.

Собрал Пушкин на скорую руку чемоданишко и отправились друзья, Кошкин да Пушкин, поскорей в Европу, то есть в нору. Добрались они до развилки, а там возле уже и будка полосатая стоит и солдат с ружьем вход в нору охраняет, а хмурый испитой таможенник, держиморда такая протокольная, из будки сурово поглядывает и плату с проходящих взимает.

– Вот же гады, – не удержался от возмущения Кошкин, – и тут уже успели. Во дают крохоборы! Бизнесмены похлеще американских! Ладно пошли в обход, там еще и другая – потайная, дырка имеется.

Полезли друзья тогда в другую норку, она, правда, не столь обширной оказалась, но ничего на безрыбье, как говорится, и из козла уха годится! Лезли, лезли, Пушкин все колени поободрал с непривычки, да и проход-то подземный совсем уж узок оказался.

– Как же, брат Кошкин, ты же говорил поедем в Европу, а мы все ползем да ползем!

– Ну, знаешь, брат Пушкин, – Кошкин отвечает, – иногда и жертвовать собой надо. Для себя ведь стараешься и для потомков, для лучшей жизни так сказать. Скажи уж лучше честно-откровенно, хочешь в Европу или нет?

– Конечно, хочу, – отвечал Пушкин, но как-то не особенно уверенно.

– Ну тогда ползи знай, да помалкивай, глядишь и до места скорей доберемся. А то ишь, мимоза какая подмосковная: «Я помню чудное мгновенье!» Жизнь это тебе не чудное мгновенье, а сплошная суета и борьба за существованье! Они мгновенья-то эти, разве лишь в стихах чудными бывают, а в жизни оно, брат, совсем напротив. Вон Фауст-то у Гете, целый век чудных мгновений проискал, да так и не нашел. Ползи, брат, терпи, дерзай! Терпение и труд, говорят, позднее непременно как-нибудь да окупятся.

И полезли Кошкин да Пушкин дальше, а нора меж тем все уже и уже становится и уж и чемодан пушкинский в нее совсем не проходит.

– Да брось ты его, что ли к матери собачьей! – Кошкин говорит, – там в заграницах-то чемоданов этих – как грязи, никто на них и не глядит. В Европах оно, брат, все в изрядных количествах имеется и по весьма сходной цене. У них же автоматика кругом и все само собой делается. Бросай тебе говорю!

– Ну, а как же мне без чемодана-то? – никак не соглашается Пушкин, – Вам-то простым существам демократическим хорошо – зимой и летом одним цветом, а мне как дворянину положено не меньше 30 рубашек и 20 туфлей при себе иметь. Иначе и никакой благородной видимости не будет.

– Говори лучше прямо, хочешь в Европу или не хочешь? – не отступается Кошкин.

– Ну, хочу.

– Тогда бросай чемодан, – почти уже прорычал Кошкин, – а то пока мы тут с тобой лясы растачиваем да препираемся, и здесь тоже будку поставят! И тогда уж отселева сроду не выберешься. Государство оно, брат, не дремлет, оно за счет нас кормится. И ежли все поразбегутся по заграницам, то и никакого государства не будет! И куда тогда всем господам правителям, управителям да чиновной братии деваться и чем заниматься прикажешь?

Бросил Пушкин чемодан, но все ж не удержался, однако, и выразить свои мненья: – Это же ужас просто, какой тиран этот Кошкин! Чистый Нерон! Прямо вылитый Калигула! – и пополз поспешно вослед за тираном.

Вот уж и день они ползут, и другой ползут, и третий, а Пушкин все только и спрашивает:

– Долго ли еще ползти-то, Кошкин? А то вот, сказывают, один как-то, так-то вот – все полз да полз, а потом и вылез из подземья-то где-то возле Саратова.

– Нет, уж с нами-то, брат, такого не случится, – успокоил Пушкина Кошкин, – мы совсем в другую сторону ползем, в европейскую. Может случайно, конечно, в Ригу, Краков или Прагу угодим, что не исключено, но скорей всего в Берлин, потому что уже вроде сосисками и капустой квашеной пахнет.

И в самом деле забрезжил, наконец, вдали лучезарный свет, а там уж и надпись пригласительная, в готических литерах, призывно фосфоресцирует – «Добро пожаловать в свободные Европы!».

Выбрались Кошкин да Пушкин наконец из норы на свет Божий, да такие чумазые будто сто лет не мылись. И платье на них от долгих ползаний основательно поистаскалось: с каких сторон ни глянь – голь перекатная, бомжи сибирские. Стали они тут, конечно, радоваться: достигли как никак земли желанной, обетованной.

– Тут уж и солнце совсем иначе светит и ярче и светлее даже. Да и дышится свободней, – восхищается Кошкин, – воздух вроде совсем иной.

– Да, брат, что ни говори, Европа! Истинная культура! Одно слово – прогресс! – вторит ему и Пушкин, – Как-то, кажется, и опьяняет даже.

– Это, верно, с голодухи, – поспешил объяснить Кошкин, – мы второпях про еду-то и забыли совсем. Но ничего щас где-нибудь подкрепимся, у них тут, говорят, колбасы и ананасы прямо на деревьях растут. Не горюй, Сашок, мы уж здесь непременно откормимся, глянь-ка какие тут кругом пузачи разгуливают!

А вокруг и действительно гулял народ весьма пышных и объемистых форм, у коего кроме самого живота также и спина, и руки, и ноги, и голова, и нос и даже уши казалось имели свои животы и были отменно пузатыми. Но водились там, как ни странно, и существа совсем иного сорта: по обочинам дороги устроилась нищая братия со всем присущим ей реквизитом – язвами, болячками, худобой, слепотой и хромотой.

– А откуда ж здесь нищие-то взялись? – удивился Пушкин, – Ты же вроде говорил что их в Европе не бывает?

– Да, верно, как и мы в нору тайком пролезли, – нашелся и тут Кошкин.

– И куда ж это мы собственно попали? – не удержался, однако, полюбопытствовать Пушкин, – в какое такое тридесятое место?

– А кто ж его знает, – окинул взором окрестности Кошкин, – может это Италия, а может и Швейцария, да нам-то татарам оно и все равно, лишь бы настоящий заграничный запад был. Поживем увидим. Ты радуйся лучше Шура, что в самые заграницы наконец-то попал.

Стал Пушкин радоваться, да только что-то плохо получается, потому что внутри как-то уж скучно и живот совсем подвело.

– Не худо б и съесть хоть чего-нибудь такое заграничное, – предался мечтаньям Пушкин, – одними-то восторгами сыт похоже не будешь.

– А пойдем-ка, брат, прямо в ресторацию, – Кошкин говорит, – культурную европейскую пищу принимать. Вон чего-то там такое маячит – два шага ступить!

Пришли друзья в ресторан, а их не пускают:

– У вас вид, говорят, не того – не гигиенический, да и денег, по внешности судя, у вас должно быть нет. Так что давайте-ка: аванти, аванти – выметанти! Удаляйтесь-ка поскорей в свои трущобы покуда мы полицию не пригласили! – и все этак культурно, без грубости и мата – просто сплошной прогресс, сразу видно что Европа. Но ничего не поделаешь пришлось и путешественникам тут культурно удалиться – не пимши и не емши.

– Здесь, видать, без денег-то тоже не больно проживешь: без них похоже и нигде прогрессу не бывает! – загрустил Пушкин, – А может это и не Европа вовсе, а прибалтика там какая-нибудь или Польша?

– Да нас из ресторации-то вроде по немецки выпроваживали, – стал припоминать Кошкин, – А поди-ка спроси вот у лысого, он тебя чего-то с весьма отменным любопытством созерцает. И действительно некий благообразного вида господин исследовал фигуру Пушкина пытливым ученым оком.

– Месье, – обратился Пушкин к лысоватому господину, верно чтоб придать себе побольше весу и значения, не просто по французски, но совершенно – по парижски, – не скажете ли Вы, в столице какого европейского государства мы изволим находиться?

– Веймар, – неохотно процедил сквозь нос лысый господин и стал на всякий случай поспешно удаляться, очевидно опасаясь, как бы оборванцы не стали домогаться подаяния или не дай-то Бог не напустили еще какой-нибудь заморской заразы.

– Э, да тут Гёте где-то обитать должен – корифей немецкого Парнаса, раз это Веймар, – заметил было Пушкин.

– Так и пошли, брат, к нему в гости, – обрадовался Кошкин, – он поэт и мы тоже вроде литераторы, собратья так сказать по занятью и перу.

– Да он таких оборвышей, верно, и не примет, – возразил Пушкин, – он тогда вот и Карамзина-то даже не принял, хотя тот и в полных марафетах явился.

– Ну, нас-то уж поди примет, – успокоил Кошкин, я брат, уж вовсю постараюсь. Я ведь на любой афедрон, хоть с ушами – хоть и без оных компанию составить могу. Выдадим себя за князей сибирских, он слышно аристократию-то шибко уважает.

И стали друзья выспрашивать у прохожих, где тут находится дом знаменитого писателя, мыслителя и поэта Иоганна Вольфганга Гёте. Известно, что язык и до Киева доведет, вот он и на сей раз не подвел и привел их прямо к самому дому творца «Фауста» и «Страданий юного Вертера».

Постучались путешественники и раз, и другой, и третий; сперва неназойливо, а затем уж правда и громко и даже настойчиво. Но ответом явилась лишь первозданная тишина, словно бы оказались они вдруг в еще несотворенном мире. Тут Кошкин, конечно, не утерпел, и любопытствуя дома ли хозяин, сперва заглянул, а потом уже и просто нахально влез в окошко.

– Я только гляну, говорит, может разморило там герра дихтера-то после обеда. Еда ведь известно – всякое существо расслабляет, вот и он задремал, наверно, – и с этими словами – прыг на подоконник, а оттуда и в самый апартамент.

Глядит Кошкин, а там в горнице-то сам Гёте за столом устроился и прямо, что твой Зевес – хозяин Олимпа восседает, да и сосиски с кислой капустой знай себе за обе щеки уписывает.

– Эх, хорошо, право, великим писателем-то быть! Сытно, вольготно и со всех сторон приятно даже, – подумалось тут Кошкину с некоей даже завистью и с искательной улыбкой обратил он свой взор к великому Гёте.

Гёте же, надо сказать, хоть и писал порою про чертей и их хитроумного козлоногого повелителя, но был от природы весьма боязлив и встречаться с такими существами в реальности было ему, как видно отнюдь не желательно. И почему-то вдруг заключив, что к нему явился дух из самых глубин преисподней он изрядно перепугался, нырнул под стол и затаился так, будто бы и нет его вовсе в здешних земных пределах. Но заметив, однако, что дух более неравнодушен к остаткам трапезы чем к его знаменитой персоне, Гёте даже несколько обиделся и стал почти беззвучным шепотком вопрошать из под стола:

– Дух запредельный, ответь кто ты? Из каких краев явился и чего тут обресть ищешь?

Он ведь ведал правило искушенных мистиков и каббалистов, по коему с духами следует заговаривать первым. И тогда нехитрым расспросом выведав, кто они и чего им надобно, ловкими словесами постараться так заморочить им мозги, что духи одурев станут совсем послушны чужой воле – духи ведь по сути глупы, как взрослые и наивны как дети.

Кошкин же был так голоден, что и не стал отвлекаться на посторонние разговоры, а сразу принялся за сосиски.

– Капусту, думает, Пушкину оставлю, пусть к вегетарианской пище привыкает, для поэтов она как-то и больше подходит, им служителям Парнаса и вообще лучше нектаром питаться.

А Пушкин слыша аппетитное чавканье Кошкина, и не в силах более сдерживать гнетущую пустоту чрева тоже полез вслед за приятелем в окошко. Гёте, узрев из под стола еще и Пушкина, испугался и того пуще. Он уважал и искусства и науки и сам занимался и каббалой и алхимией, и хоть и общался порой с духами, но все же изрядно их побаивался, равно как и особо едких химических веществ.

– Вот их уже двое, этих демонических персон, – думал Гёте, хотя чего он на самом-то деле думал верно никогда уж не узнать, – один вроде кот, а другой арап, и неизвестно сколько их там еще и снаружи ошивается. Может даже и целый легион всякой инфернальной нечисти! Верно не потрафил я чем-то князю тьмы, что насылает он вдруг сюда целые полчища бесов! И что ежели они эдак-то вот, сейчас всем кагалом влезут в окошко, повяжут да и потащат меня прямо в пекло?

Такая перспектива вряд ли бы показалась кому-либо заманчивой, посему не раздумывая более, Гёте схватил чемодан в охапку, да и махнул поскорей через черный ход прямиком в Италию, где правит, как известно, Ватикан и жители преисподней вряд ли смеют там появляться.

А лысый господин между тем, как честный лойяльный обыватель, успел уже сделать заявление в полицию: «де, по городу бродят какие-то очень подозрительные обдергаи, весьма темные с виду элементы – не то цыгане, не то татары и все выглядывают да выспрашивают про всякое и явно уж замышляют чего-нибудь нехорошее». И полицейские силы тотчас же и отправились, вооружась мушкетами, с саблями наголо и с собаками на ловлю означенных подозрительных субъектов, и неслышно подкравшись к жилищу Гёте по всем правилам военной науки осадили преступный вертеп со всех четырех сторон. Пушкин да Кошкин глянули было из окошка, а там на дворе сплошная полиция столпилась, да и велит немедленно сдаваться.

– Э, брат Пушкин, – заметил тут Кошкин, – против закона видать и в Европах не больно-то попрешь, надо брат видно и в правду сдаваться. Вон у них берданки-то да палаши какие – враз всю шкуру попортят!

– Ладно, – согласился Пушкин, – хоть я и не прочь иной раз подраться, да нынче уж просто силов никаких нет.

И видя явный перевес полицейских сил сдались они на милость стражей порядка и закона, надеясь впрочем, что в тюрьме-то их уж наверняка накормят. Повели их, словно как с почетным караулом в полицию, а народ местный на то глядючи меж собой такое судачит:

– Опять никак Аполиёна хранцузского словили, с Антихристом самим вместе. С острова отдаленного супостаты снова сбежали! По морю-окияну, слышно, пешком, как по суху, окаянные притопали.

– Известное дело, дьяволу-то давно уж Аполиён-то энтот запродался за 30 целковых. Вдвоем и явились – чертово племя, снова смуту да беспорядки в Европах чинить, да слава богу обоих вот заарестовали.

– А ликом-то глянь-ка, один-то – истинный арап, а другой ну просто чистый кот, прямо тебе союз Сатаны с Антихристом выходит, как по писаному. Это ж надо! Теперь-то уж, верно, в мире вечный покой и порядок наступят.

А другие на то возражают:

– Он сам чистый архидиавол-то и есть! Их Хаполионов-то, слышно, семейство целое развелось, братьёв одних может аж 30 штук. Одного коли в темницу посадят, так другой на его место тотчас заступает. Отродясь не было покоя в мире да и впредь не будет, покуда дьявол-то энтот в сем мире хозяин. Про ерофантов-то рази не слыхали, теперь они кругом поразмножились на погибель существованью человеческому. И еще многие и иные суждения высказывались, потому как ежли не высказывать всякое, то и жить-то тогда неинтересно и скучно станет. Ну, а после, как доставили Кошкина да Пушкина в полицию так и допрос им тут же самый пристрастный чинить принялись.

– Кто вы, мол, такие есть, господа, и откудова заявиться изволили? Чем живете-промышляете и зачем тут свободно у нас погуливаете? И не Наполионы ли случаем замаскированные?

Кошкин тут же и поспешил взять первое слово :

– Мы, говорит, мирные лунные жители и как раз вот только только что вот свалились с самой Луны. А направляемся мы к известному господину герру барону Мюнхаузену в гости, с ответным дружеским визитом. Его баронская светлость, в бытность свою на Луне, платок свой носовой нечаянно обронили, вот мы и хотели оную принадлежность баронову ему безвозмездно вернуть. Потому как во первых это его собственность, а во вторых и несомненное доказательство, что он на Луне действительно побывал.

И Кошкин тотчас представил под полицейские очи свой собственный носовой платок изрядно помраченный от долгих употреблений.

– А почему вы такие оборванные? – полюбопытствовал все ж дотошный полицейский начальник.

– Да мы сперва-то, конечно, при полном параде, как оно и надлежит благородным инопланетным путешественникам, по космосу летели. А как ступили на ваши местные облака, то и оборвались, поскольку они непрочные. Вот и стали тут тогда уж совсем оборванцы. Пушкин, хоть голод его кажется совсем уже сморил, не мог тут удержаться от смеха.

– А чего он смеется-то этак вдруг? – изумились тут полицейские – Не псих ли?

– Ах, да он не смеется вовсе, а печалится, – ловко ответствовал на то Кошкин, – Так уж у нас на Луне особенно глубокая печаль выражается, не воем да плачем, как на вашей планете, а просто смехом. Иной народ – иные и привычки!

Тут Пушкин залился смехом еще и пуще того, ржет и ржет себе, и ничем его не остановишь. А полицейский, рыжий такой: крысиная совсем рожа, да еще и в крапинку, в генералы уж точно, гад, без мыла пролезть хотел, тут и говорит:

– Врут они всё, – говорит, – барон-то Мундхаузен давно уж спокойно себе преставившись, царство ему небесное. А у ентих-то персонов – хари уж больно прехитрые, они верно какие-то воры, хоть и с Луны свалимшись.

– Вишь ведь оно как, – ничуть не смутился Кошкин, – времена-то на планетах везде свои собственные. Да и путь-то от Луны не близкий, пока до Земли-то до матушки дотопали уж и полвека почти минуло. Сего-то мы как раз и не учли, что барон-то, как и все прочее в мире – не вечен.

А Пушкин после смеха впал вдруг в тихую меланхолию и помалкивал себе в тряпочку, как вроде совсем неинтересно ему чем сей межпланетный контакт, наконец, завершится.

Тут полицейский, который с протокольной мордой и говорит: – В тюрьму их надо голубчиков отправить, чтоб другим не повадно было бесполезно по свету шататься, да с иных планет еще и падать в чужие края. Если и все так-то, как яблоки, к нам валиться начнут, то тесновато тогда в Европе станет, она ведь не резиновая, да и законный порядок тогда совсем нарушится, они ведь законов-то наших не знают и соблюдать их стало быть не станут.

– Ну и порядки тут у вас, однако! – возмутился тут Кошкин, – никаким гостеприимством-то даже и не пахнет. Мы вон сколько пространств пересекли с риском для личного здоровья, с дружеским визитом к вам поспешая, а вы в тюрьму нас упечь грозите. Где ж тогда, извините за выражение, ваша европейская гуманность и вообще права неприкосновенности человека?! Вы нам лучше хлебушка сперва дайте, напоите накормите, а потом и расспрашивайте по человечески. Мы вон как ослабели совсем без питаньев и внутри у нас даже полный вакуум беспредметный образовался, что и языки-то у нас едва уж шевелятся.

– А чего ж вы к Мюнхаузену вроде бы направлялись, а вдруг совсем уж в ином месте – в доме у Гёте очутились? – полицейский начальник хитро эдак возражает.

– Да мы с приземлением-то слишком поспешили и местом несколько ошиблись, ну и думаем и Гёте тоже ведь писатель-сочинитель, свой человек должно быть. Хоть и не барон, но гостям-то с иной планеты верно уж обрадуется. Он бы по нашим-то рассказам о Луне роман поэтический, например, «Вертер на Луне» или поэму романтическую «Лунный Фауст» сочинить бы мог, да вот невесть с чего вдруг в Италию рванул.

Стала тут полиция, конечно, в разные высшие инстанции извещать, потому как нечто уж такой небывалой необыкновенности случилось – два лунных обывателя с самой Луны свалимшись! Ну, а как с ними быть по малости чинов, полицейская сила сама решений принять, конечно, не смела. В тюрьму ли что ли их упрятать или обратно на Луну из пушки выстрельнуть? Вот в чем двойственная каверзность заключалась!

Да и что же это в самом-то деле будет, ежли вдруг и все прочие лунные и иных планет жители так просто с Луны и прочих мест в Европу нелегальным манером сваливаться начнут? И пошла тут такая словесная канитель да перебранка коей прежде в Германиях и не нюхивали. Одни говорят:

– Надобно границы в небе учинить, чтоб ничего оттуда сверху к нам впредь не падало.

А другие напротив глаголют:

– Пусть, говорят, хоть все сколько их там есть к нам падают. Мы их к нашему языку и обычаю приучим и будут они совсем как мы, потому как пришла пора всем планетам объединиться в одну всеобщую всемирную-вселенскую страну и в один космический космополитический народ. Чтобы было все человечество земное и неземное, как бы совсем одно тело!

Но первые, однако, на то возражают:

– Хорошо, говорят, если мы их в нас переделаем, а коли они нас в них? Нет не желаем таких экспериментов! Пусть они лучше там в своих неземных сферах пребывают, а мы уж у себя в наших.

И долго б наверно длились эти споры, когда б про гостей этих лунных не прослышал король монет и векселей из Франкфурта – известный барон Ротшильд, тогда правда еще совсем неизвестный и не барон даже, а просто местный обыватель, но однако банкир. А как прослышал, то и помчался тотчас к герцогу тех мест:

– Так, мол, и так ваше уважаемое величество, князь-герцог, желая избавить Вас от неприятной межпланетной проблемы, решил я лунных персон этих самых у вашей милости купить.

А герцогу как раз и деньги до зарезу нужны, у них у графов-то герцогов завсегда в деньгах нехватка. Стали они тут, конечно, рядиться, потому как герцогу хочется побольше из барона будущего выудить, а Ротшильд напротив старался всегда не слишком потратиться.

– На три миллиона не меньше товар сей потянет, – герцог говорит, – Два миллиона за обе персоны эти, значит, да еще миллион мне в подарок за мое в Вам благорасположение.

А Ротшильд герцога этого таким весьма ловким словом в ответ урезонивает:

– Эки шутки, говорит, Ваше герцогское величество видно спятило что ли совсем, этакую-то цену заламывать! Вы мне еще с прошлых разов пару мильёончиков позадолжали, не в упрек вашей милости будь сказано, а разве к примеру. Персоны-то эти может того вовсе и не стоят. Может и не с Луны они вовсе свалились, а из обычной женской утробы вышли и только так говорят, чтоб цену себе повысить. И полтыщи-то еще за таких олухов, пожалуй что многовато!

Герцог, поразмылив и так и этак решил, что ежели не уступить, то тогда может никакого покупателя и вообще не случиться, и поскольку в деньгах нуждался, как обычно зело остро и – аж до самого последнего зарезу, то согласился и на полтыщи.

Ну, а Ротшильд с радости, что окрутил герцога так ловко тут же и заказал для персон лунных клетку-кибитку на колесиках, навроде тех, что для зверей диких делаются, но снаружи позолоченную: дабы всякому предмету, что в клетке отныне помещаться станет, важности и значительности поприбавилось. На совсем золотую, однако, же поскупился, думая что для блеску наружного и того уж достанет.

Посадил барон обоих литераторов русских Пушкина да Кошкина в клетку, и стал с той поры возить по всему белу свету для показу, якобы как самых всамделишных лунных аборигенов. А друзьям сочинителям российским, деваться-то, совсем уж некуда было, да и лучше уж по Европе в золоченой клетке раскатывать, чем за железной решеткой в тюрьме пропадать или же из пушки назад на Луну выстрельнутыми быти.

Спешно обрядили их в наряды, как казалось барону, для инопланетных существ вполне соответственные: этакой дикой смесью турецкого с китайским и африканским, но для европейского ока лунатики иными и не представлялись! Хотя кто ж их когда, лунатиков-то видел? Их может и не бывает вовсе в природе! Ну, а народ-то простой и всегда уж на всякие диковинки небывалые радоваться горазд. Глядит, не то чукчи, не то китайцы какие-то африканские в клетку посажены и в совершенно лысых прическах.

– Эки, бает народ, чучелы-то лунные! И как они сами-то себя не пужаются. Мы бы так пужались.

Публика и всегда-то охоча до редкостных зрелищ, а тут, нате вам, и возможно ль такое? – совершенно инопланетная необыкновенность! Вот и валили туда сплошным человечьим валом зеваки всех сортов – волна за волной. А на вечерние представления при свечах так и вообще никогда не бывало отбою, хотя и плата повышалась вдвое против обычной.

Но поскольку лунатики показывались в самых натуральных и неприукрашенных видах и даже и без малейших намеков на покровы, а просто в откровенных нагишах, то и непомерно высокая цена тут уж никого не останавливала. Дамы от созерцаний нагих инопланетных мужей, правда, нередко доходили до оргазма и обморока, а кавалеры и молодые и пожилые только задумчиво сопели да почесывались, выражая озабоченное удивление единым лишь словом «однако».

Так в позолоченной клетке-кибитке и объехали, друзья – не разлей вода, пожалуй, стократ всю Европу, как вдоль – так и поперек: наведываясь, то в Париж, то в Рим или Лондон, то в Берлин – прочие же города и городишки не стоят и упоминаний, ибо, право, было их неисчислимое множество.

Ну, а ежели кто уж особенно дотошный и до самых мелких детальностей интересуется сим предметом, так пусть просто взглянет на карту или на глобус: и кругом куда бы только ни ткнулся случайно взор в европейскую обширную пространственность, то непременно в местах тех Пушкин с Кошкиным не однажы уже побывали. Даже и через самый океан в отдаленную Америку в Нуль Ёрк и в Блошингтон – стольный град американский, завернуть не преминули. Так что и представление лунных персон скоро уже повытеснило и все прочие зрелища, как то: голых баб с рыбьими хвостами или с бородами, да и восковые королевские персоны тож, хоть с головами – хоть и вовсе без оных.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.