Мария Кича
Стамбул: перекресток эпох, религий и культур

Моим родителям

Существуют места, где история неизбежна, как дорожное происшествие, – места, чья география вызывает историю к жизни. Таков Стамбул, он же Константинополь, он же Византия.

Иосиф Бродский «Путешествие в Стамбул»

Мне кажется, другие города могут быть смертны, но этот город будет стоять до тех пор, пока люди живы на земле.

Пьер Жиль «Древности Константинополя»

Ах, Стамбул! Из всех способных заворожить меня имен это остается самым волшебным.

Пьер Лоти

Если кому-либо суждено взглянуть на мир лишь раз, ему следует обратить взор на Стамбул.

Альфонс де Ламартин

Тысячью рук я касаюсь тебя и любимого Стамбула. Тысячью глаз я смотрю на тебя и любимый Стамбул.

Назым Хикмет

© Кича Мария Вячеславовна, текст, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Введение

Стам-бул. Два слога, подобные удару колокола.

Подобные удару набата.

Подобные удару сердца.

О дивном городе на берегах Босфора рассказывали «отец истории» Геродот и «отец географии» Страбон. Ему посвящали стихи, песни и легенды. Ради него жертвовали кровью и жизнью. Подобно магниту, он испокон веков притягивает людей и деньги.

Византий-Константинополь-Стамбул упоминается в греческих мифах, римских документах, арабских летописях, персидских сочинениях, византийских хрониках, скандинавских сагах и франкских манускриптах. Греки именовали его Бизантионом, Константинией, Константинополисом (городом Константина) и Василевуса полисом (городом василевса); римляне – Новым Римом и Вторым Римом; армяне – Мец полисом (Большим городом); евреи – Куштой и Куштандиной; славяне – Царьградом. У купцов и путешественников из Южной и Восточной Азии имелись собственные топонимы для обозначения Стамбула – так, у китайцев их насчитывалось около десятка. Арабы использовали названия «Истинполин» и «Румийат аль-Кубра» («Великий город римлян»); персы – «Тахт-е Ром» («Трон римлян»); турки – «Станполи» и «Истанбул». Среди официальных османских наименований Стамбула были «Центр халифата» («Дарюльхилафе») и «Столица» («Пайитхат»); среди поэтичных – «Обитель государства» («Дер-я Девлет») и «Обитель счастья» («Дер-я Саадет»).

Стамбул – не просто точка на карте. Это неотъемлемая часть материальной и духовной культуры человечества. Сегодня православные христиане всего мира произносят молитвы, созданные на берегах Босфора. Описывая осаду Минас-Тирита в культовом романе «Властелин колец», Джон Толкин вдохновлялся средневековыми преданиями об осадах Константинополя арабами и турками. Из османской столицы в Европу попали вишня, кофе, тюльпаны, рахат-лукум, щербет, шаурма, пахлава, кушетки-оттоманки, кальяны и туфли с загнутыми носами. Экзотические товары на протяжении веков поставляли на Запад из Стамбула – даже в XVII веке, когда диковинную для европейцев индейку начали привозить из Северной Америки, англичане по привычке приняли ее за турецкий продукт. Жители Британских островов окрестили птицу «turkey»; такое же название имеет в английском языке сама Турция.

Вследствие уникального географического положения Стамбул играл роль посредника между Западом и Востоком, включая Индию, Китай, арабский мир и Персию. Это прослеживается благодаря этимологии заимствованных слов: так, слово «нефть» происходит от турецкого «neft», которое образовано от персидского «нафт» (). Название лимонада «тархун» содержит отсылку к турецкому «targun» и, соответственно, арабскому «тарахун» () – наименованию эстрагона (растения, из которого делают напиток), и т. д.

Современный Стамбул – это живая история. Если облик Рима или Парижа сохранился в архитектурных памятниках и достопримечательностях, то город на берегах Босфора не превратился в пресловутый «музей под открытым небом», где интерес вызывают разве что обломки византийской и османской цивилизаций. Напротив – в Стамбуле артефакты прошлого функциональны. Они не служат декорациями для современной жизни, создавая иллюзию ее величия и значимости. От каждого здания, от каждой улицы и каждого камня вглубь истории тянутся невидимые нити, связывающие эпохи, религии, континенты и людей. Запад перенял у Востока не меньше, чем Восток у Запада (глава 16 «Мудрость веков» и глава 9 «Между Европой и Азией» соответственно) – несмотря на принципиальные различия, они немыслимы друг без друга. Стамбул неоднократно отуречивался и вестернизировался, и за его многогранностью и многоликостью стоят величайшие предки – Римская империя, Арабский халифат[1] и, конечно, Византия.

Знаменитый турецкий писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе Орхан Памук, проживший на берегах Босфора более полувека, передает в книге «Стамбул. Город воспоминаний» ощущение отчужденности, привычное всем стамбульцам. По словам Памука, в этом городе, застывшем между традиционной и западной культурами, постоянно открытом для переселенцев и разделенном на общины и землячества, за последние 150 лет никто не чувствовал себя «вполне дома».

Невозможно узнать, понять и полюбить Стамбул, не узнав, не поняв и не полюбив Константинополь. Для славян византийская столица являлась политическим и духовным центром мира (глава 11 «Русский Стамбул»). Длительное противостояние Оттоманской Порты и Восточной Римской империи закончилось гибелью последней. Но победители позаимствовали у побежденных гораздо больше, чем можно подумать: придворный церемониал (глава 3 «Величие Османов»), приметы и суеверия (глава 12 «Страхи бесстрашных»), правила организации жилого пространства (глава 17 «Город женщин») и кулинарные традиции (глава 19 «Гастрономическая карта города»).

Османы не растратили богатейшее наследие Восточной Римской империи. Собор Святой Софии – главный храм православного мира – был переделан в мечеть (глава 5 «Город тысячи мечетей»). Из руин крепостных стен Константинополя выросла султанская тюрьма Едикуле (глава 8 «Стены и крепости»). Городской рынок разросся до гигантских размеров Гранд-базара (глава 18 «Сердце Стамбула»). Захватив византийскую столицу в мае 1453 года, османы получили все ее проблемы: пестрый национальный и религиозный состав жителей (глава 10 «Плавильный котел»); бунты янычар – фактически преторианской гвардии (глава 13 «Рабы султана»); эпидемии, пожары и землетрясения (глава 14 «Обратная сторона величия»); криминогенную ситуацию (глава 15 «Культурные особенности и смертельные удовольствия»), а также многое другое.

В современном Стамбуле определенно присутствует genius loci – тот самый гений места, которого почитали древние римляне. Город на берегах Босфора, где сходятся нити между Европой и Азией, уже не раз становился неотъемлемой частью человеческих судеб. Он крепко и причудливо сплетал разнообразные идеологии, стили и концепции. Чем дольше вы размышляете об этом, тем больше обнаруживаете взаимосвязей и взаимозависимостей, без которых Запад не был бы Западом, а Восток – Востоком.

Столица четырех империй (Римской, Византийской, Латинской и Османской); резиденция 10 цезарей, 82 василевсов и 30 султанов; один из самых древних городов мира, раскинувшийся на обоих берегах Босфора, на пути из Черного моря в Мраморное и далее – в Средиземное, – Стамбул оглушает, покоряет, влюбляет в себя и не отпускает.

Как его только не называют: город души, город-история, город-легенда, город контрастов, город двух континентов, город тысячи мечетей, ворота Ближнего Востока, последний мегаполис Европы и первый мегаполис Азии. Праздничный и печальный, шумный и уютный, динамичный и величественный – Стамбул, в отличие от иных городов, сумел сохранить себя. Древняя Ангора (Анкара) превратилась в административный центр. Афины зарабатывают на своей античной истории, к коей их нынешние жители не имеет никакого отношения. Багдад – волшебная восточная столица из сказок «Тысячи и одной ночи» – утратил очарование и загадочность. Москва уже давно не боярская и купеческая; Чикаго – не джазовый и гангстерский; Лондон, Вена и Париж лишились былого имперского великолепия.

Пока одни города тускнели, а другие – умирали, Стамбул торговал и сражался, горел и восставал из пепла. Он пережил древних греков, римлян, византийцев и османов; выстоял под градом персидских и арабских стрел, под мечами крестоносцев и артиллерийскими залпами Антанты; возродился после всех войн, мятежей и стихийных бедствий. Он никогда не принадлежал только василевсу или только султану. Образ города веками составляли торговцы, разбойники, банкиры, мусорщики, литераторы, паши[2], водоносы, янычары, художники, рыбаки и проститутки. Орхан Памук спрашивает: «В чем тайна Стамбула?» – и отвечает: «У города нет иного центра, кроме нас самих».

Для понимания книги следует обратить внимание на административно-территориальное устройство Стамбула. Он делится на 39 ильче – крупных исторических районов. Это Авджылар, Адалар, Арнавуткёй, Аташехир, Багджылар, Байрампаша, Бакыркёй, Бахчелиэвлер, Башакшехир, Бейкоз, Бейликдюзю, Бейоглу, Бешикташ, Бюйюкчекмедже, Газиосманпаша, Гюнгёрен[3], Зейтинбурну, Кадыкёй, Картал, Кючюкчекмедже, Кягытхане, Малтепе, Пендик, Санджактепе, Сарыер, Силиври, Султанбейли, Султангази, Тузла, Умрание, Ускюдар, Фатих, Чаталджа, Чекмекёй, Шиле, Шишли, Эйюп, Эсенлер, Эсеньюрт.

Ильче состоят из семтов – небольших районов или кварталов, а семты – из махалле. Махалле представляет собой 10–15 улиц с центром в виде мечети, церкви или синагоги (в зависимости от этнического и религиозного состава населения). Махалле – первая административно-территориальная единица Стамбула; средневековый город делился только на них. В старейших махалле до сих пор отсутствуют номера домов. Их исторические названия образованы от имени донатора местного хаммама или мечети – либо от имени жившего здесь человека. Так, махалле Зейрек напоминает о Зейреке Мехмеде-эфенди – первом преподавателе в медресе при местной мечети.

Семт получал название по некой постройке, которая находилась на его территории и служила ориентиром. Это могли быть городские ворота, фонтан, площадь, рынок либо что-то еще. Например, Кумкапы переводится как «песчаные ворота», Йеникапы – как «новые ворота», Топхане – как «пушечный двор», Чаршамба – как «базар по средам». Конечно, есть исключения. Так, топоним «Нишанташи» (тур. nişantaşı – прицельный камень) обозначает респектабельный семт на границе ильче Шишли и Бешикташ. В XVIII веке здесь был организован тир: в землю вкопали камни, на которые ставили глиняные кувшины. Султаны любили стрелять по этим кувшинам из луков (в 1798 году Селим III даже установил рекорд – пущенная им стрела пролетела 889 м).

На туристических картах указывают названия семтов; они более известны, чем многочисленные махалле. Иногда территории семтов и махалле совпадают – например, Баязид и Султанахмет являются одновременно и семтами, и махалле. В общем, административное деление Стамбула – сложная и запутанная тема, которой не до конца владеют даже местные жители.

Древний город вдохновляет и очаровывает – и каждый год тысячи людей оставляют здесь свое сердце. Возникнув в VII веке до н. э. как маленькая греческая деревня, Стамбул превратился в огромный мегаполис с населением более 15 млн человек, чья площадь в 2 раза превышает площадь Москвы, – в мегаполис, где многие 10-летние дети, живущие в отдаленных районах, никогда не видели Босфор. Формально утратив статус турецкой столицы в 1923 году, Стамбул фактически остался ей. Будучи крупным финансовым, политическим, туристическим и культурным центром, этот город на протяжении веков смешивает взаимоисключающее, сочетает несочетаемое – и одним своим существованием напоминает людям об их ничтожности и величии. Ибо история нужна не только для того, чтобы хорошо знать прошлое, лучше понимать настоящее и прогнозировать будущее. Главное предназначение истории – рассказать нам о нас самих. О том, кто мы. Откуда мы. И куда идем.

Глава 1
Прогулки по Бейоглу

Самый дальний Восток – уже Запад.

Ричард Тренч

Вам знакомо это чувство, когда вырываешься на свободу из пыльной, душной комнаты? Солнце светит в глаза, ветер дует в лицо, морская синева на горизонте сливается с небом. На противоположном берегу в голубоватой дымке возвышается Галатская башня. Вот он, один из классических видов Стамбула, который открывается с причала Эминёню на Галату.

Галата – один из старейших районов Стамбула. Он простирается от Галатского моста до площади Таксим. История Галаты неразрывно связана с последними трагическими годами существования Византийской империи. Изначально этот район был генуэзской колонией, основанной на северном берегу Золотого Рога[4] в 1267 году – напротив крепостных стен Константинополя. Главную постройку Галаты – знаменитую башню – генуэзцы возвели в 1348 году для контроля над Босфором и назвали башней Христа (это наименование встречается на старых планах города). Сооружение башни было призвано увековечить факт расширения генуэзских колоний Константинополя.

5 ФАКТОВ О СТАМБУЛЕ:

1. Стамбул – самый густонаселенный город Европы.

2. В Стамбуле проживает около 20 % населения Турции.

3. По числу ежегодно регистрируемых браков Стамбул занимает второе место в мире после Лас-Вегаса.

4. Стамбульский океанариум – самый большой в Европе.

5. Под Босфором проходит самый глубоководный в мире подземный тоннель для поездов – «Мармарай».

Венецианские и генуэзские купцы появились на берегах Эгейского и Черного морей в XII веке. На тот момент Византия противостояла исламу, спасая раздираемую междоусобными войнами Европу. Западная Римская империя пала еще в 476 году, но Восточная устояла – будучи менее уязвимой, она обладала прочной социально-экономической структурой. Однако, помимо политических и материальных факторов, существует понятие исторической миссии – и пока эта миссия не была выполнена, Византия упорно возрождалась из пепла.

Византия обеспечила непрерывную связь между античностью и современностью. Она защищала восточные рубежи Европы от натиска мусульман: сперва от арабов, а затем от османов. Но Крестовые походы приносили европейским интересам на Востоке только вред. Генуя поддержала Четвертый крестовый поход (1202–1204), и рыцари захватили Восточную Римскую империю. Константинополь пал 13 апреля 1204 года. Крестоносцы разграбили город, и Византия временно перестала существовать. Христианской державе был нанесен роковой удар, от которого она не смогла оправиться. Место Византии на полвека заняла Латинская империя со столицей в Константинополе. Новое государство возглавил венецианский дож Энрико Дандоло.

После образования Латинской империи Генуя приобрела Крит и Лесбос. Вскоре генуэзцы поняли, что венецианцы, их вечные соперники, получили гораздо больше влияния в Мраморноморском регионе. Поэтому Генуя приняла сторону Никейского царства[5], чьи правители считали себя преемниками византийских императоров. К 1261 году никейцы с помощью генуэзцев, болгар и греков разгромили Латинскую империю и отвоевали Константинополь. В знак благодарности Генуя получила право сбора пошлин за проход судов через Босфор. Для этого и была основана колония Галата.

Византия так и не возродилась. В XIV веке она представляла собой бледную тень прежней великой державы. Страна была разорена бесконечными войнами, чумой и неграмотной политикой своих правителей. Население Константинополя сократилось в 10 раз (с полумиллиона до 50 тыс. человек). Обнищавшая империя не могла даже отнять у крошечной генуэзской колонии доходы от босфорских пошлин: вооруженная стычка закончилась позорным уничтожением остатков византийского флота. Готовясь к войне с Константинополем, генуэзцы построили крепость, частью которой стала Галатская башня. А тем временем за Босфором уже стояли османы…

29 мая 1453 года войска султана Мехмеда II взяли Константинополь и Галату. Захватчики не разрушили крепость и установили с Генуей консульские отношения. Став частью османского Стамбула, Галата превратилась в многонациональный торговый район. Здесь селились армяне, арабы, итальянцы и евреи (поэтому тут находятся единственный в Турции Еврейский музей и самая большая в стране синагога). Жители Галаты отныне считали себя стамбульцами – когда в 1461 году Лесбос попал в руки турок, генуэзцы из Галаты приняли участие во всеобщем ликовании, организовав праздничный фейерверк.

Это соответствовало неповторимой атмосфере великого города. По словам французского тюрколога Робера Мантрана, Стамбул был воплощением империи благодаря своему космополитизму. Галата не являлась исключением. Ее обитатели жадно и радостно участвовали в жизни столицы – тем более что из Галаты, окруженной водами Босфора и Золотого Рога, в город можно было попасть по Галатскому мосту.

Постепенно бывшая генуэзская колония стала центром европейской части Стамбула и до 1920-х годов называлась Пера, потом – Бейоглу. Пера по-гречески означает «по ту сторону»; Бейоглу переводится с турецкого как «сын господина» (дословно «сын бея») – по легенде, на рубеже XI–XII веков здесь жил сын византийского императора Иоанна II Комнина. Есть версия, что наименование ильче образовано от слова «байло» (итал. bailo) – должности венецианского посла в Стамбуле; его дворец был самым роскошным зданием Бейоглу. Процесс архитектурных заимствований оказался обоюдным: в XIII веке в Венеции на Гранд-канале завершилось строительство палаццо Фонако деи Турки, выполненного в византийском стиле, характерном для тогдашнего Константинополя.

С 1850-х годов в Перу стали переселяться богатые ростовщики, банкиры и коммерсанты. Они активно занимались благоустройством района и придали ему современный облик. Под их покровительством ремонтировались дороги, учреждались патрули, следящие за порядком, открывались и реформировались престижные учебные заведения. Так, в 1863 году был основан Роберт-колледж (ныне Босфорский университет). Спустя 3 года реорганизации подверглось старейшее учебное заведение Турции – лицей Галатасарай в Пере; он был преобразован в соответствии с французскими стандартами. Благодаря состоятельным и неравнодушным горожанам через кварталы Бейоглу – с площади Таксим по центральной улице Истикляль – до сих пор ходит ретро-трамвай, знаменитый и трогательный символ старого Стамбула. Стамбульцы любовно называют его «ностальжик» («nostaljik tramway»). Трамвайная линия была проложена в 1871 году и стала одной из первых в Европе. Маленькие красные кабинки зазвенели на берегах Босфора раньше, чем на берегах Темзы.

История Перы неразрывно связана с историей не только городского, но и международного транспорта. В 1892 году для пассажиров «Восточного экспресса», следующего по маршруту Париж – Стамбул, в Бейоглу открыли отель «Pera Palace». Здесь бывали Марлен Дитрих, Грета Гарбо, Сара Бернар, Альфред Хичкок и другие знаменитости. Эрнест Хемингуэй упомянул «Pera Palace» в рассказе «Снега Килиманджаро»: герой идет в один из дансингов Бейоглу, дерется с английским артиллеристом из-за местной армянки, катается с ней на такси вдоль Босфора и на рассвете возвращается в «Pera Palace». Одним из известнейших гостей отеля стала Агата Кристи – в номере 411 она написала роман «Убийство в “Восточном экспрессе”». Жить в «Pera Palace» любили не только литераторы и кинозвезды, но также монархи и политики: Николай II, Георг V, Франц Иосиф I, Уинстон Черчилль, Лев Троцкий. В холле до сих пор висят старомодные часы, по которым сверяли время европейцы и американцы, прибывшие в Стамбул на «Восточном экспрессе».

Не обошел «Pera Palace» своим вниманием и Мустафа Кемаль Ататюрк. В номере 101, где жил «отец турок», фактически создавалась Турецкая Республика. Владелец отеля, ярый поклонник Гази[6], купил личные вещи вождя у его телохранителя Ридвана Гюрари и сделал из номера небольшой музей. Теперь все желающие могут увидеть пижаму, шляпу и очки Ататюрка, его кофейную чашку, вилку, коробку с зубным порошком – всего 32 предмета. Самым загадочным и зловещим экспонатом считается шелковый гобелен, который в 1929 году подарил Мустафе Кемалю индийский махараджа. На гобелене вышиты часы, показывающие время 9:07. 10 ноября 1938 года Ататюрк умер во дворце Долмабахче на берегу Босфора. Его сердце остановилось в 9:05, спустя еще 2 минуты умер мозг. С тех пор гобелен называют пророческим.

Эта история вписывается в общую атмосферу старины и мистицизма, которой окутывал постояльцев легендарный «Pera Palace». В его номерах и коридорах всегда вершилась политика. После крушения Османской империи и до начала Второй мировой войны отель представлял собой один из центров международного шпионажа. Шпионов было много, и их нужды оплачивались разведками всего мира настолько нерегулярно, что управляющий «Pera Palace» повесил над гостиничной стойкой объявление с адресованной шпионам просьбой уступать кресла в холле постояльцам, исправно платящим по счетам.

В наши дни «Pera Palace» носит звание не только самого знаменитого, но и самого старого действующего отеля Стамбула. Он принимает гостей более 125 лет. Его именитым собратьям не повезло. «Grand London» разорился. В здании гостиницы «Bristol» находится банк. «Tokatlıyan» (где Агата Кристи поселила Эркюля Пуаро перед убийством в «Восточном экспрессе») долго нуждался в реставрации – в итоге владелец продал номерной фонд разным магазинам. Но «Pera Palace» избежал столь трагической участи. Тяжелые бархатные портьеры, мраморные столешницы, мебель в викторианском стиле – отель не изменился. Сегодня, как и в XIX веке, его роскошные номера по карману весьма немногим.

Бейоглу – самый веселый ильче Стамбула, сродни лондонскому Сохо и парижскому Пигаль. Турецкий прозаик Саит Фаик Абасыянык (1906–1954) писал про него: «Это особенный квартал, где живут турки, русские, армяне, несториане, арабы, цыгане, французы, левантинцы[7], хорваты, сербы, болгары, персы, афганцы, китайцы, татары, евреи, итальянцы и мальтийцы». В 1716–1717 годах в Пере жил посол Великобритании сэр Эдвард Монтегю с женой. Мэри Монтегю отправляла друзьям подробные письма о жизни в Турции. Позже они были опубликованы в книге «Письма турецкого посольства» (или «Турецкие письма» – по аналогии с романом «Персидские письма» Шарля Луи Монтескьё, французского философа XVIII века). Передавая интернациональный характер Перы, супруга дипломата сравнивает ее с Вавилонской башней. «Мои конюхи – арабы; лакеи – французы, англичане и немцы; кормилица – армянка; управляющий – итальянец; а янычары – турки», – сообщает леди Мэри.

В конце XV века сюда бежали от Реконкисты евреи и арабы. К XIX веку Бейоглу полностью утратил неповторимый колорит старой Турции – сегодня он навевает воспоминания об уютных кварталах Парижа, Лиона и Марселя. Западный дух Бейоглу тонко подметил Орхан Памук. Герой его романа «Мои странные мысли», продавец бозы (традиционного османского напитка), обходит Галату стороной, потому что здесь у него ничего не покупают. Имперский романтизм Стамбула, подобно кислому запаху бозы, совершенно выветрился из этой части города. Впрочем, еще в XVIII веке местные жители утверждали, что нельзя выйти на прогулку по Пере без белых перчаток и кружевного зонтика. Османские серебряные монеты здесь называли пиастрами – на европейский манер. Английский поэт Джордж Байрон, впечатленный Перой, окрестил Стамбул «европейцем с азиатскими берегами». Французский врач Шарль Деваль противопоставляет «блестящую и живую» Перу «обычной скуке» мусульманских кварталов.

В первой половине XX века район заполонили русские белоэмигранты, а после Второй мировой войны – румыны и сирийцы. В одном из неприметных домиков старой Галаты – неподалеку от модных магазинов и казино – осенью 1855 года умер от холеры великий польский поэт Адам Мицкевич. Сегодня, как и 160 лет назад, тусклые желтые фонари в этой части города не могут рассеять непроглядный мрак стамбульской ночи. Писатель-сатирик Аркадий Аверченко открыл в Пере ресторан «Гнездо перелетных птиц», который посещали эмигранты, сумевшие вывезти из России ценные вещи и валюту. Среди прочих развлечений Бейоглу числились салон хиромантии, кафешантан «Конкордия» с третьесортными певицами со всей Европы (они боялись только переезда в Порт-Саид, бывший в их понимании окраиной цивилизации) и тараканьи бега. Одного таракана звали Янычар – как и его соплеменника в пьесе Михаила Булгакова «Бег».

О многоликости Бейоглу свидетельствуют даже вывески. Месопотамский культурный центр, где показывают курдские фильмы. Ресторан «Rejans», предлагающий гостям огненный борщ и лимонную водку. Кофейня «Andon Cafe Bar» с 55 сортами кофе. Бар на крыше ресторана «Nu Teras» с танцполом на высоте 7-го этажа и прозрачным полом. Еще одна зарисовка, характеризующая Бейоглу, – ранним утром в Рамадан пьяные, шатаясь, ходят по улицам вместе с барабанщиками. Барабанщики будят правоверных, дабы те успели позавтракать и покурить перед началом дневного поста. Словом, Бейоглу живет настолько вольной жизнью, что турецкие консерваторы регулярно предлагают сровнять с землей этот «рассадник разврата».

Публичные дома (генелев) в Турции легальны. Стамбульским «кварталом красных фонарей» считаются семты Бейоглу – Зурафа, Бекяр и Замбак в квартале Галатасарай; местные бордели работают еще со времен султана Абдул-Хамида I. Известнейший притон находился прямо под Галатской башней – в память о первых ценах он назывался «Ikıbu uk genelev» («Бордель за две лиры»). Его хозяйка Матильда Манукян, самая богатая женщина Турции, являлась добросовестным налогоплательщиком. Суммы, выплачиваемые мадам Матильдой в государственную казну, впечатляли – так, в 1994 году они составили более 10 млн долларов; в казну Стамбула поступило 1,2 млн.

Манукян называли «королевой борделей». Предприимчивая женщина открыла по всей стране сеть публичных домов, приносивших огромные доходы. Только бордели в Бейоглу ежегодно зарабатывали для своей хозяйки около 4 млн долларов. Помимо этого, она владела 37 торговыми центрами, гостиницами в Анталье и Аланье, заводами по производству пластиковых изделий, текстильной фабрикой и островом в Мраморном море. Все имущество оценивалось экспертами в несколько сотен миллионов долларов.

Матильда Манукян построила свою бизнес-империю на основе неукоснительного соблюдения законов. В 1994 году она в шестой раз получила «Золотую плакетку» – памятную медаль от правительства Турции. «Королева публичных домов» занималась благотворительностью – например, в 1995 году перечислила 36 тыс. долларов на ремонт Стамбульского неврологического диспансера. Кроме того, мадам Матильда принимала деятельное участие в жизни армянской общины Стамбула и являлась ее главным спонсором.

Несмотря на уважение к закону и активную гражданскую позицию, у Матильды Манукян имелось немало врагов и недоброжелателей. Однажды на официальном обеде турецкий премьер-министр Тансу Чиллер отказалась сидеть рядом с «королевой борделей». В атмосфере назревавшего скандала Манукян осталась невозмутимой и после заявила журналистам: «Я видела много премьер-министров. Премьер-министры в Турции меняются очень часто, а мадам Манукян одна».

Социалисты не любили ее за богатство, консерваторы и исламисты – за аморальность, националисты – за то, что она была армянкой. Осенью 1995 года на 80-летнюю Манукян совершили покушение – в ее автомобиле взорвалась бомба. Водитель и охранник погибли, мадам Матильда лишилась ноги. Оправившись от ран, эта удивительная женщина прожила еще 6 лет, до последнего вздоха управляя своей бизнес-империей, которую унаследовали ее дети и внуки. Такова вкратце история Матильды Манукян – одного из ярких персонажей старого Стамбула и его самого злачного района, Бейоглу.

Манукян была не единственным живым символом Бейоглу. Стамбульцы хорошо помнят аккордеонистку Анаит Варан (1917–2003), или мадам Анаит. Более 40 лет она исполняла в ресторанах Бейоглу танго, армянские, греческие и турецкие мелодии. Веселая и артистичная мадам Анаит олицетворяла собой космополитизм великого города, его удивительную способность преодолевать любые трудности и радоваться каждой минуте.

Фотоателье играли в Бейоглу не менее важную роль, чем питейные заведения и публичные дома. Расцвет фотоискусства на берегах Босфора пришелся на вторую половину XIX века – в 1857 году стамбулец Паскаль Себах открыл первую в городе студию «Foto Sébah». Она располагалась на главной улице Бейоглу – Гран-Рю-де-Пера, в доме № 439. Дело Себаха унаследовал его сын Жан Паскаль, который взял в партнеры художника Поликарпа Жоалье. Фирма «Foto Sébah» (а затем «Sébah & Joaillier») стала культурным брендом поздней Османской империи. У семьи Себах были конкуренты: грек Базиль Каргопуло (студия «B. Kargopoulo», дом № 447), швед Гийом Берггрен (салон «Little Sweden», дом № 414) и армянин Богос Таркулян (ателье «Photographie Phébus», дом № 359). В Бейоглу работали и другие мастера: Николай Андреоменос, братья Гюльмез, братья Абдулла (Абдуллаяны) и первая в Турции женщина-фотограф – Мариам Шагинян. Благодаря их таланту мы знаем, как выглядел старый Стамбул и его жители – от дервишей до падишахов.

Каждый фотограф имел свою специализацию. Каргопуло снимал панорамы Стамбула и Босфора, сцены уличной жизни и интерьер султанских дворцов. Себах-старший фотографировал представителей разных религий и национальностей. Берггрен и Андреоменос работали с памятниками архитектуры. Таркулян прославился как портретист. Братья Гюльмез и братья Абдулла занимались портретной и панорамной фотографией. Шагинян любила эксперименты – в студии «Foto Galatasaray» в Бейоглу она снимала не только счастливых молодоженов, прелестных младенцев и длинноволосых красавиц, но также трансгендеров и членов незаконных организаций.

Районы и кварталы Бейоглу – Таксим, Каракёй, Топхане, Асмалы и др. – заметно отличаются друг от друга. Особенно хорош Джихангир, названный в память об умершем шехзаде (принце) Джихангире – сыне султана Сулеймана I. Это очаровательный семт с европейской архитектурой, тихий и зеленый. На его каменных лестницах, ведущих к Босфору, можно сидеть часами: пить вино, есть мороженое и смотреть, как город дышит и мерцает, словно крупная волшебная рыба; как он зажигает огни в сгущающихся восточных сумерках; как с наступлением ночи над черной водой, не разделимой с таким же черным небом, вспыхивают горы щедро разбросанного золота – это стамбульцы включают свет в своих домах.

В Джихангире вырос турецкий писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе Орхан Памук. Из окон его квартиры было видно Босфор, Девичью башню, берега Ускюдара и Фындыклы. «Все это я мог рисовать, даже не выходя из дома, – вспоминает Памук. – При этом я ни на минуту не забывал, что рисую не что-нибудь, а знаменитый на весь мир “вид Стамбула”».

Виды Стамбула всегда изумляли европейцев. Французский поэт и прозаик Жерар де Нерваль не стал исключением. В 1843 году, тяжело переживая смерть возлюбленной, Нерваль отправился в путешествие по маршруту Каир – Александрия – Сирия – Кипр – Родос – Измир – Стамбул. Вернувшись в Париж, он написал книгу «Путешествие на Восток» и посвятил целую главу городу на берегах Босфора. Одним из наиболее ярких впечатлений Нерваля стали прогулки по Пере. Он с удовольствием отмечает царящие тут радостное оживление и непреходящее праздничное настроение.

Через 35 лет после Нерваля Стамбул посетил итальянский публицист Эдмондо де Амичис. По итогам поездки он издал работу «Константинополь», где назвал Перу центром франтовства и удовольствий. Читая «Путешествие на Восток» и «Константинополь», можно понять, что с XIX века в Пере изменилось лишь название самого ильче и некоторых улиц – так, Гран-Рю-де-Пера после провозглашения республики переименовали в Истикляль (улицу Независимости). Все остальное – «блестящие магазины бижутерии, белья, кондитерские, французские и английские отели, читальные залы» Нерваля и «изящные кафе, театры, консульства, клубы, посольские дворцы» Амичиса – по-прежнему на своих местах.

Пера всегда представляла собой чуть ли не отдельную республику. Турецкий историк Мурат Гюль подробно описывает вестернизацию Галаты, достигшую расцвета в XIX веке, и называет ее шестым округом – согласно нумерации, принятой в османской столице.

Вестернизация османской Галаты имела глубокие исторические корни, идущие еще из византийской эпохи. Официально в Константинополе не существовало органов местного самоуправления. Все дела столицы находились в ведении эпарха (мэра), который подчинялся лично василевсу (византийскому императору) и назначался из числа его приближенных. Сохранившийся свод правил («Книга эпарха») свидетельствует о жесткой регламентации всех сфер общественной жизни Константинополя – начиная с торговли шелком и заканчивая организацией и проведением торжественных процессий.

Суровые правила, установленные эпархом, не распространялись только на иностранцев, которые имели особый статус. Представители купеческих корпораций Западной Европы (в первую очередь – венецианцы) не соблюдали византийские законы, не подвергались общепринятым санкциям и держали представителей при дворе василевса. Рядовые же константинопольцы не могли даже прислать к василевсу народных трибунов, как в Древнем Риме, – но данный пробел компенсировался наличием у них права на восстание. Это право не было зафиксировано письменно, однако горожане активно им пользовались. Они устраивали погромы, добивались увольнения ненавистных чиновников и свергали императоров.

Самоуправление османской Галаты было беспрецедентным для Высокой Порты. Власть делили между собой мюдюрь (глава муниципалитета) и меджлис (муниципальный совет). Первым мюдюрем стал начальник протокола министерства иностранных дел, кавалер ордена Почетного легиона Камиль Бей. Он посетил множество европейских городов и руководил организацией Османского павильона на Всемирной выставке в Париже (1856). Чиновник славился колоссальным трудолюбием и богатым административным опытом. Эти качества делали Камиля Бея идеальным кандидатом на должность главы муниципалитета шестого округа, а затем позволили ему стать настоящей легендой старого Стамбула.

Меджлис состоял из 7 человек: 2 греков, 1 армянина и 2 мусульман. Члены меджлиса избирались населением Перы из числа лиц, владеющих здесь недвижимостью и живущих в Стамбуле не менее 10 лет. В разные годы в муниципальный совет шестого округа входили известный орнитолог Амеде Аллеон, крупный коммерсант и филантроп Теодор Наум (в 1840-х годах он подарил городу оперный театр), а также знаменитый банкир и меценат по прозвищу «Ротшильд Востока» – Абрахам Камондо.

В 1860 году Камондо построил в Бейоглу мраморную лестницу гексагональной (шестиугольной) формы, с которой нельзя скатиться в случае падения. Лестница соединяла улицу Войвода с улицей Банкалар. На первой находилась элитная школа, где учились дети и внуки финансиста. На второй – банк, где работали старшие члены семейства Камондо. Европейцы узнали о необычной лестнице только в 1960-х годах – ее обессмертил в своих работах выдающийся французский фотограф Анри Картье-Брессон.[8]

Мюдюрю и меджлису помогали 4 иностранных консультанта. Их кандидатуры выдвигались муниципальными властями и утверждались Диваном – кабинетом министров Османской империи. Муниципальные власти шестого округа обладали обширной компетенцией, включая строительство и ремонт зданий, управление рынками и организацию вооруженных отрядов, призванных обеспечивать правопорядок. У Перы имелось все необходимое для автономного существования – в том числе собственный бюджет, почта, суд и тюрьма.

Благодаря привилегированному статусу к 1868 году Пера представляла собой город-государство в самом сердце османской столицы. Западные путешественники сравнивали шестой округ с купеческими республиками Европы. Подобно их свободолюбивым гражданам, обитатели Галаты регулярно выражали султану свое недовольство. Гюль приводит интересный факт: в Пере размер взимаемых государством налогов был гораздо ниже, чем в других районах Стамбула. Некоторые сборы и вовсе отсутствовали – немусульмане, находившиеся под защитой европейских посольств, просто отказались их платить.

Несмотря на западное влияние, камни Галаты дышат османской историей. Так, название одного из первых районов Бейоглу – Чукурджума – напоминает, что в XV веке тут совершил пятничный намаз[9] грозный завоеватель Константинополя, султан Мехмед II.[10] В течение сотен лет на узких, мощенных брусчаткой улочках Чукурджумы идет торговля. Постепенно бывший квартал старьевщиков превратился в крупнейший блошиный рынок Стамбула, где продается все – от грошовых вещей до антиквариата. По лавкам Чукурджумы нетерпеливо рыскал Кемаль, герой «Музея невинности» – еще одного романа Памука; здесь он воровал безделушки для своей возлюбленной.

История Бейоглу, как и история Стамбула в целом, пропитана насилием. Подтверждением тому – квартал Тарлабаши. Населенный изначально рабочими и старьевщиками, Тарлабаши разросся и стал частью Бейоглу. Но цены на жилье поднялись, бедняки уехали – и район облюбовали богатые евреи, ассирийцы, греки и армяне. Они открывали клубы, рестораны, ювелирные салоны – и быстро меняли облик старых исламских улиц. Герой романа Памука «Джевдет-бей и сыновья», хозяин скобяной лавки, неспроста жаловался, что в условиях подобной конкуренции мусульманам трудно заниматься торговлей.

Так продолжалось до 1942 года, пока турецкое правительство не обложило иудеев и христиан Бейоглу огромным налогом, который не могли заплатить даже преуспевающие коммерсанты. За неуплату налога немусульман отправили в трудовые лагеря Ашкале – за 1200 км от Стамбула. Потеряв своих веселых и деловых людей, процветающий Тарлабаши увял, как роза без воды. Квартал превратился в трущобы, заваленные мусором и населенные курдами, цыганами и выходцами из беднейших арабских стран. Они живут в полуразрушенных домах османского периода, торгуют наркотиками и промышляют кражами. Тарлабаши собираются сносить, но пока известный криминальный район в центре Стамбула – в нескольких минутах ходьбы от площади Таксим – продолжает существовать.

Однако вернемся к главному зданию Бейоглу – Галатской башне. После падения Константинополя в 1453 году она служила маяком, пожарной каланчой, обсерваторией и тюрьмой, но преимущественно была просто символом города. В 1638 году инженер-изобретатель Хезарфен Ахмед Челеби перелетел с крыши башни на азиатский берег Босфора на самодельных крыльях – за что получил прозвище «турецкий Икар» и вошел в историю как один из пионеров авиации.

Османский путешественник XVII века Эвлия Челеби повествует об этом выдающемся событии в «Книге путешествия». Сначала Хезарфен Ахмед тренировался в районе Окмейданы. Потом, когда султан Мурад IV смотрел из дворцового окна на Сарайбурну[11], инженер слетел с верхушки Галатской башни и приземлился на площади Доганджилар в Ускюдаре. Потрясенный султан подарил Хезарфену Ахмеду мешок золотых монет, но позже счел его крайне опасным человеком, способным на что угодно, – и сослал в Алжир. Башня долгое время использовалась в качестве портового склада.

В 1960-х годах Галатскую башню оборудовали для туристов. Как и 700 лет назад она, будто гигантский карандаш, возвышается над спичечными коробками старых домиков Бейоглу. Сегодня на первом этаже башни продают сувениры, а на верхних этажах находятся ресторан и смотровая площадка, откуда открывается вид на Стамбул с высоты птичьего полета.

Глава 2
В небесах и под землей

Вчера я смотрел на тебя с холма, мой дорогой Стамбул.

Яхья Кемаль

Подобно любой уважающей себя столице, Стамбул лежит на семи холмах. Эти холмы есть на историческом полуострове – Суричи[12]; на вершине одного из них был основан античный Византий. В византийскую и османскую эпохи на каждом холме находился грандиозный храм или монументальная мечеть. На первом холме возвышается мечеть Султанахмет, на его склонах расположились Айя-София и дворец Топкапы. Второй холм венчает мечеть Нуруосмание, за ней раскинулся Гранд-базар. На юге третьего холма стоит мечеть Баязид, на севере – Сулеймание. Четвертый холм украшает мечеть Фатих. Пятый – мечеть Селима I. Шестой – мечеть Михримах Султан, у подножия которой простираются районы Эдирнекапы и Айвансарай. Они настолько разрослись, что выходят за пределы старых крепостных стен Константинополя. Седьмой холм расположен между Аксараем и Мраморным морем – на нем стоят мечети Коджа Мустафа-паши и Джеррах-паши.

В Стамбуле много возвышенностей. Например, роща Михрабат на холме Канлыджа была излюбленным местом отдыха поэта Яхьи Кемаля. Холм Айдос высотой 537 м в районе Султанбейли называют «крышей Стамбула» – это самая высокая точка города. Холм Бюйюк Чамлыджа в Ускюдаре представляет собой самую высокую точку азиатской части мегаполиса; в османскую эпоху там зажигали сигнальные огни, предупреждая столицу о надвигающейся опасности. Недалеко от Бюйюк Чамлыджи находится холм Кючюк Чамлыджа, где завершается строительство телебашни – также с обзорной площадкой для любования Босфором и Золотым Рогом. По легенде, однажды византийцы наполнили Халич драгоценностями, и вода в нем стала золотой. Сами стамбульцы утверждают, что залив обязан своим названием золотому оттенку на водной глади, когда заходит солнце.

Лучший вид на Халич открывается с холма Пьер Лоти в Эйюпе – самом религиозном районе Стамбула. Памук называет этот тихий семт в конце Золотого Рога воплощением образа замкнутого, живописного и мистического Востока. Пьер Лоти – литературный псевдоним французского морского офицера Жюльена Вио (1850–1923). Популярность ему принес роман «Азиаде» – о любви француза и турчанки. Другое произведение, «Госпожа Хризантема», легло в основу знаменитой оперы «Мадам Баттерфляй». Поселившись в Стамбуле, Вио стал носить феску и курить трубку, набитую смесью табака, опиума и толченого жемчуга. Летними вечерами он любил сидеть в кафе на вершине холма и смотреть, как между небом и водами Золотого Рога медленно догорает закат. Позже этот холм был назван в его честь.

На Пьер Лоти можно подняться по канатной дороге или пешком – маршрут идет через османское кладбище, среди кипарисов и мраморных надгробий XVIII–XIX веков. Французский поэт и прозаик Теофиль Готье (1811–1872) говорил, что на стамбульских кладбищах, в отличие от европейских, «смерть соседствует с жизнью так непринужденно, что ее перестаешь страшиться». По наблюдениям британской путешественницы XIX века Джулии Пардо, горожане не связывали смерть с мраком и ужасом. Впрочем, отдых возле некрополей традиционен для Востока – каирцы, например, любят посещать парк Аль-Азхар с видом на знаменитый «город мертвых».

Каждое надгробие в Эйюпе несет важную информацию об усопшем. Верхняя часть стел над мужскими могилами имеет форму головного убора. Тюрбан свидетельствует о знатности и богатстве покойного. Феска – о его принадлежности к государственной службе. Кулох (конусообразная шапка) – о том, что в могиле лежит суфий. Кече (шапка со свисающим сзади куском ткани) обозначает место упокоения янычара. Женские надгробия украшены резными цветками – по числу детей усопшей. На обелисках незамужних девушек изображен барельеф в виде сломанной розы. Среди бескрайнего моря памятников зеленеют кипарисы, символизирующие бессмертие.

Таков не только некрополь в Эйюпе, но и прочие кладбища Стамбула. Крупнейшее из когда-либо существовавших на берегах Босфора – Великое царство мертвых в Пере, один из самых грандиозных некрополей мира. Он занимал более 40 га – это ориентировочно равно площади парижского Пер-Лашез.

Будучи интернациональным, Великое царство мертвых делилось на мусульманскую, еврейскую и христианскую части. Первые захоронения появились в 1560 году, когда в Стамбуле бушевала чума. Европейцы восторженно отзывались об этом величественном некрополе. По воспоминаниям Пардо, надгробия франков гравировали розами и маргаритками. Английские памятники содержали перечисления болезней, итальянские – надписи, выражавшие сожаление и отчаяние. На армянских надгробиях была высечена эмблема, обозначавшая профессию усопшего. «Банкир представлен парой счетов, священник – митрой, цирюльник – тазиком, хирург – ланцетом», – уточняет Амичис.

Великое царство мертвых в Пере олицетворяло османский мир – огромный и густо населенный разными людьми. Однако к середине ХХ века – в связи с необходимостью городской застройки – некрополь прекратил свое существование. На его территории разбивались скверы, прокладывались дороги и возводились дома. Немалая часть богемного Бейоглу – от района Тарабья до площади Таксим и затем вниз по Гюмюшсую и Фындыклы до дворца Долмабахче – буквально стоит на костях. Могилы раскопали, останки выбросили, мраморные надгробия использовали для строительства площади Эминёню.

Некоторые памятники Великого царства мертвых не были уничтожены – их перенесли на католическое кладбище возле станции метро «Османбей». Его стилистика исключительно европейская и христианская. На старинных надгробиях выгравированы сентиментальные латинские надписи, призывающие молиться за души усопших. В роскошных фамильных мавзолеях покоятся члены богатейших левантийских семей Стамбула – Корпи, Главани, Тубини и др.

Католическое кладбище соседствует с протестантским – оно раскинулось к западу от захоронений левантинцев и начинается за улицей Абиде Хюрриет. Протестантский некрополь делится на две половины: османскую и иностранную. Иностранная половина, в свою очередь, состоит из участков, предназначенных для англичан, американцев, французов, швейцарцев, голландцев, венгров, норвежцев и шведов. К османской части примыкает армянское кладбище, где также есть могилы греков, ассирийцев, арабов и турок, исповедовавших протестантизм.

Нельзя забывать и об исламских некрополях Стамбула. В число последних входит крупнейшее из нынешних городских кладбищ – Караджа Ахмед в Ускюдаре, названное в честь погребенного тут суфийского праведника. Старейшее уцелевшее захоронение датируется 1521 годом. По традиции, на Караджа Ахмед предавали земле мусульманских каллиграфов. Всего здесь обрели покой более миллиона человек, а также любимый конь султана Мурада I – внука легендарного Османа Гази, родоначальника Османской династии. На могилу коня до сих пор сыплют просо, которым его кормили при жизни.

История Стамбула насчитывает минимум 2700 лет[13] – и под землей лежит гораздо больше людей, чем ходит по ней. Еще в 1717 году леди Монтегю заметила, что площадь кладбищ намного превышает площадь самого города.

Бесконечные войны Османской империи вкупе с эпидемиями, пожарами и постулатами ислама способствовали тому, что стамбульцы воспринимали смерть как неизбежность. Пока человек умирал, близкие читали ему Коран и окуривали комнату благовониями. Плакать и причитать считалось неприличным. Затем усопшего раздевали и омывали водой. После омовения имам посыпал камфарой те части тела, которые соприкасались с землей во время намаза: колени, ладони, пятки, нос и лоб. Покойному подстригали волосы и ногти и заворачивали в белую бесшовную простыню – кафан. Шариат запрещал предавать земле одетых мертвецов, за исключением шехидов (шахидов) – мучеников, погибших за ислам. Их надлежало хоронить в облачении, в котором они приняли смерть. Порванная и окровавленная одежда должна была стать для Аллаха доказательством героической кончины.

Погребальная культура османов оставалась неизменной на протяжении столетий. Ее незыблемые правила не подвергались критике. В 1877 году в Стамбуле разразился скандал – в порт прибыло судно с грузом человеческих костей. Расследование выявило, что останки собраны под болгарским городом Плевной, чья осада стала одним из самых драматичных эпизодов Русско-турецкой войны (1877–1878). Оказалось, местные жители закапывали тела убитых солдат на глубине не более полуметра; такие могилы смывались дождями и разрывались животными. Болгары собирали кости и продавали их в Стамбул – французским и немецким фирмам по производству удобрений.

Эта новость вызвала у стамбульцев ужас и негодование – ведь они верили, что до похорон умерший не может уйти на тот свет и испытывает страшные муки; поэтому тело хоронили как можно скорее. Впрочем, на султанов данный обычай не распространялся. Нередко требовалось сохранить гибель правителя в тайне, чтобы избежать янычарского бунта или династических распрей. Труп в лучшем случае бальзамировали либо обкладывали льдом, в худшем – использовали как марионетку, дабы убедить подданных, что повелитель жив. Подобных ужасных примеров в истории Блистательной Порты немало. Так, в 1603 году после смерти Мехмеда III великий визирь Йемишчи Хасан-паша небезосновательно опасался очередного восстания сипахов[14] – поэтому мертвый султан с помощью сложной системы рычагов, веревок и подпорок стоял у окна дворца Топкапы и махал рукой проходящим мимо него войскам.

В конце концов покойного – будь то султан или простолюдин – предавали земле. Имам читал над усопшим погребальную молитву – джаназа-намаз. Шариат запрещает использовать гробы, и тело клали на тобут (похоронные носилки). По легенде, Сулейман I Великолепный перед смертью велел, чтобы его тобут несли лучшие лекари Османской империи, чтобы по пути следования траурной процессии разбрасывали золотые монеты и чтобы его руки были видны из тобута. Свои желания Сулейман объяснил следующим образом: лучшие лекари должны нести тобут, дабы все знали, что перед лицом болезни султана они оказались бессильны. Разбрасывать золотые монеты нужно, дабы показать, что богатство нельзя забрать с собой в могилу. Руки султана должны быть видны из тобута, дабы все запомнили, что Сулейман Великолепный, властелин могущественной Османской империи, ушел из жизни с пустыми руками.

Тобут опускали в могилу и засыпали землей. Высота холма зависела от рельефа местности. В Стамбуле она обычно равнялась четырем пальцам. Все могилы и надгробия мусульман обращены на юго-запад – в сторону священного исламского города Мекка. На памятниках высечена краткая информация о покойных, многие османские надгробия содержат легкомысленные стихи и забавные эпитафии. Английский драматург Аарон Хилл приводит одну из них в «Рассказе о смерти продавца апельсинов в его брачную ночь»:

        Увы, увы! Тут, свободный от
                раздоров и забот,
               Лежит тот, кто был
          зацелован до смерти его
                  первой женой.
            Был бы ты кислым, как
               персидский лимон,
         Тебя не постигла бы такая
                жестокая судьба.
           Но ты был сладким, как
          апельсин, и вот ты мертв.
             Ибо женщины любят
         сладость, даже в постели.
               И та, что той ночью
          оказалась рядом с тобой,
          Пригубила тебя, ощутила
сладость и тут же выпила тебя до дна.

Шариат не одобряет надмогильные постройки, но в Порте – и в первую очередь в Стамбуле – более 600 лет возводились прекрасные мраморные тюрбе (усыпальницы) султанов, высокопоставленных чиновников, военачальников и городских святых.

Одна из самых красивых гробниц – тюрбе Махмуда-паши – находится в Эминёню. В ней покоится великий визирь Мехмеда II. Махмуд-паша был знатным византийцем, но принял ислам и прослужил османскому султану 20 лет. Он проявил себя талантливым государственным деятелем, однако не нравился Мустафе – любимому сыну и наследнику повелителя. По этой причине осенью 1473 года Мехмед II внезапно освободил Махмуда-пашу от должности. Имущество опального вельможи конфисковали, а его самого арестовали и заточили в легендарную стамбульскую тюрьму – замок Едикуле.

Вскоре после этих событий Мустафа тяжело заболел, а летом 1474 года умер. Безутешный Мехмед II похоронил сына и приказал казнить Махмуда-пашу, заявив: «Невозможно, чтобы враг Мустафы оставался в живых». Палачи задушили бывшего визиря шелковым шнурком. В день его похорон султан объявил траур и приказал возвести верному слуге роскошную усыпальницу.

Со многими стамбульскими тюрбе связаны различные поверья и ритуалы. Например, на гробнице шехзаде Мехмеда – сына Сулеймана Великолепного – стоял макет османского трона: принц, умерший от оспы, так и не успел на него взойти. К мавзолею дервиша Телли-бабы приезжают те, кто хочет обрести счастье в семейной жизни. Гигантская 17-метровая могила загадочного Юши ибн Нуна на холме Юша Тепеси считается местом упокоения Иисуса Навина, приказавшего евреям вострубить в трубы, дабы рухнули стены Иерихона.

В Стамбуле (да и вообще на Востоке) усопшие играют важную роль в жизни своих потомков. Герой романа Памука «Меня зовут Красный» возмущается: «Мусульмане ходят на кладбища молиться мертвым, ждут от них помощи, припадают к камням гробниц, словно идолопоклонники, загадывают желания и привязывают ленточки, дают обеты!» Прося что-то у покойных, стамбульцы приносят им свечи, благовония, сладости и фрукты. Самый распространенный в Стамбуле сорт слив называется тюрбе, потому что растет на кладбищах.

По описанному выше обряду хоронили лучших людей Османской империи. Политики, полководцы, писатели и ученые, принесшие славу Блистательной Порте, лежат на обоих берегах Босфора – в Европе и в Азии, в тюрбе и на кладбищах Эдирнекапы и Ашиян. Последнее величественно раскинулось на холмах между крепостью Румелихисари и респектабельным семтом Бебек. Он назван в память о Мустафе Челеби – юном фаворите и, предположительно, любовнике Мехмеда II по прозвищу Бебек («Малыш»), которому султан подарил эти земли. По другой версии, Мустафа Челеби был огромным человеком, обладавшим недюжинной физической силой, и его прозвище носило шутливый характер. Мехмед II поручил Малышу руководить постройкой Румелихисари и обеспечивать безопасность прилегающих к ней территорий.

Стамбульцы приходят на кладбище Ашиян летними вечерами, любуются фейерверками над Босфором и оставляют записки с желаниями на могиле турецкого поэта Орхана Вели. Кроме него, в глинистой земле Ашиян под сенью кипарисов спят вечным сном дипломат Ахмед Вефик-паша и военачальник Факхри-паша, литератор Тефвик Викет и Рукие Сабиха Османоглу – дочь султана Мехмеда VI, чье бесславное правление завершило 600-летнюю историю великой империи.

Но главным священным некрополем Стамбула считается Эйюп. Быть погребенным в Эйюпе – большая честь для мусульманина: кладбище разрослось вокруг мечети, которая стоит на месте захоронения погибшего при осаде Константинополя знаменосца пророка Мухаммеда – Абу Эйюпа аль-Ансари.

Британский историк Эдвард Гиббон в труде «История упадка и разрушения Великой Римской империи» рассказывает, что первая осада византийской столицы (674–678) оказалась очень тяжелой для Омейядского халифата. Константинополь представлялся неприступным, Византия впервые применила «греческий огонь». Арабы оплакивали гибель 30 тыс. своих воинов, в том числе Эйюпа. Место его погребения было неизвестно в течение 780 лет – вплоть до взятия Константинополя султаном Мехмедом II. В 1453 году видение известило мусульман, что Эйюп похоронен недалеко от городской стены. Воздвигнутая там мечеть была назначена местом коронации османских правителей.

Обнаружение могилы исламского праведника имело важное политическое значение для Порты. Мечеть Эйюпа не случайно стала первой, возведенной османами после падения Константинополя. Ее строительство было завершено в 1458 году при Мехмеде II, который, по легенде, и обнаружил могилу соратника пророка. Сейчас мечеть Эйюп Султан является самой важной мусульманской святыней Турции и четвертой по значимости святыней ислама – после мечетей Аль-Харам в Мекке, Ан-Набави в Медине и Аль-Акса в Иерусалиме. По слухам, произнесенные здесь молитвы сбываются.

Мечеть Эйюп Султан – одно из многочисленных исторических мест на Ближнем Востоке, где время будто остановилось. На протяжении 600 с лишним лет паломники отдыхают в тени старых платанов, гуляют среди кладбищенских кипарисов, слушают воркование голубей и гомон торговцев, продающих прохладительные напитки. Здесь ощущается подлинный дух мусульманской мистики, присущий старому Востоку и неподвластный времени.

По традиции, восходя на престол, султан отправлялся в мечеть Эйюп Султан, где шейх-уль-ислам[15] торжественно опоясывал его клинком основателя династии Османа Гази. Если во время церемонии возникали проблемы (например, падал меч или плохо застегивалась пряжка), то стамбульцы считали, что правление новоиспеченного султана будет несчастливым. Подобный инцидент случился с Мехмедом V – 65-летний шехзаде был весьма тучного телосложения. Шейх-уль-ислам с трудом опоясал его мечом и, не дожидаясь катастрофы, подал в отставку сразу после церемонии.

Впрочем, большинство церемоний в Эйюп Султан проходило легко. Теплым сентябрьским утром 1520 года шейх-уль-ислам Зенбилли Али-эфенди надел легендарный клинок на пояс Сулеймана I.

Начался Золотой век Оттоманской Порты.

Глава 3
Величие османов

Я совершенно ошеломлен, и есть отчего: передо мной открывается Восток, подлинный Восток, какого я, к сожалению, никогда не видел, но о котором я грезил.

Александр Дюма

Јогласно восточной традиции, в начале каждого столетия рождается великий человек, призванный изменить ход истории. Сулейман I Великолепный – 10-й султан Османской империи, сын Селима I Грозного и правнук Мехмеда II Завоевателя – стал именно таким человеком. Европейская цивилизация переживала Позднее Средневековье, сопровождавшееся болезненной ломкой и отмиранием феодальных институтов и отношений, – в то время как Блистательная Порта достигла апогея могущества.

Французский историк Марсель Клерже отмечает высокий культурный уровень Османской империи в эпоху Сулеймана I. Он выражался в развитии науки и законодательства, в расцвете литературы на арабском и персидском языках, в роскоши сановников. Правление Сулеймана считается самой блестящей османской эпохой. Британский историк Джейсон Гудвин утверждает, что ни при каком другом султане Порта не вызывала в мире такого страха. Пираты Сулеймана грабили порты Испании. Король Франции отправлял султану тайные письма, спрятанные в туфлях его посланника. Сулейман одним сражением лишил Венгрию всей ее знати. Сами Габсбурги платили ему дань.

Австрия и Россия, ставшие в итоге опасными соперниками Османской империи, еще не представляли для Порты никакой угрозы. Иван IV Грозный восхищался прадедом Сулеймана I – Мехмедом II. Известно, как Сулейман начинал письма, адресованные Франциску I Валуа: «Я, султан султанов, владыка владык, управляющий коронами на лице земли, обращаюсь к тебе, король Франции». В 2011 году – в ответ на предложение французского президента Николя Саркози признать геноцид армян – премьер-министр Турции Реджеп Тайип Эрдоган публично зачитал письмо Сулеймана Франциску. В нем Сулейман именовал себя хаканом[16] всех хаканов и тенью Аллаха на земле, а Стамбул – приютом королей, молящих о помощи.

Письмо датируется 1526 годом. На момент его получения Франциск I переживал не лучшие времена. В 1494–1559 годах Европу потрясла серия Итальянских войн. Франция, Испания и Священная Римская империя[17] сражались за обладание Апеннинским полуостровом. Итальянские войны начались с династического спора за престол Неаполитанского королевства и переросли в затяжной общеевропейский конфликт, который свелся к противостоянию Валуа и Габсбургов. 24 февраля 1525 года их армии сошлись на севере Италии, под городом Павия. Битва при Павии стала последним сражением Средних веков и первым сражением Нового времени. Франциск I Валуа потерпел сокрушительное поражение от правителя Священной Римской империи Карла V Габсбурга.

Остатки разбитой французской армии покинули Апеннинский полуостров. Франциск I был пленен и переправлен в Мадрид (Карл V также носил титул короля Испании). Письмо Франциска своей матери, Луизе Савойской, в котором он поведал о случившемся, начиналось со знаменитой фразы «Потеряно все, кроме чести и жизни». Именно тогда монарх и обратился за помощью к могущественному Сулейману I.

За Франциска хлопотала его сестра Маргарита Наваррская. Речь идет не о той Маргарите Наваррской, которая была дочерью Екатерины Медичи и фигурирует в романе Александра Дюма «Королева Марго», – но о другой Маргарите Наваррской, бабке Генриха Наваррского. В 1526 году она помчалась в Мадрид, чтобы освободить брата. Во многом благодаря ее стараниям Франциск вернулся в Париж. Переговоры о выкупе короля легли в основу пьесы французских драматургов Эжена Скриба и Эрнеста Легуве «Сказки королевы Наваррской» (1850). В России она известна под названием «Тайны мадридского двора» – так и появился популярный фразеологизм.

Наблюдая за перипетиями западной политики, Сулейман – властелин половины мира – испытывал чувство брезгливости. Он мог пренебрежительно относиться к европейским монархам – в XVI веке бюджет одной османской провинции Сивас составлял 20 млн султани[18], в то время как бюджет Франции в перерасчете на валюту Порты равнялся 4 млн султани.

Сулейман I правил 46 лет (1520–1566) – подобно всем монархам, долго находившимся у власти, он стал символом государства. В ту эпоху, по словам английского историка Нормана Стоуна, у турок имелась лучшая в Европе артиллерия и самая храбрая пехота. Посол Священной Римской империи Ожье Гислен де Бусбек, служивший в Стамбуле при Сулеймане I, в «Турецких письмах» предупреждал европейцев: «Когда турки наладят отношения с Персией, они возьмут нас за горло, опираясь на мощь всего Востока».

За всю жизнь Сулейман участвовал в 13 военных походах и бесчисленном количестве мелких конфликтов. Только в Европе он захватил 362 крепости. Над главным порталом мечети Сулеймание сохранились витиеватые восхваления монарха, высеченные в XVI веке – в них Сулейман именуется «халифом, блистающим Божественной Славой», «владетелем царств земных», «султаном над султанами арабов и персов» и т. д.

Сулейман продолжал традицию своих воинственных предков. Султаны всегда были высокого мнения о себе, и список их громогласных титулов это отражает. Осман, основатель династии, звался просто Гази – так нарекали мусульман, сражавшихся с кафирами[19]. В глазах соплеменников он был великим человеком. В 1337 году Орхан, сын Османа, оставил надпись в Бурсе, где именовал себя «султан, сын султана, повелитель гази; Гази, сын Гази, повелитель горизонтов, герой всего мира».

Впрочем, Осман I Гази и Орхан I были не султанами, но удж-беями – правителями бейлика (феодального владения в Анатолии). Сын Орхана, Мурад I, принял титул султана в 1360-х годах, когда византийский император Иоанн V Палеолог сделался его вассалом, и бейлик превратился в султанат. Падишахами османские султаны являлись с 1453 года, когда Мехмед II взял Константинополь, – с этого момента османское государство стало именоваться империей.

Титул падишаха, или царя царей, был у султанов любимым. Европейцы переводили его как «Великий Турок». Также к султану и членам его семьи обращались «хан[20] хазретлери». Турецкое слово «hazretleri» происходит от арабского «hadrah» (– присутствие). Этот арабский эпитет употребляется в Коране с именами пророков – Ибрахима (Авраама), Исы (Иисуса) и других – в значении «высокочтимый», «почтеннейший». Соответственно, османская фраза «han hazretleri» означает «Ваше Величество». Полностью обращение звучало, например, следующим образом: «Султан Сулейман хан хазретлери».

С момента завоевания Египта Селимом I в 1517 году султаны стали называть себя еще и халифами – повелителями всех мусульман. Среди прочих титулов султана: Наследник Пророка; Правитель Вселенной; Властелин Белого, Черного и Красного морей и др. Но самый впечатляющий – Тень Аллаха на Земле. Мехмед II претендовал на роль императора Священной Римской империи. Захватив Константинополь, он получил прозвище «Фатих» («Завоеватель») и взял титул василевсов – цезарь Рума[21] (Kayser-i Rum).

Французский философ XVI века Жан Боден считал амбиции Мех-меда II обоснованными. Он утверждал, что предъявлять права на титул преемника римского императора может лишь османский султан. Мехмед II действительно являлся потомком Комнинов (одной из императорских династий Византии). В результате череды династических браков, заключенных в XII веке, переплелись ветви трех правящих родов Средневековья – галицких Рюриковичей, Комнинов и Сельджукидов. В 1178 году на одной из этих ветвей созрел «плод» – Сулейман Шах, родоначальник беев (вождей) тюркского племени кайи. Сын Сулейман Шаха, Эртогрул, унаследовал от отца титул бея кайи. В 1231 году он захватил никейское поселение Февасион и переименовал его в Сегют. В 1240 году Эртогрул сформировал Османский бейлик – собственное феодальное владение. Именно в Сегюте у него родился сын Осман – будущий основатель Османской династии.

Осман I Гази также был правнуком Иоанна Комнина. Мехмед II, завоеватель Константинополя, являлся прямым потомком Османа и одновременно – потомком византийской династии Комнинов. Фатих использовал этот факт для подкрепления своих прав на престол в Константинополе. Отсюда и взятый им титул василевсов «Kayser-i Rum». Вряд ли султан знал о своем родстве еще и с галицкими Рюриковичами – но на земли Галичины он и не претендовал. Воевать в тех местах стали уже потомки Мехмеда.

Итак, Фатих имел все основания провозгласить себя цезарем Рума. Помимо того, султана Блистательной Порты называли Владыкой горизонта и Опорой, которая соединяет континенты. Титул Сулеймана звучал следующим образом: Правитель 37 королевств, повелитель государств римлян, персов и арабов, владыка моря Средиземного и моря Черного, достославной Каабы и пресветлой Медины, великого Иерусалима и трона Египетского, Йемена, Адена и Саны, Багдада, обители праведных, Басры, Аль-Аксы и городов Нуширивана; Алжира и Азербайджана, кыпчакских степей и земель татарских; Курдистана и Луристана, Румелии и Анатолии, Карамана, Валахии, Молдавии и Венгрии и многих других земель и царств; султан и падишах.

Это значит, что в эпоху Сулеймана I под османским господством находилась бóльшая часть Юго-Восточной Европы, Западная Азия и Северная Африка. Держава оттоманов простиралась от южных границ Священной Римской империи до Йемена и Эритреи на юге, от Алжира на западе до Каспийского моря на востоке. При Сулеймане I полумесяц на флаге Порты приобрел новое значение: один его рог протянулся от Будапешта до Персидского залива, другой – от Магриба до Аравии. Черное море называли «османским озером».

Гигантская империя наложила неизгладимый отпечаток на историю Ближнего Востока. Сулейман понимал, что для управления столь огромной территорией надо обеспечить беспрекословное подчинение подданных. При нем был разработан сложный дворцовый церемониал, во многом заимствованный у Византии и призванный отделить султана от простых смертных. Еще Мехмед II изучал византийский трактат «О церемониях», составленный в X веке для василевса Константина VII Багрянородного. Эта книга содержала подробнейшие (с точностью до минуты) описания церемоний и освещала другие вопросы, имеющие отношение к текущим делам императорского дворца.

Трактат представлял собой учебник для высших византийских сановников. Правители Порты, желавшие поразить весь мир своим блеском и могуществом, почерпнули в нем много полезного. По словам английского историка Джона Фрили, при Мехмеде II османский двор отличался простотой обычаев, и Фатих часто выходил на улицы Стамбула.

При правнуке Мехмеда все изменилось. Шотландский востоковед лорд Кинросс описывает повседневную жизнь Сулеймана, которая всецело подчинялась детализированному ритуалу, сравнимому с ритуалом французских королей в Версале. Когда султан просыпался, его одевали высокопоставленные вельможи. Каждый кафтан надевался только 1 раз, в карманы клали 20 золотых и 1 тыс. серебряных монет, которыми правитель в течение дня одаривал слуг. Оставшиеся деньги и сам кафтан вечером доставались постельничему.

Падишах ел 3 раза в день в одиночестве – эта традиция установилась при Сулеймане после казни великого визиря Ибрагима-паши (1536). Предки Сулеймана принимали пищу в окружении сановников. Мехмеду II и в голову не приходило не допустить в трапезную пашей, с которыми он брал Константинополь, – но уже в эпоху Сулеймана совместные завтраки, обеды и ужины монарха и Ибрагима-паши свидетельствовали о его необычайном расположении к визирю. Единственным человеком, чье присутствие на султанской трапезе считалось необходимым, был врач, проверявший блюда на предмет отравы.

Сон падишаха также регламентировался. Сулейман спал на двух бархатных матрацах – пуховом и хлопковом. Зимой он укрывался мехом соболя или черной лисицы. Над кушеткой возвышался золоченый балдахин, а вокруг – четыре восковые свечи в серебряных подсвечниках, при которых дежурили четыре стражника. Они гасили свечи с той стороны, куда поворачивался султан, и охраняли его до пробуждения. Каждую ночь в целях безопасности правитель выбирал новую комнату, и постельничие готовили ее для сна.

Со временем многочисленные ритуалы не исчезали и не отменялись. В путевых заметках испанского купца Доминго Бадии-и-Леблиха падишах уподобляется «бездушной фигуре, движимой скрытными пружинами», все слова и движения которой заранее предписаны. По мнению Бадии-и-Леблиха, «султан был таким невольником, какому нет на свете подобного».

Правителю Блистательной Порты не пристало говорить много, поэтому для него придумали ишарет – язык жестов. Монарх проводил бóльшую часть времени в полной тишине. (Когда в 1617 году сумасшедший Мустафа I отказался учить ишарет, великий визирь заявил, что султану не подобает изъясняться на языке торговцев и воров.) Принимая послов, Сулейман был неподвижен и немногословен. Он десятилетиями не выражал ни восторга, ни жалости, ни скорби. Бус-бек вспоминает, что, узнав о победе османского флота в сражении у острова Джерба (1560), Сулейман не выразил ни единого признака радости.

Процедура приема послов при османском дворе также окончательно сформировалась при Сулеймане I. Османы использовали любую возможность продемонстрировать иностранцам блеск и могущество Порты – поэтому прием дипломатов считался делом чрезвычайной важности. Специально для этих целей Сулейман создал при Диване особый отдел церемоний. Его штат включал в себя церемониймейстера, секретаря и переводчиков. Помимо организации торжеств и церемоний эти чиновники вели реестр муфасаль, где фиксировалось, кто из послов удостоился аудиенции у султана и какие подарки ему преподносились. Многие османские дипломаты в молодости были учениками или помощниками церемониймейстера.

Процедура приема начиналась с того, что посол изъявлял желание посетить султана, и тот соглашался. Затем дипломата сопровождали во дворец Топкапы – это делалось в день получения янычарами жалования, дабы показать зарубежному гостю, насколько сильна династия Османов. Посол Священной Римской империи Фредерик фон Крейвиц, вспоминая встречу с Мурадом III в 1591 году, писал, что тысячи янычар не разговаривали между собой, не перешептывались и даже не двигались – они стояли будто каменные статуи.

В Топкапы посла встречали два паши – они приветствовали гостя и провожали его в зал для приемов. Далее монарха уведомляли о прибытии дипломата, а янычары уносили из зала подарки, чтобы показать падишаху.

Подаркам надлежало быть роскошными и оригинальными. В этом плане отличился голландский посол Корнелис Калкун: он преподнес Ахмеду III атласные и бархатные платья, ящичек дорогих ароматных масел, два серебряных цветочных горшка филигранной работы, хрустальный шкаф, расписной комод, полный конфет, телескоп и, наконец, европейскую новинку – механический огнетушитель. Наибольшее впечатление на падишаха произвел хрустальный шкаф – султан открывал и закрывал его, рассматривая, не менее 30 раз.

Иногда султан заставлял дипломатов ожидать аудиенции часами – и отнюдь не в лучших помещениях Топкапы. Британский посол Джеймс Портер жаловался, что комната, где его оставили, скорее годилась для приема польского еврея. В турецком сериале «Права на престол: Абдул-Хамид» есть сцена, свидетельствующая об отношении османов к официальным лицам других государств: великий визирь сперва подвергает немецкого дипломата многочасовому ожиданию, а затем запрещает ему входить к султану, ибо иностранец якобы неподобающе одет. Немец возвращается в посольство и переодевается.

По завершении предварительных формальностей посла спрашивали, есть ли у него оружие. Получив отрицательный ответ, иностранца брали за руки и вели в зал, где на троне восседал глава Османской империи. Эта мера предосторожности практиковалась после того, как 15 июня 1389 года во время битвы на Косовом поле сербский князь Милош Обилич, притворившись, что сдается в плен, вошел в шатер Мурада I и заколол его спрятанным в одежде ножом[22].

Послы приветствовали Великого Турка, склоняясь до земли, передавали ему верительные грамоты, целовали руку и рассказывали о цели визита. Украинский романист Павло Загребельный в книге «Роксолана» описывает визит Бусбека в Топкапы и отзывается о нем как о пышнейшем – и одновременно позорнейшем для достоинства посланника самого императора. Этот эпизод отображает представления европейцев о том, как османы обращались с высокопоставленными иностранцами. Бусбека, одетого в бархат, короткие штаны и берет с пером (все выглядело очень убого в сравнении с тяжелой султанской роскошью), подвели к трону. Как только дипломат ступил на ковер, два огромных дильсиза[23] крепко схватили его под руки, ткнули лицом в ткань султанского рукава и потащили назад. Бусбек даже не успел удивиться.

Сообщив о цели визита, посол выслушивал ответ Великого Турка. После его выводили в соседнюю комнату, угощали обедом под руководством великого визиря и провожали из Топкапы.

Протокол встреч был расписан до мелочей, но имели место исключения. Например, султан мог подарить послу дорогую одежду – и тогда дипломата не пускали на прием, пока он ее не наденет. Все европейцы отмечали обязательные восточные хитрости таких приемов: длительные паузы, отсутствие конкретных обещаний, попытки выудить у них максимум информации.

Английский историк Кэролайн Финкель пишет, что если Мехмед II систематизировал обычаи, принятые во дворце, то Сулейман довел систему до логического завершения. Сулейман был замкнут и закрыт даже для своих вельмож. Он перебрался в Топкапы – резиденцию, именуемую в Европе сералем. Толстые каменные стены дворца надежно скрыли правнука Мехмеда от глаз подданных. Султан стал недоступен и недосягаем в своем божественном величии. Отчужденность Великого Турка раньше всех заметили проницательные генуэзские и венецианские послы – по их свидетельствам, аллеи в саду Топкапы были очень узки, ибо султан всегда прогуливался в одиночестве.

Изначально Топкапы использовался султанами только для совещаний и официальных приемов. Жили монархи на площади Баязид – в небольшом дворце, построенном для Мехмеда II (сегодня на его месте находится Стамбульский университет). Со временем этот дворец получил название Эски-сарай (Старый дворец). Его также именовали Дворцом слёз – ибо туда после смерти очередного султана переезжал гарем покойного.

Вскоре Эски-сарай показался Мехмеду II слишком маленьким и бедным. Тогда Фатих решил воздвигнуть новый роскошный дворец на мысе Сарайбурну, где сливаются воды Золотого Рога, Босфора и Мраморного моря – буквально на развалинах дворца византийских императоров. Так началось строительство легендарного Топкапы – самой известной государственной резиденции на Востоке, ставшей домом для 25 султанов.

Слово «Топкапы» (тур. topkapı) переводится как «пушечные ворота» и связано с одной из первых традиций Османской династии – палить из пушек при каждом отъезде султана из дворца. Топкапы стоит на вершине холма, откуда открывается дивный вид на Босфор, Принцевы острова, Золотой Рог, Пропонтиду, горы Ионии и Олимпа.

Площадь Топкапы со всеми садами и постройками составляла более 700 тыс. кв. м. На этой территории легко могло бы разместиться государство Ватикан.

Само местоположение дворца говорило о том, что всесильные падишахи контролируют Европу и Азию. Амичис называет Топкапы единственным историческим памятником, освещающим почти всю жизнь Оттоманской династии; памятником, где зафиксирована тайная летопись империи. Здесь Османы утвердились, достигли апогея могущества – и здесь же началось их падение. Топкапы был городом в городе и крепостью под защитой целой армии. Его старинные стены заключали бесконечное разнообразие уголков, полных наслаждений, и уголков, полных ужаса. По словам британского востоковеда Нормана Пензера, сейчас никто не знает, сколько зданий включала в себя султанская резиденция, – но в османскую эпоху каждое из них играло свою роль в функционировании гигантского дворцового комплекса.

Захватив Константинополь, Мехмед II хранил архив и казну в крепости Едикуле. Однако в 1478 году сокровищу перенесли в Топкапы, причем было организовано две казны – государственная и султанская. Средства правителя тратились на государственные нужды только в критических ситуациях. Подобный случай имел место в 1683 году – после поражения турок под Веной покупательная способность акче[24] уменьшилась настолько, что Мехмед IV отдал на переплавку для монет фамильное столовое серебро.

Султан редко испытывал недостаток в деньгах. Его казна пополнялась разными способами, среди которых были налоги, дань, военная добыча и даже продажа фруктов и овощей из садов Топкапы на стамбульских рынках. Кроме того, падишахи номинально выдавали своих малолетних дочерей замуж за высокопоставленных сановников – и те должны были регулярно выплачивать августейшим тестям крупные суммы на содержание принцесс, пока «жены» не повзрослеют. Каждый султан мог похвастаться некой принадлежащей ему уникальной вещью. Так, Селим I гордился захваченным во время персидского похода золотым троном иранского шаха Исмаила, а Мурад IV – бриллиантовым мечом и конской попоной, расшитой жемчугом.

Предмет особой гордости Сулеймана I составлял знаменитый золотой шлем. В 1530 году Сулейман и Ибрагим-паша узнали о великолепной коронации Карла V Габсбурга – в ходе церемонии папа римский Климент VII возложил на него корону Священной Римской империи. Султан истолковал это как попытку Карла V заявить о себе в качестве цезаря – но еще в XV веке Мехмед II назвал себя цезарем Рума, и данный титул передавался по наследству его потомкам.

Сулейман не мог игнорировать провокацию Габсбургов. По распоряжению падишаха Ибрагим-паша заказал в Венеции золотой шлем, украшенный драгоценными камнями и увенчанный плюмажем. Султан получил его в мае 1532 года. Этот шлем, одновременно напоминавший корону императора и папскую тиару, символизировал вызов, брошенный османами могуществу Рима.

Султаны любили делать дорогие подарки, свидетельствующие об их невероятном богатстве. Например, в 1747 году Махмуд I приказал изготовить для персидского шаха Надира кинжал. Годом раньше Надир прислал Махмуду трон из черного дерева, которого не было видно под слоем золота, рубинов, изумрудов и жемчуга. Османские послы отправились с подарками в Иран, но по дороге узнали о смерти шаха и вернулись в Стамбул. С тех пор кинжал находится в Топкапы и является самым дорогим кинжалом в мире.

Еще одним знаменитым подарком стали золотые подсвечники Абдул-Меджида I. Каждый из них весит 48 кг и украшен 6666 алмазами. Султан собирался отправить подсвечники в Мекку, но скончался, и они остались в Стамбуле. Впрочем, большинство султанских подарков дошло до адресатов – так, в 1590 году Мурад III послал в Медину великолепный мраморный минбар[25]. Он до сих пор находится в Масджид ан-Набави – мечети Пророка.

Роскошь султанского двора была призвана подчеркнуть значимость Османской династии как внутри государства, так и на международной арене – поэтому окружение Сулеймана I пришло в ужас, когда, он, с возрастом став аскетичным, ел из глиняных мисок и заставил придворных делать то же самое. Неисчислимые богатства сопровождали Османов с первых дней жизни и до самой смерти – например, по традиции мать султана дарила новорожденному внуку золотую колыбель.

Сокровища Топкапы имеют различное происхождение. Это священные реликвии; военные трофеи; дары и подношения подданных и зарубежных монархов; ценности, перешедшие к султанам после казни или смерти вельмож; церемониальные и религиозные артефакты. Также в Топкапы хранится множество бытовых вещей. Курительные трубки, кальяны, туфли, кофейные сервизы, вазы, подсвечники – эти и прочие предметы изготовлены из лучших материалов. Они всегда стоили невероятно дорого.

У каждого экспоната есть своя история и мистическая подоплека. В XX–XXI веках Топкапы неоднократно грабили, но преступники всегда возвращали украденное. В последний раз это случилось в 2005 году. Похитители виртуозно отключили сигнализацию и вынесли несколько личных вещей представителей Османской династии. Следствие зашло в тупик, но спустя пару месяцев сотрудники музея обнаружили на пороге Топкапы сверток с похищенными экспонатами и записку. Воры извинялись и объясняли, что по ночам им снились османские султаны. Они требовали вернуть вещи во дворец и грозили страшными карами за неисполнение приказа.

За многими предметами тянется кровавый след. Примером тому – алмаз Кашикчи (Алмаз ложечника) величиной 86 карат. В его истории – как и в истории прочих известных драгоценных камней – переплетаются правда и вымысел. По слухам, в 1669 году некий бедняк нашел алмаз в куче мусора у ворот Эгрикапы и обменял у местного ремесленника на 3 деревянные ложки. Хитрый ремесленник продал камень ювелиру за 10 курушей[26]. Слухи о прекрасном алмазе разлетелись по Стамбулу и дошли до великого визиря Фазыла Ахмеда-паши. Визирь выкупил камень и преподнес его султану Мехмеду IV.

Согласно другой версии, алмаз имеет иностранное происхождение. В 1774 году его приобрел у индийского махараджи французский офицер Франсуа Пико, чью биографию Дюма взял за основу романа «Граф Монте-Кристо». После смерти Пико камень очутился в Париже. Сменив множество владельцев – в числе которых прославленный авантюрист Казанова – алмаз был выставлен на аукцион, где его купила Летиция Бонапарт, мать Наполеона. В 1815 году она продала камень, чтобы помочь сыну бежать с острова Эльба.

Драгоценность долго кочевала по Европе, пока не оказалась в руках османского вельможи Али-паши Тепеленского. Огромный алмаз обошелся сераскиру[27] Румелии в баснословные 150 тыс. золотых лир. По слухам, паша хвастался, что даже у султана Махмуда II нет такого прекрасного камня. В 1820 году султан обвинил Али-пашу в измене и после напряженных боев принудил его сдаться. Через несколько дней, нарушив условия капитуляции, падишах велел отрубить 80-летнему сераскиру голову. Имущество Али-паши, включая алмаз, перешло в сокровищницу Топкапы.

Гудвин насмешливо заявляет, что к XVII веку сокровищница Топкапы превратилась в нечто среднее между мощехранилищем и благотворительной распродажей. В помещении без окон пахло лампадным маслом, ладаном и камфарой. Тюрбан Иосифа и корона Авраама пылились среди старой одежды. Там же хранился плащ пророка Мухаммеда – одна из мусульманских реликвий Топкапы, наряду с его зубом и отпечатком ноги. Затем – мечи: священный меч пророка, мечи султанов и оружие их поверженных врагов. В комнатах громоздились вазы, музыкальные инструменты, рулоны ткани, сапоги и туфли, подушки и молельные коврики. Посередине одного зала стояла подставка, на которой был растянут гобелен с изображением Карла V. Поверх него лежали европейские книги, карты и два глобуса: Земли и звездного неба. Британский журналист Генри Мортон называет самое уродливое из султанских сокровищ – фарфоровый сервиз с изумрудами и рубинами, вставленными в бока чашек и блюдца. Некоторые из камней достигали размеров голубиного яйца.

Наибольшее значение имели предметы, связанные с пророком Мухаммедом. Например, его зуб, хранящийся в Топкапы, считается одним из четырех зубов, которые Мухаммед потерял после удара топором в битве при Бадре (624). Отпечаток ноги пророка на куске известняка появился, когда Мухаммед помогал рабочим поднять тяжелый камень при строительстве мечети (другое предание гласит, что он садился на коня). Выдвигались версии, по которым зуб и отпечаток ноги на самом деле принадлежали не Мухаммеду, а кому-то из его последователей. Из всех реликвий, имеющих отношение к пророку, самыми ценными признавались его знамя и мантия. Касаемо их происхождения улемы (мусульманские богословы) никогда не высказывали сомнений.

О мантии существует особая легенда. Считается, что Мухаммед подарил ее арабу Ибн Зухайру. Будучи язычником, Ибн Зухайр критиковал Коран, но позже раскаялся и принял ислам. Узнав об этом, пророк снял с себя мантию и накинул на плечи Ибн Зухайру. Его дети продали мантию Муавии I – основателю династии Омейядов; при Аббасидах она попала в Багдад, далее – в Каир и, наконец, в Стамбул.

Норвежский писатель Кнут Гамсун с присущей ему прозорливостью увидел в реликвиях Топкапы нечто большее, чем коллекцию старых вещей. Он понял, что любой предмет, имеющий отношение к Мухаммеду, является неким символом, за который мусульмане готовы убить и умереть. Взять хотя бы мантию пророка: никто не должен видеть ее, но в случае опасности ее надо поднять высоко, чтобы она развевалась на ветру, – и тогда каждый мусульманин обязан взяться за меч. Показать мантию – значит показать всемогущество.

Вторая важная реликвия Топкапы – знамя пророка. По легенде, оно сделано из тюрбана Буйрадата – врага Мухаммеда, который пал перед ним на колени, развернул свой тюрбан, прикрепил ткань к древку копья и вручил пророку в знак того, что вверяет себя в его руки. Знамя было пронесено через столетия арабских завоеваний и спустя века оказалось в Каире, где правил последний халиф. В 1517 году, захватив Египет, султан Селим I завладел мантией и знаменем – за что получил титул «хранитель двух святых реликвий».

Селим отправил знамя в Большую мечеть Дамаска, построенную еще в VII веке, при Омейядах. Ежегодно трофей несли из Дамаска в Мекку во главе процессии мусульман, совершавших хадж (паломничество в Аравию). В 1595 году знамя привезли в Стамбул – и тогда же в городе появилось множество слепых. Они ходили по улицам вереницей, держась друг за друга, и собирали подаяние. Возглавлявший процессию был слеп только на один глаз. Стамбульцы охотно подавали им милостыню. Слепцы считались святыми людьми, совершившими хадж и добровольно лишившими себя зрения – ибо увидев Благословенную Мекку и Лучезарную Медину, они больше не хотели ни на что смотреть.

В городских хрониках содержится описание процедуры ослепления. Паломник брал кусок раскаленного металла, посыпал его неким едким порошком, склонялся над металлом и ждал, пока глаз вытечет. Своеобразная мода на лишение себя зрения прошла только в XIX веке. До этого ежегодно в течение 300 лет стамбульские слепцы собирались на площади Султанахмет и провожали паломников, отправлявшихся в Мекку под знаменем пророка. Помимо дня начала хаджа, знамя можно было увидеть, когда султан лично возглавлял армию, а также в случае опасности. Последний раз это произошло 11 ноября 1914 года – в тот день Порта объявила священную войну (джихад) Антанте[28].

Картины из коллекции Топкапы принадлежат кисти итальянских художников эпохи Ренессанса. В 1479 году Мехмед II пригласил в Стамбул Джентиле Беллини, и тот написал портрет завоевателя Константинополя (сегодня полотно находится в лондонской Национальной галерее). Мехмед высоко оценил талант художника и подолгу беседовал с ним об искусстве. Однажды Беллини показал Фатиху новую картину под названием «Голова Иоанна Крестителя». Султан с интересом изучил изображение и заявил, что оно неправдоподобно: у отрубленной головы исчезает шея, поскольку ее жилы и мышцы моментально втягиваются в голову. Для демонстрации своей правоты Мехмед II выхватил меч и снес голову стоявшему рядом слуге.

Беллини был не единственным итальянским художником, посетившим Стамбул. Два самых известных портрета Сулеймана I, его жены Хюррем и дочери Михримах в XVI веке написал Тициан. Еще два своих портрета Сулейман в 1539 году заказал Паоло Веронезе. На рубеже XIX–XX веков должность придворного живописца занимал Фаусто Зонаро. Он прожил в Стамбуле 18 лет, пользовался покровительством Абдул-Хамида II и считал себя преемником Беллини.

Культурные связи Порты с Европой были гораздо сильнее, чем может показаться. Леонардо да Винчи и Микеланджело Буонарроти создали проекты Галатского моста по заказу султана Баязида II. В 1502 году в Рим к папе Александру приезжал посол от Баязида – они обсуждали желание падишаха найти инженера для постройки моста через Золотой Рог вместо существовавшей в то время понтонной переправы. Через 200 лет после великих итальянцев немецкий художник Антуан-Игнас Меллинг помогал Хатидже-султан (сестре Селима III) украшать особняк – и параллельно рисовал виды Стамбула и Босфора.

Топкапы славится не только собранием картин, но и коллекцией каллиграфии. В исламских странах этот вид творчества вырос из аниконизма (запрета на изображение живых существ). В Дамаске и Багдаде мастеру, изысканно переписавшему Коран, платили столько золота, сколько весила получившаяся книга. Каллиграфия распространялась по миру с полчищами арабских всадников. Земли ислама ширились, и одним из новообращенных стал вождь тюркского племени Осман – будущий основатель крупнейшего в истории мусульманского государства. Достигнув зенита, старое золотое солнце Арабского халифата медленно тускнело и, наконец, закатилось за пески знойной Аравии. На смену ему взошел молодой белый полумесяц Османской империи.

Османская каллиграфия (хат) достигла невиданного доселе уровня – теперь она имела важное политическое значение. В 1399 году Баязид I оскорбил великого завоевателя Средней Азии, эмира Тимура, послав ему письмо, где имя правителя Порты изображалось большими золотыми буквами, а имя основателя империи Тимуридов – маленькими черными.

Знаменитейшим мастером хата был шейх Хамдуллах, придворный каллиграф Баязида II (он похоронен на кладбище Караджа Ахмед в Ускюдаре). Султан благоговейно держал чернильницу шейха, пока тот украшал замысловатой вязью очередную книгу. Хамдуллах переписал Коран 47 раз, придумал несколько новых шрифтов (включая дивани – официальный шрифт Османской империи) и руководил росписью ряда стамбульских мечетей.

Еще одним выдающимся каллиграфом был Едикюлели Сейид Абдуллах-эфенди. Он изобрел особые чернила – и султан Ахмед III, сам занимавшийся хатом, прислал к Абдуллаху-эфенди слугу с просьбой открыть их тайну. Просьба была в высшей степени нескромной: каллиграфы готовили чернила по специальной технологии, – и этот процесс был крайне непростым.

Каллиграфы использовали два вида чернил: мадад и хибр. Первые изготовлялись из угольной копоти и смолы акаций, вторые – из «галльских орешков» (наростов на листьях дуба). Стараясь достичь лучшего качества, мастера добавляли в классические смеси кожуру граната, шафран, мед, белок яйца и другие ингредиенты. Существовали сотни рецептов чернил, некоторые даже имели вид таблеток – стоило добавить немного воды, и раствор был готов. Такие таблетки брали с собой каллиграфы, получившие заказ в другом городе.

Художники не любили раскрывать профессиональные тайны. Абдуллах-эфенди, потративший немало сил на поиск уникального рецепта, мог обидеться на султана, пожелавшего овладеть рецептом, – но вместо этого он передал правителю полную чернильницу (дават). Ахмед III, восхищенный простотой Абдуллаха, велел насыпать в дават золото и вернуть владельцу. Чернила падишах вылил – так он проявил уважение к мастеру.

Вершиной хата была тугра – личный знак монарха. В XIV веке Орхан I (сын Османа Гази) использовал в качестве печати свою ладонь, предварительно погрузив ее в чернила; потом оттиск руки украсили каллиграфическим вензелем. Тугра представляла собой замысловатый автограф правителя (например, расшифровка тугры Мехмеда II гласит: «Мехмед, сын Мурада, хан, победоносный вечно»). Она ставилась на фирманах (султанских указах) и прочих документах, а также на деньгах и почтовых марках. За изготовление тугры брались только лучшие мастера империи, ее подделка каралась смертью.

Несмотря на высочайший уровень исполнения, османская каллиграфия едва не умерла в 1923 году, когда Ататюрк начал реформу турецкого языка. Арабский алфавит оказался под запретом – и вместе с ним в небытие канул удивительный мир старого Востока, полный чудес и волшебства. Спустя 80 лет турецкая писательница Гата Ясмин, правнучка Рикат Кунт – одной из немногих женщин-художников в истории исламской культуры – опубликовала роман «Ночь каллиграфов», где от лица прабабки рассказала о тех печальных временах: «Мои грустные колдуны перестали выводить на листе то, что нашептывает Аллах, ибо в новой стране, где молитвы уступили место политическим слоганам Серого волка из Анкары[29], делать ему было нечего».

Каллиграфы не только придумывали новые стили и элементы письма, но и широко применяли различные техники декорирования книг, в том числе тезхип – «сияющую живопись». Первая мастерская тезхипа открылась в Стамбуле при Мехмеде II. Художник растирал золото в пыль, добавлял клейкую основу, наносил по контурам узора, а затем полировал. Когда изображение начинало светиться, узор заполняли цветом. Чтобы передать оттенки, мастера использовали тончайшие кисти и рисовали с лупой.

Каллиграфия сохранилась благодаря подвижникам, проведшим не одно десятилетие в нищете и безвестности. Среди них была Рикат Кунт, нашедшая в искусстве письма величайшее удовольствие и спасение от неудачного брака. Такие, как она, бережно хранили древнее искусство, осторожно несли в сомкнутых ладонях его слабое, трепещущее пламя – и надеялись однажды если не раздуть его, то хотя бы перестать прятать. Долгожданный день наступил в 1936 году: турецкое правительство разрешило каллиграфам преподавать, а также привлекло их к реставрации османских архивов 500-летней давности.

Наследие династии Османов составляет 650 тыс. предметов (книг, драгоценностей, исторических документов и т. д.) – больше оставили после себя только императорские дома Романовых и Габсбургов. В Топ-капы выставлена 1/10 часть артефактов Блистательной Порты. Кроме того, около 800 тыс. медалей, орденов, монет и печатей хранится в Археологическом музее Стамбула.

Один из интереснейших экспонатов Археологического музея – каменная статуя льва, украшавшая вход в гавань Вуколеон на берегу Мраморного моря, где прежде стоял одноименный дворец василевсов. Он был частью Большого дворца – главной императорской резиденции Константинополя, заложенной римским императором Константином I Великим между Ипподромом (ныне площадь Султанахмет) и Айя-Софией. Изначально, в IV веке н. э., на месте Большого дворца находился дворец Гормизды, возведенный для персидского принца Ормизда. Сасаниды, правившие Персией, переживали эпоху династических распрей. Ормизда заключил в тюрьму его брат Шапур II, но в 323 году пленник бежал в Константинополь, где император предоставил ему убежище.

Василевсы постоянно перестраивали Гормизды, а потом и Вуколеон. Это происходило при Феодосии II, Юстиниане I, Феофиле, Василии I Македонянине, Никифоре II Фоке и др. В 1204 году Вуколеон разорили крестоносцы. Палеологи – правители из новой (и последней) императорской династии Византии – решили не восстанавливать резиденцию и переехали на северо-запад Константинополя – в район Влахерны, в Малый Влахернский дворец (турки называли его Текфур-сарай). Опустевший Вуколеон медленно превращался в руины; былая слава империи рассыпалась в прах. Османы, занявшие Константинополь в 1453 году, разбирали главный дворец погибшей Византии для строительства собственного великого города – Стамбула.

Несмотря на морские ветра и деятельность стамбульцев, фасады и многие внутренние помещения Вуколеона сохранялись до второй половины XIX века. В 1871 году – при прокладке дороги вдоль берега Мраморного моря – бóльшая часть дворца была уничтожена. В наши дни чудом уцелевшая надпись на одной из его по-прежнему могучих стен вызывает ощущение безысходности. Полустертые греческие буквы гласят: «Благочестивый самодержец, господин Феофил, приобретя в твоем лице, о Христос, нерушимую стену, возвел эту стену от новых оснований. Храни ее Своей силой, о повелитель мира! И сделай ее до скончания веков неколебимой, несотрясаемой…»

Мольба императора Феофила не была услышана. Резиденция василевсов почти исчезла – так, в 1959 году рухнули фасады. Сегодня от Вуколеона остались лишь печальные, поросшие мхом руины на набережной Кеннеди (только представьте, что 100 лет назад вода плескалась у самого их основания!), старые гравюры, фотографии да мраморный лев, спасенный из водоворота истории и выставленный на всеобщее обозрение в стамбульском Археологическом музее.

Помимо византийского и османского наследия, в музее хранятся обломки гораздо более древних цивилизаций: табличка с Кадешским договором – первым в истории международным договором, заключенным между фараоном Рамзесом II и хеттским царем Хаттусили III; фрагменты ворот богини Иштар, построенных по приказу вавилонского царя Навуходоносора; знаменитый Сидонский саркофаг и множество других предметов из Средиземноморья, с Ближнего и Среднего Востока.

Территориальная близость Археологического музея к Топкапы символична. Османская империя не только захватила все земли, представленные в музее, – но и сумела на несколько веков объединить их под своим началом, а затем канула в Лету, подобно погибшим цивилизациям прошлого.

В самом дворце время давно застыло. Гуляя по территории Топкапы, можно выйти на террасу, с которой Мурад IV ради забавы стрелял из лука по людям в проплывающих мимо лодках. Или вот место, откуда в Босфор сбрасывали мешки с провинившимися султанскими наложницами. А здесь стоит пушка, которую сберегли в память о знаменательном событии: в 1633 году Лагари Хасан Челеби – брат «турецкого Икара» Хезарфена Ахмеда Челеби – с ее помощью осуществил своеобразный полет ракеты.

Необычное мероприятие было приурочено ко дню рождения дочери Мурада IV. Изобретатель сделал пороховую ракету и установил ее в пушке на мысе Сарайбурну, у подножия Топкапы. Затем храбрец уселся на ракету, фитиль подожгли – и авиатор взлетел на высоту в 300 м. Хасан Челеби удачно приземлился в Мраморное море и доплыл до берега. Эта история легла в основу одного из рассказов немецкого писателя Рудольфа Эриха Распе о бароне Мюнхгаузене, где тот летал верхом на пушечном ядре (недаром храбрый барон оседлал ядро во время осады именно турецкого города).

Несмотря на подобные забавные эпизоды, Топкапы – довольно мрачное место. Странно смотреть на вещи, принадлежавшие знаменитым покойникам. Странно ступать по мраморным плитам, истертым ногами 25 повелителей Порты. Странно осознавать, что жизнь становится историей.

Глава 4
Любовь и кровь: гарем и кафес

Говорят, у султана восемьсот жен. Это, пожалуй, ничем не лучше двоеженства.

Марк Твен

Самой известной постройкой Топкапы является гарем (от араб. haram, – запрет). В итальянском языке есть синонимичное слово «seraglio» (огороженное место), поэтому европейцы называли Топкапы сералем. Мусульманский дом делится на мужскую и женскую часть (селямлик и гарем соответственно) – такое устройство имели и дворцы, включая Топкапы.

Исторически гарем находился за пределами султанской резиденции, чтобы наложницы не отвлекали своего господина от дел, но Сулейман I по настоянию Роксоланы перенес его в Топкапы. В турецком сериале «Великолепный век» допущена ошибка: в момент вступления Сулеймана на престол гарем уже находится на территории дворца. Таким образом, не раскрыт исторический факт, доказывающий влияние Роксоланы на властелина половины мира, готового ради любимой изменить династической традиции.

Зачастую туристы за «серальными страстями» не видят ключевые события, происходившие в Османской империи, и не воспринимают Топкапы как одну из важнейших площадок мировой истории. Для миллионов людей этот дворец превратился в место любовных утех Сулеймана и Роксоланы – и «Великолепный век» сыграл тут не последнюю роль. В Турции его называют «самым неосманским сериалом» – за многочисленные несоответствия (в еде, одежде, церемониале и событиях). Топкапы из ключевого памятника османской эпохи превратился в популярный туристический аттракцион, посетители которого первым делом отправляются на поиски гарема.

Представления европейцев о гареме основаны на сказках «Тысячи и одной ночи»: прекрасные одалиски возлежат на подушках возле бассейнов, развлекают себя пением и танцами, а по ночам страстно предаются любви с могущественным султаном. Британский филолог Бен Рей Редмен, очарованный Востоком, называл гарем миром, где «чувства будоражит всё вокруг: звуки, запахи, цветы, фрукты и драгоценности, вино и сладости, податливая и прекрасная плоть». Гарем в понимании европейцев – волшебная фантазия и вечная сказка легендарных городов: Дамаска, Багдада, Каира и Стамбула.

Мифологизированный образ гарема воссоздали французские живописцы XIX века: Эжен Делакруа, Леконт дю Нуи, Жан-Леон Жером и другие. Готье пишет, что Дон Жуан по сравнению с султаном – всего лишь второразрядный искатель приключений, ибо султан «срывает лишь самые чистые лилии, самые безупречные розы в саду красоты».

Впрочем, гарем Топкапы имел мало общего с западными домыслами. «Дом счастья», как его называли, являлся важным политическим институтом Османской империи. Вместо блаженного безделья и атмосферы сладострастия здесь царили жесткая иерархия и полная изоляция от внешнего мира. Венецианский дипломат Оттовиано Бон (1552–1623) отмечает, что обитательницы сераля проживали как монахини в монастыре – они получали новые имена и навсегда разрывали прежние связи. Французский романист Виктор Гюго передал чувства тоскующей одалиски, насильно попавшей в Топкапы:

Мне все здесь было б мило:
И ночи мрак немой,
И моря плеск унылый,
И пальмы ствол прямой,
И звезды огневые, —
Когда б не часовые,
Не сабли их кривые,
Не плен печальный мой.
Я родилась в нагорной,
Далекой стороне,
И этот евнух черный
Постыл и страшен мне.

Главным критерием отбора женщин в гарем была их внешность. Османский мыслитель Тусили Насреддин в XIII веке определил каноны женской красоты, обязательные прежде всего для султанских наложниц. Настоящая красавица – это длинноногая пышногрудая брюнетка с узкой талией и широкими бедрами. Ее большие карие глаза томно смотрят из-под густых ресниц; маленькие изящные ступни и нежные подмышки источают аромат духов. Чувственные губы и румяные щеки свидетельствуют о здоровье девушки, тонкие запястья – о ее хрупкости. Походка прелестницы должна быть легкой и соблазнительной, формы – округлыми, волосы – длинными и густыми, речи – добрыми и сладкими, а нрав – веселым и смешливым. «Если повстречаешь такую, сын мой, немедленно хватай ее и делай своей!» – советует мудрый Тусили Насреддин.

Многие из перечисленных признаков красоты являются врожденными, но наложницы упорно работали над своей внешностью. Вопреки европейским представлениям о гаремной скуке, одалискам не давали томиться бездельем. Женщинам приходилось заботиться о сохранении молодости и привлекательности – собственно, ради этого они и содержались в замкнутом пространстве, отгороженном от соблазнов большого города. Лучшие медики Порты разрабатывали для одалисок правила косметологии и личной гигиены, а также диеты и системы физических нагрузок.

Первым обязательным упражнением была ходьба. В карете могла ездить только жена султана, остальные преодолевали немалые расстояния на территории дворца пешком. Иногда обитательниц сераля вывозили за город или катали на лодках по Босфору – особенно часто это происходило в последние полвека существования Османской империи.

Турецкая поэтесса Лейла Сац, которая провела молодость в гареме султана Абдул-Азиза, рассказывала, что по ночам между Бебеком и Эмирганом можно было увидеть сотни лодок – «в них сидели женщины в шелках и прозрачной вуали, словно привидения».

Помимо ходьбы и загородных прогулок для наложниц ежедневно устраивались подвижные игры – например, одна девушка убегала с платком в руках, а другие гнались следом, чтобы его забрать. По воспоминаниям турецкой писательницы Алев Литлэ-Крутье, игры были скорее детскими забавами, нежели взрослыми развлечениями (средний возраст одалисок составлял 17 лет). Так, в игре «Стамбульский господин» наложница наряжалась мужчиной и садилась на осла задом наперед. Осла пинали, тот скакал – и всадница визжала, стараясь удержаться в седле, как ковбой на родео. Во время другой игры девушка пыталась выбраться из бассейна, но ее сталкивали обратно. Оказавшись на земле, она бежала за товарками и, настигнув кого-нибудь из них, тоже сталкивала в бассейн. Выбирая очередную любовницу, султан наблюдал эти игры из окна.

Еще одним упражнением были танцы. Жительницы «дома счастья» плясали много – иногда музыканты оркестра буквально падали от усталости. В архивах Топкапы сохранились свидетельства о 20 различных танцах, включая танец живота. Все танцы были сопряжены с дополнительной нагрузкой – наложницы надевали на лодыжки и запястья массивные браслеты. Нередко они танцевали, держа в руках кувшин с щербетом или поднос с фруктами. Кроме того, одалисок заставляли плавать – в серале имелись 3 больших бассейна.

Вторым элементом поддержания наложниц в форме являлась особая система приема пищи. Женщин в гареме кормили 7 раз в день. Натощак утром и на ночь они пили айран. Завтрак состоял из фруктов, овощей, вареных яиц и курицы; полдник – из чашки кофе, фиников и изюма. На обед подавали чечевичный суп, маслины и вареную говядину или баранину; на ужин – морепродукты, овощи и брынзу; на поздний ужин – фрукты. Девушки не могли съедать более 250 грамм пищи за раз и потому ели из маленьких тарелок. Вторая чашка кофе и десерт полагались лишь той, которая готовилась к ночи с падишахом. Это значит, что многие наложницы годами не видели сладкого.

Главной мечтой одалисок было родить султану наследника и впоследствии увидеть своего сына на троне – т. е. стать валиде-султан (матерью правящего султана). Валиде-султан руководили сералем. Они стояли на вершине гаремной иерархии и пользовались огромным авторитетом. Кроме того, мать правителя ни при каких условиях нельзя было выгнать из дворца (хотя такое допускалось даже по отношению к султанским женам).

Безграничную власть валиде-султан подтверждает следующая история. В 1869 году Стамбул посетила французская императрица Евгения Монтихо. В порядке исключения ее провели в гарем, который издавна распалял воображение европейцев. Узнав об этом, хозяйка сераля, валиде-султан Пертивнияль – мать Абдул-Азиза – пришла в бешенство и ударила императрицу по лицу. Международный скандал замяли, но Евгения помнила об унижении до конца жизни: ей, аристократке, влепила пощечину бывшая прачка! До того, как выйти замуж за Махмуда II (отца Абдул-Азиза), Пертивнияль стирала белье в стамбульских хаммамах, где ее, обладательницу пышных форм, и приметил Махмуд.

Принимая во внимание указанные обстоятельства, нетрудно представить, какая взрывоопасная обстановка царила в серале. Атмосфера лжи и ревности буквально пропитывала павильоны гарема. Одалискам, желающим обратить на себя внимание повелителя, приходилось выдерживать сильную конкуренцию, строить соперницам всяческие козни, проявлять чудеса хитрости и вероломства, быть коварными и изворотливыми. В сериале «Великолепный век» показано, что Сулейман I заметил Хюррем после того, как она окликнула его. В реальности за подобную немыслимую дерзость (и даже за меньшую провинность) наложницу той же ночью утопили бы в Босфоре.

Жесткая дисциплина в гареме объяснялась бурным поведением его обитательниц. Вдохновившись рассказами о разрушающей силе страстей, бушевавших при османском дворе, французский драматург Жан Расин создал трагедию «Баязид», а австрийский композитор Вольфганг Амадей Моцарт – оперу «Похищение из сераля». Некоторые женщины сами хотели попасть в гарем – их привлекала возможность плести интриги, живя в роскоши. В XVI–XVII веках итальянок и сицилиек продавали в Стамбул с их согласия, они стремились туда с единственной целью – реализовать свои амбиции.

За 600 лет османского господства структура и внутренний распорядок гарема не изменились. Наложницы чувствовали себя уверенно только будучи встроенными в систему сераля, вне которой они были беспомощны. Это подтвердилось во время падения султаната: 17 ноября 1922 года последний падишах Мехмед VI бежал из Стамбула – и брошенные на произвол судьбы одалиски, не привыкшие к самостоятельности, окончили свои дни в печали и бедности.

Женщины попадали в гарем Топкапы самыми разными способами: их брали в плен, покупали на невольничьих рынках или дарили султану. Хюррем, известную в Европе как Роксолана, похитили во время набега крымские татары, после чего ее несколько раз перепродали. В итоге невольница оказалась в Стамбуле. Предположительно она была дочерью священника Гаврилы Лисовского из города Рогатин (ныне Западная Украина) и звалась Анастасией или Александрой. Сулейман Великолепный дал девушке имя «Хюррем» («Смеющаяся», «Дарящая радость»). Роксоланой ее впервые назвал Бусбек в «Турецких письмах». Это объясняется тем, что в XVI веке родина Хюррем именовалась Роксоланией (от племени роксоланов, населявших Северное Причерноморье и упомянутых древнегреческим географом Страбоном).

Невесткой Хюррем стала итальянка Сесилия Верньер-Баффо. Ее отец был губернатором острова Парос, принадлежавшего Венецианской республике и в 1537 году захваченного османами. Девушку подарили шехзаде Селиму II. По легенде, Роксолана выделила ее среди прочих наложниц и нарекла Нурбану («Королева, излучающая божественный свет»).

Цепочка продолжалась: в 1563 году в сераль привезли родственницу Сесилии – Софию Баффо, дочь губернатора острова Кофру, плененную пиратами. Она получила от Нурбану имя Сафие («Чистая») и превратилась в фаворитку шехзаде Мурада, вошедшего в историю как Мурад III.

Гречанка Кёсем, наложница Ахмеда I, до пленения была Анастасией. Санджак-бей[30] Боснии приобрел ее в качестве рабыни и отослал в Стамбул в подарок султану. В серале Анастасию именовали Махпейкер («Луноликая»), но Ахмед называл ее Кёсем («Самая любимая»).

Аналогичная судьба постигла француженку Эме дю Бюк де Ривери – родственницу Жозефины де Богарне, супруги Наполеона I. В 1788 году корабль, на котором Эми плыла на Майорку к отцу-плантатору, захватили алжирские пираты. Девочку продали в гарем Абдул-Хамида I, где она получила имя Накшидиль («Услада сердца») и родила падишаху наследника – будущего султана Махмуда II. Этот список можно продолжать очень долго.

Попав в гарем, женщина проходила двухгодичный курс под надзором калф – старых рабынь, помнивших отца и деда правящего султана. Калфы обучали своих подопечных правилам этикета, макияжу, танцам и игре на музыкальных инструментах. Большое внимание уделялось гимнастике интимных мышц. При выполнении главного упражнения использовалось выточенное из мрамора яйцо с прикрепленным к нему шнурком. Если шнурок рвался, одалиска признавалась готовой к встрече с султаном. В результате тренировок наложница могла довести мужчину до экстаза при сохранении им полной неподвижности.

Через 2 года обучения и интенсивных практических занятий девушки сдавали экзамен валиде-султан. Провалившихся отправляли на кухню и в прочие хозяйственные службы гарема. Остальные получали новый статус – джарийе – и отныне могли попасть в покои монарха.

Дальнейшее повествование требует обращения к мусульманской сексуальной этике, которая во многом проистекает из древних фаллических культов. Пенис веками символизировал силу и власть – еще в 1920-х годах персидские шахи из династии Каджаров использовали специальные насадки, дабы поддерживать миф о своих выдающихся интимных способностях. Большинство приспособлений для получения и усиления сексуального удовольствия было придумано на Востоке. Некоторые из них служили для развлечения наложниц в гаремах. Особые кольца предназначались для гарантии рождения ребенка у правителей восточных деспотий. Кондом появился в Египте в XIV веке до н. э.; тогда же был произведен первый в истории медикаментозный аборт.

В отличие от Запада, на Востоке чувственные наслаждения не считались чем-то позорным – в частности, получила распространение ритуальная проституция. В Месопотамии существовал культ Милитты (Иштар) – богини любви и плодородия. Поклоняясь ей, месопотамские женщины должны были хотя бы раз в жизни отдаться иностранцу в храме богини. Эту традицию упоминают ученые и путешественники, начиная с «отца истории» Геродота. Не желая быть узнанными, дамы из высшего общества вуалировали себя полностью. Так появилась паранджа (чадра), позже она превратилась в элемент одежды жриц любви. Библия рассказывает, как Иуда принял женщину за блудницу, «потому что у нее было закрыто лицо» (Быт 38:15). Впоследствии паранджа стала обязательна для благочестивых мусульманок. В 1920-е годы Ататюрк запретил туркам носить традиционную одежду и, столкнувшись с яростным сопротивлением исламских радикалов, издал указ, в соответствии с которым закрывать лицо могли только проститутки, – и турчанки расстались с паранджой.

Секс на Востоке воспринимался как мост между человеком и богом (или богами). Восточным цивилизациям неведомо типичное для Европы противопоставление любви «чистой», духовной, платонической – и «грязной», животной, физической. Понимание секса как необходимого зла христиане унаследовали от Византии. Французский историк Шарль Диль подчеркивает, что влияние Восточной Римской империи на европейский мир являлось всеобъемлющим: Византия с ее порочной утонченностью «на весь Запад клала печать своего искусства, своей промышленности, своей роскоши».

Внешне благонравный и богомольный Константинополь проповедовал один образ жизни, но исповедовал совершенно другой. Византийское христианство изначально рассматривало плоть как опасный соблазн, а способ достижения «истинной духовности» видело в полном ее подавлении. Несмотря на это, Константинополь знавал оргии, достойные римских патрициев.

Многие василевсы славились ужасающей развращенностью. В их числе был Андроник I Комнин, о котором подробно рассказал византийский летописец Никита Хониат. Василевс часто покидал столицу и с толпой наложниц проводил время в уединенных местах, не уделяя должного внимания государственным делам, – «придворным своим, только немногим, и то самым приближенным, он показывался лишь в определенные дни и как бы сквозь завесу».

Хониат называет Андроника «человеком крайне развратным» – василевс «явно подражал Геркулесу в растлении им 50 дочерей одного только Фиеста». Для повышения потенции император пользовался диковинными мазями и снадобьями, а также употреблял в пищу афродизиаки. Андроника забавляло простодушие константинопольцев (монарх не подозревал, что его свергнут и казнят). Так, василевс вешал на всеобщее обозрение рога убитых им оленей – но не для того, чтобы похвастаться своим охотничьим мастерством, а для того, чтобы поглумиться над горожанами и высмеять распутство их жен.

Лицемерное отношение византийцев к интимной жизни увековечено в колонне Марциана – любопытном историческом памятнике, который находится в ильче Фатих. Воздвигнутая в V веке в честь императора Марциана колонна, по легенде, склоняется набок каждый раз, когда мимо проходит девушка, утратившая невинность до свадьбы. Отсюда ее второе название – Девичий камень. Сегодня проверить суеверие нельзя – колонна пережила не одно землетрясение и потому стянута стальными обручами.

Византийцы были не оригинальны в негативной оценке сексуальной сферы. Еще апостол Павел в Первом послании к Коринфянам говорил: «Хорошо человеку не касаться женщины». Французский прозаик Паскаль Киньяр в эссе «Секс и страх» связывает происхождение современной морали с распространением христианства. По его мнению, христиане присвоили себе первенство в создании идеологии аскетизма у древних римлян. Киньяр отмечает, что зрелище совокупления вызывает у людей возбуждение, от которого они защищаются либо похотливым смехом, либо пуританским возмущением. Древние римляне, начиная с правления Августа, избрали для себя средством защиты страх, – и христиане унаследовали это от римлян наравне с латынью.

Христианство налагало на интимные отношения печать стыда и греховности, – но мусульманские богословы утверждали, что без соития любовь ущербна. Османская поэтесса XV–XVI веков Михрихатун писала:

С первого взгляда тебя полюбила
Я силою тысяч сердец.
И пусть утверждают ханжи и святоши,
Будто любить – это грех.
Мне все равно, ну и пусть,
Я готова сгореть в его адском огне…

Одной из самых красивых любовных историй Ближнего Востока считается история Сулеймана Великолепного и Хюррем. Будучи властелином половины мира, падишах не стеснялся посвящать ей нежные стихи:

Я страстью сбит с пути. Брожу я, как в пустыне.
Заботам нет числа. Мне ничего не снится.
 Моя душа больна. Но если кровь остынет,
Твой взгляд меня спасет, любимая Царица!

Я сердцем ощутил всю грязь, весь стыд гордыни —
Чем выше возношусь, тем больше грех вершится.
Кто щедрость сохранил? Кто благороден ныне?
Лишь ты, моя любовь, лишь ты, моя Царица!

Я страстью сбит с пути. Брожу я, как в пустыне.
Заботам нет числа. Мне ничего не снится.
Моя душа больна. Но если кровь остынет,
Твой взгляд меня спасет, любимая Царица!

В архивах Топкапы хранятся письма Абдул-Хамида I к капризной одалиске по имени Рухшах. Падишах обидел наложницу, и та заявила, что не желает его видеть. Потомок Османа молил ее: «Моя любимая, награди меня сегодня вечером своим прекрасным телом. Я с трудом сдерживался прошлой ночью, поэтому, дорогая, не мучай меня сегодня вечером!»

Историям о гаремных оргиях мы обязаны не столько восточной распущенности, сколько распаленному воображению европейцев, измученных пуританской моралью. Их интерес к восточным женщинам был односторонним. Американский журналист Ричард Бернстайн в книге «Восток, Запад и секс. История опасных связей» объясняет это тем, что люди Ближнего Востока не ездили на Запад, более того – Запад их вообще не интересовал, если речь не шла о политике. Восточные мужчины не томились по западным женщинам. В Европе появилось множество книг, посвященных тайнам гарема, – но в арабских и османских книгах не смаковалась любовная жизнь английских и французских королей. В западном воображении – например, в опере «Мадам Баттерфляй» – восточная женщина влюбляется в мужественного европейца, однако на Востоке нет художественных произведений с аналогичным сюжетом.

Гарем делил мир – и не просто на Восток и Запад, на Европу и Азию, на христианские и мусульманские страны – но на те земли, где сераль был заурядным явлением, и те, где он считался греховной диковиной. Сулейман I изумил подданных тем, что хранил верность одной женщине – Хюррем. Его современник, английский король Генрих VIII Тюдор, женившийся 6 раз, вывел Англию из-под влияния Римской католической церкви, поскольку папа Климент VII не дал согласия на его очередной развод и новый брак.

В то же время гаремная культура разграничивала секс и любовь – и постулировала, что первое не обязательно влечет за собой второе. Тем самым гарем выступал антиподом культуры христианской, где любовь – непременное условие физической близости. Кроме того, на Востоке издавна бытует представление о том, что могущественные члены общества не должны ограничиваться рамками моногамного брака. По сути, само пространственное устройство Топкапы наводит на мысль о прямой связи между властью и сексом.

Европейцы считали сераль чуть ли не борделем, – и Восток платил им взаимностью. Турецкий консул, сопровождавший Нерваля в прогулке по Каиру, рассуждал о вольных западных нравах – в противовес высокой мусульманской морали. По его словам, стамбульцы возмутились, узнав, что Махмуд II построил баню, где мог наблюдать за собственными женами во время купания. При этом сам дипломат отрицал поступок султана, объясняя слухи «досужими домыслами европейцев». Далее Нерваль приводит свой разговор со стамбульским шейхом. Когда поэт предположил, что мужчина, имеющий несколько жен и рабынь, проводит ночь сразу с двумя-тремя из них, шейх воскликнул: «Так могут поступать лишь шакалы! О Аллах!… Неужели так заведено в Европе?»

В гареме Топкапы действовали ограничения, налагаемые исламом на сферу интимных отношений. Падишах не мог предаваться групповой, анальной и гомосексуальной любви (это не мешало Мехмеду II держать гарем из мальчиков). Не разрешалось смотреть на половые органы партнера во время акта, ибо считалось, что ребенок родится слепым (потому султан прикрывался куском парчи). Разнообразие поз не приветствовалось – согласно суеверию, ребенок, зачатый в неестественной позе, будет иметь врожденное физическое увечье.

Впрочем, многим джарийе не удавалось даже увидеть повелителя – не то что разделить с ним ложе. Учитывая количество женщин в гареме, это неудивительно: например, гарем Мехмеда III состоял из 500 рабынь. У Ибрагима I было около 300 одалисок – рассердившись на одну из них, султан приказал утопить всех в Босфоре. Самым большим сералем в истории Турции, насчитывавшим 900 наложниц, владел Абдул-Меджид I. В разные годы в серале находилось от 200 до 1200 человек, включая поваров, повитух, служанок и евнухов.

Евнухи охраняли гаремы Османов. Всего существовало три вида скопцов: мамсух (ему отрезали пенис и тестикулы), хаси (отрезали только тестикулы); мажбуб (отрезали пенис, тестикулы оставляли нетронутыми). По другой классификации евнухи делились на сандалов (им удаляли и половой член, и тестикулы), спадонов (тестикулы удаляли путем выдергивания или оттягивания) и тлибий (им тестикулы отбивали). Белых кастратов – грузин и черкесов – допускали лишь на такую работу, где не приходилось общаться с женщинами, ибо зачастую такие евнухи не были полностью лишены половых органов. Среди чернокожих скопцов дороже всех стоили те, кто имел уродливую внешность: это считалось дополнительной защитой от женского распутства.

Сама кастрация в любом виде была крайне опасной и болезненной. Она нередко заканчивалась смертью оперируемого. Такой случай имел место, например, при Селиме II. В услужении у него находились Газанфер и Джафер – братья-венецианцы, захваченные в плен. Селим убедил их стать евнухами, ибо это позволяло сделать головокружительную карьеру при дворе. Перенеся кастрацию, Газанфер со временем возвысился и стал капы-агой – начальником белых евнухов. Богатый и влиятельный, он занимался благотворительностью – в частности, построил медресе (сегодня улица, на которой оно расположено, называется бульваром Ататюрка, а в здании находится музей карикатуры). Джаферу не повезло: после операции он скончался в страшных мучениях.

Страдания Джафера представляются еще ужаснее, если мы понимаем, что именно ему пришлось выдержать. Операции проводились с использованием примитивных медицинских инструментов и технологий, в условиях антисанитарии, без антибиотиков, противоотечных, обезболивающих и кровоостанавливающих препаратов. Французский дипломат Шарль Ансильон описывает процесс подготовки к хирургическому вмешательству. Пациента укладывали в ванну с теплой водой и нажимали на яремные вены. Человека разбивал своеобразный паралич, и операция проходила для него безболезненно.

Затем, по свидетельству британского путешественника Картера Стента[31], пенис и тестикулы отрезались ножом серповидной формы. По завершении кастрации в отверстие у основания пениса вставлялась оловянная пробка. Рану покрывали вымоченной в холодной воде бумагой и перевязывали. После этого пациента заставляли ходить в течение 2–3 часов, а затем разрешали лечь и на трое суток лишали питья. По истечении этого срока повязку снимали и пробку вынимали. Если евнух не мог помочиться, это свидетельствовало об отеке уретры, и несчастный был обречен на предсмертную агонию.

Врачи нередко отходили от данного плана. В целях дезинфекции тело пациента могли обтереть перцовой водой, а его самого, уже лишенного половых органов, – на пару дней закопать в песок по пояс. Часто после кастрации рану прижигали раскаленным железом или заливали горячим маслом. В уретру вставляли трубку для облегчения мочеиспускания – евнух до конца жизни носил ее в складках тюрбана. Реабилитация длилась несколько месяцев, на протяжении которых скопец мучился от сильных болей.

В результате хирургического вмешательства кастрат должен был потерять интерес к женщинам и спокойно выполнять свои обязанности по охране гарема. Однако все не так просто. Монтескьё в «Персидских письмах» передает психологическое состояние евнуха: «Во мне погасили следствие страстей, не затушив их причины, и, вместо того, чтобы избавиться от них, я оказался окруженным предметами, которые беспрестанно их возбуждали». Иными словами – несмотря на увечья – скопцы нередко сохраняли сексуальное желание и даже удовлетворяли его. Османский ученый XVIII века Али Сейди-бей утверждал: «Я – свидетель того, что эти черные неверные настолько вероломны, что влюбляются в какую-нибудь из одалисок и тратят на них всё, что зарабатывают. При каждой возможности они тайно встречаются и занимаются любовью».

Топкапы знает немало историй, когда евнухи женились и покидали дворец. В Британском музее хранится датированная 1699–1700 годами рукопись английского путешественника Джона Ричардса. По его словам, евнухи, лишенные наружных половых органов, имели сношения – ведь обитательницы гарема хорошо знали, как компенсировать «мужской дефект».

В архивах Топкапы есть свидетельство дворцового стражника XVIII века. В нем говорится, что две наложницы получили свободу и вышли замуж, но спустя неделю обиженные мужья подали на развод. Причиной послужили жалобы бывших одалисок на то, что их супруги как мужчины оказались гораздо хуже скопцов. Эта история получила широкую огласку, и весь Стамбул обсуждал ее очень долго. Родилась городская легенда, согласно которой у евнухов со временем якобы заново развиваются половые органы.

Кастрата можно было легко узнать на улице – последствия операции сказывались на внешнем виде. Евнух рано лысел, у него не росли усы и борода, тело становилось пухлым и мягким – но так было не всегда. Летом 1935 года – накануне Второй итало-эфиопской войны – газета The New York Times опубликовала статью «Евнухи на помощь Эфиопии». 200 чернокожих скопцов Стамбула, ранее служивших султанам, выразили готовность защищать эфиопского императора Хайле Селассие I. Автор статьи охарактеризовал бывших охранников гарема как храбрых воинов огромного роста и мощного телосложения. Евнухи владели мечом, копьем и пикой, но в XX веке такое оружие было малопригодным. Хайле Селассие не ответил на предложение.

Образ евнуха – один из самых загадочных и мифологизированных в мировой истории. Европейцы знали о скопцах немного или не знали вообще. Анекдотический случай произошел с германской императорской четой во время визита в Стамбул осенью 1898 года. Августа Виктория (супруга кайзера Вильгельма II) пожелала осмотреть гарем, и Абдул-Хамид II приказал кызлар-аге (начальнику черных евнухов) провести для нее экскурсию по сералю. Кызлар-ага встретил императрицу у Баб ас-Саадет – Ворот счастья, ведущих в третий двор Топкапы, где находился гарем. Августе Виктории сказали, что перед ней главный черный евнух, важный османский сановник. Императрица, которая впервые слышала слово «евнух», через переводчика спросила кызларагу, был ли его отец тоже евнухом.

На Востоке кастраты играли существенную роль в политике и культуре. В Персии они сторожили царских жен и подвергались насмешкам со стороны полноценных мужчин, в Константинополе – обслуживали василевса и занимали привилегированное положение при дворе. Две сказки «Тысячи и одной ночи» рассказаны от лица евнухов. Правители доверяли кастратам, ибо те физически не могли основать собственную династию – и, значит, захват ими власти становился бессмысленным.

В мусульманском мире евнухи появились в XII веке как жрецы культа. 40 скопцов непрерывно дежурили у гробницы пророка Мухаммеда в Медине. Кастраты охраняли могилу имама Али в иракском городе Эн-Наджаф и усыпальницу Салах ад-Дина в дамасской мечети Омейядов.

Гиббон, оказавший колоссальное влияние на византинистику, называл их старинным продуктом восточной ревности и восточного деспотизма.

Со временем богатые люди стали брать евнухов в качестве слуг – так кастраты оказались в Топкапы. Большинство «живого товара» составляли негры, взятые в рабство и оскопленные за пределами Порты (хирургические операции над ними проводились преимущественно во французском городе Вьен, дабы избежать юридических проблем).

К началу правления Сулеймана Великолепного чернокожие евнухи были могущественнее белых. Сперва белые евнухи обладали более высоким статусом, нежели черные, – но вследствие совершенных ими краж и растрат они утратили доверие султанов. В 1591 году власть белых евнухов ограничил Мурад III. Особенно пострадал капы-ага: он лишился сразу двух должностей – «господина девушек» и назира (управляющего вакфами[32]). Эти полномочия были переданы кызлар-аге – с тех пор его авторитет и влияние только росли.

Кызлар-ага стал командиром корпуса алебардщиков в ранге паши с тремя бунчуками[33]. Также он выполнял функции посыльного между султаном и великим визирем, владел конюшней из 300 лошадей и был единственным, кто мог входить к повелителю в любое время дня и ночи. В XVII–XVIII веках главный черный евнух занимал четвертое место в дворцовой иерархии – выше него стояли лишь падишах, великий визирь и шейх-уль-ислам. Также кызлар-ага руководил снабжением султанской резиденции, выполнял функции посредника между гаремом и мужскими зданиями дворца, следил за образованием шехзаде и участвовал в публичных церемониях.

Теоретически султан мог вершить государственные дела только с помощью великого визиря, но зачастую он больше прислушивался к советам матери, наложницы, садовника или рулевого своей барки. В этих условиях кызлар-ага влиял на имперскую политику и вмешивался в династические споры. Так, в 1617 году Хаджи Мустафа-ага возражал против восхождения на престол психически нездорового Мустафы I и помогал валиде-султан Кёсем. Сулейман-ага, наоборот, занял сторону Турхан и в 1651 году организовал убийство Кёсем. Власть главного черного евнуха простиралась настолько далеко, что он по согласованию с валиде-султан назначал на должности сановников – причем не только в Топкапы, но и во всей Порте. Вообще при решении каких-либо вопросов через мать султана представлялось невозможным миновать кызлар-агу.

Начальника черных евнухов боялись больше всех, поэтому со временем он превратился в самого корыстного чиновника Османской империи. Портер рассказывает о немыслимой роскоши, окружавшей Хаджи Бешир-агу – кызлар-агу Мустафы III: «В течение шести лет его управления могло показаться, что он намеревается вытянуть у Европы все ее бриллианты и скупить все, что добывалось в шахтах Голконды и Бразилии».

Будучи очень богатым человеком, кызлар-ага редко оставлял пост по собственному желанию. Если же такое случалось, ему выплачивали внушительную пенсию – азатлык (от тур. azatlık – свобода). Как правило, главные черные евнухи приобретали собственность в Египте – дабы, удалившись от дел, провести остаток жизни, ни в чем не нуждаясь и позволяя себе приятные излишества. Покупка собственности не вызывала недовольства султана, ибо он являлся единственным наследником кызлар-аги.

Несмотря на участие в политических играх, черные и белые евнухи предназначались для охраны женщин из султанского гарема. Неисполнение этой первой и основной функции Османы не прощали. У скопцов было немало забот – тем более что джарийе, мечтавшие попасть в опочивальню падишаха, не пренебрегали ничем для достижения поставленной цели.

Игра стоила свеч: джарийе, с которой султан провел хотя бы одну ночь, называлась гёзде. Теперь в ее распоряжении были личные покои и прислуга. Число гёзде, как правило, не превышало сотню.

Понравившись господину, гёзде могла стать икбал – фавориткой. Икбал обычно насчитывалось немного: так, у Селима II их было 9, у Махмуда I – 15. Забеременев, гёзде или икбал становилась претенденткой на статус кадины – матери ребенка султана, а еще не рожденный ребенок – претендентом на османский престол.

Женщины в гареме ревниво следили друг за другом. Ни одна беременность не оставалась незамеченной. Главной задачей одалисок – а иногда и валиде-султан – было вытравить плод или погубить младенца при родах. Если же гёзде или икбал все-таки умудрялась родить, она в качестве кадины занимала одну из высших ступеней гаремной иерархии и получала в услужение евнухов и рабынь, а также басма-лик – солидное ежегодное содержание, название которого дословно переводится как «на туфельки» (что синонимично русскому «на булавки»). Главной кадиной считалась хасеки – мать первенца, ее титул являлся вторым по значимости после валиде-султан.

Самые удачливые кадины становились кадин-эфенди – супругами султана. По шариату их могло быть максимум четыре. Согласно легенде, на рабыне женился еще Баязид II, но официальных данных о столь выдающемся событии не сохранилось. Первым султаном, который действительно заключил брак с невольницей, считается Сулейман I Великолепный. Его супругу звали Хюррем – и именно для нее в 1521 году Сулейман ввел титул «хасеки» («милая сердцу»).

Свадьба падишаха, состоявшаяся в 1530 году, была экстраординарным мероприятием – в Стамбул даже привезли слонов и жирафов из Африки. Церемония бракосочетания сопровождалась грандиозным пиршеством. Дома украсили цветочными гирляндами. На старом ипподроме построили трибуну для новобрачной и ее свиты – Роксолана наблюдала оттуда за рыцарским турниром и выступлениями музыкантов. «Об этой свадьбе ходит много разных толков, но никто не может объяснить, что все это может значить», – резюмирует английский путешественник Джон Янг.

Свадьба означала окончательную победу Хюррем в дворцовых интригах. Ни иностранцы, ни сами османы не понимали желание султана взять в жены коварную чужеземку. Один венецианский купец писал из Стамбула, что в Топкапы миновали те времена, когда к ложу повелителя приводили робких красавиц: «Теперь опустели залы, по султанским коврам ползают гадюки и скорпионы… Ходит лишь поганая красноволосая ведьма да ее недоноски». Представитель Габсбургов сообщал, что единственным изъяном в характере падишаха является чрезмерная преданность супруге. По словам итальянского купца Луиджи Бассано де Зары, Хюррем околдовала Сулеймана – из-за этого «военные и судьи ненавидят и ее саму, и ее детей, но, видя любовь к ней султана, роптать не смеют».

Английский историк Лесли Пирс приводит пример того, какое влияние Хюррем оказывала на правителя. Некий санджак-бей подарил султану и его матери по красивой рабыне, но Хюррем бурно возмутилась.

Валиде, отдавшей свою рабыню сыну, пришлось извиниться и забрать наложницу обратно. Вторую рабыню падишах велел отправить другому санджак-бею – ибо присутствие даже одной одалиски во дворце делало хасеки несчастной.

История Хюррем подтверждает общую закономерность: большинство правителей Блистательной Порты рождено от рабынь. До завоевания Константинополя султаны женились на анатолийских, византийских и балканских принцессах. Это были сугубо политические браки, имевшие целью упрочить могущество Османов и закрепить их международные связи. Так, в 1346 году Орхан играл роскошную свадьбу с красавицей Феодорой – дочерью византийского императора Иоанна VI. Военный лагерь Орхана был разбит на азиатском берегу Босфора. За невестой отправили 30 кораблей и конный эскорт. По замечанию Гиббона, Феодору отдали «владыке-варвару» безо всякого церковного обряда – но было оговорено, что в гареме она сохранит свою веру.

Вследствие дипломатических браков многие представители Османской династии до конца XIV века были шатенами или русыми с голубыми либо серыми глазами. С XV века гарем регулярно пополнялся пленными черкешенками и дочерьми кавказских князей – отцы отдавали их в сераль, надеясь, что обеспечивают девушкам блестящую будущность или хотя бы безбедное существование. Султаны превратились в жгучих кареглазых брюнетов – именно такими они вошли в историю. Исключением стал Селим II – сын Сулеймана I и Хюррем. Огненно-рыжий цвет волос он унаследовал от матери.

Царившие в серале страсти, скандалы и интриги превратили его в ключевой политический институт Османской империи. Движимые желанием посадить на трон каждая своего сына, кадины легко вступали в опасную дворцовую борьбу друг с другом, прочими наложницами, валиде-султан, а иногда и с высшими чиновниками, в первую очередь – великими визирями.

Постепенно женщины приобретали всё большую власть. Это привело к тому, что в 1550–1656 годах они фактически руководили государством. Этот период в истории Порты принято называть Женским султанатом (тур. Kadınlar saltanatı). Бразды правления находились в руках Нурбану (жены Селима II и матери Мурада III), Сафие (наложницы Мура-да III и матери Мехмеда III), Кёсем (жены Ахмеда I и матери Мурада IV и Ибрагима I) и Турхан (жены Ибрагима I и матери Мехмеда IV).

Способность их мужей и сыновей возглавлять государство была крайне сомнительна. Селима II за страсть к вину прозвали Пьяницей. Ахмед I умер от сыпного тифа в возрасте 27 лет. Мустафа I и Ибрагим I были душевнобольными. Мурад IV – единственный монарх эпохи Женского султаната, который правил, а не царствовал – демонстрировал нечеловеческую жестокость к подданным и, вместе с тем, славился беспримерной храбростью. Он положил конец противоборству с Персией и в результате масштабных боевых действий восстановил границу, проведенную еще при Сулеймане I (1555). Зухабский мир между Портой и государством Сефевидов был заключен в 1639 году. Иран выполнял его условия на протяжении века – вплоть до завоевания афганцами.

Мурад IV лично вел армию в бой. Во время осады Багдада (1638) он наравне с простыми солдатами рыл окопы. Прекрасный наездник, отличный борец и искусный лучник, султан обладал чудовищной физической силой. Он легко перепрыгивал с лошади на лошадь на полном скаку, пробивал копьем щит, обитый верблюжьими шкурами, пускал стрелу дальше ружейной пули – и однажды, метнув дротик, убил ворона, сидевшего на минарете в полутора километрах от него.

Грозный падишах вызывал у подданных ужас и почтение. В 1638 году он запретил курение табака и опиума, распитие алкоголя и кофе. Нарушителей бросали в тюрьму, били палками и даже казнили. Однажды, прогуливаясь по саду, Мурад увидел курящего садовника. Несчастному отрубили ноги и оставили истекать кровью в тени олеандров. Венецианец, живший возле Топкапы и надстроивший этаж собственного дома, поплатился за это жизнью: падишах решил, что иностранец собирается подглядывать за его гаремом. Придворных музыкантов казнили за исполнение персидской мелодии – Мурад счел это прославлением врагов. Также султан пронзил копьем посыльного, принесшего весть о том, что у него родилась дочь вместо долгожданного сына-наследника.

По легенде, Мурад проявил милосердие только раз. Ему доложили, что в подвале дома около Гранд-базара действует нелегальная кофейня, совмещенная с опиумной курильней. Султан, рассвирепев, покинул дворец и нашел злополучный подвал. Там его встретил радушный хозяин, который предложил гостю чашку кофе и трубку. Падишах отказался, и хозяин заподозрил неладное – стамбульцы знали о привычке Мурада гулять по городу инкогнито и наказывать тех, кто осмелился нарушить закон.

Худшие опасения кабатчика подтвердились, когда незнакомец заявил, что его зовут Мурад. Испуганный старик рухнул на колени и закричал: «Добро пожаловать на мои похороны!» Султан рассмеялся и простил преступника. Так в турецком языке появилась фраза «Добро пожаловать на мои похороны!» («Buyrun cenaze namazına!»), которую употребляют в критических ситуациях.

Хозяину кофейни невероятно повезло, ведь падишах не знал пощады. По слухам, во время правления Мурада IV было казнено более 100 тыс. человек – для сравнения: столько потеряла османская армия при пятинедельной осаде Багдада в 1638 году. Среди вельмож, вызвавших гнев султана, оказались командиры янычар и сипахов, великий визирь и впервые – шейх-уль-ислам Порты.

В последние годы жизни Мурад, получивший прозвище Кровавый, предавался пьяным кутежам. Господарь Молдавского княжества Дмитрий Кантемир пишет, что монарх страдал от алкогольных галлюцинаций: «Словно безумец, бегал по улицам босой, в одной рубахе, и убивал любого, кто попадался ему на пути». Стоя у окна, Мурад часто стрелял из лука в случайных прохожих. Вино погубило победоносного султана: в 1640 году он скончался от лихорадки.

Мураду IV наследовал Ибрагим I Дели (Безумный). Мехмед IV, нареченный Авджи (Охотником), больше интересовался развлечениями, нежели государственными делами. Его знаменитое письмо запорожским казакам имеет необычайно мягкий и осторожный для подобных посланий тон. Падишах просто предложил запорожцам сдаться и даже не грозил им смертельной карой. Ответ казаков носил глумливый характер и изобиловал нецензурной лексикой (процесс его сочинения изобразил художник Илья Репин).

В Стамбуле о Мехмеде IV напоминает ильче Авджылар – там находились его любимые охотничьи угодья. Александр Дюма, с интересом наблюдавший за потомками Ибрагима I и Мехмеда IV, в повести «Али-паша» отмечает: «Еще в середине XVIII века Турция была поражена политической гангреной… Племя османов, предназначенное лишь для завоеваний, делалось совершенно никчемным, как только завоевания приостанавливались». Гарольд Лэмб – американский биограф Сулеймана I – также приходит к неутешительному выводу: «Если турок слезает с седла, чтобы сидеть на ковре, он превращается в ничто».

Порта погибла через 50 лет после смерти Дюма – и, по мнению ряда историков, причины катастрофы коренятся в эпохе Женского султаната. Матери, жены и наложницы падишахов с удовольствием участвовали в подковерных играх и назначали своих фаворитов на ключевые должности. Управление империей носило бессистемный характер, в госаппарате процветали бюрократия и кумовство – ибо вчерашние рабыни и гаремные интриганки не были готовы заниматься политикой.

Конец Женскому султанату положил Сулейман II – сын Ибрагима I и младший брат Мехмеда IV. Он взошел на престол, будучи взрослым человеком, и не нуждался в регентстве валиде-султан. Шехзаде Сулейман провел 39 лет в кафесе – это еще одно занятное место Топкапы.

Кафес (тур. kafes – клетка) представлял собой павильон, примыкающий к гарему, но изолированный от него. Там содержались шехзаде – османские принцы. Своим существованием Клетка обязана закону о престолонаследии Мехмеда II. Фатих выразил свою волю следующим образом: «Любой, кто который посмеет посягнуть на султанский трон, должен быть немедленно казнен, даже если трон пожелает занять мой брат».

Кровавую практику братоубийства в династии Османов впервые применил в 1389 году Баязид I Йылдырым (Молниеносный) – в борьбе за престол он велел задушить своего старшего брата Якуба. Правнук Баязида I, Мехмед II отчетливо понимал: трон надо защитить от неизбежных распрей и притязаний со стороны собственных родственников – поэтому его закон закреплял, что шехзаде нужно казнить сразу же после воцарения нового султана. Четкого порядка передачи власти не существовало, ибо, по мнению османов, правителя мог определять только Аллах.

Кинросс отмечает, что с момента принятия данного закона Османы должны были следовать «дикой практике», охраняя свою безраздельную власть – и, таким образом, обеспечивая выживание династии на протяжении веков. Английский историк Энтони Алдерсон видит в законе Фатиха принцип естественного отбора: «Трон был доступен всем, но его занимал только самый сильный наследник, остальные должны были погибнуть». Выражать притязания на верховную власть могли только члены султанской семьи. Таким образом, во главе государства оказывался самый умный, хитрый и ловкий претендент, сумевший одержать победу над своими соперниками.

В 1666 году в соответствии с указом Селима II наследникам даровалась жизнь, но вплоть до смерти правящего султана они не могли участвовать в общественно-политических делах. Так появился кафес, в котором шехзаде были заключены годами, а иногда и десятилетиями. Принцы не получали никакой информации о том, что творится в стране, и не могли выйти из Клетки. Их охраняли евнухи с проколотыми барабанными перепонками и надрезанными языками. Им отдавались одалиски с удаленными матками и яичниками.

Гудвин описывает кафес как помещение, где шехзаде ждали смерти или коронации. Они проводили дни в безделье, полностью оторванные от течения жизни. Даже высшие сановники не знали, сколько человек содержится в Клетке. Обычно это выяснялось в ходе янычарского бунта, когда мятежники врывались во дворец и начинали искать подходящего претендента на трон. Очередного потомка Османа – находившегося, как правило, в состоянии расстройства сознания, – вытаскивали из темницы и вручали ему власть.

Сулейман II, положивший конец эпохе Женского султаната, был не единственным долгосрочным обитателем кафеса. Мустафа I провел в заточении 14 лет, Селим III – 15 лет, Ахмед II – 43 года, Осман III – 50 лет, Мехмед VI – 57 лет. Клетка уродовала своих пленников и подрывала мощь огромного государства. Слабые, запуганные, полусумасшедшие шехзаде не имели житейского опыта и не обладали государственным мышлением. Внезапно очутившись на престоле, они не могли ни принимать политически верные решения, ни издавать мудрые указы, ни вести в бой войска, ни держаться подобающе своему высокому статусу.

Мустафа I дергал визирей за бороды и срывал с них тюрбаны во время совещаний. Еще он любил бросать золотые монеты с балкона Топкапы в Босфор, заявляя, что рыбам они нужнее. Осман III и Селим III после долгих лет заточения испытывали серьезные проблемы с речью. Сулейман II увлекался каллиграфией: ему больше нравилось переписывать Коран, нежели управлять империей. Став султаном, он постоянно высказывал желание вернуться в кафес. Британский дипломат Пол Райкот описывает, как Ибрагим I Безумный верхом возвращался в Топкапы после коронации: «То ли из-за отсутствия практики, то ли по причине осанки, присущей дуракам, но он сидел в седле так нелепо, что вызывал у народа скорее смех, чем возгласы одобрения».

В течение первого года правления Ибрагим I был абсолютно равнодушен к женщинам (что грозило династическим кризисом) – но потом стал демонстрировать невиданную развращенность. По словам Дмитрия Кантемира, Ибрагим был привержен похоти настолько же, насколько Мурад IV – вину. В частности, падишах велел, чтобы по пятницам к нему приводили красивую девственницу. Стены султанских покоев были покрыты зеркалами – дабы Ибрагиму казалось, что его любовные сражения происходят сразу в нескольких местах. Правитель часто собирал обнаженных наложниц в саду и с жеребячьим ржанием носился среди них, овладевая то одной, то другой, – а девушки брыкались и сопротивлялись по его приказу. Еще одно сумасбродство Ибрагима состояло в том, что он искал женщину, имеющую половые органы, подобные коровьим (соответствующие формы были отлиты в золоте и разосланы по всей империи). Султан также собрал внушительную коллекцию эротической и порнографической литературы и сам изобрел несколько новых поз.

Особую страсть Ибрагим питал к толстым женщинам – его фаворитка по прозвищу Шекер Пара («Кусочек сахара») весила около 160 кг. Вес остальных наложниц колебался от 115 до 230 кг. Султанские слуги целенаправленно искали пышнотелых девушек в стамбульских банях. Безумный падишах тратил на содержание гарема огромные средства, разоряя государственную казну. Он раздавал одалискам деньги, драгоценности и земельные наделы, принадлежавшие его сестрам. Также Ибрагим назначал на ключевые посты людей самого низкого происхождения – например, сделал банщика пашой с тремя бунчуками, что равносильно званию генерал-полковника. Более того – султан чуть не убил своего единственного на тот момент сына и наследника, в порыве ярости швырнув его в фонтан (у Мехмеда IV на всю жизнь остался шрам на лбу).

Пленники Клетки сходили с ума, пускались в чудовищные загулы либо становились аскетами. Это неудивительно: до того, как возглавить Блистательную Порту, принцы десятилетиями мучились от тоски и ужаса. Памук в «Черной книге» отмечает, что для шехзаде безумие было естественным – ибо они изучали историю своей семьи, где братоубийство являлось династической традицией. Жизнь в ожидании смерти приводила к тому, что, сходя с ума, узник кафеса словно говорил: «Я выхожу из игры» – и тем самым избавлялся от контроля султанских доносчиков, от заговоров, интриг и ловушек, а заодно и от невыносимых грез о престоле.

Но все же кафес даровал жизнь – в то время как султаны убивали соперников жадно и непреклонно. Основатель династии Осман задушил своего дядю Дундар-бея. Мурад I умертвил братьев Халила и Ибрагима и сына Савджи-бея. По приказу Баязида I были казнены десять его братьев (первым стал снискавший популярность в войсках Якуб). Мехмед I лишил жизни брата Ису, Мурад II – дядю Мустафу и брата Мустафу. Остальные братья Мурада II были ослеплены. Мехмед II зарезал своего брата в постели. Баязид II убил брата Джема и четырех его сыновей: Огуза, Ахмеда, Хана и Пашу. Селим I пролил кровь своих братьев Коркута, Шаха, Алем Шаха, Ахмеда, Махмуда, а также племянников – сыновей Махмуда: Мехмеда, Мусы, Эмина, Орхана и Османа. Селим не оставил в живых никого из своих родственников по мужской линии, кроме сына Сулеймана – будущего Сулеймана I (другие сыновья Селима погибли от чумы). Будучи лишен возможности погубить дядьев и братьев, Сулейман I убил своих сыновей Мустафу и Баязида и внуков (детей Мустафы – Мехмеда и Орхана – и детей Баязида – Орхана, Османа и Абдуллаха).

Следует подробнее рассказать об убийстве шехзаде Мустафы. Бытует мнение, что Сулейман велел задушить его, поддавшись Хюррем, которая хотела видеть на троне своего сына Селима; причем умный и храбрый Мустафа якобы действительно мог возглавить Османскую империю после смерти отца. На самом деле, Сулейман имел все основания бояться собственного ребенка. Мустафу уважали янычары, он был популярен среди народа – и, значит, угроза государственного переворота под руководством шехзаде была реальна. Все это определило дальнейшую судьбу принца и приблизило его конец. В 1553 году – за несколько месяцев до того, как жизнь Мустафы оборвалась – венецианский дипломат Бернардо Наваджеро утверждал: «Невозможно описать, насколько он любим и желанен как наследник престола».

Смерть принца вызвала неоднозначную реакцию современников. Персидский шах Тахмасп I говорил, что правление Сулеймана дважды запятнано позорным убийством невиновных людей (первой жертвой пал великий визирь Ибрагим-паша, второй – родной сын султана). Согласно городской легенде, гибель Мустафы повлекла за собой еще одну трагедию: скончался шехзаде Джихангир, который якобы умер от тоски по старшему брату. В известной пьесе XVII века «Мустафа», написанной английским аристократом Роджером Бойлом, Джихангир и вовсе закалывает себя кинжалом на глазах у отца, произнеся перед этим скорбную тираду о своей дружбе с благородным Мустафой.

Легенда прекрасна и печальна – но надо учесть ряд обстоятельств. Во-первых, Мустафа покинул Стамбул в 1533 году, когда Джихангиру было 2 года, – отец отослал его в Анатолию управлять тамошними провинциями (сначала Манисой, а с 1541 года – Амасьей). Хюррем не желала возвращения Мустафы в столицу, ибо считала его главным конкурентом Селима в борьбе за трон. Судя по всему, в период с 1533 года и до конца жизни шехзаде ни разу не приезжал в Стамбул, и Джихангир не видел старшего брата – а, следовательно, не мог к нему привязаться. Во-вторых, Джихангир с детства отличался слабым здоровьем; вероятно, его смерть вызвана естественными причинами.

Европа пристально наблюдала за кровопролитиями в Топкапы. Отношения между Сулейманом I и его сыновьями (особенно убийство Мустафы) легли в основу десятков литературных произведений, созданных английскими, французскими и итальянскими поэтами и драматургами XVI–XVIII веков. Вот неполный список: «Трагедия Сулеймана» (1581) Габриэля Бонуни, «Сулейман» (1607) Джорджа Тилолу, «Трагедия Мустафы» (1609) Фулка Гревилла, «Мустафа» (1739) Дэвида Моллета, «Джихангир и презренный трон» (1748) Готтолга Пессинга, «Мустафа и Джихангир» (1761) Кристиана Вайсса.

Особую популярность приобрела пьеса Роджера Бойла «Мустафа» (1665). Она успешно ставилась в театрах и была переведена на несколько европейских языков. Автор изложил события османской истории однобоко – но большего и не требовалось для художественного произведения. В трагедии Бойла Мустафа обращается к отцу с последними словами:

Умерев, я покончу с вашей ненавистью,
Но так и не завоюю вашу любовь.

Бойл был не первым европейцем, для которого реальные исторические персонажи окрасились в черный и белый цвета. За 100 лет до него Боден изобразил Сулеймана деспотичным и трусливым стариком, чье поведение, однако, соответствовало традициям османского государства.

По версии Бодена, Мустафа подписал себе смертный приговор еще в 1552 году, когда триумфально прибыл в Стамбул, подавив сопротивление персов. Народ встретил шехзаде ликованием – и отец не смог пережить популярность сына. Сулейман приказал задушить Мустафу в покоях Топкапы. Далее султан расправился с прочими реальными и мнимыми конкурентами, включая двоих шехзаде. В живых остался только Селим – его спасло то, что он остался единственным наследником. «Подобное было традиционным у оттоманов, потому что мечтать об империи могли все, но доставалась она только одному», – резюмирует Боден.

По мнению американского исламоведа Маршалла Ходжсона, Сулейман не был кровожадным. В результате интриг Хюррем ему пришлось казнить Мустафу, который мог стать достойным наследником престола, хотя и был рожден от другой женщины. В 1561 году – и снова в результате интриг – Сулейман предал смерти еще одного своего сына, шехзаде Баязида – уверяя самого себя, что поступает правильно, определяя очередь наследования.

Череда династических убийств сопутствует всей истории Османского рода, она неумолимо возобновлялась с воцарением нового султана. Мурад III лишил жизни пятерых своих братьев. Мехмед III приказал задушить 19 сводных братьев – детей его отца, Мурада III, от разных жен и наложниц. Об этом упоминает Шекспир в пьесе «Генрих IV», где Мурад III назван Амуратом. После коронации Генрих V говорит младшим братьям:

Я вижу, братья,
К печали вашей примешался страх.
Здесь английский, а не турецкий двор.
Не Амурат – преемник Амурата,
А Генрих – Генриха.

Также по распоряжению Мурада III задушили его сына Махмуда. Мурад IV убил четырех своих братьев, Мустафа IV – Селима III, Махмуд II – Мустафу IV, его мать, а также жену и детей находившегося в ссылке Мустафы III. Ахмеда II отравили. Смерти не избежал и Осман II – султан, который даже не успел возмужать. Он вошел в историю под прозвищем «Генч Осман» («Молодой Осман») – и изображен на портретах безусым и безбородым юношей. Главным событием его правления оказалась лютая зима 1621 года, когда Босфор замерз частично, а Золотой Рог – полностью. Несмотря на нежный возраст, падишах был жесток – например, он упражнялся в стрельбе из лука, используя в качестве мишеней слуг и военнопленных. Осман II погиб в 17-летнем возрасте от рук великого визиря Кара Давут-паши.

Всего в династии Османов было истреблено 78 шехзаде. Убийства прочих членов султанской семьи, великих визирей, иных чиновников и их родственников вовсе не поддаются исчислению. При этом в гареме показатели детской смертности были просто ужасающими. Так, из 100 детей Мурада III (XVI век) выжили, по одним данным, 19 сыновей и 26 дочерей; по другим – 22 сына и 29 дочерей. В XVIII–XIX веках ситуация не намного улучшилась: у Ахмеда III умерли 34 ребенка, у Абдул-Меджида I – 25 детей.

Топкапы веками хранит страшные тайны любви, надежды и смерти. Окна дворцовых хаммамов забирали решетками, дабы к купающимся не подобрались убийцы. В крохотных комнатках, которые исследователи считали кладовками, жили карлики, веселившие правителей Порты. На камне около ворот Кушхане ночью 2 сентября 1651 года добили и оставили лежать до рассвета валиде-султан Кёсем – жену Ахмеда I, мать Мурада IV и Ибрагима I.

Райкот красочно описывает ужасную смерть Кёсем в сентябре 1651 года. На 60-летнюю женщину напали четверо молодых людей – сторонников ее невестки и соперницы Турхан-султан, готовившей дворцовый переворот. С Кёсем сорвали одежду и украшения, оставив ее совершенно нагой. Затем жертву схватили за ноги и потащили к воротам гарема. Валиде-султан душили и били по голове; она яростно кусалась. Убийцы оказались неопытными и потому «трудились очень долго». Наконец, они решили, что все кончено, и побежали в Топкапы с радостными криками: «Она мертва, она мертва!» Однако Кёсем поднялась с земли, и убийцы вернулись. На шею жертвы снова набросили шнурок и сильно затянули его рукояткой топора…

Убийство Кёсем было отнюдь не единственным кровавым пятном в истории Топкапы. Во время массовых наказаний во дворе султанской резиденции складывали курганы из языков провинившихся вельмож, наложниц и евнухов. В саду Топкапы стояли две колонны, на которых выставляли отрубленные головы опасных преступников и врагов империи. По мнению европейцев, все это свидетельствовало о кровожадности османов. На Западе полагали, что казни превращаются для стамбульцев в яркий и запоминающийся праздник. В стихотворении Гюго «Головы в серале» есть такие строки:

Сераль!.. Сегодня он дрожит от ликованья.
На шелковых коврах под гром и завыванье
Флейт, барабанов, труб – султанш веселый пляс:
Дворец, как властелин, дарующий широко,
Шесть тысяч подарил поклонникам пророка
Голов, отрубленных зараз.

Экзекуции проводились не только для наказания преступника, но также ради устрашения подданных и демонстрации султанской мощи. Головы вельмож насаживали на пики возле дворцовой стены; на солнце они постепенно чернели. Если ранг казненных был ниже паши, то головы складывали на всеобщее обозрение около главного входа в Топкапы – Ворот империи (Баб-и-Хумаюн).

В саду Топкапы находился фонтан, в струях которого палачи мыли руки, обагренные кровью жертв. Палачи по совместительству работали садовниками – в их обязанности в равной мере входили казни и выращивание прекрасных цветов, услаждающих взор султана. Нарциссы, розы, тюльпаны, гиацинты и сотни других растений попали в Европу с бескрайних зеленых холмов Топкапы. Османы предпочитали глухонемых палачей и дильсизов – палачей с вырванными языками, не способных болтать о происходящем во дворце и внимать стенаниям приговоренных к смерти. Также считалось, что после отсечения голова казненного может назвать имя того, кто виновен в его гибели, – или выдать иной секрет, который должен навеки остаться в стенах Топкапы. В Стамбуле до сих пор рассказывают легенду о том, как голова великого визиря Ибрагима-паши в течение нескольких часов повторяла имя сгубившей его Хюррем.

Способы казни были разными. Янычарам отрубали голову тесаком. Рядовых подданных обезглавливали с помощью топора либо секиры. Пиратов и разбойников распинали, четвертовали, подвешивали за ребра. Генуэзский купец Якопо де Кампи, на протяжении 30 лет торговавший сначала в Константинополе, а потом в Стамбуле, вспоминал неоднократно виденное им посажение на кол.

Закон запрещал проливать кровь представителей Османской династии и высокопоставленных чиновников (иначе души убиенных не могли уйти на небо) – поэтому их душили шелковым шнурком или тетивой для лука. Многих душили во сне – на Востоке существовало поверье, что душа спящего покидает тело, и он считался временно мертвым. Эта практика началась с казни Ибрагима-паши – великого визиря Сулеймана I. Султан поклялся, что никогда в жизни не убьет Ибрагима – но шейх-уль-ислам Мехмед Эбусууд-эфенди сказал Сулейману: «Жизнь – это активность, когда мы спим – мы не живем. Пусть он [Ибрагим-паша] умрет, когда ты спишь». Подобные казни осуществлял главный садовник, он же – главный палач, мускулистый человек, способный задушить кого угодно.

Правители Порты неустанно перекраивали облик дворца, будто пытаясь спрятать прошлое за вновь возведенными колоннами, беседками и павильонами, замазать кровавые пятна цементом, замуровать кости в стенных нишах. В османскую эпоху Топкапы перестраивался множество раз. Каждый султан воздвигал новые здания – причем архитекторы не задумывались о том, как они будут гармонировать друг с другом. В результате в ансамбле Топкапы причудливо переплетаются османский стиль, барокко, рококо, французский ампир.

Первая масштабная перестройка резиденции, задуманная Сулейманом I, заключалась в том, что между султанскими покоями и хозяйственными помещениями следовало возвести как можно больше сооружений. Они предназначались для жен, наложниц и личной охраны правителя. Так в Топкапы появились маленькие павильоны, обозначаемые словом «киоск» (затем оно пришло в европейские языки). Основы придворного этикета, заложенные Сулейманом I, оставались незыблемыми в течение столетий. В начале XVIII века Ахмед III писал своему великому визирю: «Если перехожу из одной комнаты в другую, то в коридоре при этом выстраивается 40 человек, когда я одеваюсь, то за мной наблюдает охрана… Я никогда не могу побыть один».

В то же время обслуживающий персонал Топкапы – более 5 тыс. человек (только на кухне трудилась тысяча) – не должен был видеть султана. Многочисленные евнухи, повара, управляющие, кладовщики, уборщики, садовники служили во дворце десятки лет и никогда не встречались с хозяином всех земель, как почтительно именовали Сулеймана.

Дворцовый комплекс Топкапы обладает интересной особенностью: гигантский по площади, он не имеет высоких зданий. Фактически Топ-капы представляет собой модернизированную версию палаточного лагеря кочевников, коими раньше были турки. У Генри Мортона беседки и павильоны ассоциируются с шатрами, выполненными из дерева и камня. Действительно – военный лагерь османов разбивался по такому же принципу, что и строился Топкапы: огромный шелковый шатер султана окружали разнообразные шатры и палатки военачальников и придворных. Именно с Сулеймана Великолепного началась традиция, согласно которой после воцарения нового султана для него сразу же принимались шить грандиозный походный шатер – подобно тому, как в Древнем Египте для фараона начинали строить пирамиду.

29 августа 1562 года – после блестящей победы в Мохачском сражении – перед знаменитым шатром Сулеймана сложили гору из отрубленных голов венгерских, чешских и хорватских воинов. Битва при Мохаче длилась два часа, став самым коротким сражением в истории. Турки впервые применили тактику полумесяца (туран). Османская армия разделилась на три группы – центр, левый и правый фланги. Центральные войска быстро ударили по противнику и начали отступать, заманивая его вглубь своих расположений. Ободренные европейцы решили, что победа близка, устремились вслед за турками – и были внезапно атакованы с флангов вражеской кавалерией.

Всего за пару часов Венгрия потеряла армию, бóльшую часть родовой аристократии, всех полководцев, 8 епископов и короля Лайоша II. Тело юного монарха опознали по драгоценным камням на шлеме и доспехах. Вместе с 20-летним Лайошем умерло и его королевство: монарх не оставил наследника, и Венгрия на 400 лет лишилась независимости.

Сулейман решил «восточный вопрос» Османской империи, что не удалось в свое время Мехмеду II. Затяжные войны с Венгрией не принесли покорителю Константинополя успеха. Его солдат тысячами сажал на кол валашский князь Влад III Цепеш. Тела казненных становились бледными, ибо из них вытекала кровь. Так родилась легенда о том, что Влад III был вампиром.

В 1461 году Цепеш отказался платить Порте дань. Султанские послы, явившиеся к князю за деньгами, отказались снять перед ним тюрбаны, – и Цепеш приказал гвоздями прибить тюрбаны к их головам.

В 1462 году разгневанный Мехмед II во главе армии вторгся на территорию Валахии. Солдаты Дракулы уничтожили 15 тыс. османов и около 20 тыс. взяли в плен. Отступая, князь оставлял за собой сотни изуродованных вражеских тел и мертвую пустыню. По его приказу отравляли колодцы, резали скот, жгли дома и посевы, дабы туркам не досталось ни еды, ни воды, ни укрытия, ни женщин – ничего.

Преследуя Цепеша, османы дошли до южного склона Трансильванских Альп – и здесь, у города Тырговиште, обнаружили печально известный «лес кольев» с насаженными на них трупами 20 тыс. пленных. Холмы были залиты кровью и усыпаны отрубленными головами тех, кому кольев не хватило. В воздухе висел сладкий, тошнотворный запах смерти. Султан дрогнул и повернул назад.

Образ Влада III увековечил ирландский писатель Брэм Стокер в романе «Дракула». Знаменитый сюжет о самоубийстве молодой жены Влада III может иметь под собой реальную основу. Согласно преданию, спасаясь от турок, князь с супругой укрылись в румынском замке Поенарь. Османы осадили крепость, и Цепеш предпринял отчаянную вылазку за водой и продуктами. Пока он отсутствовал, враги осыпали замок 500 стрелами с письмами, сообщающими о гибели князя. Одна из них попала в окно покоев жены Дракулы. Прочитав письмо, она бросилась с башни, стоявшей над обрывом.

Влад ненадолго пережил супругу: в 1476 году османы взяли его в плен и казнили. Легенда гласит, что операцией руководил брат Цепеша – Раду-бей, который еще в детстве принял ислам и помогал Мех-меду II захватывать Константинополь, сражаться с Ираном и завоевывать Балканы. Как бы то ни было, отрубленную голову Влада отправили султану. Торжествующий Фатих выставил ее на колонне в саду Топкапы – недалеко от ворот Баб-и-Хумаюн, через которые проходила дорога, соединявшая Рим и Константинополь.

Анализ правления Мехмеда II и его правнука Сулеймана I показывает, что султанов наконец-то связало не только кровное родство. Отныне они передавали друг другу государственные планы, военные секреты, проблемы и надежды. У Османов появилась интеллектуальная и духовная преемственность, оформилась социальная иерархия, сложились традиции, обычаи и ритуалы – и Сулейман был их прямым наследником и продолжателем. Он умело использовал богатый опыт Османской династии. Так, захватив в 1534 году Багдад – древнюю столицу халифов, волшебный город, воспетый в сказках «Тысячи и одной ночи», – Сулейман последовал примеру Мехмеда II, нашедшего в Константинополе гробницу Абу Эйюпа аль-Ансари. Султан «обнаружил» в Багдаде могилу почитаемого мусульманского богослова VIII века Абу Ханифы. Тем самым Сулейман продемонстрировал свою сакральную власть над городом. Он так гордился победой, что писал любовные стихи Хюррем, в которых называл ее:

…мой Стамбул, мой Караман, земля моя Греческая,
Мой Бадахшан, мой Кыпчаг, мой Багдад, мой Хорасан…

Сформировалась также погребальная традиция османов. Предшественников Мехмеда II и членов султанской семьи хоронили в Бурсе – но могила самого Фатиха находится в Стамбуле. Отныне всех султанов надлежало предавать земле в столице Османской империи – независимо от того, где застала их смерть. На протяжении 600 лет Порта активно воевала, и ее правители нередко умирали вдалеке от родной земли. Так произошло и с Сулейманом I. 7 сентября 1566 года, находясь в Венгрии, старый падишах скончался накануне Сигетварской битвы. Великий визирь Соколлу Мехмед-паша решил не сообщать печальную весть войскам, дабы не деморализовать их.

Выход нашелся быстро: еще в 1421 году во избежание бунта солдатам показывали усопшего Мехмеда I. Соколлу Мехмед-паша вспомнил об этом – и вечером перед битвой тело Сулеймана пронесли перед строем в паланкине (по другой версии, в паланкине находился слуга, переодетый в вещи покойного). Народ Блистательной Порты – величайшего и сильнейшего мусульманского государства в истории – толком не знал, как выглядит его повелитель, и солдаты ничего не заподозрили. Османская армия, возглавляемая мертвецом, одержала победу. Это оказалось символично: Золотой век Порты подошел к концу.

Когда победоносное османское войско возвращалось в Стамбул, тело Сулеймана по-прежнему сидело в паланкине. Великий визирь заявил, что падишах болен подагрой, – и янычары поверили. «Есть какая-то ирония в этом последнем марше мертвого султана во главе армии, которую он приучил к дисциплине и порядку», – отмечает английский исследователь XVII века Ричард Ноллз в фундаментальной «Общей истории турок».

Чтобы доставить труп Сулеймана из Сигетвара в Стамбул, Соколлу Мехмед-паша распорядился забальзамировать его. Внутренние органы вынули и захоронили на месте, где стоял шатер султана. Позже там возникло турецкое поселение Тюрбек (от тур. türbe – усыпальница). В Стамбуле тело падишаха было с почестями погребено в мавзолее на кладбище мечети Сулеймание. Потомки Сулеймана обрели вечный покой в многочисленных усыпальницах на берегах Босфора. Единственным исключением стал последний правитель османского государства Мехмед VI Вахидеддин – в 1926 году он умер в Сан-Ремо и похоронен в Дамаске, в мечети имени своего грозного пращура Селима I. Первым султаном, скончавшимся в Стамбуле, стал сын Сулеймана I и Хюррем – Селим II Пьяница. С него началась череда слабейших правителей Порты, которые в течение двух веков растрачивали наследие Сулеймана.

В Европе Сулеймана называют Великолепным, а в мусульманском мире он известен как Кануни – Справедливый (или Законодатель). Падишах потратил много времени, составляя собственный свод законов. В годы его правления была проведена кодификация османского и мусульманского права, не уступавшая аналогичной деятельности, осуществленной при византийском императоре Юстиниане I. Кодекс Сулеймана получил название «Мултека-уль-усер» («Слияние морей») – таким образом султан подчеркнул универсальный характер акта, охватывающего различные сферы общественной жизни.

Сулеймана I можно было величать не только Законодателем, но и Строителем. Султан хотел превратить Стамбул в центр исламской цивилизации – и сейчас воздвигнутые по его воле мечети, фонтаны и усыпальницы являются главными достопримечательностями города на берегах Босфора.

Глава 5
Город тысячи мечетей

Скажи «Стамбул» – и сразу вспомнишь имя Великого Архитектора Синана. Десять пальцев его поднимаются ввысь, словно могучие деревья платана на фоне неба.

Бедри Рахми Эюбоглу

Османы любили возводить культовые сооружения на вершинах холмов, поэтому многие смотровые площадки расположены на территориях мечетей. К самым известным относятся мечеть Селима I, Михримах Султан в Эдирнекапы и, конечно, Сулеймание. Все они построены по приказу Сулеймана I.

Селим I был праправнуком Баязида I Молниеносного, внуком Мехмеда II Завоевателя и отцом Сулеймана I Великолепного. За истребление всех своих братьев и племянников, кровавую резню 1517 года в Каире, многочисленные военные походы и жестокое подавление народных восстаний на захваченных территориях он получил прозвище «Явуз» («Грозный»).

Одним из наиболее ужасных деяний Селима стало уничтожение 40 тыс. шиитов. Лорд Кинросс объясняет это желанием султана искоренить «ересь шиизма» и победить своего главного врага – персидского шаха Исмаила I, правителя шиитской державы. Уничтожение шиитов в Анатолии было сопоставимо с современной ему Варфоломеевской ночью в христианской Европе.

Кроме того, жертвами султанского гнева пали 7 великих визирей. В Османской империи родилась пословица: «Шея слуги султана тоньше волоска». По слухам, высшие сановники всегда носили за пазухой завещания. В народе появилось проклятие: «Чтоб тебе быть визирем султана Селима!» О жестокости падишаха слагали легенды. Согласно одной из них, придворный астролог предсказал, что в день смерти повелителя на его теле будет столько кровавых знаков, скольких родственников он убил. «Зато приятнее властвовать, не имея соперников», – ответил Селим I и приказал казнить астролога.

Короткое 8-летнее правление грозного султана открыло эпоху османского господства в Средиземноморье – и, соответственно, влияния Порты на политическую жизнь Европы. Эта эпоха продолжалась более 400 лет – вплоть до первой четверти XX века. Селим I захватил Армению, Восточную Анатолию, Египет, Курдистан, Палестину, Северный Ирак, Сирию и Хиджаз (Западную Аравию). Территория Порты увеличилась вдвое – теперь она простиралась от Северной Африки до Средней Азии, от Средиземного моря до Индийского океана. В 1517 году, завоевав Каир, султан взял в плен последнего аббасидского халифа Аль-Мутаваккиля IV, привез его в Стамбул и заставил отречься от прав на халифат в свою пользу. Так Селим I стал повелителем всех мусульман на земле. Его потомки получали этот титул по наследству.

Значение этого события для османского государства сложно переоценить. Титул халифа является величайшим в исламском мире – но долгое время он ничего не значил на практике. Однако завоевание Египта и Багдада перенесло центр тяжести Порты с христианских Балкан в арабский мир – и тем самым изменило характер Османской империи. Французский историк Фернан Бродель сравнивает обретение Селимом в 1517 году титула халифа с избранием Карла V императором Священной Римской Империи двумя годами позже.

Селим I Явуз сошел в могилу непобежденным, гордым и не имеющим соперников на Ближнем Востоке. Когда он умер, в храмах средневековой Европы отслужили благодарственные молебны. Сулейман I решил увековечить память об отце и велел построить мечеть на вершине пятого стамбульского холма. Над входом в тюрбе Селима I можно прочесть эпитафию, придуманную им самим: «Здесь покоится Селим, гроза живых и мертвых. При жизни я завоевал землю, но и после смерти стремлюсь еще на сражения. Но гроб содержит только тело мое, покрытое ранами; дух мой парит, ища новых битв».

С мечетью Михримах Султан в Эдирнекапы связана совсем другая история – не войны и победы, но любви и боли. Михримах была единственной дочерью Сулеймана I – и тот приказал великому османскому архитектору Мимару Синану построить мечеть в ее честь. По легенде, 50-летний Синан безответно любил 17-летнюю Михримах. Для златокудрой принцессы он воздвиг на вершине шестого стамбульского холма одну из самых красивых мечетей города. Внутри очень светло – поэтому ее называют мечетью, которую пронзает солнце. Единственный тонкий минарет возносится к небу, как символ одиночества влюбленного Синана. Это нарушение правил османской архитектуры: мечети, посвященные детям султана, должны иметь два минарета.

Есть еще одна мечеть Михримах Султан. Главный архитектор Порты построил ее в азиатской части города, недалеко от причала Ускюдар – напротив мечети Михримах Султан в Эдирнекапы. Между этими двумя зданиями есть удивительная связь: 21 марта – в день весеннего равноденствия и день рождения принцессы – солнце скрывается за мечетью в Эдирнекапы, и из-за мечети в Ускюдаре сразу же появляется луна. Имя «Михримах» в переводе с фарси означает «солнце и луна». Так великий зодчий, используя математические расчеты, увековечил в мраморе силу и красоту своей любви.[34]

Легендарный Мимар Синан обрел бессмертие. Незримое присутствие этого османского гения ощущается в его великолепных имперских постройках. Османы наградили мастера почетным титулом: «Верховодящий всех архитекторов и инженеров на свете во все времена». Мечети, спроектированные им, возводили христиане и мусульмане, ремесленники и рабы, люди и животные – и сегодня мы ничего не знаем о них. В Стамбуле воспоминания исчезают быстро, но творениям Синана уготована иная участь.

Сегодня, как и 500 лет назад, Стамбул принадлежит Мимару Сина-ну. Он считал архитектуру зеркалом, отражающим гармонию и равновесие, которыми проникнуто мироздание, – ибо тот, в чьей душе их нет, не способен созидать. Прозванный за выдающееся мастерство и необычайную плодотворность «турецким Микеланджело», Синан в течение полувека занимал должность главного архитектора Порты. Он строил не только для Сулеймана I, но также для его сына Селима II и внука Мурада III. Под руководством зодчего было возведено более 350 зданий, в т. ч. 136 мечетей, 52 медресе, 48 хаммамов (включая бани Роксоланы и старейший в Стамбуле хаммам в районе Чемберлиташ), 35 дворцов, 22 тюрбе, 20 караван-сараев, 17 имаретов (благотворительных учреждений), 8 мостов, 7 плотин и бесчисленное количество сабилей (общественных источников питьевой воды), фонтанов и акведуков.

О хаммаме Чемберлиташ стоит рассказать отдельно. Синан построил его в 1548 году для престарелой Нурбану – жены Селима II. Баня была воистину султанской: светлая и просторная, с белыми мраморными скамьями, золотыми кранами и мозаичным полом. Нурбану проводила здесь целые дни, умащая увядающее тело благовониями, но это не помогало: в отсутствие супруги Селим веселился в хаммаме с молодыми наложницами. Зимой 1574 года падишах велел привести в баню исключительно девственниц. Опьянев от вина, он принялся гоняться за ними, поскользнулся и упал. Селима перенесли в опочивальню, где сердце правителя, утомленное годами пьянства и любовных излишеств, остановилось. (По другой версии, султан напился и утонул в купальне.) С тех пор в хаммамах запрещено употреблять алкоголь.

Баня в Чемберлиташе работает более 400 лет. Табличка у входа напоминает, что в XVIII веке хаммам посетил Моцарт. В Стамбуле он собирал материал для оперы «Похищение из сераля» и записывал боевые мелодии янычарских оркестров – одна из них легла в основу знаменитого «Турецкого марша».

Синан не только проектировал величественные здания – он создал новую традицию в мусульманском декоративно-прикладном искусстве: впервые украсил мечеть (Михримах Султан в Ускюдаре) изображениями тюльпана. Позже ходжа[35] Синан использовал тюльпановый мотив в отделке мечети Рустема-паши – мужа принцессы Михримах. На протяжении 450 лет мечеть великого визиря Османской империи, как верный слуга, стоит у подножия Сулеймание.

Мимар Синан оставил после себя не только монументальные здания, определившие исторический облик и торжественную атмосферу султанского Стамбула, но и талантливых учеников. Устада Иса Хан и Исмаил Афанди проектировали Тадж-Махал в империи Великих Моголов. Седефкар Мехмед-ага[36] воздвиг знаменитую Голубую мечеть (Султанахмет).

В начале XVII века 19-летний падишах Ахмед I решил то ли замолить перед Аллахом грехи, то ли быть достойным своего деда Сулеймана I, которым искренне восхищался. Подражая предку, юноша издал собственный свод законов, посадил сад в Долмабахче на месте старого сада Сулеймана и заказал новые издания литературных произведений, которые заказывал его дед.

Подражание – высшая форма признания. Однако стремление внука походить на деда было не единственным мотивом постройки огромной мечети. Ахмед I также решил подчеркнуть свою преданность исламу после подписания Житваторокского мира (1606), согласно которому фактически признал императора Священной Римской империи равным себе – чем нарушил многовековую султанскую традицию. Прежде Османы всегда принимали европейских дипломатов в Стамбуле. Даже в случае откровенно неудачных войн Порта торжественно даровала противнику мир как милость – и получала дань за проявленное великодушие. Вопреки традиции, договор 1606 года был подписан поспешно – прямо на поле брани, недалеко от деревни Житваторок.

В 1774 году история повторилась. Потерпев катастрофическое поражение в очередной Русско-турецкой войне, гордые османы отказались пересекать Дунай, чтобы обсудить условия мирового соглашения в ставке врага. Переговоры начались в османском лагере. Русский посол попросил принести ему стул. Турки, привыкшие сидеть на полу и на низких диванах, заявили, что не пользуются подобной мебелью. В итоге стул с условием возврата позаимствовали у господаря Молдавии. После долгих обсуждений представители обеих сторон встретились на плоту посреди Дуная. Кючук-Кайнарджийский мир был заключен на территории современной Болгарии.

Спустя 100 лет, в 1878 году, проиграв еще одну Русско-турецкую войну, Османская империя подписала Сан-Стефанский мирный договор, по которому теряла Балканы. Русская армия стояла на окраине оттоманской столицы – в Кючюкчекмедже (сегодня это одноименный стамбульский ильче). Самым унизительным оказалось то, что соглашение было заключено в западном пригороде Стамбула – Сан-Стефано (ныне он называется Ешилькёй и входит в состав района Бакыркёй). Дом, где дипломаты Порты подписали документ, прекрасно сохранился. Глядя на его причудливый резной фасад, невозможно догадаться, что менее 200 лет назад здесь разыгрывалась трагедия государственного масштаба.

Традиция подписывать мирные соглашения вернулась в Стамбул – но теперь мир воспринимался как милость со стороны победителей, к коим Порта больше не принадлежала. Тем не менее, высокомерие османских дипломатов служило неиссякаемым источником слухов и курьезов. Например, представитель Ибрагима I в Париже однажды заявил, что на лошади его султана больше золота, чем на короле Людовике XIV. Ахмед Вефик-паша – посол Абдул-Азиза – сказал Наполеону III: «Если бы я был послом Селима Явуза, вы бы не были императором Франции».

Впрочем, в 1606 году ситуация еще не была столь критичной. По итогам Тринадцатилетней войны каждая из сторон – и Австрия, и Османская империя – осталась при своем. Однако европейские державы поняли, что грозная Порта более не является несокрушимой. После череды военных и политических неудач Ахмед I распорядился воздвигнуть самую прекрасную и грандиозную мечеть Стамбула – и в 1609 году строительство началось.

Легенда гласит, что Седефкар Мехмед-ага не расслышал приказ султана – и вместо мечети с золотыми (тур. altın) минаретами спроектировал мечеть с шестью (тур. altı) минаретами. До этого единственной мечетью с шестью минаретами была Аль-Харам в Мекке – самая важная для мусульман. В ее внутреннем дворе находится главная святыня ислама – Кааба. Разгневанные мекканцы восприняли постройку Голубой мечети как попытку принизить значение Аль-Харам. Ахмед уладил конфликт, велев пристроить новый минарет к мекканской мечети. Позже Султанахмет стала традиционным местом, с которого начинался хадж для турецких паломников.

Императоры Константин Великий (слева) и Юстиниан Великий (справа) преподносят в дар Богородице, держащей на руках младенца Иисуса, город Константинополь и храм Святой Софии соответственно. Мозаика над юго-западным входом в Айя-Софию. Середина X века

«Византий, сейчас Константинополь» (гравюра).

Георг Браун и Франц Хогенберг, 1572 год. На гравюре изображен Мехмед II, стоявший весной 1453 года перед византийской столицей (на территории современного Ускюдара). Хорошо видны размеры тогдашнего Константинополя, ограниченного городскими стенами

Карта Стамбула. Матракчи Насух, 1540 год

Шарль Гравье, граф де Верженн (1719–1787) – французский государственный деятель; в 1755–1771 годах был послом Франции в Стамбуле. Портрет кисти французского художника Антуана де Фавре (1706–1791). Верженн изображен в одежде стиля «тюркери» (Turquerie). Эта была ориенталистская мода, популярная среди западных аристократов и деятелей искусства в XVI–XVIII веках. Европейцы познакомились с ней в результате военных, торговых и дипломатических отношений с Османской империей

Суд Селима III во дворе Топкапы. Османская миниатюра. Конец XVIII века

Турецкая открытка, посвящённая принятию первой конституции Османской империи 23 декабря 1876 года. В центре (слева направо): султан Абдул-Хамид II, принц Мехмед Сабахаддин, великий визирь Ахмед Шефик Мидхат-паша, а также один из организаторов и лидеров движения «Новые османы» Намык Кемаль. Женщина символизирует Турцию, которая встает с колен и сбрасывает оковы рабства. Ангел является намеком на Французскую революцию и ее девиз «Свобода, равенство, братство» («Hürriyet, müsavat, uhuvvet»)

Будучи учеником Синана, Седефкар Мехмед-ага уделил особое внимание внутренней отделке Султанахмет. Стены мечети выложены голубыми и синими изразцами. Их привозили из Изника – бывшей Никеи. В XVI–XVII веках Изник являлся центром производства декоративной керамики. Местные мастера изготовили для Султанахмет более 20 тыс. плиток. Современники утверждали, что мечеть пожирает всю керамику и мрамор Османской империи. По завершении строительства фабрики Изника разорились: Ахмед I запретил продавать знаменитые изразцы – дабы никто и никогда не воздвиг здание, способное конкурировать с его прекрасной мечетью.

На Востоке керамика представляет собой отдельный вид декоративно-прикладного искусства. Первые плитки, покрытые однотонной глазурью, появились в V–III веках до н. э. – их использовали для облицовки дворцов и храмов в Египте, Вавилоне, Ассирии и Персии. С распространением ислама стала развиваться многоцветная роспись по керамике, наибольшего успеха в которой достигла персидская архитектурная школа.

Персы сыграли огромную роль в развитии искусства – однако на Востоке оно не всегда почиталось. Памук в романе «Меня зовут Красный» передает стамбульскую легенду о том, как английский король прислал султану «диковинные часы с музыкальным устройством», украшенные огромными фигурами людей. Горожане, собравшиеся на холмах Золотого Рога, пришли в восторг, когда в часах заиграла музыка и в такт ей стали двигаться скульптуры – но необычный подарок насторожил султана и шейх-уль-ислама.

Спустя несколько лет следующий падишах, Ахмед, проснулся как-то ночью, схватил топор и разбил часы. По слухам, Ахмед увидел во сне пророка Мухаммеда – и тот сказал, что если султан позволит людям соревноваться с Аллахом в создании человеческих образов, то Аллах отвернется от него. Ахмед сломал нечестивое изобретение и продиктовал придворному историку запись об этом событии. Стамбульские каллиграфы написали книгу «Суть истории» и получили полные мешочки золота – но художников к работе не привлекли. «Так увяла пышная роза рисунка, которая под влиянием персов цвела в Стамбуле сто лет», – резюмирует Памук.

История, рассказанная Памуком, имеет реальное основание. В 1595 году английский посол в Стамбуле Эдвард Бартон настаивал, чтобы королева Елизавета I прислала султану Мехмеду III подарок по случаю его восшествия на престол. Несмотря на старания дипломата, к концу 1597 года подарок еще не прибыл в Стамбул – хотя Бартон просил об этом не только королеву, но и Левантийскую компанию, которая была заинтересована в расположении к ней султана.[37]

Наконец, торговцы согласились порадовать Мехмеда – но решили, что ему надо преподнести искусно сделанный орган с хитроумным часовым механизмом. Изготовление органа поручили лондонскому кузнецу Томасу Далламу. Тот работал над заказом более года и 14 ноября 1598 года продемонстрировал готовое изделие королеве. Елизавете все понравилось. Осенью 1599 года Даллам отправился в Стамбул, установил орган во дворце Топкапы и вернулся в Лондон. Известно, что чудесный подарок восхитил падишаха – но более об органе никогда не упоминалось. Стамбульцы говорили, что Ахмед I – сын и преемник Мехмеда III – прислушался к мнению улемов и собственноручно уничтожил прекрасную вещь.

Исламский запрет на изображение живых существ, наряду с каллиграфией, породил орнаменталистику. Оба направления художественного творчества были неразрывно связаны с керамикой и определили основные цвета глазури: голубой, белый и желтый. Художники особенно любили голубые изразцы. Традиционно украшая ими купола мечетей и дворцов, мастера подчеркивали связь этих зданий с небом. Мечеть Султанахмет не стала исключением.

Как у любого культового сооружения, у Султанахмет есть секреты. Например, 16 балконов на минаретах символизируют 14 османских султанов, включая Ахмеда I, а также двух его сыновей-шехзаде. В западной части Султанахмет расположен вход, через который верхом на коне въезжал падишах. Над входом была протянута цепь – и властелин половины мира пригибался, что символизировало его ничтожность перед Аллахом.

Голубую мечеть возвели напротив Айя-Софии, дабы продемонстрировать, что исламские строители ни в чем не уступают своим христианским предшественникам. В наши дни соседство и негласное соперничество Султанахмет с Айя-Софией по монументальности и красоте подчеркивает, как неразрывно переплетены византийское и османское наследие Стамбула.

Гений Мимара Синана, неподвластный времени, живет не только в работах его учеников. Главное творение архитектора гордо возвышается на третьем холме бывшей османской столицы, откуда открывается вид на Золотой Рог. Четыре минарета тянутся к солнцу – и, подобно мечам, пронзают облака. Внизу по пестрому лабиринту Египетского базара снуют люди. Кажущиеся игрушечными паромы отплывают с причала Эминёню из Европы в Азию.

Конечно, речь идет о мечети Сулеймание.

Великолепная Сулеймание – одна из самых больших стамбульских мечетей, способная вместить более 5 тыс. верующих. Синан строил ее в течение 7 лет – с 1550 по 1557 год – для Сулеймана I. Об этом свидетельствуют 4 минарета (по правилам османской архитектуры это значит, что мечеть принадлежит султану, а в случае Сулеймание – еще и то, что Сулейман был 4-м султаном, правившим после завоевания Константинополя) и 10 балконов на минаретах (напоминающие, что Сулейман I был 10-м османским султаном). Один минарет долгое время называли «драгоценным»: персидский шах Тахмасп I прислал Сулейману бриллианты, изумруды и рубины, намекая, что у Порты не хватит средств на завершение грандиозной стройки. Разъяренный султан приказал Синану то ли заложить оскорбительный подарок в фундамент минарета, то ли облицевать самоцветами уже возведенный минарет. Говорят, камни потускнели – но до этого на мечеть нельзя было смотреть несколько лет: в лучах солнца они блестели так ярко, что слепили глаза.

Сулеймание призвана олицетворять могущество Османской империи и ее величайшего правителя, при котором страна достигла наивысшего расцвета. Мимар Синан вложил в создание мечети весь свой талант. Проектируя Сулеймание, он собирался превзойти византийцев, построивших Айя-Софию. Зодчий учитывал любые мелочи: так, он велел подвесить между лампадами страусиные яйца, которые отпугивали насекомых и пауков. Прекрасная слышимость внутри мечети была обеспечена с помощью замурованных в стены глиняных кувшинов. По легенде, архитектор проверял акустику, булькая водой в кальяне – и внимательно слушая, как звуки разносятся по всему зданию.

Открывая Сулеймание, Синан произнес: «Эта мечеть будет стоять вечность» – и поныне его слова подтверждаются. За 500 лет в Стамбуле произошло 89 сильных землетрясений, но Сулеймание пострадала только в 1766 году, когда обвалилась часть купола. Мечеть не уничтожил и грандиозный пожар 1660 года, в результате которого сгорело две трети Стамбула, включая деревянные постройки Топкапы. Есть мнение, что Сулеймание медленно сползает с вершины холма в Золотой Рог, однако тому нет доказательств: Синан всегда заботился об устойчивости фундамента.

Сегодня не верится, что Сулеймание была построена 500 лет назад – без современных материалов, техники и компьютерного моделирования. Возведение огромного купола, превышающего по размерам купол Айя-Софии, было давним желанием Синана, – но оказалось невозможным в XVI веке. Тем не менее, византийский храм послужил прототипом для Сулеймание. По словам немецкого философа Титуса Буркхардта, план Сулеймание представляет собой отражение плана Айя-Софии, «как если бы великий художник пожелал до конца исчерпать эту тему, перед тем как решительно вступить на новый путь».

Как и в мечети Султанахмет, элементы Сулеймание символичны. В частности, четыре ее колонны обозначают четырех праведных халифов – Абу Бакра, Умара, Усмана и Али – правивших мусульманами после смерти пророка Мухаммеда. Две колонны Сулеймание нашли в Стамбуле (во дворце Топкапы и неизвестной мечети недалеко от района Вефа), одну привезли из Александрии и одну – из древнеримского храма Зевса в Баальбеке. Для внутреннего убранства Сулеймание использовали изникские изразцы – спустя 100 лет ученик Синана Седефкар Мехметага решит сделать их главным украшением Голубой мечети.

Лэмб описывает Сулеймание как место, поражающее пространством и безмолвием. Свет проникает в мечеть через витражи, раскрашенные средневековым стамбульским мастером Ибрагимом Пьяным, а над головой посетителя – огромный купол. Пожалуй, Сулеймание – единственное культовое сооружение, внутри которого возникает ощущение вечернего неба.

Купола и своды Сулеймание расписаны густыми, насыщенными цветами – черным, винно-красным и золотым; однако многие арабески поблекли и являют собой тусклые узоры голубого и бурого оттенков. Впрочем, Сулеймание остается величественной – несмотря на крушение грандиозной империи, которую она олицетворяет. Растущие на территории мечети могучие деревья уходят корнями в победоносное и кровавое прошлое Турции. Они помнят строителей и паломников, путешественников со всех концов света и султанов Порты. На заднем дворе, под тяжелыми каменными плитами, украшенными замысловатой резьбой, покоится оттоманская знать. В близлежащих лавках, где туристы покупают сувениры, 450 лет назад продавали опиум. Здесь буквально захватывает дух – как, впрочем, в любом месте, где особенно сильно ощущается биение пульса истории. Солнечный свет, льющийся из 136 окон и медленно наполняющий огромный зал, тюрбе Сулеймана I и Хюррем, неописуемое чувство ужаса и восторга – все это делает Сулеймание не похожей ни на одну из мечетей Стамбула.

Стамбул называют городом тысячи мечетей. Эти немые свидетели былого могущества Порты возносят свои минареты высоко в небо – и придают старой турецкой столице величественный и скорбный вид. Несмотря на проведенную Ататюрком вестернизацию, на берегах Босфора по-прежнему жив дух мусульманского Востока. Как поется в старой джазовой песне:

  Стамбул был когда-то Константинополем.
        Теперь он называется Стамбулом,
               а не Константинополем.
               Прошло много времени,
Но старый Константинополь сохранил свое
                 турецкое очарование
                 В лунном свете ночи.[38]

Стамбульские мечети – порождение Османской империи, кость от костей и плоть от плоти Блистательной Порты. В них нет бирюзовой лирики Персии, белокаменной надменности Аравии и темно-коричневой скорби мамлюкского Египта. Это – ислам грозный и всемогущий; ислам, сам себе поющий осанну, победно шагающий по Востоку и держащий окровавленный ятаган у горла Европы. Многим стамбульским мечетям более 500 лет, они видели всё: испепеляющее солнце триумфов, золотые дни процветания и печальные сумерки упадка, когда измученная оттоманская держава рассыпалась, подобно карточному домику.

Стремление воздвигать грандиозные мечети стало неотъемлемым для Порты. По утверждению Мантрана, строительную лихорадку в Стамбуле обусловило богатство империи, а также желание султанов связать свое имя с монументальными зданиями, которые символизируют победу ислама на некогда христианской земле. За исключением мечети Фатих, стоящей на месте разрушенной церкви Святых Апостолов, все султанские мечети построены в XVI веке: мечеть Баязида II (1505), Селима I (Селимие, 1522), Сулеймана I (Сулеймание, 1550–1557), Шехзаде (1544–1548), Йени джами[39] (ее строительство завершилось в XVII веке, что не помешало ей быть представительницей стиля предыдущего столетия) – и, наконец, мечеть Ахмеда I (Голубая мечеть), возведенная в XVII веке, но продолжающая архитектурную традицию своих предшественниц.

Мечети Стамбула – это каменная книга, по которой можно изучать красивую и кровавую историю Оттоманской Порты. Завоевав Константинополь, османы начали переделывать церкви в мечети. Монастырь Пантократора был превращен в Молла Зейрек джами, церковь Хора – в мечеть Карие, церковь Святого Иоанна Студиона – в мечеть Имрахор, церковь Святых Сергия и Вакха – в мечеть Кючюк Айя-София (Малую Айя-Софию), церковь Богородицы Кириотиссы – в мечеть Календерхане, церковь Святого Андрея – в мечеть Ходжа Мустафа-паши, церковь Мирелейон – в мечеть Бодрум, церковь Богородицы – в мечеть Фенари Иса и т. д. Османы пристроили к ним минареты и на сотни лет замазали элементы внутреннего убранства, благодаря чему до наших дней дошли редкие творения византийских мастеров. Так случилось и с Айя-Софией: ее великолепные фрески и мозаики были скрыты под толстым слоем штукатурки еще в XV веке и снова увидели свет лишь в 1935 году.

Британский историк Джон Норвич подробно рассказывает, как Айя-София превратилась в мечеть. Взяв Константинополь, Мехмед II пообещал дать своим людям 3 дня на разграбление города – но ему пришлось остановить бесчинства вечером первого же дня. К тому времени все уже было разграблено. Османские солдаты делили добычу и забавлялись с пленницами. В конце дня Мехмед в сопровождении вельмож, имамов и янычар медленно подъехал к собору Святой Софии. Спешившись у главного входа, он зачерпнул в ладонь горсть земли и, демонстрируя жест покорности, посыпал ею свой тюрбан. После этого султан вошел в собор. Направляясь к алтарю, он остановил одного из солдат, который раскалывал мраморный пол. Затем, по указанию Мехмеда, верховный имам поднялся на кафедру и возвестил: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – Пророк Его». Султан коснулся своим тюрбаном пола – в молитвенном и благодарственном жесте. Святая София стала мечетью.

Буркхардт видит в этом превращении глубокий метафизический смысл. Действительно, когда османы захватили византийскую столицу, храм Святой Софии предстал перед ними как истинное архитектурное чудо. Он превосходил всё, на что были способны мусульманские зодчие. К собору наспех достроили деревянный минарет и водрузили на его купол полумесяц вместо креста. Полумесяц исторически являлся символом старого Константинополя. Османы позаимствовали его в знак победы над Византией. Превращение храма Святой Софии (Премудрости Божией) в мечеть было неизбежно – ибо завоевание Константинополя в исламской традиции считалось предопределенным.

По легенде, Осману Гази еще в 1299 году приснилось, как из его груди выходит полумесяц. Осман счел сон пророческим и сделал полумесяц символом своей династии. Его потомки, захватывая новые земли, принесли в них ислам – так полумесяц стал ассоциироваться с религией. По словам Гудвина, луна управляла движением караванов, в которых зарождался ислам, – ибо по пустыне путешествовали ночью. Луна была символом веры – и самый страшный для мусульман час наступал не в полночь, а в полдень. В этот момент шайтан поддевал мир своими рогами, дабы унести его прочь, – но ему мешал возглас «Аллах велик!», который раздавался с минаретов сразу после полудня.

Айя-София стала одной из первых мечетей в истории, увенчанных османским полумесяцем. В первую пятницу июня 1453 года Мехмед II приехал сюда на молитву – он демонстрировал подданным силу, бесстрашие и готовность к новым завоеваниям. Так зародилась важная традиция Порты – еженедельный публичный пятничный выезд султана в мечеть. Это мероприятие имело не только социально-политическое, но и эстетическое значение – например, Мурад IV приказал установить за южными воротами Айя-Софии огромную клетку с соловьями, чтобы во время молитвы наслаждаться их пением. Еще одна традиция заключалась в следующем: имам, взойдя на михраб Айя-Софии, обнажал ятаган, напоминая правоверным, что собор захвачен в бою.

Каждый сантиметр в Айя-Софии, каждый мазок краски и кусочек смальты, каждая трещина и выбоина в камнях – подлинная, осязаемая история. Подобно гигантскому зеркалу, храм отражает всё, что творилось в Стамбуле на протяжении двух тысяч лет; подобно тотемному дереву с памятными зарубками – фиксирует и сохраняет свидетельства событий. На его стенах и колоннах видны граффити, вырезанные крестоносцами и паломниками, на каменных парапетах – скандинавские рунические надписи, сделанные норманнами из личной гвардии василевса. Восхитительные мозаики созданы после 843 года – более ранние уничтожили иконоборцы, находившиеся у власти в VIII – начале IX века. Императоры, имевшие самую дурную репутацию, на мозаиках предстают во всем великолепии. Среди них многоженец Лев VI, его брат – пьяница Александр и императрица Зоя, слывшая безумной нимфоманкой.

Мраморный пол Айя-Софии украшает серый квадрат с вписанными в него разноцветными кругами – таким образом обозначалось место коронации василевсов. Самые большие двери собора, датируемые VI веком, по легенде, сделаны из древесины, взятой от Ноева ковчега. В наши дни перед их гигантскими створами совершают утренний намаз торговцы, считая, что это принесет им прибыль. Причудливые знаки под потолком галереи второго этажа – монограммы построившего Айя-Софию василевса Юстиниана I и его супруги, бывшей балаганной актрисы и гетеры Феодоры.

Придворный летописец Прокопий Кесарийский, ненавидевший правящую чету, в «Тайной истории» утверждал, что у императрицы в годы ее молодости «не было ни капли стыда». Вообще «Тайная история» имеет скандальный характер. Прокопий изображает Юстиниана и Феодору в крайне неприглядном свете, с нескрываемым удовольствием смакуя самые гнусные подробности их жизни.

Особенно досталось Феодоре. Византийский историк рассказывает, как она отдавалась любовникам, подзадоривая их развратными шутками. По словам Прокопия, будущая императрица соблазняла «всех без разбора». Она часто приходила на мужские застолья и в течение ночи ублажала с десяток сотрапезников. Когда они изнемогали от любовных утех, Феодора отправлялась к слугам, коих бывало порой до 30, – однако все равно не испытывала пресыщения от похоти. Но даже ворчливый Прокопий признавал, что Юстиниан женился на Феодоре по великой и беззаветной любви, не испугавшись общественного мнения, презрев законы божеские и человеческие, – и что в браке супруги хранили друг другу трогательную лебединую верность.

Феодора сыграла ключевую роль не только в жизни Юстиниана, но также в судьбе города и государства. 13 января 532 года на Ипподроме (сейчас площадь Султанахмет) грянуло восстание «Ника» – крупнейший бунт за всю историю Константинополя и Византии. Мятежники убивали солдат, уничтожали налоговые списки, грабили и жгли дворцы и церкви. В огне погиб первый деревянный собор Святой Софии. Константинополь охватила паника.

Василевс собрался покинуть столицу – но Феодора выступила на заседании совета с пламенной речью, которую приводит Прокопий в трактате «Война с персами». «Тот, кто появился на свет, не может не умереть, но тому, кто однажды царствовал, быть беглецом невыносимо, – заявила императрица. – Да не лишиться мне этой порфиры, да не дожить до того дня, когда встречные не назовут меня госпожой! Если ты желаешь спасти себя бегством, государь, это нетрудно. У нас много денег, и море рядом, и суда есть. Но смотри, чтобы спасшемуся тебе не пришлось предпочесть смерть спасению. Мне же нравится древнее изречение, что царская власть – лучший саван».

Прокопий явно подверг речь императрицы литературной обработке (например, фраза «Власть – прекрасный саван» принадлежит тирану Сиракуз Дионисию-старшему, в 403 году до н. э. скрывавшемуся в своем замке от народного гнева). Однако нет причин сомневаться в том, что Феодора действительно высказалась за необходимость защищать Константинополь.

Вдохновленный смелостью супруги, Юстиниан решил бороться до конца. Мятежники требовали, чтобы василевс был казнен или как минимум отрекся от престола. Они выдвинули своего претендента на трон – аристократа Гипатия; для его коронации тысячи людей собрались на Ипподроме. Полководец Юстиниана Велизарий нагрянул туда и учинил невообразимую резню. Вскоре все было кончено. На Константинополь опустилась зловещая тишина.

Всего на площади Султанахмет – в сердце нынешнего туристического Стамбула – погибло более 35 тыс. бунтовщиков. Кровь нескончаемыми потоками лилась по мостовой, стекая в Мраморное море.

Спустя 40 дней Юстиниан решил возвести каменную Айя-Софию вместо сгоревшей деревянной.

О Юстиниане в самом соборе, помимо монограмм, напоминает прекрасная мозаика XI века, изображающая василевса вместе с Богородицей и первым в истории Рима христианским цезарем – Константином I Великим. Приняв христианство, Константин дал империи новый вектор развития. Он отбросил бесплодные попытки найти древнее начало, коренившееся в Риме, – и сделал ставку на христианство как на своеобразный цемент, призванный скрепить общество и удержать его от распада.

Это стало концом старого Рима – города Цезаря и Нерона, Августа и Траяна. На смену ему пришло нечто новое – доброе, злое, но непременно могущественное. Константин покинул Вечный город и построил на европейском берегу Босфора новую столицу Римской империи. Анализируя это решение, Иосиф Бродский пишет, что Константин воспринимал Византию как типичную восточную провинцию своей державы, населенную греками, евреями, персами, – словом, теми, с кем он давно привык иметь дело. Монарх видел город, мысом вдающийся в Мраморное море, – город, который легко было защитить, стоило только обнести его стеной. Городские холмы отчасти напоминали римские, но с них открывался вид на всю Азию – и вся Азия взирала бы на кресты церквей, венчающих эти холмы.

По мнению Бродского, главная ошибка Константина заключалась в непонимании того, что значит иметь дело с Востоком; ибо «воевать с Востоком – или даже освобождать Восток – и жить на Востоке – разные вещи». Невзирая на греческую культуру, Византия принадлежала к миру с иными представлениями о ценности человеческой жизни, нежели те, что господствовали на Западе – пусть даже и в языческом Риме. Если в Афинах Сократ был судим публично и произнес три речи в свою защиту, то в Исфахане или в Багдаде его посадили бы на кол или содрали с него живьем кожу – «и не было бы вам ни диалогов Платона, ни неоплатонизма, ни всего прочего – как их действительно и не было на Востоке; был бы просто монолог Корана…» – отмечает Бродский.

Основание Константинополя изменило мировую историю. Вероятно, Константин не задумывался о вечном противостоянии Востока и Запада, не размышлял об их кардинальных различиях и не строил долгосрочные прогнозы по поводу того, какую роль его судьбоносное решение сыграет для Римской империи. Не исключено, что цезарем владело обычное тщеславие. По утверждению немецкого историка Карла Беккера, Константин честолюбиво желал основать новую столицу, которая затмила бы Рим. Монарх оценил географическое положение Византии, благоприятное для торговли, а также ее мягкий климат и плодородные земли. Кроме того, берега Босфора легко было превратить в неприступную крепость – и уже оттуда успешно бороться с врагами: германцами на Дунае и новоперсами на Евфрате.

Так на месте древнегреческого поселения Бизантиум (Византий) вырос Новый Рим, названный в честь своего основателя Константинополем. Казанова в автобиографии приводит древнее предание об основании города. Согласно ему, Константин, – родившийся на территории нынешней Сербии, – увидав Византий с моря, воскликнул: «Вот столица мировой империи!» – и обосновался на берегах Босфора. Он игнорировал предсказание поэта Горация, согласно которому Рим станет клониться к упадку, когда один из преемников Августа задумает перенести столицу ближе к месту своего рождения.

В итоге так и случилось – но в 330 году никто не знал, что городу Константина предстоит пережить почти две тысячи лет рассветов и закатов. В 410 году орды вестготов ворвутся в Рим, а в 476 вождь германцев Одоакр заставит последнего правителя Западной Римской империи Ромула Августа отречься от престола – и наступит конец Древнего мира, воспринятый современниками как конец света. Солнце античности навсегда уйдет за горизонт истории, и на Европу опустится непроглядная тьма Средневековья. Юстиниан завершит строительство Святой Софии в 537 году – в золотую эпоху Византийской империи, всего через 60 лет после падения Рима. При открытии собора василевс радостно воскликнул: «Я превзошел тебя, Соломон!» (имея в виду Первый Иерусалимский храм, воздвигнутый библейским царем Соломоном).

Над юго-западным входом в Айя-Софию сохранилась мозаика, датируемая серединой X века. На ней изображены Константин I и Юстиниан, которые преподносят в дар Богородице свои лучшие творения – Константинополь и храм Святой Софии соответственно. Тем самым утверждается равнозначность обоих подношений – целого города и одного собора.

Будучи христианином, Юстиниан любил называть Константинополь Новым Иерусалимом. Славяне же окрестили его Царьградом. В 907 году столица Византии встретила первого великого князя Киевского – Вещего Олега, по легенде, прибившего щит к городским воротам. Примерно в это же время в Константинополе появились первые русские паломники, усердно оставлявшие надписи на стенах собора в память о своем богоугодном путешествии. В 955 году невестка Вещего Олега, княгиня Ольга, приняла православие. Ее крещение состоялось в главном храме Византийской империи.

Предание гласит, что в X веке внук Ольги, Владимир Святославович, прозванный Владимиром Красное Солнышко, выбирая единую религию для Киевской Руси, отправил гонцов в Царьград. Гонцы посетили торжественную литургию в Святой Софии и были потрясены до глубины души. Вернувшись в Киев, они вдохновенно поведали князю о величии собора: «И не знали, на небе или на земле мы, ибо нет на земле такого зрелища и такой красоты, и не знаем, как и рассказать об этом, – знаем мы только, что пребывает там Бог с людьми». Впечатленный рассказом, Владимир решил обратить русичей в православие.

Византия просуществовала более тысячи лет. После ее падения Константинополь вновь был переименован, на сей раз – османами. В юго-восточном углу Айя-Софии на одной из колонн (на высоте 6 м от ее основания) есть пятно. Говорят, это отпечаток руки Мехмеда II. По легенде, 29 мая 1453 года, в день взятия Константинополя, он въехал в собор, заваленный трупами османских и византийских солдат. Конь султана, почуяв запах смерти, встал на дыбы, и Мехмед, чтобы не упасть, схватился окровавленной рукой за колонну.

В правой части храма расположена небольшая ниша – если приложить к ней ухо, вы услышите легкий шум. Во время последнего штурма Константинополя турками в Святой Софии шло богослужение – десять тысяч христиан молили Всевышнего о пощаде и прощении. Когда ворота собора распахнулись под напором османов, священник, не прекращая читать молитву, подошел к боковому нефу. Стена раскрылась, священник шагнул вперед – и храм поглотил его. Согласно преданию, он до сих пор сидит в укрытии и на протяжении сотен лет безостановочно читает молитву об освобождении города от мусульман – именно этот шум можно услышать, приложив ухо к нише.

Стамбульские христиане утверждают, что, если превращенная в мечеть Айя-София опять станет церковью, священник выйдет из стены и продолжит богослужение. Впрочем, когда в 1918 году Стамбул взяли войска Антанты, чуда не произошло. Греки хотели установить на крыше Айя-Софии крест и колокола – но последний османский султан Мехмед VI приказал солдатам из своей личной охраны оцепить здание и стрелять в любого, кто осмелится на него подняться. Более того – падишах заблаговременно распорядился заминировать храм и взорвать его при первой же попытке вражеского штурма.

Османы всегда воспринимали Айя-Софию как символ своего превосходства не только над византийцами, но и вообще над европейской цивилизацией – и потому отчаянно боролись за нее. Пророк Мухаммед говорил, что первый мусульманин, вошедший в этот храм, попадет прямиком в рай. Османы заранее планировали превратить главный храм Византии в мечеть. Существует старая турецкая легенда: в начале XV века купол собора треснул, и василевс Мануил II Палеолог попросил султана Мурада II прислать для ремонта лучшего на тот момент османского архитектора Али Наджара. Зодчий спас здание от обрушения и, вернувшись к султану, якобы сказал ему: «Я нашел места для минаретов». Первый минарет построил сын Мурада, Мехмед II, после взятия Константинополя. Второй минарет воздвигли при Баязиде II, а третий и четвертый – по приказу Селима II. Сегодня под куполом Айя-Софии висят 8 круглых щитов, обтянутые ослиной кожей и исписанные изречениями из Корана – это самые крупные образцы исламской каллиграфии в мире и еще один символ османского владычества над побежденной Византией. Ататюрк, по приказу которого Айя-Софию в 1935 году превратили в музей, приказал снять щиты, но сразу после смерти Гази в 1938 году их вернули на прежнее место.

Айя-София была церковью 916 лет и мечетью – 418 лет; потом на протяжении более 80 лет она являлась музеем. Однако утром 2 июля 2015 года с ее минаретов раздался протяжный азан.[40] Через несколько минут – впервые с 1935 года – под сводами Айя-Софии прозвучали суры (главы) Корана; их прочел муфтий Стамбула Рахми Яран. 28 мая 2016 года – накануне 563-й годовщины завоевания Константинополя османами – в храме совершили намаз несколько тысяч человек. Это событие взбудоражило как мусульманский, так и христианский мир. Эрдоган долго собирался лишить Айя-Софию статуса музея. Стамбульские улемы поддерживали президента – по их словам, в городе тысячи мечетей не хватало места для молитв. К тому же, повторное превращение главного православного храма в мечеть символизировало бы победу ислама – и над христианством, и над светским характером Турции. 10 июля 2020 года был аннулирован соответствующий приказ Ататюрка – человека, благодаря которому Турция сейчас существует. Айя-София вновь стала мечетью.

Несмотря на это, сегодня Айя-София представляет собой удивительное творение византийской культуры. Задуманный как мировой центр христианства, храм обошелся Юстиниану в три годовых дохода Византии – самого богатого в то время государства на Земле. Над этим монументальным кафедральным собором ежедневно в течение пяти лет работали десять тысяч человек. Лучшие материалы везли со всех концов империи. В Константинополь нескончаемым потоком стекались искусные каменотесы, плотники, скульпторы, художники, ювелиры, мозаичисты из Александрии, Афин, Рима, Фив, Сиракуз. Подданных, возмущенных резко выросшими налогами, казнили с особой жестокостью. Мятежников и просто недовольных обвиняли в том, что они идут против Всевышнего, во славу которого воздвигался храм.

Главные зодчие Святой Софии – Исидор Милетский и Анфимий Тралльский – не были профессиональными архитекторами; однако под их руководством удалось возвести самый роскошный собор христианского мира. Впрочем, это неудивительно: Исидор преподавал в Константинополе стереометрию и физику, а Анфимий прославился как выдающийся математик и оптик. Он создал световую картину в пространстве Святой Софии – в частности, решил сформулированную им же самим задачу: «Требуется заставить луч солнца падать на данное место, не сдвигаясь в любое время дня или года».

Святая София оставалась крупнейшей исторической церковью без малого тысячу лет, пока не завершилось строительство собора Святого Петра в Риме. Готье она напомнила собор Сан-Марко в Венеции; причем венецианскую базилику он называл уменьшенной копией базилики византийской. Византийские архитекторы-христиане вдохновлялись великим искусством древних греков, что придавало Святой Софии размах и величавость. «Когда Христос вступил в этот храм, его едва успел покинуть Юпитер», – отмечает Готье.

Подобно многим культовым сооружениям, Айя-София удивительно эклектична. В ее убранстве применялись элементы языческих религиозных построек – в частности, колонны из храма Солнца в Гелиополисе, храма Аполлона в Дельфах и храма Артемиды в Эфесе (одного из семи чудес света, которое в 356 году до н. э. сжег Герострат). Верующие веками окружали колонну Святого Георгия Чудотворца в северо-западном углу собора. Женщины считали, что, поцеловав латунную обшивку колонны или потершись об нее животом, они смогут забеременеть. Мужчины касались колонны в надежде поднять потенцию.

Все колонны Айя-Софии сделаны из мрамора. Всего использовалось 12 сортов мрамора: ослепительно белый – с Пароса; желтовато-белый – с Лесбоса; матово-белый – из Египта; красный и белый с зелеными и черными жилами фессалийский – с северо-востока Греции; белый с золотистым оттенком пентелийский – из Афин; пестрый – из Коринфа; белый с ярко-красными пятнами фригийский – с запада Малой Азии; медово-желтый – из Ливии; черный с белыми прожилками – из копей на побережье Босфора; зеленый – из Спарты и т. д. Из Сирии доставляли известняк, из Ливана – дерево. На декорирование храма ушло 36 т золота. Серебро и слоновая кость не подлежали исчислению.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Арабский халифат – собирательное название исламских государств, возникших в результате арабских завоеваний VII–IX веков и возглавлявшихся халифами. Включает в себя Праведный халифат (632–661), Омейядский халифат (661–750) и Аббасидский халифат (750–945, 1124–1258).

Вернуться

2

Паша – высокий политический титул в Османской империи.

Вернуться

3

Буква «ё» в этом слове не является ударной: в турецком языке она нередко бывает и безударной. Как правило, ударение в турецких словах приходится на последний слог.

Вернуться

4

Золотой Рог (Халич) – залив, впадающий в Босфор. Разделяет европейскую часть Стамбула на северную и южную половины.

Вернуться

5

Никейское царство – государство, образовавшееся в Анатолии после взятия Константинополя крестоносцами (1204) и существовавшее до 1261 года.

Вернуться

6

Почетный титул, принадлежавший Ататюрку.

Вернуться

7

Левантийцы (левантинцы, латиняне, латины, франки) – римско-католическое население государств Ближнего Востока.

Вернуться

8

Жители холмистого Бейоглу трепетно относятся к уличным лестницам. Во второй половине XX века пенсионер Хюзйин Сетинель раскрасил в 7 цветов радуги одну из самых длинных лестниц района (она ведет с улицы Джихангир Йокушу к улице Меджлис-и Мебусан). Муниципалитет решил вернуть лестнице первоначальный серый цвет, но горожане возмутились и принялись раскрашивать лестницы по всему Стамбулу. Так у города появился еще один символ – радужные лестницы.

Вернуться

9

Намаз – мусульманская молитва.

Вернуться

10

Топоним «Чукурджума» (тур. Çukurcuma) образован от турецких слов «çukur» (низина) и «cuma» (пятница).

Вернуться

11

Сарайбурну – мыс в Стамбуле, разделяющий Золотой Рог и Мраморное море.

Вернуться

12

Фактически Суричи – это так называемый «старый город», находившийся внутри крепостных стен Константинополя на мысе Сарайбурну; соответствует ильче Фатих.

Вернуться

13

Датой основания Стамбула является 667 год до н. э., когда полулегендарный грек Визант заложил на берегах Босфора город Византий. Турецкие историки утверждают, что Стамбулу около 8500 лет, ибо первые поселения появились здесь еще в эпоху неолита.

Вернуться

14

Сипахи – тяжелая кавалерия в Османской империи.

Вернуться

15

Шейх-уль-ислам – высшее должностное лицо по вопросам ислама.

Вернуться

16

Хакан – царский титул у тюркских племен.

Вернуться

17

Священная Римская империя – союз ряда европейских государств с центром в Германии, существовавший в 962–1806 годах.

Вернуться

18

Султани – золотая османская монета в 1454–1520 годах.

Вернуться

19

Кафир – «неверный», немусульманин.

Вернуться

20

Хан – тюрко-монгольский титул; в Османской империи – титул султана.

Вернуться

21

Рум – арабское название Римской империи.

Вернуться

22

Впрочем, историчность фигуры Милоша Обилича в современной науке остается под вопросом.

Вернуться

23

Дильсиз – палач с вырванным языком либо немой стражник из личной охраны султана.

Вернуться

24

Акче – османская серебряная монета.

Вернуться

25

Минбар – кафедра или трибуна в мечети, с которой имам читает проповедь.

Вернуться

26

Куруш – монета, впервые отчеканенная в 1687 году для замены европейских монет, находившихся в обращении.

Вернуться

27

Сераскир – командующий турецкими войсками.

Вернуться

28

Антанта – военно-политический союз России, Великобритании и Франции, противостоявший Центральным державам в Первой мировой войне.

Вернуться

29

Прозвище Ататюрка.

Вернуться

30

Санджак – административно-территориальная единица Османской империи, вторая по величине после вилайета (провинции). Санджак-бей – губернатор.

Вернуться

31

Картер Стент описал увиденную им операцию по кастрации в Китае конца XIX века, но будущих османских евнухов оперировали аналогичным образом.

Вернуться

32

Вакф (вакуф) – в исламском праве имущество, переданное государством или отдельным лицом на религиозные или благотворительные цели.

Вернуться

33

Бунчук – древко с привязанным к нему конским хвостом; в XV–XVIII веках служило знаком власти.

Вернуться

34

По другой версии, мечеть построена по приказу самой Михримах после смерти ее супруга Рустема-паши. Единственный минарет мечети символизирует одиночество овдовевшей принцессы.

Вернуться

35

Ходжа – почетный мусульманский титул; давался придворным сановникам, высшему духовенству и купцам.

Вернуться

36

Ага – форма обращения к старшему по рангу, обозначение племенной знати и титул; в Османской империи – титул полководцев и начальников придворных слуг.

Вернуться

37

Левантийская компания – английская торговая компания, основанная в 1581 году и получившая привилегии для проведения коммерческих операций в Османской империи.

Вернуться

38

Песня «Стамбул, а не Константинополь» («Istanbul not Constantinople») написана в 1953 году – ровно через 500 лет после завоевания Константинополя османами.

Вернуться

39

Турецкое слово «cami» означает «мечеть».

Вернуться

40

Азан – мусульманский призыв к молитве.

Вернуться