# Теория развития религиозной доктрины

Кардинал Ньюмен

Вопрос изменения и развития христианского вероучения всегда стоял остро перед традиционным христианством. Одним из наиболее значимых мыслителей, предложивших свое видение решения этой проблемы, стал выдающийся католический богослов Джон Генри Ньюмен. Настоящая книга представляет собой одно из первых изложений знаменитой теории Ньюмена о развитии христианской доктрины.

## Предисловие переводчика

Кардинал Джон Генри Ньюмен, ныне почитаемый как святой Католической Церкви, посвятил значительную часть своей жизни разработке теории развития христианского вероучения. Эта теория, сформировавшаяся в результате многолетних богословских размышлений и окончательно оформленная после его перехода из Англиканской Церкви в Католическую, была воспринята католическим богословием и оказала заметное влияние не только на католическую, но также на протестантскую и православную богословскую мысль. Основным трудом Ньюмена, посвященным данной проблеме, является его известная работа «Эссе о развитии христианского вероучения» (An Essay on the Development of Christian Doctrine, 1845).

Предлагаемая читателю работа Ньюмена представляет собой один из ранних опытов изложения этой теории для широкой аудитории. Размышления автора о развитии христианского вероучения здесь облечены в форму проповеди; однако по своему содержанию и глубине богословского анализа этот текст имеет характер серьезного богословского исследования.

Д. Г. Ньюмен утверждает, что Божественная Истина, дарованная Христом сразу и во всей своей полноте, первоначально была воспринята множеством умов в имплицитной форме. В течение определенного времени она развивалась в сознании верующих и лишь затем постепенно переходила из внутренней, скрытой (inward) формы в явную (explicit) форму благодаря действию рефлексивных способностей человеческого разума.

Таким образом, то впечатление о Божественной Истине, которое было воспринято всей совокупностью христиан, лишь спустя определенное время получило словесное выражение. Именно таким образом формировалась христианская догматика. По мысли Ньюмена, подобный процесс делает возможным и дальнейшее развитие догматического учения Церкви.

Для расширения круга читателей в настоящем издании переведены некоторые греческие и латинские выражения, используемые автором, а также добавлены ссылки на библейские тексты, на которые он ссылается.

Книга будет интересна как специалистам, занимающимся богословием и религиоведением, так и всем читателям, интересующимся развитием традиционного христианства и историей религиозной мысли.

Малимонова С А.

## Теория развития религиозной доктрины

Проповедь 15

«А Мария сохраняла все слова сии, слагая в сердце Своем», Лк. 2:19.

В Священном Писании о Благословенной Деве говорится немного. Лишь несколько простых евангельских свидетельств открывают нам то благоволение, которое сделало Ее образцом веры. Захария усомнился в словах Ангела, но «Мария сказала: се, Раба Господня. Будет Мне по слову твоему»[1]. Поэтому Елизавета, очевидно указывая на контраст между ее собственным мужем, праведным Захарией, и еще более избранной свыше Марией, сказала, приняв ее приветствие: «Благословенна Ты между женами, и благословен Плод чрева Твоего»[2], «блаженна Уверовавшая, потому что совершится сказанное Ей от Господа»[3].

2. Однако вера Марии не ограничилась лишь молчаливым согласием с Божественным Провидением и Откровением. Евангелие свидетельствует, что она размышляла о происходящем. Когда пастухи пришли и рассказали о явлении Ангелов при Рождестве, один из которых возвестил, что Младенец у нее на руках есть «Спаситель, Который есть Христос Господь»[4], окружающие дивились услышанному, но «Мария сохраняла все слова сии, слагая в сердце Своем»[5]. Позднее, когда ее Сын, достигнув двенадцатилетнего возраста, остался в храме среди учителей, слушая их и задавая вопросы, и когда она с удивлением нашла Его там, Евангелие вновь говорит: «Матерь Его сохраняла все слова сии в сердце Своем»[6]. И на брачном пире в Кане Галилейской ее вера уже предвосхищает первое чудо Сына: она говорит слугам: «Что скажет Он вам, то сделайте»[7].

3. Таким образом, Святая Мария является для нас образцом веры — как в принятии, так и в размышлении над Божественной Истиной. Она не только принимает Истину, но и живет ею; ей недостаточно обладать ею — она действует согласно ей; недостаточно согласиться — она углубляется в нее. У Захарии рассуждение предшествует вере, у Марии же вера предшествует рассуждению: она сначала верит, а затем, из любви и благоговения, размышляет над тем, во что уверовала. Поэтому Мария является символом не только веры простых людей, но и веры Докторов Церкви, которым надлежит исследовать, взвешивать и определять истину, исповедовать Евангелие, проводить границу между истиной и ересью, предупреждать или исправлять заблуждения и противостоять гордыне разума, побеждая софиста и новатора их собственным оружием.

4. Итак, если в день, посвященный столь высоким размышлениям, как нынешний праздник, допустимо обратиться к теме не столько практической, сколько богословской, то не будет неуместным избрать предмет, в котором Святая Мария может послужить нам примером, — а именно вопрос об использовании разума в исследовании истин веры. Эта тема значительно шире того внимания, которое можно уделить ей здесь; однако ни одна попытка определить отношение веры и разума не может обойти ее молчанием.

5. Ниспровержение мудрости мира было одним из первых и наиболее славных триумфов Церкви. Сам Божественный Учитель занял место среди учителей в храме еще прежде, чем начал проповедовать Свое Царство. Святой Павел, ученый фарисей, стал первым плодом того общества, в котором гордость человеческой учености преклонилась перед «безумием проповеди». С тех пор Крест привлекает под свои знамена все великие дары человеческого разума, которые прежде растрачивались в тщеславии или рассеивались в сомнениях и спекуляциях.

Прошло немного времени, и языческие школы забили тревогу, с бесплодной ревностью противясь новому учению, лишавшему их самых способных последователей. Ранее считалось само собой разумеющимся, что естественным домом разума являются философские школы — Академия или Стоя; однако христианство поколебало эти убеждения. Они вынуждены были признать, что то, что они называли суеверием, привлекло к себе всю силу, остроту мысли, оригинальность и красноречие эпохи.

Но это было лишь началом завоеваний Церкви. Со временем весь интеллектуальный мир был вовлечен в философию Креста. Она стала средой, в которой мысль жила и развивалась, формой, в которой она была заново отлита. В течение веков этот процесс продолжается, и его плоды видны доныне. Высокие соборы христианских столиц и непрерывное церковное богослужение свидетельствуют о победе веры над силой мира. Чтобы увидеть ее победу над мудростью мира, достаточно войти в библиотеки, где хранятся сокровища богословской мысли. Пройдите вдоль их полок — и почти каждое имя станет свидетельством победы веры.

Сколько длительного созерцания, высоких стремлений, сосредоточенного труда, глубокой учености и горячей молитвы было принесено в служение этой великой цели! Ради веры люди отказывались от земных удобств, подчинялись строгой дисциплине, переносили исповедничество и гонения. Ради нее велись долгие богословские споры; ради нее народы приходили в движение, возникали союзы и рушились государства. Даже сопротивление вере невольно свидетельствовало о ее власти, ибо бунт всегда предполагает признание той силы, против которой он направлен.

6. Обратимся теперь к истории формирования какого-либо католического догмата. Как удивительно — и это признают почти все беспристрастные наблюдатели — прослеживать ход дискуссии от первых затруднений до ясного и точного определения! Великая идея овладевает умами тысяч людей; она действует в них с жизненной силой, не подчиняясь произвольному управлению, она подобна «как бы горящему огню»[8], как замечает пророк, «заключенному» в них. Люди могут пытаться удержать ее, но не могут остановить ее рост; она развивается в них и через них, иногда на протяжении многих лет и даже поколений.

Поэтому можно сказать, что доктрина скорее пользуется сознанием христиан, чем сама используется ими. С удивлением наблюдаешь, как она движется вперед — через сомнения, прерывания, отклонения, — но при этом с неизменной уверенностью и внутренней точностью, пока истина не достигает ясной и гармоничной полноты. Даже ересь нередко служит этому процессу, помогая истине проявиться яснее и принять более совершенную форму.

7. И весь огромный этот мир мысли является раскрытием нескольких слов, произнесенных как бы невзначай рыбаками Галилеи. Вот еще одна тема, которая более всего относится к той части предмета, которой я предлагаю ограничиться. Разум не только подчинился, он служит вере; он разъясняет ее свидетельства; он возвысил неграмотных рыбаков до философов и богословов, он извлек из их слов смысл, о котором их непосредственные слушатели и не подозревали. Странным, безусловно, является то, что Иоанн стал богословом, как и то, что Святой Петр стал правителем. Это явление, присущее Евангелию, оно является отличительным признаком божественного. Значительная часть изречений, переполняющих Евангелие, допускают развитие [1]; в них есть жизнь, которая проявляется в движении вперед, истина, которая имеет признак последовательности, реальность, которая является применимой в потенциале, глубина, которая переходит в тайну. Ибо они являются представлениями о том, что реально, занимают определенное место и имеют необходимую опору и смысл в Великой системе вещей, а также внутреннюю гармонию и совместимость с тем, что с ними связано. Какая форма язычества может дать к этому параллель? Какой философ оставил свои слова потомкам как талант, который можно было бы поставить в рост, или как рудник, который мог быть разработан? Признак ереси в том и заключается, что ее догматы бесплодны, у нее нет богословия, поскольку это ересь, она не имеет ничего. Отнимите у нее остатки католического богословия, и что от нее остается? Полемика, объяснения, протесты. Ересь обращается к библейской критике или свидетельствам религии за неимением собственного основания. Ее formulæ[9] заканчиваются сами по себе, без развития, потому что это просто слова, они бесплодны, потому что они мертвы. Если бы они имели жизнь, они бы росли и раскрывались; или же, если они действительно живут и приносят плоды, то это только как «сделанный грех рождает смерть»[10]. Ересь развивается в распад, она ничего не создает, она не стремится к системе, ее итоговый догмат есть лишь отрицание всех догматов, любой теологии, соответствующей Евангелию. Неудивительно, что она отрицает то, чего не может достичь.

8. Ересь отрицает в Церкви то, чего ей самой недостает. И теперь мы остановимся на предмете, которому я хочу уделить особое внимание. Конечно, нет необходимости формально доказывать, что пренебрежение доктринами, в частности, теми, которые касаются Святой Троицы и Воплощения, особенно распространено в наше время. Существует популярное подозрение, пожалуй, даже у тех, кто не хочет в этом признаться, что развитие идей и формирование догматов является лишь злоупотреблением разумом, который, когда он посягнул на такие священные предметы, вышел за пределы своих полномочий, и ничего не мог сделать больше, чем умножать слова без смысла и умозаключения, которые ни к чему не ведут. Отсюда следует вывод, что такие посягания лишь приводят, из-за несогласованности мнений о доктрине, к вредным спорам, которые является непосредственным следствием такого посягания, то есть, по правде говоря, что нет необходимости или надлежащей связи между внутренней религиозной верой и научными толкованиями, и что милосердие, а также здравый смысл, советуют нам лучше сократить вероучение до некоторого числа частных мнений, которые каждый может сохранять для себя, но которые не следует навязывать другим.

9. Моя цель, в таком случае, состоит в том, чтобы дальше исследовать связь между верой и догматическим вероисповеданием в той мере, в какой она относится к упомянутым выше священным доктринам, и показать служение разума по отношению к ним; и при этом я буду стараться как можно меньше касаться ошибочных взглядов на данный предмет, упоминая их лишь постольку, поскольку это необходимо для ясности рассуждения, следуя тому направлению, которое естественно может принять дискуссия, и поднимая вопросы, к которым она неизбежно приводит. Меня здесь также никоим образом не занимает вопрос, кто является законными создателями и судьями этих догматических выводов в соответствии с Евангелием, и есть ли они вообще. Является ли непогрешимой Церковь, отдельный верующий, первые века Христианства или ни одно из перечисленного, — это также не имеет здесь значения; предметом нашего рассмотрения является лишь сама теория развития.

10. Богословские догматы суть пропозиции, выражающие суждения, которые формирует разум, или те впечатления, которые он получает относительно Истины Откровения. Откровение ставит перед разумом определенные сверхъестественные факты и действия, бытие и принципы; оно создает определенное впечатление или образ в нем. Это впечатление естественным образом, а иногда и неизбежно, становится предметом размышления ума, который продолжает исследовать его и выражать в последовательных и ясных пропозициях. Таким образом, католические доктрины Первородного Греха или Греха после Крещения, или Причастия, или Оправдания являются лишь выражением внутренних верований католиков по этим вопросам, они формируются на основе анализа этих верований [2]. Также появляются и самые возвышенные доктрины, которые особенно интересуют меня здесь.

11. Теперь я вижу, в первую очередь, как идея Божественной Истины из скрытой (inward) формы, как это было описано, переходит в явную (explicit) форму, благодаря деятельности наших рефлексивных сил, однако это различие стадий существования идеи не является существеннымдля определения ее подлинности и полноты. Человек необразованный может иметь истинное впечатление об идее, хотя и не в состоянии дать вразумительного отчета об этом. Легко понять почему. Но еще более поразительно то, что есть все основания утверждать, что впечатлению, произведенному на ум идеей, даже не обязательно должно быть осознано теми, кто им обладает. И, если люди не осознают идею, это не является доказательством того, что они ею не обладают. Ничто не встречается столь часто — как в области чувственного опыта, так и в сфере умственной жизни — как существование подобных незаметных впечатлений. Что мы имеем в виду, когда говорим, что некоторые люди не знают самих себя, что ими управляют взгляды, чувства, предрассудки,, цели, которые они не осознают? Как часто мы бываем воодушевлены или подавлены, и мы не помним причины этого, хотя мы понимаем, что что-то было сказано или произошло — нечто хорошее или дурное, что могло бы объяснить наше состояние, — и все же мы не вспоминаем, что произошло! Что такое сама память, как не огромный журнал таких дремлющих, но реальных и пробуждаемых идей? Или рассмотрим, как люди пытаются проследить историю своих убеждений за прошедшие годы, насколько они оказываются в замешательстве при попытке установить время возникновения того или иного своего убеждения. Их система мышления все это время находилась в непрерывном, постепенном, спокойном развитии, подобному росту плодов земли, как сказано: «сперва зелень, затем колос, затем полное зерно в колосе»[11]. Это история изменений без бурных переворотов или революций мысли, или непостоянства ума; здесь просто происходит рождение идеи, а затем ее выражение в явной эксплицитной форме — выражение того, что уже ранее существовало в ней скрыто. Точно так же критики нередко рассуждают об идее, которую тот или иной поэт мог иметь в своем уме относительно своих произведений и персонажей; и мы называем такой анализ философией поэзии. При этом вовсе не предполагается, что сам автор писал, руководствуясь сознательной теорией или вполне понимая собственный замысел; скорее он был захвачен и направляем развития этой идеи бессознательно. Кроме того, возникает вопрос, не является ли то странное и болезненное чувство нереальности, которое время от времени испытывают религиозные люди, когда ничто не кажется истинным, или хорошим, или правильным, или полезным, когда вера кажется просто словом, а долг — насмешкой, и все попытки поступать правильно — абсурдными и безнадежными, а все вещи — жалкими и тоскливыми, как если бы религия была стерта с лица земли, следствием временного затемнения некоего главного образа, который прежде бессознательно поддерживал их духовную жизнь.

# Примечания

1

Лк. 1:38.

2

Лк. 1:42.

3

Лк. 1:45.

4

Лк. 2:11.

5

Лк. 2:19.

6

Лк. 2:51.

7

Ин. 2:5.

8

Иер. 20:9.

9

Греч., формула веры.

10

Иак. 1:15.

11

Мк. 4:28.