Сабрина Хэгг
Любимых убивают все

Prolog

– Я помню ту мидсоммарскую ночь. Он соединял родинки на моей спине в созвездия. Одно – созвездие Персея, два других – мои собственные. Я помню его руки – бронзовые, как будто впитавшие в себя тепло ушедшего лета. Я не видела больше таких рук. Я помню его первый депрессивный эпизод. Помню, как крепко прижимала его к себе; помню, как мне казалось, что я защищу его от любых невзгод, отгорожу ото всех бед. Помню его слезы. Помню, как впервые осознала, что любви никогда не бывает достаточно.

Я помню Рим. Я помню его в Риме. Я никогда не видела человека счастливее, чем он… В Риме. Я помню его кровь и свои руки. Его отчаяние и свое бессилие. Я помню его стыд.

– Ты помнишь так много!

– Нет, я ничего не помню. Совсем ничего.

Из к/ф «Мой мальчик-хамелеон»[1]

Kapitel 1

Серебристое небо, коробившееся от свинцовых туч, словно плотно закрытая крышка, круглилось над городом. Каждый раз, когда гром рокотал вдали, оно вздрагивало, трескалось едва заметно от страшного, протяжного грохота. И дождь широкой косой стеной обрушивался на покатые крыши домов, с монотонным шумом ударялся о выложенные брусчаткой дороги.

В тот субботний вечер даже жители Истада[2], привыкшие к капризам шведской весенней погоды, остались в своих сухих гостиных смотреть телевизор или неспешно пить кофе, весело беседуя с друзьями. Однако не во всех домах звучали смех и разговоры. Почти в самом центре города, за дружелюбным цветным фасадом, разрывались бомбы упреков и оскорблений. За старинными дверьми угасали чьи-то несбывшиеся мечты, разматывались клубки чьих-то сожалений.

Йенни шла прочь из дому по опустелому бульвару. Она еще не знала, куда идет и зачем. Ей было известно лишь то, что идти нужно как можно дальше от папиных криков, от маминых угроз.

Шаги ее, сначала быстрые, решительные, только две улицы спустя замедлились, стихли. Влажными от слез глазами Йенни разглядывала плывущие в темноте фонари, позолоченные светом ветви деревьев, прислушивалась к шелесту дождя. Ей стало вдруг спокойно, легко. Даже мелкая дрожь, пробежавшая по спине от холода, не могла омрачить ее странного, непривычного спокойствия. Дождь будто бы смыл с нее чувство вины за родительские ссоры, смыл яд их глубокого несчастья.

На пересечении Tegnérgatan и Lembkegatan Йенни заметила мужскую фигуру – высокую и худощавую, кажущуюся невыносимо одинокой в сером потоке улицы. Йенни признала в юноше Акселя, своего одноклассника. Он несся в ее сторону, и под его ногами разбрызгивались лужи.

Аксель не обращал внимания ни на холодные капли дождя, хлеставшие его по коже, ни на сильные порывы ветра, срывающие с головы капюшон. Красивое, но бледное лицо его напоминало гипсовую маску. И в глазах-льдинках отражалась пустота – отчаянная, зимоподобная. Йенни насторожилась, уже открыла рот, чтобы поздороваться, спросить, что случилось, но Аксель прошел мимо, едва не задев ее плечом.

Она стояла на месте, глядела вслед удаляющемуся Акселю. Спустя четверть минуты он завернул за угол и растворился в синеве сгустившихся сумерек.

Дождь зашумел с новой силой, ветер стал пронзительнее, свирепее. Йенни вздрогнула и зарылась пальцами в черные вьющиеся от влаги волосы. Нахмурилась. Волнение вспыхнуло в ней ярко – точно пламя восковой свечи.

«В той стороне кладбище, – подумала Йенни, и губы ее – мокрые и холодные – сжались в линию. – Но и парк ведь тоже…»

Только Йенни знала, чувствовала, что не в парк несли его ртутные ручьи холодных безлюдных улиц.

Сначала она решила: стоит догнать Акселя, узнать, что случилось и не нужна ли ему помощь. Йенни даже развернулась и двинулась вслед за ним. Но прежде, чем она дошла до угла, за которым он исчез, ее посетила опустошающая, но правдивая мысль: «Я, наверное, последняя, с кем он решил бы поделиться проблемами». Йенни замерла, ее плечи поникли, руки, прежде сцепленные в замок, безвольно повисли. Она ему никто, и не было у нее никакого права вторгаться в его жизнь. Осознание этого тем не менее не заглушило тревоги за Акселя.

Постояв недолго посреди улицы, под одиноким мигающим фонарем, Йенни развернулась и устало зашагала домой. Ее пальцы сжимали рукава насквозь промокшей куртки, зубы громко стучали.

* * *

…Йенни сидела в душном кабинете истории, но вместо того, чтобы слушать рассказ об условиях Столбовского мира[3], она думала о происшествии почти двухнедельной давности. Когда через три дня после их с Акселем столкновения Йенни наконец отважилась спросить, все ли у него хорошо, Аксель лишь улыбнулся и сказал удивленно: «Да, конечно! Все супер. Просто я немного замотался на работе, поэтому выгляжу таким замотавшимся».

Она не верила его приветливой, но уставшей полуулыбке. С этой самой полуулыбкой Аксель появился в школе на следующий день после смерти отца. С этой полуулыбкой принимал соболезнования и после второй трагедии, обрушившейся на его семью. Йенни боялась этой полуулыбки – она ее ранила. Ведь семнадцатилетние мальчишки не должны так улыбаться.

Сейчас Йенни смотрела на Акселя, который откинулся на спинку стула и, глядя сосредоточенно на преподавателя, кратко записывал за ним в толстую тетрадь. Забравшись на стол, учитель энергично болтал ногами и с воодушевлением рассказывал об исторических предпосылках очередной войны с Россией. Йенни сидела в соседнем ряду, задумчиво рассматривая профиль Акселя: аккуратный, слегка вздернутый нос, четко очерченные губы, острые скулы. А затем ее взгляд остановился на перепачканных графитом пальцах, крепко сжимающих тетрадь. Ей показалось, это очень красиво. Она бы непременно вставила похожий кадр в один из своих фильмов.

Почувствовав на себе взгляд, Аксель приподнял голову и осмотрелся.

Йенни тут же уткнулась в учебник, и страницы суетливо зашуршали под ее пальцами. Мысли вновь унесли ее в тот холодный вечер – к пустым глазам-льдинкам, лужам на асфальте и одинокой до стеклянного звона в груди фигуре.

Луи, лучший друг Йенни, в шутку говорил, что она влюбилась в Акселя, и лишь поэтому его чувства и проблемы так ее волновали. Но на самом деле Йенни просто не могла пройти мимо человеческого страдания – она понимала, что надо бы отвернуться, как отворачиваются прохожие от тела сбитого на перекрестке ребенка, спрятать скорее глаза, но она так не умела. Ее всегда сокрушала мысль о нестерпимой, точно свежий ожог, боли, которую ощущает человек, в момент отчаяния осознавший свою покинутость.

Она слишком хорошо помнила это чувство – горькое, страшное, беспросветное. И потому непоколебимо верила в то, что его можно облегчить молчаливым участием и заботой хотя бы одного человека.

Общение же с Акселем со средней школы сводилось исключительно к выполнению совместных проектов по биологии, экономике и шведскому языку. Еще как-то раз, в начале второго курса, Йенни снимала короткометражку о буллинге на конкурс, и Аксель согласился сыграть одну из главных ролей. Впрочем, тогда в проекте участвовал почти что весь гимназиум – на съемках было весело, интересно, и это не требовало никаких усилий от «актеров».

Теперь Йенни подперла подбородок рукой и устремила взгляд в окно: на чистую лазурь, льющуюся на приземистые крыши домов, на синеющий вдали кусочек моря, на покачивающиеся изумрудные верхушки сосен… Неожиданно даже для самой себя Йенни вдохновилась на съемки новой короткометражки, замысел которой давно уже не давал ей покоя. Она принялась лихорадочно записывать в тетрадь по истории идею, отрывки диалогов между еще даже не существующими героями. За свои восемнадцать лет Йенни преуспела в том, чтобы виртуозно игнорировать реальный мир, спрятавшись от него за непробиваемыми стенами своей фантазии.

Но обратно на землю ее вернул скрипучий голос учителя, растягивающий слова на стокгольмский манер:

– Итак, Йенни, подведи, пожалуйста, итоги ингерманландской войны 1610–1617 годов.

Густав скрестил руки на груди и выжидательно уставился подслеповатыми серыми глазками на одну из своих самых прилежных учениц.

Йенни с неохотой поднялась с места. Она сглотнула, прикусив губу. Взгляды одноклассников были прикованы к ней – ребята глядели на Йенни с недоумением и любопытством: не могла ведь отличница прослушать все, о чем рассказывали на уроке! Внимая настойчивому голосу паники, она окончательно растерялась и склонила голову. Пунцовый румянец расползся по лицу.

– В результате заключения Столбовского мира Швеция получила выход к Балтийскому морю, – донесся до Йенни чей-то мягкий, осторожный шепот.

Она повернула голову и обнаружила, что ее спасителем оказался Аксель. Он, обернувшись, смотрел на Йенни и подбадривающе улыбался.

– Ну же, Йенни. Я говорил об этом две минуты назад!

– В результате заключения Столбовского мира Шведское королевство получило выход к Балтийскому морю, – тихо проговорила она, с благодарностью глядя на Акселя. Тот удовлетворенно кивнул в ответ.

– Хорошо. А при каком короле это произошло?

– Густав II Адольф и Карл… – только и успел прошептать Аксель. В этот раз преподаватель расслышал его слова.

– Аксель, если бы я хотел, чтобы ты ответил, то непременно спросил бы тебя. А так как я этого не сделал, то будь добр, молчи и не мешай отвечать другим. Йенни, садись! – недовольно пробулькал учитель и нетерпеливым жестом приказал Йенни сесть на место. Напоследок он смерил ученицу строгим взглядом, давая понять, что недоволен ею. – Прослушать такой материал! – воскликнул он, театрально вскинув руки к небу. – Это же надо умудриться!

В отличие от остальных учителей, Густав не только не терпел наплевательского отношения к своему предмету, но и воспринимал отсутствие у учеников интереса к истории едва ли не как личное оскорбление.

Йенни шумно упала на стул и вздохнула то ли от облегчения, то ли от жгучего стыда. Но испорченное настроение преподавателя волновало ее в последнюю очередь. Сейчас Йенни было совестно за то, что Акселю из-за нее влетело. Она виновато смотрела однокласснику в спину несколько минут, но он так и не обернулся к ней.

Поэтому, как только преподаватель объявил о конце урока, Йенни первым делом подошла к Акселю, который молча укладывал учебные принадлежности в рюкзак.

– Спасибо за то, что выручил, – переминаясь с ноги на ногу, произнесла она достаточно громко, чтобы Аксель услышал ее. Щеки Йенни пылали ярким январским заревом. – И прости за то, что тебя ругали из-за меня. Мне реально стыдно за это.

Аксель оторвался от своего занятия и перевел невозмутимый взгляд зелено-голубых глаз на Йенни.

– Ничего страшного. Забей, – ответил он, пожимая плечами.

Несмотря на довольно дружественные взаимоотношения, Аксель и Йенни все еще испытывали некоторую скованность при случайных встречах и разговорах. Они по-прежнему ничего практически друг о друге не знали – все равно что незнакомцы. Но Аксель умел скрывать легкую растерянность при виде Йенни и всегда вел себя естественно и раскрепощенно. Йенни же с трудом удавалось даже такое малозначительное притворство.

– Мне ужасно неудобно. И я понятия не имею, как себя в таких случаях вести. Обычно это я помогаю. По крайней мере, стараюсь.

– Помогаешь и при этом не палишься, – заметил Аксель. – Не то что я.

– Эх, годы практики, годы практики, – назидательно проговорила Йенни. Лицо ее снова осветила застенчивая улыбка. – Но все равно спасибо.

– Да ладно тебе. Я был в долгу за то, что ты спасла мне жизнь на прошлой неделе. Нет, серьезно, я бы никогда не понял, в чем смысл этой идиотской новеллы. И уж тем более не написал бы сочинение. Фактически, мы, конечно, написали его вместе… Еще и в половине двенадцатого ночи.

– Ой, забей, – сказала Йенни, склонив голову набок. – Я всегда рада помочь. Тем более идиотские новеллы, дебильные рассказы, странные стихи – это все по моей части.

– Знаешь, Йенни, ты забавная, – неожиданно заявил Аксель и по-доброму усмехнулся, закидывая рюкзак на спину.

В ответ на эту реплику Йенни округлила глаза, вскинула удивленно брови.

– Я? Что ж, тараканы в моей голове польщены. – Она сделала книксен, утрируя движения для пущей выразительности, и захихикала, хватаясь за подол воображаемого платья.

Аксель не мог сохранить серьезное выражение лица, видя, как забавно Йенни изображает поклон с приседанием. На долю мгновения стена неловкости и смущения, существовавшая между ними, растаяла, точно сахарная пудра на кончиках пальцев.

– Ой, тебе, наверное, пора идти, – спохватилась Йенни. Она улыбнулась и кивнула в сторону приоткрытой двери, откуда торчала макушка Оскара.

Аксель как будто бы слегка разочарованно посмотрел на друга, а затем повернулся к Йенни.

– Ладно, пока. Точнее, до завтра, – проговорил он быстрее, чем ему хотелось.

– Ага. Пока.

Йенни поджала губы и помахала однокласснику на прощанье. Аксель улыбнулся и, не произнеся больше ни слова, торопливо вышел в холл, где толпилось несколько десятков гимназистов.

Йенни небрежно смахнула свои вещи с парты в рюкзак цвета хаки и поплелась к двери. В коридоре ее уже ждал Луи.

Kapitel 2

Луи стоял, оперевшись спиной о белоснежную стену, и качал головой в такт музыке, игравшей в левом наушнике. Он был высоким и худощавым, по-мальчишески угловатым и неловким. Лицо его имело привлекательные, но нетипичные для шведов черты, которые он унаследовал от отца-француза. На персиковой коже, точно россыпь звезд, темнели крохотные родинки. Глаза Луи напоминали два крупных голубых агата – полупрозрачные, блестящие. Его медового цвета локоны всегда были зачесаны назад, но челка упрямо выбивалась из прически, сколько бы Луи ни пытался ее уложить.

Завидев друга, Йенни направилась в его сторону, лавируя между спешащими домой учениками. Луи цепким взглядом выловил ее белую футболку Guns’n’Roses в беспорядочно передвигающейся толпе задолго до того, как Йенни приблизилась к нему.

– Какие люди! – сказал он, когда подруга остановилась напротив. Луи раскинул руки в стороны в приветственном жесте.

– И тебе привет, – отозвалась Йенни. Она улыбнулась, схватила Луи под локоть и потащила его прочь из школы.

– Идем сегодня ко мне, да? – спросил Луи, когда здание гимназиума осталось алеть позади.

– Ну да, вроде. А что? Если у тебя нет других планов, конечно. – На последних словах она понизила голос, повела комедийно бровями.

Луи рассмеялся и пару раз покачал головой. Стоило ему немного улыбнуться, как на щеках у него прорисовывались ямочки. Йенни находила это особенно умилительным.

– Когда у меня в последний раз были какие-то планы?! И вообще, мы не решили, чем займемся. – Он с задумчивым видом приложил указательный палец к подбородку. – Можем досмотреть «Твин Пикс», устроить киномарафон, глянуть что-нибудь из «Золотой коллекции» или тупо рубиться в приставку до потери пульса. Я вчера наконец купил Flatout 4. Решил без тебя даже не прикасаться к ней.

– Как это мило с твоей стороны! – съехидничала Йенни. – Можем сделать хоть все сразу. У меня весь вечер свободен.

– У тебя, может, и свободен весь вечер, а мне огромное сочинение задали.

– Пф-ф, Луи, ты так говоришь, будто помнишь, когда в последний раз писал сочинения сам. Мы же оба знаем, что писать его придется мне. – Она картинно закатила глаза со скорбным видом.

– Ой, да брось, иногда мне приходится писать сочинения в школе, прямо на уроке. Там же ты мне не помогаешь!

– Да что ты такое говоришь! Напомнить, как на прошлой неделе ты писал сочинение на уроке? Кто ушел на математике в туалет и почти весь урок там проторчал, чтобы напечатать тебе сочинение и скинуть на почту?

– Ну… ты. Но это не значит, что я всегда злоупотребляю твоей помощью.

– Конечно, не значит!

– Ой, да ну тебя. Ты просто невыносима.

Луи махнул рукой, но не смог сдержать улыбки, обнажив белоснежный ряд зубов с немного выпирающими клыками.

Йенни вновь взяла друга под локоть, прижалась теплой щекой к его твердому плечу. Легкий апрельский ветер ласково обдувал лица друзей, безобидные лучи весеннего солнца, едва пробивающиеся сквозь светло-серую пелену неба, упорно тянулись к влажной после утреннего дождя земле. Остаток пути ребята шли в молчании.

Дом Луи находился в нескольких кварталах от школы, точно лесной великан, покрытый густой изумрудной лозой, он стоял на краю улицы. В такое время дома никого не было. Родители Луи еще не вернулись с работы, а Ингрид, его младшая сестра, пропадала в центре города со своими подругами.

Зато каждый день с обожанием, на какое способны только собаки, друзей встречала Марта, старый золотистый ретривер, подаренный Луи на тринадцатилетие. Она всегда послушно ждала хозяев у самой двери, со скучающим видом грызла расходящуюся по швам кроссовку Луи. Но стоило кому-то из семьи переступить порог, как Марта стремительно вскакивала с места и запрыгивала на него или нее, энергично виляя пушистым хвостом.

Вот и сегодня не успели друзья войти в прихожую, как собака кинулась к ногам Луи, упираясь мордой ему в колено.

– Привет, красавица! – Он присел на корточки, чтобы Марта смогла лизнуть его в лицо.

Йенни стояла рядом, улыбалась растроганно, глядя на эту привычную, но умилительную сцену. Правда, спустя несколько мгновений Марта дала понять, что Луи ей надоел, и, обойдя его стороной, стала требовать внимания от гостьи. Йенни опустилась на колени, потрепала собаку по шее и по голове, не забыв поцеловать в холодный и влажный нос.

– По-моему, она любит тебя больше, чем меня, – с наигранно-ревнивым видом произнес Луи и принялся торопливо стягивать с ног потертые черные кеды.

– Не неси бред. Больше тебя она любит только твою маму. Да, Марта? – Йенни еще раз чмокнула собаку, а затем подняла голову и с улыбкой посмотрела на друга, который стоял теперь в ярко-желтых носках «Убить Билла», облокотившись о дверной косяк.

– Ну с этим не поспоришь, – согласился Луи. – Ты проголодалась? Папа вчера приготовил свою фирменную лазанью. Почти такая же, как мы ели в Италии. Будешь?

– Еще спрашиваешь? – усмехнулась Йенни, поднимаясь с колен. – Я умираю, как хочу есть.

– Хорошо. Тогда можешь идти наверх, а я принесу туда лазанью, Mountain Dew и что-нибудь вредное, чтобы есть, пока будем смотреть кино. Пойдет?

– Да, отлично. Я сейчас разуюсь и помогу тебе.

* * *

Спустя полчаса друзья уже сидели в комнате Луи, располагавшейся на втором этаже. Они уплетали вегетарианскую лазанью, болтали о повседневных хлопотах вроде домашнего задания и стремительно приближающихся контрольных.

Комната Луи напоминала фотогалерею. Повсюду были развешаны совместные снимки Луи и Йенни, привезенные из многочисленных поездок, дорогие сердцу семейные фото, навевающие ностальгию по детству; также нашлось место для постеров с любимыми музыкальными группами и для винтажных киноафиш. Светло-серые стены были едва различимы сквозь зазоры между краями полароидных снимков и плакатов.

Покончив с лазаньей, Йенни отложила тарелку на прикроватную тумбу и снова плюхнулась на помятую постель, согнув ноги в коленях. Луи последовал ее примеру. Еще несколько минут друзья лежали без дела, разглядывая фотографии.

Йенни приковала задумчивый взор к снимку, который ребята сделали во Флоренции в прошлом году. На нем был запечатлен тот день, когда они поднялись на купол собора Санта-Мария-дель-Фьоре, откуда открывался вид на город с высоты птичьего полета: карминовые и оранжевые крыши домов, купола готических соборов, песчаные стены зданий. И все это великолепие резко контрастировало с ослепительно-лазурным небом, что было очерчено сочной зеленью холмов и темно-синими силуэтами гор. В том маленьком квадрате фотографии жила, развертывалась яркая, нестареющая флорентийская душа.

В правом углу снимка стояли Луи и Йенни. Они широко улыбались, и в блестящих глазах их бурлило столько радости, что невозможно было оторвать взгляда от лиц друзей. Казалось, эти двое знали нечто такое, что неизвестно никому больше во всем мире, – и это загадочное знание делало их столь счастливыми.

– О чем думаешь? – раздался голос друга, вырвавший Йенни из нескончаемой вереницы воспоминаний.

Луи не сводил с нее глаз. Она казалась ему необыкновенной в те моменты, когда бурный поток мыслей уносил ее прочь из реальности. На лице Йенни застывало выражение одухотворенности, полнейшей отрешенности от всего земного.

– Думаю о том, как сильно хочу вернуться во Флоренцию… и еще о том, чем же я все это заслужила, – не поворачивая головы в сторону Луи, проговорила Йенни. – Чем я лучше, например, Нудар? У нее не было таких возможностей в, ну не знаю, шестнадцать. Она никогда не была во Флоренции. Зато в шестнадцать видела и смерть, и голод, и всевозможные зверства. И до сих пор живет в страхе и надеется, что сможет забрать сюда свою младшую сестренку. Если сестра, конечно, жива. – Глаза Йенни поблекли, словно выгоревшая на солнце ткань. Ее ладони, прежде неподвижно лежавшие на животе, сжались в кулаки. – Нудар не произносит этого вслух. Но я просто знаю, что в конце разговоров о ее сестре всегда остается… это самое чудовищное в мире «если».

– Погоди, ты про Нудар из книжного?

– Да, мы с ней столкнулись в городе вчера, – кивнула Йенни. – Я чувствую какую-то… странную вину за то, как сильно отличается моя жизнь от жизней миллионов других детей и подростков. Как будто я незаслуженно занимаю место кого-то, кто достоин всего этого больше меня.

– Йенни, мы уже говорили об этом, – вздохнул Луи. – Ни ты, ни я не виноваты в том, что родились в благополучной стране. И тем более не виноваты в том, что разное дерьмо происходит в других странах. От того, что ты чувствуешь себя виноватой, ничего не поменяется. Невозможно спасти всех.

– Я это понимаю, – согласилась Йенни. Она оторвала взор от стены с фотографиями, перевернулась на живот и подперла голову руками. Теперь она смотрела на Луи сверху вниз. – Но периодически эти мысли возвращаются. Как будто мне снова одиннадцать, и я впервые узнаю о том, что не все живут так, как я. Только чем старше я становлюсь, тем громче мой внутренний голос кричит мне, что я гребаная лицемерка, которая ничего не делает.

– Знаешь, вот что ты реально можешь сделать, так это достигнуть своих целей, с умом воспользовавшись всеми возможностями, которые тебе даны. И потом… ну знаешь, влияние, популярность, деньги и творчество – мощные инструменты, которые могут помочь сделать мир хоть немного лучше. – После короткого молчания Луи добавил с улыбкой: – Я же знаю, какая ты талантливая и целеустремленная. У тебя точно получится.

– Хотелось бы верить… я стараюсь… Эм-м… Просто иногда это кажется таким призрачным и далеким по сравнению с тем, что творится здесь и сейчас. Особенно после теракта[4]… Я постоянно думаю о том, что все эти ужасные вещи для кого-то – часть повседневной жизни, а не трагедия государственного масштаба. Это страшно, понимаешь? Миллионы невинных людей. И все оставлены где-то на задворках цивилизации… Совсем никому ненужные. Покинутые.

Луи хмыкнул, уселся по-турецки, привалившись спиной к стене. Он вспомнил, как Йенни позвонила ему в день теракта, – ее голос дрожал, непривычно звонкий и напуганный. У нее не было никого в Стокгольме, ей не из-за кого было так переживать. Но она просидела в его комнате до глубокой ночи, и ледяные руки ее тряслись, щеки блестели от слез. Она говорила, что до сих пор слышит крики с записи – в ее голове они гремели, точно перезвон церковных колоколов. Луи глядел на Йенни с сожалением. Он уже знал, что мир благоволит лишь тем, кто ничего не слышит.

– Да, это ужасно. Но не в наших силах помочь всем. Это…

– Утопия, – закончила за него Йенни. – Я знаю. Но мне хочется хотя бы говорить об этом с тобой, раз пока сделать я ничего не могу. Даже если ты не видишь тут смысла. Когда-нибудь, конечно, я обязательно преобразую эти мысли во что-то полезное. Как минимум, после школы я хочу подать заявку, чтобы отправиться куда-то волонтером от «ООН-молодежь». Посмотрим, ответят ли мне. А пока тебе, видимо, придется мужественно выносить мое бесполезное нытье.

– Ты же выносишь мое еще более бесполезное нытье о французской политике, – ответил Луи, и лицо его украсила широкая и теплая улыбка.

Тишина сгребла комнату в неуклюжие объятия. Она не казалась неловкой или напряженной. Друзья смотрели друг на друга с пониманием, и оба осознавали теперь, что тема окончательно закрыта.

– Господи, я чуть не забыл! Ты готова услышать офигительную новость? – Луи выдержал паузу и вопросительно приподнял одну бровь.

У Йенни из груди вырвался короткий смешок:

– Конечно. Что это за новость такая?

Луи выставил перед собой указательный палец, как бы прося подождать. Он наспех выудил из кармана телефон, стал искать там что-то с увлеченным видом. Тем временем Йенни подсела к нему поближе, ее мягкие белые руки обвились вокруг коленок.

– Вот! – воскликнул Луи. – Но прежде, чем я тебе все расскажу, ответь мне – ты помнишь Ребекку Хёльстрем?

Йенни задумалась, перебирая в голове всех знакомых. Она покачала головой.

– В средней школе Ребекка училась в нашем потоке, а после девятого класса переехала и перешла в другой гимназиум. Мы еще вместе на гандбол ходили.

– Ах да, точно! Я ее помню! – оживленно закивала Йенни. – А при чем здесь Ребекка?

– Короче, где-то в начале марта мы начали с ней переписываться. Как-то прям суперспонтанно все произошло. Она попросила в сторис в «Инсте» скинуть ей крутой музыки, я скинул несколько песен, а потом мы до утра говорили о любимых группах и концертах, на которые хотим сходить. Ну и с тех пор каждый день почти переписываемся.

– То есть вот в чем причина твоего слишком хорошего настроения в последние недели? – в шутку поинтересовалась Йенни. – А почему ты ничего мне не рассказывал?

– Не знаю… – Луи выпятил нижнюю губу и задумчиво пожал плечами. – А что? Ревнуешь?

– Ага, размечтался. – Йенни улыбнулась, по-дружески стукнув Луи по плечу. Веснушки бледно-желтыми каплями выделялись на ее раскрасневшихся, как будто присыпанных розовой пудрой, щеках.

– Вообще, я сначала не думал, что она реально заинтересована во мне и не особо верил, что мы с ней встретимся вживую. Но буквально вчера она написала, что возвращается в Истад в пятницу ночью! Представляешь? И еще сказала, что ей очень нравится общаться со мной, что она хотела бы со мной увидеться… Короче, в субботу мы идем на фику[5]! – Он говорил восторженно и торопливо, глядя как будто бы сквозь подругу. – Прикинь, я и Ребекка?

Йенни широко распахнула глаза, холодными пальцами вцепилась в плечи Луи:

– Черт, поздравляю! Я… Я просто в шоке. Но я очень рада. Она, кажется, нравилась тебе классе в седьмом, да? И как ты вообще мог скрывать от меня то, что переписываешься с девчонкой своей мечты, мелкий ты засранец? Тоже мне, друг называется!

– Да я даже не думал, что у нас может что-то выйти. Ребекка такая классная… Слишком классная. Она веселая, очень, ну просто до неприличия красивая и довольно неглупая. А еще она любит абсолютно всю ту же музыку, что люблю я, играет в те же игры, в которые играю я, и даже книги нам нравятся одинаковые! – Луи прикрыл глаза и закинул голову назад, безмятежно улыбаясь. – Боже, а ее шуточки – это что-то с чем-то. Если хочешь, я могу даже показать тебе кое-что из нашей переписки.

– Не думаю, что ей бы это понравилось, – безапелляционно отчеканила Йенни, скользнув ладонями вниз по рукам друга. Затем чуть более снисходительно добавила: – Это должно оставаться только между вами двумя. Я бы жутко расстроилась, если бы мою переписку с кем-то читали чужие люди. Давай лучше досмотрим сезон «Твин Пикс»?

И она тут же подорвалась с места, чтобы перенести ноутбук Луи с рабочего стола на постель.

– Эм-м, ладно, – хмыкнул он и убрал телефон в карман толстовки. – Я как-то не подумал об этом.

– Всему тебя нужно учить, – усмехнулась Йенни, водя курсором по экрану. Непослушные темные пряди выбивались из-за уха, щекотали щеку.

Но сосредоточиться на сериале Йенни так и не смогла. Она постоянно возвращалась к мыслям о Ребекке, о ее скором приезде. Незаметно косилась на то и дело улыбающегося Луи, который отвлекался от сериала, отвечая на сообщения – вероятно, от Бекки. В уголках губ Йенни появилась нежная добродушная улыбка, и неведомое ей прежде тепло медленно растеклось внутри. Она задумалась о том, что никогда еще не видела тех трепещущих ослепительно-ярких огоньков, какие дрожали теперь в глазах Луи.

* * *

Остаток вечера ребята играли в видеоигры, развалившись на кожаном диване в гостиной, который по форме напоминал букву L.

Пикантности вечеру придавал ни на секунду не замолкающий провокатор в лице Луи. Йенни чувствовала, как в ней вскипает кровь, когда они, отыгрывая очередной матч в FIFA, заводили буйный спор об истории, литературе или кино. В этот раз Луи умудрился посягнуть на святое – режиссуру Луиса Бунюэля. Пару резких, неосторожных фраз в сторону «Виридианы», и мысль о том, чтобы сломать игровую консоль о голову друга, стала казаться Йенни не такой уж и дикой. Прийти к компромиссу они, конечно, не сумели – слово «уступать» напрочь отсутствовало в лексиконе обоих. Но внезапный звонок в дверь прервал ожесточенную словесную баталию между друзьями.

– Это, наверное, родители, – сказал Луи, поднимаясь с дивана. – Пойду открою. Но учти, мы не закончили.

Он предупреждающее погрозил Йенни указательным пальцем, а затем кинул в нее джойстик.

– Пересмотри сначала «Виридиану»[6] внимательно, тогда и поговорим. Иди уже, твои родители сейчас сломают звонок.

Луи обреченно покачал головой и зашагал в сторону двери.

– И нечего бросаться джойстиками! Ты уже две штуки сломал!

Сначала в прихожей раздался звонкий смех Сесилии – мамы Луи, а затем и голос Адриана— его отца.

– Йенни, милая, здравствуй! Как дела? – защебетала Сесилия, когда все трое показались на пороге комнаты. Гостья вскочила на ноги и крепко обнялась с матерью Луи.

Йенни прикрыла глаза, с наслаждением вдыхая аромат, исходящий от Сесилии. Она пахла лавандовым мылом, корицей и пекарской ванилью.

– Все в порядке, спасибо. А ты как?

– Хорошо, милая, очень хорошо.

– Привет, Йенни, – проговорил Адриан бодро и заключил ее в объятия. – Давно не виделись.

– Вообще-то я оставалась на ужин в прошлое воскресенье. Не так уж и давно.

Бернар-старший пожал плечами и улыбнулся. Йенни не помнила, чтобы Адриан смотрел на нее без этой ласковой отеческой улыбки.

– Ты уже, считай, член семьи. Даже неделя без тебя кажется месяцем.

Йенни робко приподняла кончики губ. То, с каким добросердечием относились к ней родители Луи, всегда ее трогало.

– Вы хоть чем-нибудь перекусили нормальным, или лакрица с газировкой – единственное, что вы ели после школы? – спросила Сисси, переведя строгий взгляд с Йенни и Луи на пустую упаковку от конфет и две ярко-красные жестяные банки из-под кока-колы. Ее красивые полные руки лежали на талии мужа.

– Кажется, мам, экстрасенсорные способности тебя сегодня подводят. Мы с Лилу разогрели лазанью на обед.

– Если так, то хорошо. – Сесилия довольно улыбнулась. – Сейчас быстренько приготовлю чего-нибудь нам на ужин. Йенни, ты остаешься. Это даже не обсуждается.

Йенни закивала:

– Я буду только рада!

– Я тебе помогу, – спохватился Адриан, когда Сесилия разорвала объятия и направилась в сторону кухни. Он подошел к жене со спины и вновь притянул к себе, прошептав что-то ей на ухо.

Йенни удивляло то, что их отношения до сих пор были полны чистой, искренней нежности. Казалось, эти двое каждый день влюбляются друг в друга снова и даже спустя столько лет остаются друг для друга главной загадкой мироздания, самым драгоценным подарком судьбы. Это чувствовалось в каждом слове, жесте, взгляде. Йенни страшно было подумать о том, что они могли друг друга просто не найти, не приметить. И если бы это случилось, думала она, напоминали бы их браки с другими брак ее собственных родителей?

Ужин прошел в уютной семейной обстановке. Сесилия и Адриан за каких-то сорок минут приготовили вегетарианские тако, острый пряный аромат которых распространился на весь первый этаж. Также они откупорили бутылку домашнего вина и разлили его в два фужера с золотой каймой. Ингрид, сестра Луи, тоже вскоре присоединилась к ужину.

Адриан с Сесилией делились забавными воспоминаниями из своего прошлого, из детства Луи и Ингрид. Они даже в сотый раз рассказали историю своего знакомства, и Йенни заметила, что в ней опять проскользнули новые детали, о которых она прежде никогда не слышала. Сесилия улыбалась, опустив голову на плечо мужа, и в ее блестящих глазах отражалось дрожащее пламя восковых свеч, украшающих обеденный стол. Расслабленная атмосфера тепла и уюта, царившая в тот вечер, очень напоминала Йенни летние посиделки на террасах флорентийских кафе, когда они с Луи часами потягивали молочные коктейли из трубочек, наблюдая, как алое солнце плещется в золотом закатном небе, как шумно и весело ужинают за соседними столиками итальянские семьи.

Покончив с тако, все пятеро отправились в гостиную. Сесилия нагнулась над винтажным патефоном, чтобы включить музыку. Воздух задрожал от тихого шипения, а за ним грянула череда магических аккордов La vie en rose и волнующее контральто Эдит Пиаф. Адриан пригласил жену на танец, и они с Сесилией плавно закружились по комнате.

Йенни, недвижно сидевшая в кресле, глядела на них, не отводя глаз. Музыка наполняла душу истинно парижским очарованием, дарила необъяснимое чувство легкости и эйфории. Она пробирала едва ли не до слез. На мгновение в комнате как будто даже запахло влажными каштанами и мокрым от дождя асфальтом.

Йенни повернула голову влево, поймав на себе внимательный взгляд Луи. Его глаза отливали платиновым блеском в золотисто-коричневом полумраке комнаты. Луи смущенно потупил взор, и в уголках его губ задрожала улыбка…

Kapitel 3

Стоя в тускло освещенном школьном коридоре, Йенни копошилась в шкафчике, упорно пытаясь отыскать тетрадь по коммуникациям. Движения ее были вялыми, скупыми. Веки слипались. Сухими и красными от недосыпа глазами Йенни удрученно глядела в пестрое брюхо локера[7]. Она думала о том, что своим внешним видом, скорее всего, напоминает оживший труп из малобюджетного фильма про постапокалипсис. И виной тому был не кто иной, как сама Йенни. Прошлой ночью, оказавшись перед дилеммой – лечь спать хотя бы в час ночи или пересмотреть «Молчание»[8], – она, почти ни секунды не сомневаясь, выбрала последнее.

– Хей, привет! – голос Луи раздался у Йенни за спиной, отчего она ожила в одночасье – выпрямила спину и более энергично стала разгребать груды мусора в локере.

Луи уже было раскрыл объятия, но Йенни все еще стояла к нему спиной. Поэтому он молча чмокнул ее в щеку, затем плечом привалился к соседнему шкафчику.

– Привет, Марвин[9], – ответила Йенни, не оборачиваясь. Он все еще пыталась найти зеленую тетрадку в груде учебных принадлежностей и пустых упаковок от мармеладных мишек. – Сейчас, подожди секунду. Я уже целую вечность пытаюсь кое-что здесь отыскать.

– Неудивительно, учитывая хаос, который у тебя там творится. И вообще, никакой я тебе не Марвин!

Злополучная тетрадь нашлась, и Йенни, вздохнув с облегчением, захлопнула деревянную дверцу шкафчика.

– Я же не виновата в том, что ты так похож на Марвина временами. Даже твоя мама со мной согласна, – произнесла Йенни и повернулась к Луи. – Особенно когда пытаешься спорить про Бунюэля, как вчера.

– Что ж, хорошо. Тебе, конечно, виднее, Лилу, – сказал он, намеренно выделяя последнее слово голосом. – Ладно, иди уже сюда.

Но Луи сам сделал шаг в сторону Йенни, и друзья крепко обнялись. Ежедневные объятия перед первым уроком с шестого по девятый класс были для них почти что обязательным утренним обрядом. С поступлением в гимназиум все поменялось, так как Луи с Йенни учились теперь на разных направлениях, и расписания их часто не совпадали. Но если появлялась возможность начать день с теплых объятий – они никогда не упускали ее.

– Ладно, я пойду уже на физику. Встретимся в кафетерии, окей? – быстро проговорил Луи и отстранился от Йенни. – Ты успела скинуть мне на почту сочинение?

Йенни несколько раз утвердительно кивнула. Она широко зевнула, прикрыв рот ладонью.

– Спасибо большое. Что бы я без тебя делал? Но высыпаться хотя бы раз в месяц тебе бы не помешало.

– Ну да, еще бы ты теперь говорил мне о том, что нужно высыпаться. – Йенни скрестила руки на груди, качая головой. – Иди уже, опоздаешь на физику!

Еще раз поблагодарив подругу за сочинение, Луи умчался на второй этаж, по пути нагоняя без умолку болтающих, смеющихся, обсуждающих свежие сплетни одноклассников. Йенни вздохнула, глядя ему вслед, и поплелась в класс. По пути она лишь единожды остановилась, чтобы обменяться парой слов с подозрительно бодрыми девочками-третьекурсницами – их загорелые симпатичные лица искрились озорными улыбками, а на гибких, стройных фигурах шуршали платья из фиолетовых мусорных пакетов. Йенни подумала о том, что они, должно быть, выполняют одно из заданий Poängjakten[10].

Вскоре перед ней наконец выросла серая дверь класса. Йенни вошла в кабинет, где уже сидели одноклассники, и плюхнулась за третью парту второго ряда. Она устало опустила голову на деревянную поверхность стола, ее веки сомкнулись ненадолго – на пару секунд – пока в класс не вошла Хильма Магнуссон, преподавательница по медиа и коммуникациям.

Первый час лекции она рассказывала о сегментации рынка, а во второй отвечала на вопросы и знакомила учеников с проектом, который они должны будут сдать в конце года.

– Итак, ребята, как вы уже поняли, этот проект – ваша возможность проявить креативность по максимуму! Я очень жду от вас грамотной рекламной кампании и профессиональных прототипов медиапродуктов для этой кампании, но ни в чем вас не ограничиваю: хотите видео – делайте видео, хотите постеры – делайте постеры. Но не забывайте, что в основе всего этого должен быть хороший доклад. Докажите мне, что вам необходим именно видеоролик или брошюра для того, чтобы достучаться до своего покупателя! И, конечно, презентация тоже должна быть на высоте. – Хильма приостановилась, сделала глоток кофе зажмурившись и продолжила: – Ах да, ребят, проекты должны выполняться парами или группами до трех-четырех человек. Поэтому сейчас я попрошу вас разделиться. Только подойдите к выбору партнера серьезно. Вы уже взрослые люди, я в вас верю. Можете приступать!

Йенни осмотрелась в поисках своего неизменного партнера по проектным работам, но тот нашел ее раньше.

– Привет, коллега, – дружелюбно поздоровался Аксель и упал на соседний стул.

– Ну привет, коллега, – насмешливо произнесла Йенни. Она склонила голову набок, подвинула в сторону тетрадку.

Йенни знала, что следующие две недели Акселя можно будет назвать едва ли не важнейшим человеком в ее жизни, так как почти все свободное от школы время будет посвящено их совместному проекту. Теперь они станут здороваться в коридоре, беседовать на переменах и вообще вести себя как настоящие друзья или, по крайней мере, очень хорошие знакомые. Но как только готовый проект попадет на стол учителя, вся их дружба рассеется, словно табачный дым. Йенни не отрицала того, что это странно. Ей казалось, если люди начинают сближаться друг с другом, то окончание работы над проектом не должно влиять на их дальнейшее общение. Но у них с Акселем все выходило иначе. И она, на самом деле, не могла понять причину такого его поведения, но навязываться не хотела.

– Что думаешь, если мы поработаем над этим сегодня? Сразу после уроков можем пойти ко мне, – предложил Аксель. – Звучит нудно, но мне не хочется стрессовать из-за проекта за день до дедлайна.

Он сидел вполоборота и подпирал голову рукой.

– Нет, идея-то классная… Но сегодня после школы не получится. К нам в город приезжает один режиссер, и я записалась на лекцию. Так что извини.

Йенни поджала губы, опустив взгляд на свои руки, – как будто впервые видела цветные фенечки и браслетики на запястьях. Отказывать Акселю было неловко и почему-то немного стыдно. К тому же он впервые приглашал ее к себе домой. Раньше они всегда занимались либо у Йенни, либо в библиотеке.

– Ничего страшного, – ответил Аксель и добродушно улыбнулся. – Если лекция не слишком поздно и у тебя нет никаких планов после нее, то можешь прийти, когда она закончится. В чем проблема?

Аксель все время щурился, потому что назойливые солнечные лучи слепили ему глаза. Йенни, затаив дыхание, смотрела, как красиво свет ложится на кончики его длинных ресниц, как окрашивает их в цвет, напоминающий разведенную в воде золотистую охру.

– Так что? Ты согласна? – переспросил Аксель, так и не дождавшись ответа. В его голосе звенело беспокойство.

– А? Что ты сказал? – Йенни стушевалась и густо покраснела. – Извини, я просто задумалась…

– Да все в порядке. Я говорю, если после лекции у тебя нет никаких планов, то можешь прийти после нее.

– Да, давай. Только продиктуй адрес, – ответила Йенни и открыла заметки в телефоне на случай, если номер дома или название улицы вылетят у нее из головы.

– Лучше я тебя встречу, окей? – Йенни удивленно распахнула глаза, но Аксель тут же поспешил объясниться: – Просто я живу рядом с пляжем, а там очень легко потеряться. Оскар как-то раз два часа петлял по району, пока я его не нашел.

Йенни улыбнулась и кивнула.

– Отлично тогда. Лекция будет проходить в музее кино. Неожиданно, правда? И закончится где-то в пять.

Не успела она договорить, как Хильма объявила об окончании урока. Ребята повскакивали из-за парт и кинулись к двери.

– Ладно, в пять буду ждать тебя у музея, хорошо? – поднимаясь с места, уточнил Аксель. – Задания тогда давай тоже распределим вечером?

– Да, отлично. Спасибо.

– За что спасибо? – спросил Аксель. Он нагнулся над партой, чтобы расслышать, что собиралась сказать ему Йенни. Его брови были сведены на переносице, удивленный взгляд – направлен прямо на собеседницу.

– За то, что тебе не пофиг, доберусь ли я до твоего дома, наверное, – смущенно ответила Йенни и пожала плечами.

Аксель разразился бархатным, солнечным смехом. Когда он смеялся, лицо его приобретало совсем детское, мальчишеское выражение.

– Да не за что. – Аксель подмигнул и снова улыбнулся, а затем вышел из класса.

* * *

Ровно без десяти минут пять Аксель подошел к невысокому зданию из красного кирпича, что располагалось на развилке между тремя улицами. По обеим сторонам от главного входа в музей на ветру развевались темно-синие флаги с надписью Filmmuseum[11]. А слева, вдоль фасада здания, прямо на земле, стройным рядом выстроились черные полутораметровые трафареты букв, составляющие слово Cineteket.

Музей кино был запечатлен в памяти Акселя яркими мазками незабываемых впечатлений. Он часто приходил сюда на экскурсии в младших классах. Одновременно острые и расплывчатые, болезненные и счастливые воспоминания – какими могут быть только воспоминания о детстве – навалились на него в одночасье. Тогда все казалось таким простым и понятным. Тогда не было проблем, мысли о которых не давали бы спать ночами. Тогда он не знал, каково это – жить, сжавшись в комок от ужаса и усталости, при этом на виду у людей сохраняя лучезарную улыбку. Тогда он не знал, каково это – стать чужим самому себе.

В пять часов из-за массивных деревянных дверей музея показалась Йенни. Она выглядела бодрее и счастливее, чем утром, улыбалась – то ли машущему ей Акселю, то ли своим мыслям. Завидев одноклассницу, он быстрым шагом направился ей навстречу.

Ребята обменялись приветствиями и устремились в строну пляжа.

Вдруг Аксель сказал:

– Ты выглядишь такой счастливой. Видимо, тебе понравилась лекция?

– Да, было круто!

– А что за режиссер приезжал?

– Рой Андерссон, – быстро ответила Йенни и перевела взгляд с дороги на Акселя. Тот выглядел слегка озадаченным. – Ты вряд ли знаешь его. Он снял «Песни со второго этажа» и «Шведскую историю любви» – фильм детства моей мамы.

– Я даже о существовании таких фильмов не знал. Единственные древние фильмы, которые я смотрел, – это «Крестный отец» и какой-то фильм Линча с Джеком Нэнсем.

В ответ на его реплику Йенни снисходительно улыбнулась и пожала плечами, как бы уверяя: «Шведская история любви» – вовсе не тот фильм, который нужно обязательно увидеть.

Какой-то отрезок пути они прошли молча, даже не глядя почти друг на друга. Йенни наслаждалась легкой прохладой, что приносил с собой вечерний бриз, думала о словах, услышанных на лекции, и мысленно искала способ использовать полученные знания в недавно придуманной короткометражке.

Аксель шел по левую сторону от нее и мучительно искал тему для разговора, но мысли путались, ускользали. Причина была в том, что благодаря ветру, дувшему с моря, Аксель отчетливо слышал шлейф парфюма Йенни. Его поразило чувственно-сладкое сочетание карамели, малины, пачули и роз. Аромат был слабым и ненавязчивым, но таким по-домашнему теплым – Акселю захотелось вдруг остановиться и уткнуться носом Йенни в шею, и эта странная мысль заставила его смутиться и отвести взгляд от задумчивого лица одноклассницы.

– Йенни, ты голодна? – спросил Аксель, радостный оттого, что нашел способ прервать затянувшееся молчание.

Йенни повернула голову в его сторону, заправила за уши выбивающиеся из прически пряди. Она смотрела как будто бы поверх плеча Акселя, не осмеливаясь встречаться с одноклассником взглядом.

– Нет… ни капли.

Аксель медленно покачал головой.

– Ты знаешь, что для человека, который два года ходил в театральный кружок, ты просто катастрофически плохо врешь?

– Я же не на сцене играла. Я писала сценарий и ставила пьесы с Альмой! – парировала Йенни.

– Ах вот оно что… Ну это меняет дело. Тогда у тебя есть полное право так неубедительно врать.

– Ой, да иди ты, Экланд! – воскликнула она, и чистый смех ее разнесся, разлетелся по улице, точно аромат цветущей вишни в мае.

– Нет, ну а если серьезно, то это одна из причин, почему меня так притягивает кино, – сказала Йенни негромко, взгляд ее нерешительно скользнул по лицу Акселя. – Я вот даже не могу соврать, что я не голодна или притвориться, что мне плохо, чтобы не идти в школу. А кто-то может сыграть перед камерой миллионы самых разных эмоций! Прожить целую жизнь! Ты видел, как, к примеру, актеры, исполняющие главные роли в «Шепотах и криках», поразительно передали весь ужас, весь трагизм происходящего в фильме? Я просто прилипла к стулу, во все глаза уставившись в экран. Мне было физически больно его смотреть. Конечно, тут еще и драматургия, и какие-то кинематографические приемы играют огромную роль, и шикарная операторская работа… Но это же все равно волшебство какое-то! У тебя, кстати, очень здорово получается играть. Я еще тогда осенью, во время съемок, хотела сказать, что из тебя бы получился отличный актер.

Аксель с интересом вслушивался в ее негромкий волнующий голос, смотрел, как удивительно эмоции на лице Йенни сменяют друг друга. Он откровенно ею любовался. Любовался ее неимоверной живостью, трогательной искренностью и детской непосредственностью. Но отчего-то он невольно подумал о том, что жизнь и у нее все это отнимет. Причем отнимет с той пугающей невозмутимостью, с какой опытные коллекционеры засушивают бабочек.

– Ты просто пытаешься быть вежливой, – отмахнулся Аксель, пожимая плечами.

– Что? Нет, ничего подобного! Ты что, правда не видишь, что ты играешь почти как профессиональный актер? Крупный план твоего лица занимает процентов сорок хронометража. И при этом ни единой фальшивой эмоции я не увидела. Иначе я и не стала бы снимать такие крупные планы.

«Последний год у меня каждый день как представление в театре, но с одной и той же ролью. Может, в этом весь секрет моего “актерского профессионализма”?» – подумал Аксель, мрачно усмехнувшись про себя. Он не умел воспринимать происходящее с ним иначе – только через иронию и несмешные шутки, иначе пережить это было бы невозможно.

– Хорошо, врать ты, может, и не умеешь, но перескакивать с темы на тему у тебя получается просто блистательно. – Аксель убрал с лица челку и взглянул Йенни в глаза, которые та сразу же опустила. – Итак, почему же я спросил, не голодна ли ты? Недалеко от моего дома есть кондитерская. Если хочешь, можем купить что-нибудь там. Ужин я еще не готовил, а пока буду готовить, ты умрешь от голода.

– Я не настолько голодна, чтобы умереть, но мимо кондитерской, наверное, не пройду. Понимаешь ли… я безвольное существо, которое не может жить без сладкого.

– Тогда ты просто обязана согласиться. Как только ты попробуешь их миндальное печенье, то поймешь, что такое зависимость в чистом виде. Готов поспорить, ничего вкуснее ты не ела.

Кротко вздохнув, Йенни опустила свою маленькую ладонь Акселю на плечо. Ее губы дрогнули в мягкой усмешке:

– В таком случае за мои лишние килограммы ответственность будешь нести ты.

* * *

Аксель и Йенни шли по влажному песку, который звучно хрустел под ногами. Мелкие белые песчинки прилипали к выцветшей ткани кедов, забивались в ромбовидный рисунок на подошве. Йенни оглядывалась по сторонам, вслушивалась в симфонию разнообразных звуков, плотным облаком расстелившихся по пляжу. Она поспешила наглухо запахнуть куртку и приобнять себя за плечи. Здесь было прохладнее, чем в других частях города: промозглый ветер с моря пронизывал до костей, сдувал последние частицы тепла с предзакатного города.

Неспокойно было и само море. Волны сердито вздымались и с сокрушительной силой разбивались о берег, рассыпаясь в белоснежную пену. Йенни вздохнула полной грудью, улыбнулась.

– Как, наверное, круто жить в этой части города, – сказала она, глядя на тонкую складку горизонта, где заканчивался туго натянутый холст неба и уже волновались сине-черные воды. Солнце почти село.

– Да, не жалуюсь. – Аксель сделал пару шагов в сторону дома, но, заметив, что Йенни нет рядом, остановился. – Ты идешь?

– Ага, секундочку.

Йенни быстро вытащила из рюкзака старенький фотоаппарат, с которым почти никогда не расставалась, и дважды нажала на кнопку затвора. Только после этого она двинулась с места, довольно глядя однокласснику в спину.

Ребята прошли еще немного. Они не отходили далеко от кромки воды, не приближались к разноцветным деревянным домикам, что тянулись вдоль берега. Спустя некоторое время Аксель все же свернул, и, когда ребята обошли сзади огромный отель, Йенни наконец увидела дом Акселя.

А жил он в миниатюрной одноэтажной вилле в типично скандинавском стиле. Снаружи она была облицована светлым деревом, металлическая крыша пылала яркими закатными красками. Также к дому прилегала небольшая веранда, где располагались два деревянных шезлонга и обеденный стол на шесть персон. Стол одинокий, покрытый дождевыми разводами. Стол, за которым никогда уже не соберется семья.

Обогнув веранду, ребята оказались у главного входа. Аксель отворил дверь и пропустил Йенни вперед. Сам вошел следом.

В прихожей Йенни проворно стянула с ног кеды, даже не развязывая шнурков, и встала посреди коридора. Она пробежалась взглядом по комнате, пока Аксель разувался и замыкал дверь.

Стены и потолок были выкрашены в пастельные цвета, но созданное ими ощущение больничной стерильности разбавлялось немногочисленными стеклянными, медными и деревянными предметами, легкими тканями. Пространство казалось воздушным, уютным. Добавь счастливую семью, и получится фото из каталога «Икеи».

– Что ты будешь есть? – спросил Аксель, заходя в ближайший к нему дверной проем, который, как оказалось, вел в кухню.

– Не знаю, – безучастно ответила Йенни и проследовала за ним. – Все что угодно.

– А любимое блюдо у тебя есть? Может, я смогу приготовить его сейчас?

– Вообще, я всеядна, – усмехнулась Йенни. – Но за карбонару или болоньезе душу продам.

– Ну, сейчас я могу приготовить карбонару. У нас как раз лежит в холодильнике отличная панчетта. Идет?

Аксель оперся руками о столешницу и особенно выразительно посмотрел на Йенни.

– Ты шутишь, что ли? Я же сказала, что за карбонару душу продам! – Затем она добавила тихо, как будто смутившись: – Правда, ты вовсе не обязан готовить для меня…

– Я знаю. Просто тебе повезло, что я люблю и – самое главное – умею готовить.

Йенни застенчиво глядела то на свои замершие сложенные вместе руки, то на надпись «Парк Юрского периода» на черном худи Акселя.

– Везет же твоей маме, – улыбнулась она. На слове «мама» Аксель поджал губы, из-под слегка нахмуренных бровей метнул в сторону тоскливый взгляд. – Меня практически невозможно заставить готовить. Каждый раз, когда я умудряюсь сотворить что-то… ну, ты знаешь… съедобное, то я заношу это событие в список личных подвигов.

Аксель беззвучно рассмеялся и полез в один из кухонных шкафов за пачкой спагетти.

– Слушай, если я все равно не нужна тебе здесь… Скажи, пожалуйста, где я могу поставить свой компьютер на зарядку?

– Ну, во-первых, ты всегда мне нужна, – с доброй иронией ответил Аксель. – А на зарядку ноутбук можешь поставить у меня в комнате. Вещи свои тоже спокойно можешь там кинуть. Первая дверь слева после гостиной.

– Спасибо. Я скоро вернусь, раз уж я тебе «всегда нужна».

Йенни вышла из кухни, легким шагом ступая по деревянным половицам.

Дверь в спальню Акселя узнать было нетрудно – в глаза сразу бросилась ярко-красная табличка: This room is a disaster area[12]. Йенни бесшумно надавила на ручку и вошла в комнату. Она казалась обманчиво просторной из-за белоснежных стен и высокого потолка. Справа от двери находилась двуспальная кровать, застланная белым постельным бельем.

На первый взгляд ничего особенного в комнате не было. Но стоило Йенни приглядеться повнимательнее, и она обнаружила кипу изрисованных листов на поверхности письменного стола. В основном Аксель изображал героев комикса, о котором она никогда не слышала. Скорее всего, он придумал его сам.

Поддавшись любопытству, Йенни подошла к столу вплотную и склонила голову, рассматривая рисунки. На ближайшем из них был изображен обнаженный юноша, похожий на одну из тысяч дистрофичных, болезненно изломанных фигур с полотен Шиле[13], рухнувший на колени, вцепившийся намертво руками в волосы. На его лице белели пустые безумные глаза, чернела резкая полоска напряженного рта. Фон составляла десятки раз продублированная надпись: «Обнуленный смертью герой». На рисунке рядом этот же юноша прижимал ладони к кровоточащим ушам и, лежа ничком на земле, ногами отбивался от кляксоподобных черных силуэтов в жутких ритуальных масках. В выноске была лишь одна фраза: «Верните мне мою тишину».

Это был тот самый момент, когда следовало отвернуться, сделать вид, будто ничего не видел. Но Йенни продолжала вглядываться в лицо на рисунках, в уверенные и стремительные линии его образовывающие. Она одними губами повторяла: «Обнуленный смертью герой», и чем глубже вонзались эти слова в сознание, тем страшнее ей становилось глядеть на рисунки.

Но сильнее того страха был обрушившийся на нее стыд. Ей стало совестно за то, что она увидела, за то, что не сумела вовремя отвернуться. Йенни понимала, что Аксель никому не собирался показывать этих работ, и оттого не могла не испытывать чувства вины перед ним.

Подняв наконец взгляд с рисунков, она наткнулась на фотографию в стеклянной рамке. Снимок стоял на самом краю стола, робко спрятавшись за разбросанными повсюду листами бумаги, тетрадями и учебниками. Йенни дрожащими пальцами дотронулась до холодного стекла и провела невидимую линию от верхней грани фото к нижней.

Судя по всему, снимок сделали во время одной из семейных вылазок на пляж. Акселю там было всего тринадцать или четырнадцать. Его влажные волосы кучерявились, песочными волнами спадали на лицо, а насыщенно-красные обветренные губы расплылись в широченной улыбке. На загорелой коже мальчика, точно крохотные драгоценные камушки, сверкали прозрачные капли. Аксель стоял в одних шортах, обняв рукой старшего брата. На лице второго юноши сияла добродушная улыбка, и он щурился от нещадно палящего солнца. За мальчиками стоял их отец, на вид лет пятидесяти, и над чем-то смеялся, глядя прямо в объектив. Его блестящие, радостные глаза были одного цвета с бутафорской синевой неба, виски тронула легкая седина.

В двух шагах от радостной троицы застыла вполоборота девушка. Ее белоснежное платье до щиколоток развевалось на ветру, руками она придерживала соломенную шляпу с широкими полями, что скрывала глаза. Тонкие губы Флер, сестры Акселя, были изогнуты в легкой улыбке.

От фото веяло соленым запахом моря, свежестью бриза и безграничным, ускользающим счастьем. Йенни с минуту не могла от него оторваться. Ее брови жалостливо сошлись на переносице, в глазах заблестели слезы.

Пересилив себя, Йенни наконец отвела взор в сторону и сделала маленький шаг назад. На стене справа она увидела плакаты Pink Floyd и Metallica. А под ними пристроилось огромное кресло-мешок синего цвета, на котором лежала раскрытая книга, перевернутая обложкой вверх. «Невыносимая легкость бытия», – проговорила Йенни про себя. В углу комнаты она заметила черную акустическую гитару, гордо красовавшуюся на отполированной металлической стойке.

Нужная ей розетка обнаружилась возле кресла. Быстро поставив на зарядку ноутбук, Йенни вышла из комнаты, предварительно обведя ее печальным задумчивым взглядом.

Аппетитный запах жареного бекона уже витал по всему дому.

– М-м-м… какой аромат, – прокомментировала Йенни, появившись в дверях кухни.

Аксель посмотрел на нее и улыбнулся.

– Все для тебя. Если хочешь есть, перекуси печеньем. Даже не прошу не наедаться перед ужином, потому что в случае с этим печеньем это невозможно.

– Я лучше потом. У нас же тут карбонара намечается! Тебе помочь чем-нибудь?

– Нет, я почти закончил. Слушай, тебе больше нравится классический вариант или вариант со сливками? – спросил Аксель, натирая пармезан в голубую чашку.

Йенни встала рядом, оперлась руками о столешницу. Она молча наблюдала за уверенными движениями Акселя. Он выглядел таким серьезным и сосредоточенным, что Йенни не смогла сдержать улыбки. Боковым зрением Аксель заметил это, и уголки его губ тоже приподнялись.

– Я больше люблю со сливками. Правда, не дай бог это услышит хоть кто-то из моих знакомых-итальянцев. – Йенни задумчиво покрутила в руках упаковку двадцатипроцентных сливок. Вскоре Аксель забрал ее для готовки. – Мне кажется, по степени тяжести этот грех идет сразу после пиццы с ананасами.

– Нет, ну пицца с ананасами – самое настоящее извращение! Даже для меня!

– Наверное, я с тобой соглашусь. Хотя, знаешь, Луи вот любит пиццу с ананасами. Он даже пытался убедить меня, будто это вовсе не так уж и по-извращенски.

– Мне кажется, людям, которые любят пиццу с ананасами, нужно запретить въезд в Италию. Или как минимум запретить им рассказывать о своих пристрастиях местным, – рассмеялся Аксель. Он несколько раз стукнул теркой о края чаши, очищая ее от остатков сыра, и начал взбивать яйца с пармезаном.

– Слушай, я хотела спросить… тебе не стыдно во всем быть таким талантливым? Я там видела… У тебя стол завален рисунками, и рисуешь ты очень круто! Только ты не подумай, что я специально в твоих вещах рылась. Просто не заметить ту гору рисунков было нереально.

– Да ничего особенного. Это так, баловство. Рисую, когда есть настроение.

Еще минут десять Аксель колдовал над ужином. Он перевел тему на проект, стал рассказывать о своих идеях насчет исследовательской работы для доклада. Йенни стояла рядом, привалившись бедром к столешнице. Она обнимала себя за плечи и внимательно слушала Акселя, глядя в пол.

Когда с готовкой было кончено, Йенни уговорила Акселя, чтобы он позволил ей разложить спагетти по тарелкам.

– Только не падай в обморок. Это итальянские порции, а не моя прихоть, – оправдывалась Йенни, неся блюда с еще дымящейся пастой к обеденному столу.

– Ну да, раз уж мы решили есть пасту, то не имеем права отступать от итальянских традиций, – с нескрываемой иронией произнес Аксель. – Я-то вполне осилю такую порцию. А вот насчет тебя я чего-то сомневаюсь.

– Это был вызов, Экланд, м? – Йенни угрожающе понизила голос, но Аксель на это лишь усмехнулся. – Не переживай, за месяц в Италии я научилась съедать такие порции, что эта – нефиг делать. – Йенни озорно улыбнулась и села за стол. – Ты идешь?

– Да, только у меня появилась идея… Раз уж мы решили устроить настоящий итальянский ужин, может, выпьем хорошего итальянского вина? В мини-баре есть одно, и оно просто идеально подходит к пасте. «Таурази» две тысячи девятого. Понимаешь, насколько это будет круто?

– Аксель, я не пью. Совсем.

– Это же не дрянное пойло, которым давятся на вечеринках. Это почти что произведение искусства, поэтому ты должна его попробовать. Я просто не выпущу тебя отсюда, пока ты не попробуешь!

– Я на самом деле не фанатка алкоголя, – пожала плечами Йенни.

– Пожа-а-алуйста. Один глоточек. Можешь просто отпить из моего бокала.

– Ладно, один глоток как-нибудь переживу.

Аксель улыбнулся.

– Вот и славно.

– Боже, не успела я даже полчаса побыть у тебя дома, как ты меня уже спаиваешь! – крикнула Йенни Акселю вслед, когда он отправился к мини-бару. Из коридора послышался смех.

Вскоре он вернулся, захватив по пути бокал, и наконец-то уселся за стол.

Накрутив спагетти на вилку, Йенни сказала:

– Buon appetito!

– Grazie, altrettanto! Надеюсь, тебе понравится.

Йенни приступила к ужину. Аксель же внимательно следил за ее реакцией, не притрагиваясь пока к своей порции. Прищурившись, он наклонился немного вперед, сосредоточенный на эмоциях, что мелькали на лице гостьи.

– Боже, Аксель, это восхитительно! – прожевав спагетти, воскликнула Йенни. Она глядела на Акселя своими большими блестящими глазами и улыбалась. – Это так вкусно! Я просто… Я ела такую пасту в последний раз в Милане. Это была самая потрясная пиццерия в городе. Понимаешь, насколько ты крут?

– Если будешь так нахваливать мою стряпню, то я даже соглашусь готовить ланч тебе в школу, – проговорил Аксель со свойственной ему насмешкой в голосе и сделал крохотный глоток вина.

– Серьезно, будешь готовить мне ланч?!

– Нет, конечно. Я слишком ленив для этого. Но большое спасибо за похвалу. Мне очень приятно, – ответил Аксель. Между его пальцами вертелась из стороны в сторону тонкая ножка бокала. – Итак, ты готова отведать это превосходное вино?

– Можно подумать, ты оставляешь мне выбор.

Йенни взяла из рук Акселя бокал – по-детски осторожно, двумя руками, – неуверенно поднесла его к губам и, глубоко вздохнув, сделала небольшой глоток. Она поморщилась, словно выпила разом стакан лимонного сока.

– Тебе не понравилось? – удивился Аксель.

– Оно кислое. Я почему-то всегда думала, что вино должно быть очень сладким.

– Ну тогда тебе нужно присмотреться к десертным винам. Хотя не все они прям очень сладкие.

– Ну… В целом мне скорее понравилось, чем нет, – заключила Йенни и снова принялась накручивать спагетти на вилку.

– Черт, я не могу поверить, что ты реально ни разу в жизни не пила вино! Меня предки – папа в особенности – лет в пятнадцать стали приучать к алкоголю. Боялись, наверное, как бы я впервые не напился вусмерть на вечеринке, а попробовал все дома.

Йенни улыбнулась, пожимая плечами.

– Мои, наверное, поубивали бы друг друга еще на стадии покупки вина. Их счастье, что я самый скучный во всей Скандинавии подросток, который дышит неровно к шоколаду и мармеладным мишкам, а не к абсенту и водке.

Остаток ужина Аксель расспрашивал Йенни о том, где она была в Италии, что видела, что больше всего запомнилось. Она радостно делилась воспоминаниями о прошлогоднем путешествии и в красках описывала необыкновенной красоты места, где ей посчастливилось побывать, рассказывала об удивительных людях, с которыми познакомилась. Йенни очень хотелось, чтобы Аксель мог представить себе каждый храм, каждую скульптуру, каждый крошечный нежный виноградник.

Он внимательно наблюдал за одноклассницей, слушал ее, не перебивая. Его восхищало то, с какой простотой и искренностью Йенни признавалась в любви Флоренции и Риму, Понте Веккьо[14] и Сан-Бартоломео-алль-Изола[15]. Ее голос то жизнерадостно журчал, то стихал, превращался в полушепот. И шептала она ему о пьете[16] – о том, как стояла перед ней почти час, о том, как по щекам катились слезы, как одновременно пусто и радостно было у нее на душе. Аксель жадно ловил каждую интонацию, словно боялся того, что Йенни сейчас замолчит и никогда больше не скажет ему ни слова. Оттого, вероятно, к завершению ужина их лица находились так близко, что Йенни могла просто поднять руку и прикоснуться своими длинными холодными пальцами к бронзовой скуле Акселя.

* * *

После ужина ребята перебрались к Акселю в комнату.

– Если честно, я раньше не знала, что ты играешь на гитаре и так потрясно рисуешь, – призналась Йенни, усаживаясь на край письменного стола.

– Это просто типа хобби, ничего серьезного. Я не особо уж и хорош в рисовании.

– Ничего подобного! Ты очень здорово рисуешь. За сколько ты все это нарисовал?

Йенни опустила взгляд на один из рисунков. С желтоватого листа пустыми глазницами на нее смотрел плачущий ребенок с заштопанным ртом. Она тут же поспешила отвернуться.

– Эм-м, где-то за неделю. У меня был просто какой-то приступ. Думаю, люди называют это вдохновением. Я рисовал вечера и ночи напролет, как умалишенный.

– Хм-м, ясно. – Она нахмурилась. – А можно мне поближе посмотреть?

– Там нет ничего интересного. Просто бессмысленные рисунки, наброски… Не думаю, что стоит тратить время на это. Как-нибудь потом, окей?

Аксель суетливо собрал разбросанные по столу рисунки и переложил их на кровать. Как Йенни и предполагала, эти работы не предназначались для человеческих глаз. В своих рисунках Аксель изображал то, чем не мог и, наверное, не хотел делиться с людьми, боясь оказаться заклейменным тем самым смазливым, извечно скорбящим мальчишкой-с-трагичной-историей.

– Ладно… Как скажешь, – ответила Йенни. – Тогда сыграешь что-нибудь? Пожа-а-алуйста.

– Тебе на самом деле интересно слушать, как я играю?

Аксель встал напротив и склонил голову набок, подозрительно прищурившись. Сквозь ткань джинсов Йенни чувствовала, как его пальцы касаются ее колена.

– Да, интересно. Так ты сыграешь? Ну, пожалуйста!

Йенни подалась вперед, ее умоляющий взгляд был прикован к Акселю. Теперь между их лицами осталось всего несколько сантиметров. Глядя в эти светлые, лучистые глаза, Аксель не мог отказать их обладательнице.

– Ладно, уговорила, – вздохнул он. – Что тебе сыграть?

Аксель смотрел на нее с особенным любопытством, ожидая ответа. Он совсем не знал Йенни: даже не мог предположить, какую музыку она слушает. И чем дольше он безмолвно бродил взглядом по ее лицу, довольствуясь едва ощутимым ароматом теплого весеннего парфюма, тем более далекой, незнакомой она ему казалась.

Йенни чувствовала себя неловко из-за такой непривычной близости Акселя. Ей было в новинку ощущать тепло его ладоней, слышать размеренный стук его сердца, видеть, как заинтересованно он смотрит на нее. Они обменивались обычно беглыми объятиями при встрече и больше вообще друг друга не касались, держась на расстоянии вытянутой руки. И ее это устраивало. Наверное.

– Эм-м… Я даже не знаю. – Йенни уперлась ладонями Акселю в грудь, отодвигая его в сторону, чтобы спрыгнуть со стола. – Сыграй, что хочешь. Судя по плакатам на стене, у тебя отличный музыкальный вкус.

– Спасибо, конечно, но выбирай сама.

Он уселся в кресло-мешок, взял в руки гитару. Пока Йенни выбирала песню, Аксель настраивал инструмент. Он выглядел удивительно спокойным, безмятежным.

– Я, кажется, знаю! – воскликнула Йенни. – Что насчет «Fix you»?

– Я хорошо отношусь к Coldplay, но в этой песне всего пять аккордов от силы. Там играть нечего.

– Ну и что? Ее акустическая версия звучит очень красиво.

– Ладно, как хочешь. Только я сначала ее вспомню, хорошо?

Йенни кивнула и опустилась на кресло рядом с Акселем, отложив в сторону книгу. Их колени соприкоснулись. Она слегка смутилась и опустила голову.

Загорелые пальцы Акселя ловко перебирали струны гитары, и Йенни не могла заставить себя оторвать взгляд от его рук. Каждый раз, когда он заменял тот или иной аккорд на другой, она все яснее узнавала в этой мелодии одну из своих любимых песен.

– Все, я готов. Давай так: я играю, ты поешь? Эти ноты я в жизни не возьму.

– Нет, мы так не договаривались. Я просто хочу послушать, как ты играешь.

– Не-а, так неинтересно. Тем более ты выбрала песню, где самое важное – слова. Так что не ломайся.

– Но я не умею петь, – возразила Йенни. – Ты хочешь оглохнуть?

– Ты умеешь петь, иначе тебя бы не взяли в хор в средней школе. Я прекрасно помню, что ты пела в хоре.

– И все-то ты помнишь! – Йенни фыркнула и сложила руки на груди. – Ладно. Но если у тебя из ушей польется кровь, сам виноват.

Аксель закатил глаза и вздохнул. Прежде чем начать играть, он установил каподастр на третий лад.

– Готова?

– Ага, – выдавила Йенни, нервно прочистив горло и вытерев вспотевшие ладони о джинсы.

Аксель кивнул и взял до мажор. После небольшого вступления Йенни начала петь.

Сначала ее голос дрожал из-за легкого волнения, хрупкий и непривычно тихий. Но чем глубже Йении погружалась в музыку, тем легче ей становилось петь. А погружалась она в нее как в грезу – сначала неспешно, а потом резко, по самую макушку. И весь мир растворялся в теплых звуках гитары, в простой, но цепляющей мелодии, что лилась из-под пальцев Акселя.

Lights will guide you home
And ignite your bones
I will try to fix you[17]

На сокровенном fix you ее голос зазвенел, надломился. Дрогнул так, словно она сейчас заплачет. И усталость, и боль, и отчаяние, о которых говорилось в песне, вдруг отразились в ней – ожили в уголках ее слезящихся глаз, в ее дрожащих губах и ладонях.

Такое исполнение не могло не тронуть Акселя, которому казалось теперь, что голос Йенни, словно скальпель, легко и непринужденно вспарывал ему грудь. Он чувствовал: каждое слово она пропускала через себя, как будто песня была о ней. О нем. О них.

Йенни пару мгновений смотрела на свои руки, не решаясь поднять голову и взглянуть на Акселя. Но когда это произошло, его тяжелый, отрешенный взгляд заставил ее содрогнуться.

Дальше Йенни продолжать не стала. Аксель взял еще несколько аккордов проигрыша, и гитара тоже смолкла.

– Теперь я понимаю, почему меня не взяли в хор, – сказал он, пытаясь натянуть беззаботную улыбку и разрядить обстановку. Но веселая маска теперь не клеилась к его растерянному лицу. Йенни заметила это. Она заерзала от неловкости, появившейся между ней и Акселем.

В комнате воцарилась тягучая тишина.

– Йенни, можно задать тебе… личный вопрос? Если не хочешь отвечать, то так и скажи. Я не имею права докапываться.

Йенни утвердительно кивнула. Тень улыбки тронула ее губы.

– Эта песня как-то связана с тобой? Я имею в виду… слова имеют отношение к твоей жизни? Просто ты так пела, что я подумал, будто…

Аксель свел брови к переносице и слегка наклонил голову влево. Сейчас его глаза приобрели необычный аквамариновый оттенок.

– Да, ты прав, но отчасти. Эта песня, по-моему, тем и уникальна, что она о каждом из нас. – Йенни сделала глубокий вдох. – И о тебе, и обо мне, и о каком-нибудь игроке в подводный хоккей, который живет вообще на другом континенте. И о том, как важно всем нам иметь рядом человека, который не позволит сломаться под грузом проблем. И, как мне кажется, самим быть для кого-то таким вот «спасательным кругом». Она отзывается у всех, правда?

– И ты бы хотела быть таким вот спасителем для кого-то? Не боишься, что проблемы другого человека сломят не только его, но и тебя? Что на дно уже пойдете вместе?

– Ну, мы с Луи и так вытаскиваем друг друга из всевозможных сложностей, поэтому нет, я не боюсь. Он знает: я буду рядом, что бы ни случилось, и вместе мы решим любые проблемы.

Аксель слабо улыбнулся, но во взгляде его проскользнула то ли грусть, то ли мрачная усмешка, то ли это сверкнули и тут же скрылись воспоминания о пережитом горе.

– Еще бы можно было решить все проблемы вот… так. Некоторые вещи никогда уже не изменить, и это так хреново. Нет пострадавших, некого спасать. Но я искренне надеюсь, что ты никогда с этим не столкнешься. – Он поднял глаза на Йенни. – Бессилие – ужасная вещь.

Йенни потупила взгляд, сжала подол рубашки. Она знала, что Аксель говорил о своей семье. Ей было стыдно теперь за свои слова, за то, как наивно и глупо они прозвучали.

Рывком поднявшись с кресла, Аксель подошел к окну и открыл его настежь. Поток холодного воздуха закружился по комнате.

– Ты не против, если я покурю? – спросил он, выудив из кармана джинсов пачку сигарет Camel и пластиковую зажигалку.

– Нет, конечно. Это же твоя комната… А давно ты куришь?

– Еще с прошлого года. А что?

– Ничего. Просто раньше не замечала этого за тобой.

Аксель пожал плечами и закурил. Он смотрел вдаль, в расцветающий синим вечер, зажав сигарету между средним и указательным пальцем. Аксель затягивался редко, но глубоко. Сизый дым полупрозрачной пеленой окутывал его. Какое-то время Йенни молча смотрела на то, с какой грацией, с какой непоколебимостью он отравлял себя. Она не смела шелохнуться. Когда Аксель почти докурил, Йенни подняла с пола наполовину зарядившийся ноутбук и принялась искать материал для проекта. Потушив окурок о подоконник, Аксель выбросил его на улицу и закрыл окно. Затем сел на прежнее место.

Ребята принялись как ни в чем не бывало обсуждать проект, словно и не было между ними того неловкого разговора. Однако их беспечная дискуссия продлилась недолго – тяжелые неустойчивые шаги раздались в коридоре и послышался низкий женский голос:

– Аксель, ты дома? Аксель, где ты? Мне нужна твоя помощь! Да где же ты, черт возьми?! – Женщина говорила очень громко, агрессивно, при этом характерным для пьяных людей образом проглатывая окончания слов.

Лицо Акселя посуровело. Он вздохнул, вышел торопливо из комнаты.

– Я скоро вернусь, – предупредил Аксель, прежде чем плотно закрыть дверь.

Йенни замерла на месте. Неприятный холодок прошелся по спине.

– Какие люди! Ну неужели соизволил явиться? Где ты отсиживаешься, когда мне так плохо? – донесся до Йенни голос Кристин, матери Акселя. – Моему сынуле плевать, где я и в каком состоянии. Сколько раз я должна была еще тебе звонить?

– Мам, ты же должна была вернуться в пятницу… Я не слышал… я думал, ты…

– А что? Не рад меня видеть?! Еще бы! – выплюнула ему в лицо Кристин. Голос ее набирал силу с каждым последующим словом. – Зачем тебе мать, верно? Ты же только рад будешь, если я тоже сдохну, да?

– Мама, не кричи, пожалуйста, у нас гости.

– Ах, гости! Какая-то девка из школы тебе важнее меня, да? Важнее того, что я хочу умереть… Того, что мне так плохо сейчас! Чем я заслужила все это? Чем?!

Йенни вжалась в кресло и вздохнула.

– Мам, хватит уже. Пожалуйста. Сколько можно? Сколько еще это будет продолжаться? Ты только и делаешь, что пьешь, пьешь и пьешь. А потом спишь с какими-то уродами. Ты не видишь, да? Ты разрушаешь нашу семью. Ты губишь себя. Посмотри в зеркало!

– Не указывай, что мне делать… От нашей семьи и так ничего не осталось! Ни-че-го, слышишь? Пора взрослеть.

– Ты просто пьяна. Ты не понимаешь, что несешь, – словно защищаясь от нападок матери, проговорил Аксель. – Ты бы видела себя сейчас… Что бы сказали папа с Робби?

– Ты не имеешь права говорить мне это! Не имеешь! – взревела Кристин. – Ублюдок! Тебе просто плевать на меня. Плевать на мою боль! Плевать, плевать! Зачем я только рожала тебя в таких муках?

– Да что ты? А о том, что мне нужна нормальная мать, ты не думала? О том, что я устал переживать за тебя все время, не задумывалась?! – Аксель теперь тоже перешел на крик. В его голосе слышалось столько разочарования, столько боли. И в то же время – бледная тень надежды на то, что мать наконец его услышит. – Нет! Потому что это тебе плевать! Тебе на все и на всех плевать, кроме себя! Ты могла бы хоть сегодня прийти в подобающем виде домой. Хотя бы один чертов…

Громогласный поток слов прервала оглушительно-звонкая пощечина. Желудок Йенни болезненно сжался. Слезы замыливали взор, но она старалась сдержать их, часто моргая и жмурясь.

– Хватит учить меня жизни. Я без тебя знаю, что мне делать надо, а что нет. Лучше бы ты умничал той ночью, когда ты… когда он… Твой брат бы так жестоко не стал обращаться со мной. Никогда. – На последних словах ее голос стал совсем тихим, безжизненным. Его поглотили слезы. – Робби любил меня… Мой мальчик. Если бы он только был рядом.

– Мам, прости… Я…

– Замолчи, Аксель. Оставь меня. Ты уже все сказал.

В следующее мгновение Йенни услышала неуверенные шаги Кристин, а затем и красноречивый хлопок дверью. Ее не покидало то необъяснимое чувство страха, вины и болезненного беспокойства, какое возникает, когда люди ссорятся в твоем присутствии. Йенни казалось, что для нее не существовало чувства более ненавистного и близкого.

Чуть позже в комнату вошел Аксель – всего побледневшего, его трясло от ярости и обиды. Он ненамеренно пересекся взглядом с Йенни, и в ту самую секунду ее поразила мысль о том, что более пугающих и одновременно несчастных глаз она никогда не видела.

– Я хочу побыть один, – сипло прошептал он. Затем лицо Акселя искривилось в невеселой усмешке. Он как будто улыбался натужно, с огромным усилием. – Думаешь, ей помогут слова поддержки и тупые сопливые песенки?! Думаешь, есть хоть что-то, что возвращает в такую жизнь смысл? Нет, ничего нет. И вряд ли когда-то появится. Мир же, мать твою, не долбаный Диснейленд.

– Аксель, мне…

– Тебе жаль. Не нужно меня жалеть, мне не пять лет, – процедил он. – Не смей меня жалеть, слышишь? Уходи отсюда.

– Аксель…

– Убирайся! Оставь меня одного!

Он закричал. Гневно и хрипло, словно не слышал собственного голоса. Его крик скребся о стены, об оконные стекла. Йенни в оцепенении глядела на Акселя, на тот ужас, что отражался в его глазах. Ужас, смешанный со слезами.

Затем Аксель перешел на сиплый, хрусткий полушепот:

– И не смей болтать об этом в школе, ясно?

Едва опомнившись, Йенни схватила рюкзак, прижала ноутбук к груди и вылетела из комнаты, из продрогшего в ледяных, отчаянных криках дома.

Грудь ее тяжело и резко вздымалась от глубоких, частых вздохов, пульс отдавался в висках так громко, что мир на несколько мгновений притих, онемел. Перед глазами поплыли темные пятна. Йенни шла по пляжу недолго, а потом рухнула на влажный песок, приложила свою маленькую холодную ладонь к губам.

Как ни странно, но в те бесконечно тянущиеся минуты она не ощущала ничего, кроме искреннего сочувствия и тревожной грусти, неподъемным грузом лежавшей на сердце. Йенни знала теперь правду о том, как Аксель был на самом деле одинок и беззащитен. Понимала, сколько страданий ему пришлось вынести за последний год. Образ идеального, вечно веселого мальчика-красавчика растворился бесследно, и за ним проступил лик живого человека.

Человека измученного.

Человека, который всего этого не заслужил.

Kapitel 4

Йенни сидела в школьном кафетерии, уткнувшись в учебник истории. Угольно-черные волосы были собраны в косичку, из которой то там, то здесь выбивались непослушные пряди. В согнутых локтях собралась бледно-голубая ткань кардигана. Зажав между зубами колпачок от маркера, Йенни внимательно сканировала текст взглядом, подчеркивала основную информацию ядовито-желтым цветом. А Луи, сидевший рядом, в ярости пересказывал последний матч Лиги чемпионов. Он прикладывал огромные усилия, чтобы не пропустить ни одной значимой детали и не перейти на крик. Луи знал: если сейчас он остановится и попросит Йенни повторить свой монолог, то она без труда расскажет ему о каждом из пяти голов, которые «Ливерпуль» забил «Роме», о каждой нечестно (по мнению Луи) выданной желтой карточке. Он привык к тому, что подруга неведомым ему образом умудрялась слушать его болтовню и параллельно заниматься важными делами.

– Почему Аксель так странно на тебя пялится? – обеспокоенно поинтересовался Луи, прервав гневную тираду.

Йенни с показным безразличием пожала плечами, не отрывая глаз от учебника. Со дня визита в дом Акселя прошло три дня, но Луи о случившемся до сих пор ничего не знал. Йенни понимала, что не имеет права посвящать кого-либо, даже лучшего друга, который хранил все ее секреты еще с начальной школы, в семейные дела одноклассника.

К тому же за это время Аксель с Йенни и пары слов друг другу не сказали. Несмотря на то, как небезразлично ей было происходящее с Акселем, как сильно ей хотелось поддержать его, она слабо представляла, как они снова начнут общаться, – Аксель игнорировал даже ее безобидные сообщения.

– С чего ты взял, что он вообще на меня смотрит? И уж тем более пялится? Может, он просто задумался о чем-то, – предположила Йенни и улыбнулась, наконец отложив учебник в сторону. – А почему тебя это беспокоит?

– Ничего меня не беспокоит. Просто взгляд у него уж очень странный.

– Да расслабься ты, – усмехнулась Йенни и потянулась, широко разведя руки в стороны. – И ешь скорее, иначе опоздаем.

Луи хмыкнул и надкусил сэндвич. Йенни же с чрезвычайной осторожностью обернулась, но избежать столкновения со взглядом Акселя у нее не получилось. Он глядел на Йенни нерешительно, с опустошающим сожалением. Аксель как будто бы не мог решить для себя, имеет ли он вообще право смотреть на нее теперь, после всего, что ей сказал.

Йенни улыбнулась застенчиво. Потом отвела глаза в сторону и быстро отвернулась. Она не понимала, что именно испытывала в ту секунду, но сердце ее забилось сильно, болезненно. Йенни плотно сомкнула губы, даже придала лицу почти безмятежное выражение. Но руки ее были неспокойны – тонкие белые пальцы поочередно крутили браслетики на запястьях то по часовой стрелке, то против…

* * *

Из библиотеки Йенни вернулась около восьми часов вечера. Придя домой, она разогрела рис с куском запеченной куриной грудки, после чего поднялась в свою комнату с дымящейся тарелкой в одной руке и апельсиновым соком – в другой. Йенни устало плюхнулась на нежно-лавандовую постель, устланную множеством подушек всех форм и размеров, стала ужинать, попутно проверяя социальные сети. Вилка едва не выпала у нее из руки, когда «Фейсбук» оповестил о входящем сообщении от Акселя.

Axel Ekland: Йенни, привет… Я хотел извиниться за то, что произошло. Я не должен был вымещать злость на тебе и повышать голос… Я вел себя как конченый мудак (хотя слово «как» здесь явно лишнее). Мне на самом деле жутко стыдно за все, что я наговорил. Ты не поверишь, наверное, но я уже третью ночь не могу заснуть. Мне стыдно перед тобой. Прости меня, пожалуйста. Мне очень жаль.

Йенни несколько раз перечитала сообщение, прежде чем напечатать ответ. Губы ее были сжаты в тонкую бледно-розовую нитку, и брови печально, сочувствующе сошлись вместе.

Jenny Andersson: Ну… Я даже не знаю… Почему идея извиниться посетила тебя аж через три дня? Да ладно, я шучу: Р Конечно, я прощаю тебя! Если честно, я даже не обижалась.

У тебя, надеюсь, все хорошо? Я писала тебе позавчера, но ты так и не ответил…

Axel Ekland: Правда? Ты не злишься? Вот прям ни капельки? И даже ни разу не возникло желания хорошенько мне врезать? Если да, то я нереально счастлив:)

Да, у меня все в порядке. Я не видел твое сообщение. Но теперь все просто супер.

Не хочешь пойти погулять минут через двадцать? Или у вас fredagsmys[18]?

Jenny Andersson: Нет, мне просто нужно делать уроки. Извини:(

Axel Ekland: Завтра суббота. До дедлайна по социологии еще неделя. Кто вообще делает уроки по пятницам?

Jenny Andersson: Лааадно, признаюсь. Я весь день почти проторчала в библиотеке и жутко устала. Ночные прогулки не входили в мои планы, знаешь ли. Я собиралась весь вечер тупо проваляться дома в обнимку с ноутбуком.

Axel Ekland: Если ты не согласишься, то я приду к тебе домой и найду способ, как выгнать тебя на улицу. Жди меня через двадцать минут.

Jenny Andersson: Ты это сейчас серьезно?

Jenny Andersson: АКСЕЛЬ, НЕ ИГНОРЬ!!!

Axel Ekland: Более чем. Уже выхожу из дому. Встретимся у тебя:)

Jenny Andersson: Ну и пожалуйста. Ты просто простоишь под окнами до тех пор, пока тебе не надоест.

Axel Ekland: Посмотрим;)

Jenny Andersson: Посмотрим;)

Усмехнувшись, Йенни отложила телефон в сторону. Она забралась в кровать с ногами, включила на ноутбуке «Ложное движение» Вендерса и продолжила ужинать. Просмотр фильма прервали крики с первого этажа, раздавшиеся до того, как с экрана исчезли вступительные титры. Исабель, мать Йенни, ругалась на Марка, своего мужа. Потом ее крик, высокий и надрывный, заглушил его басистый рев. Стены дрогнули, когда что-то тяжелое ударилось о пол.

Йенни закрыла крышку ноутбука, отложила в сторону тарелку и прислушалась к голосам родителей.

Исабель и Марк перебивали друг друга, и крики их смешались во что-то неразборчивое, тревожное, оглушительное. Они напомнили незамолкающую пушечную канонаду. Йенни с испугом смотрела на дверь, чувствовала, как ненависть родителей просачивается в комнату через крошечную щель под ней. Она заволакивала стол, полки, лепестки гортензий и даже раскрытые ладони Йенни.

Она давно привыкла к этим ссорам. Знала, по какому сценарию будут развиваться события; знала, в чем будут упрекать друг друга мама с папой. Но каждый раз ее на долю секунды охватывало тупое оцепенение, и в голове звучали мысли шестилетней Йенни, которая неожиданно осознала, что родители ссорятся из-за нее. Что она – единственная виновница их несчастья.

Вдруг телефон завибрировал – пришло новое сообщение. Йенни несколько секунд смотрела на смартфон, хмурясь и сдирая кожицу с нижней губы, прежде чем протянула к нему ладонь. На экране высветилась эсэмэска от Акселя.

Axel Ekland: Ну как, ты не передумала?

Йенни покосилась на дверь, затем перечитала сообщение. Снизу донесся резкий, жесткий звук пощечины.

Jenny Andersson: Знаешь, я все же передумала. Давай встретимся у церкви? Я буду там минут через десять.

Axel Ekland: Отлично тогда. Я тоже минут через десять буду на месте.

Йенни поднялась с постели и, выключив в комнате свет, вышла к лестнице. Она старалась ступать беззвучно, с осторожностью касаясь пола одними носками. Ведь когда родители ссорились, дом превращался в минное поле. Но Йенни до сих пор не знала, где спасаться от разрывающихся кругом снарядов.

Потому, наверное, когда бо́льшая часть ступеней осталась позади, она резко остановилась. Йенни не хотела слушать ни мать, ни отца, не хотела вникать в происходящее, но голоса их становились громче, отчетливее с каждым преодоленным шагом. Мины нелюбви взрывались под самым ее ухом.

– Это не твое гребаное дело! Какого хрена ты решила, что можешь считать мои деньги? Я вкладываю в Йенни ровно столько, сколько считаю нужным. И вкалываю я тоже ничуть не меньше тебя!

– Ты ни черта не делаешь! Мало того что я всем пожертвовала ради этой семьи, так еще и воспитываю Йенни одна! И знаешь, я лучше буду на самом деле воспитывать ее одна! – Голос Исабель сделался тонким и хлипким. Казалось, она вот-вот заплачет. – Собирай свои шмотки… И вали. Уходи отсюда!

Йенни вздрогнула. Ее глаза забегали по изрисованной ночными тенями стене, и острые, дрожащие коленки подогнулись. Ей хотелось закрыть руками уши, забиться в самый далекий угол своей комнаты, сидеть неподвижно и ждать, когда все закончится. Но Йенни, вздохнув глубоко и шумно, спустилась на первый этаж и, наспех зашнуровав кеды, выбежала на улицу.

* * *

Когда Йенни подошла к церкви, Аксель уже сидел на кованой скамейке недалеко от входа. Его лицо и сложенные домиком ладони казались золотыми в матовом свете фонаря. Приблизившись к Акселю, она выдавила из себя как можно более жизнерадостное «привет».

– Рад, что ты все же согласилась погулять, – сказал Аксель, вставая со скамьи.

Йенни смотрела на него смущенно, не решаясь ни поднимать взгляда выше его губ, ни опускать ниже выглядывающих из-под пуловера ключиц. Однако она чувствовала, что взор Акселя – пытливый и непривычно серьезный – задерживался то на ее руках, то на лице.

– Куда пойдем? – спросила Йенни наконец.

– Сначала я должен извиниться перед тобой нормально. – Аксель нервно сглотнул. – Йенни, мне реально жаль, что все так вышло. Мне очень стыдно за…

Йенни выставила перед собой ладонь, как бы прося его замолчать. Аксель немного смутился, но не мог не повиноваться.

– Теперь послушай меня, – сказала она строго. Несмотря на серьезную интонацию в голосе, Йенни излучала необыкновенное дружелюбие. Она смотрела теперь Акселю в глаза (что бывало редко) и заботливо улыбалась. – Ты не обязан извиняться дважды. Я уже все простила и забила на это сто раз. Нет, я даже и не обижалась. Так что просто забудь. Договорились?

Аксель утвердительно кивнул, поджав губы.

– Вот и отличненько, – радостно отозвалась Йенни и неловко развела в стороны руки. – Иди теперь сюда! Free hugs[19]!

Недолго думая, Аксель заключил ее в объятия. Йенни по-матерински нежно обняла его в ответ.

– Друзья? – негромко прошептала она, прижавшись щекой к груди Акселя.

– Друзья.

Аксель сделал глубокий вдох, зажмурился. Он с упоением смаковал карамельно-цветочно-ягодный аромат ее духов. А Йенни в свою очередь по-детски доверчиво прильнула к нему и крепче обхватила его спину руками чуть ниже лопаток.

Они простояли так чуть меньше минуты. Мягкая ночная тишина облепила их, словно пух.

– Так, ладно, это уже становится немного странно и неудобно, – пробормотала Йенни, спешно отстраняясь. Едва заметные ямочки виднелись на ее раскрасневшихся щеках.

– Да, ты, наверное, права.

– Так… куда пойдем? Или ты хотел просто погулять где-нибудь?

– Без разницы, честно. Пойдем туда, куда хочешь.

Чернильно-синее небо усеяли мерцающие звезды, подмигивавшие из-за серебристых туч. Вдоль узких улиц горели фонари. И воздух, пропитавшийся этой прекрасной ночью, пах по-особенному, сладко-травянистым ароматом приближающегося лета.

Сначала Аксель и Йенни говорили на отвлеченные темы, шутили, смеялись. Даже успели обсудить проект. Но чем дольше они рассекали по знакомым с детства местам, чем сильнее проникались магией той изумительной весенней ночи, тем более личными и значимыми становились их разговоры.

– Знаешь, я не хочу, чтобы у тебя сложилось такое… дурное впечатление о ней. Ты просто постарайся понять… представить, каково ей. Наверное, даже мне никогда не понять, как ей больно. Может, если бы я понимал… если бы знал, что делать… если бы заботился о ней лучше, ей стало бы легче, – сказал Аксель, потом закурил, невидящим взглядом смотря перед собой. Безмятежная луна мягко освещала его красивое, но хмурое лицо. – Папа умер из-за сердечной недостаточности. Приступы случались часто в последний год, но в этот раз… В этот раз сердце не выдержало. Мы знали, что такое может произойти в любой момент, и вроде бы были готовы, но все случилось так неожиданно… Наверное, к чьей-то смерти вообще невозможно быть полностью готовым. Маме было очень больно тогда. Все заметили, как она резко постарела лет на пять. Но держалась очень мужественно. Я не ожидал. Но это, конечно, несравнимо с тем, что было через два месяца, когда умер Робби. Никто не мог даже такое вообразить… Я тогда остался на каникулы у него в Стокгольме, и он решил сводить меня в один очень популярный клуб. Там Робби, как потом выяснилось, принял какую-то адскую смесь из тяжелых наркотиков. Ему стало плохо, и я, не понимая, что с ним происходит, вывел его на улицу подышать свежим воздухом. А потом… – Аксель нахмурился. Взгляд его остекленел. – Его не стало по дороге в больницу. Мама приехала в Стокгольм через шесть часов. И, кажется, мама – такая, какой я ее знал, – тоже умерла в тот день. – Аксель повернул голову к Йенни и посмотрел на ее лицо – пустое и бледное, полное невыразимого ужаса. – Не представляешь, каково видеть мать, которой пришлось оплакивать своего ребенка. Не знаю, может ли быть хоть что-то хуже этого. – Аксель вздохнул и глубоко затянулся.

Йенни молча смотрела на него, кусая губы, и ничего уже не чувствовала, кроме его боли – рвущей, совсем не детской.

Аксель не увидел в ее взгляде ни привычного лицемерного сочувствия, под пеленой которого скрывались мысли вроде «Как хорошо, что все это случилось не со мной», ни раздражающей жалости.

– Извини, что гружу тебя этим. Вряд ли тебе хотелось все это выслушивать. Просто… мама не виновата в том, что с ней происходит. То, что ты видела тогда, – результат всего, что ей пришлось пережить… и, наверное, результат моего тотального неумения нормально ее поддерживать.

Аксель натянул на лицо измученную улыбку. Йенни не вымолвила ни слова, замерла посреди улицы, словно бледная керамическая фигурка. Ее ладони были сцеплены в замок – холодные, омытые страданием Акселя.

Йенни изо всех сил пыталась сдержать слезы. Однако несколько капель все же сорвались с ресниц, заскользили по бледным щекам и упали с подбородка крохотными кристаллами.

– Йенни, ты чего? – обеспокоено спросил Аксель, глядя на подругу. Он выбросил окурок и затушил его подошвой кроссовки.

Аксель протянул руку к лицу Йенни, намереваясь вытереть слезы, но Йенни увернулась пристыженно, растерла щеки холодными ладонями.

«У меня нет права плакать. Плакать над его горем… когда он сам даже себе этого не позволяет», – думала она, не отнимая рук от лица. Только Йенни не учла, что Аксель, может быть, все выплакал за прошедший год, все выкричал. Или, может, так одинок и сломлен был в своем горе, что не видел смысла в том, чтобы плакать, – ведь никто бы не услышал, никто бы не смог помочь. – Ты… Я раньше совершенно не понимала, с какими ужасами тебе приходится жить и мириться, – пролепетала Йенни, потупив взор. – Я поражаюсь тому, какой ты… какой ты сильный.

– О чем ты говоришь? Просто на мою долю выпало чуть больше дерьма, чем, скажем, на твою. Хотя это тоже не факт. Я же ничего… совсем ничего о тебе не знаю.

– Даже не пытайся со мной спорить, Аксель, – твердо сказала Йенни.

– Ладно, как скажешь, – усмехнулся он. – Пойдем, если ты не устала, я покажу тебе свою земляничную поляну[20].

Место, о котором он говорил, находилось близко к его дому. Это оказался обыкновенный дощатый пирс. Он располагался в самой отдаленной части пляжа, про которую толпы отдыхающих почти никогда не вспоминали. Море той ночью было спокойным и необычайно живописным. Ребята сели на край пирса, свесив ноги. Какое-то время Йенни медленно оглядывалась по сторонам – хрупкая красота сонной ночной природы поражала ее каждый раз, приятной тоской отзывалась в сердце.

– А ты… ты не винишь Робби за то, что он сделал? – спросила Йенни, старательно избегая смотреть Акселю в глаза. – Не винишь его в том, что все могло быть иначе, не прими… он тогда наркотики?

Аксель задумался, обратив взор к распятым в небе звездам.

– Я не знаю. Сначала я очень злился. Даже не знаю, испытывал ли я когда-либо одновременно столько чувств, как тогда. Я и скорбел по нему, и любил его, и ненавидел его за то, что теперь оплакиваю. – Аксель вздохнул. – Слышала об идее вечного возвращения? Мне кажется, с помощью нее можно оценить, насколько те или иные наши поступки на самом деле ужасны и какую ответственность мы несем за них. Так вот, с этой точки зрения его смерть кажется еще ужасней. То есть ты представляешь, что он будет вечность, снова и снова… – Голос Акселя дрогнул, надломился. – Что он будет вечность в муках умирать и осознавать на своих последних вздохах, что сам же отнял у себя жизнь; мама будет вновь и вновь врываться в морг, плача и не веря, что это мертвое посиневшее тело – ее ребенок. И я… Я тоже буду… – Он замолчал, не в силах закончить предложение. Лицо его скривилось совсем по-ребячески жалко. – И получается, что этот поступок ничем нельзя оправдать. Но, с другой стороны, он сам не понимал, на что шел. Это был первый раз, когда он что-либо такое употреблял. Робби и не знал, наверное, что за дрянь ему подсунули в том клубе. И, мне кажется, он заплатил слишком высокую цену за свою ошибку. Вся семья заплатила, но он… он, в отличие от нас, никогда больше не сможет совершать никаких ошибок. Поэтому я не могу его винить. И не хочу, если честно.

Йенни посмотрела на Акселя. Взгляд его был прикован к едва видимой линии горизонта. Перед ним проносились, точно кружащиеся в смерче листья, воспоминания. В ушах звенели крики, нечеловеческие рыки и предсмертные хрипы. Он уже не слышал своих мыслей, и реальность медленно расплывалась перед ним, точно жирная клякса. Аксель замер. Не смел дышать – воздух полнился удушающим запахом пива. Это был запах странный, потусторонний, пугающий своей резкостью. Аксель крепко зажмурился, закрыл лицо широкой влажной ладонью. Из груди вырвался сдавленный вздох.

Йенни, поддавшись неведомому порыву, накрыла ладонь Акселя своей – ледяной и маленькой. Она не отпускала его долго, не осмеливаясь при этом заговорить. Вдруг он удивленно посмотрел на переплетение их рук, словно не помнил, что был не один, а затем приковал взгляд к лицу Йенни. Этот жест с ее стороны выглядел так по-детски невинно, что Акселю не оставалось ничего, кроме как растянуть губы в измученной, но благодарной улыбке.

Он никогда не задумывался о том, как важно порою знать, что ты можешь вот так просто взять кого-то за руку, пытаясь вновь, словно бредущий в лабиринте слепец, нащупать реальность.

– Аксель, ты ведь понимаешь, что ты всегда можешь поговорить об этом, когда… если тебе нужно. Можешь рассказывать все, что тебя волнует. В любое время. Даже, скажем, часа в три ночи. – Она улыбнулась. – Я все равно почти никогда не сплю.

– Да, конечно, понимаю, – проговорил Аксель бледными губами. – Спасибо.

В ответ Йенни, превозмогая стеснение, лишь крепче сжала его руку. В тех местах, где их ладони соприкасались, Аксель чувствовал легкое покалывание и густое пронизывающее тепло.

Все кругом вновь поглотила тишина. Только убаюкивающий шум воды и громкое стрекотание сверчков нарушали ее царствование на пляже.

* * *

Домой Йенни вернулась в половине одиннадцатого вечера. Она тихонько закрыла за собой дверь и на цыпочках пошла в свою комнату, стараясь не шуметь. После тяжелого учебного дня и продолжительной прогулки ноги немного ныли, особенно стопы. Йенни чувствовала себя изможденной, хоть усталость эта была ей приятна.

Поднявшись в спальню, она первым делом зажгла любимые ароматические свечи с запахом смородины и ванили, а затем, не переодеваясь, рухнула на незаправленную постель и заново включила фильм. Увлеченная своими мыслями, Йенни почти не обращала внимания на экран. Перед глазами у нее стояло растерянное, омраченное тенью неиссякаемой скорби лицо Акселя, в ушах звучал его тихий голос.

В половине второго ночи пришло сообщение. Прочитав высветившееся на экране имя отправителя, Йенни улыбнулась.

Axel Ekland: Спасибо за сегодняшнюю прогулку. И спокойной ночи <3

Jenny Andersson: Спокойной ночи:)

Kapitel 5

– Ты бы слышала, как Бекка прикольно пародирует Кеннеди! – воскликнул Луи. – Она знает почти все его знаменитые речи наизусть. И у нее самый очаровательный английский акцент из всех, что я слышал. А еще она тоже слушает Gorgasm, представляешь? У нее даже есть два их альбома в премиум-издании! Мы слушали их, пока мебель расставляли.

После субботнего свидания с Ребеккой Луи днями напролет восторженно рассказывал о том, какой она оказалась необыкновенной. Он по кругу описывал вечер, проведенный с Хельстрем, то там, то здесь добавляя новые детали, о которых не упомянул раньше. В какой-то момент даже стало казаться, будто он выдумал эту историю – так гладко, непринужденно и красиво лились из него воспоминания. Также Луи говорил о воскресном дне, когда он помогал Ребекке обустраивать новую комнату, о знакомстве с ее младшим братом. И все это время неизменной оставалась улыбка: широкая, немного смущенная, она не покидала его счастливого лица. Луи повторял, что никогда не испытывал ничего подобного, что это чувство не давало ему ни спать до самого рассвета, ни думать о чем-либо, кроме следующей встречи с Ребеккой или, как он ласково называл ее, Беккой. Голос Луи трепетал, наливался нежностью, плескаясь в звуках этого имени.

Йенни слушала молча. Она с понимающим видом кивала, и ей казалось, будто она тоже чувствует эту слепящую, наивную влюбленность внутри себя. Но вдруг Йенни поджала губы, обняла себя за плечи. Внизу живота у нее похолодело, и она робко обратилась к молчаливому (не)мертвому богу, тоскливым взглядом скользя по лицу Луи: «Лишь бы Бекка не разбила ему сердце».

Между тем ребята шагали по полупустому коридору, так как нужные им кабинеты находились рядом. Луи продолжал осыпать Ребекку комплиментами, но стоило ему заметить перед собой компанию из нескольких однокурсников, среди которых был Аксель, как он сразу замолк, посерьезнел.

– Йенни, привет! Привет, Луи, – дружелюбно поздоровался Аксель. Он сидел на подоконнике, скрестив на груди руки. – Как дела?

– Нормально. А у тебя? – Йенни пожала плечами. – Надеюсь, ты хоть сегодня лег вовремя?

– Ну… я сегодня лег, – рассмеялся Аксель. – Считаю это своего рода достижением. Ты же идешь сейчас на испанский?

Йенни кивнула, вцепилась сильнее в лямку рюкзака, что висел на правом плече.

– Тебя подождать? – спросила она. Взгляд ее снова не поднимался выше красной надписи на толстовке Акселя.

– Не, не надо. Я еще пойду покурю.

– А вам куда сейчас? – вмешался Луи. Он взъерошил волосы на затылке и прищурился, буравя Акселя подозрительным взглядом, хотя и обращался совсем не к нему.

– Математика, – ответил юноша с высокими скулами и пухлыми, изогнутыми в улыбке губами, цветом напоминающими лепестки шафрановой лилии. Его звали Оскар. – У Хенрика тоже.

Хенрик – высокий худощавый мальчишка в красной шапочке – кивнул.

– Ясно. Но мы пойдем тогда. Удачи на математике. Надеюсь, старик Брандт сегодня будет в настроении. У меня еще у него урок.

Луи кивнул однокурсникам на прощание, и они с Йенни двинулись в сторону лестницы на третий этаж.

– Я так понимаю, у вас с Акселем очередной совместный проект, поэтому вы снова прикидываетесь друзьями? – спросил Луи. Он остановился возле кабинета, где у него проходил урок. Йенни встала рядом.

– Ага, проект по коммуникациям. Будем разрабатывать рекламную кампанию для Coop’а[21].

Только в этот раз она не хотела, чтобы все заканчивалось как обычно. Йенни уставилась на сведенные вместе носки ботинок, нахмурила брови. Ей вспомнилась ночная прогулка с Акселем, вспомнились его длинные аудиосообщения, в которых он со смешным французским акцентом читал свой анализ сартровской «Стены» на прошедших выходных. В кончиках пальцев приятно кололо, как будто он снова держал ее за руку. Или, скорее, она снова держала за руку его.

Мысль о том, что они вновь станут друг для друга далекими, чужими, была невыносима ей теперь. В груди поселилось жгучее, болезненное чувство. Йенни вспомнила самое страшное – его глаза после ссоры с матерью, его почти осязаемое одиночество.

– Знаешь, мы реально получше узнали друг друга, – сказала Йенни, смущаясь. – Думаю, мы могли бы стать друзьями.

Луи вскинул в удивлении брови, а затем губы его искривились в насмешливой улыбке.

– А не влюбилась ли ты часом в мачо всея Сконе[22]?

– Не влюбилась я ни в кого! Просто он… он очень хороший и забавный. И он намного более умный, чем хочет казаться со стороны. И чего ты вообще прицепился?

– Да, хороший, да, может, даже умный, но ты, если мне не изменяет память, никогда его не интересовала. Иначе бы вы давно уже были друзьями. А если ты его не интересуешь в то время, когда вам не нужно выполнять проекты, то вряд ли ваша «дружба» продержится дольше пары месяцев. Ну, или сколько там длится ваш проект?

Йенни пожала плечами, потянула лямку рюкзака. Она понимала – скорее всего, Луи прав. Но ей хотелось опровергнуть его слова, хотелось рассказать то, чем Аксель с ней поделился, убедить – и его, и себя, – что теперь все по-другому, что Аксель видит в ней друга, что не мог он доверить ей такие воспоминания, намереваясь забыть о ее существовании через три месяца.

Но Йенни никогда бы не посмела ничего рассказывать Луи. Слишком дорожила чувствами Акселя, слишком верна была его беззаветному горю.

– Подожди, или, может быть, он на тебя запал? Или хочет с тобой просто переспать? Ну, знаешь, типа ему недостаточно того внимания от девчонок, которое уже есть. Но я думаю, это далеко не те отношения, на которые ты рассчитываешь.

Луи усмехнулся, привалившись спиной к стене.

– Мне кажется, или у тебя приступ словесной диареи? Всякий раз, когда речь идет об Акселе, из тебя желчь так и сочится.

– О, а мы разве вообще говорим обычно о нем? Он мне не нравится, и ты это прекрасно знаешь. – Усмешка пропала с лица Луи, он заговорил теперь серьезно, со вспыхнувшей злобой в голосе: – Но да, конечно, как же я могу такое говорить! Аксель же у нас идеальный. А теперь еще и не просто дружелюбный мальчик-красавчик, которого все должны обожать, а бедный и несчастный красавчик, которого нельзя не любить и которого мы все должны жалеть. Хотя я что-то не помню, чтобы он сильно убивался. Но зато любая девчонка теперь ему даст, потому что он такой бедный и несчастный! И семьи у него больше нет, и…

– Ты, блин, серьезно?! – перебила его Йенни. Она нахмурилась, скрестила на груди руки. – Считаешь, это так просто? Так весело? Думаешь, самый остроумный? Он за каких-то пару месяцев лишился отца и брата! Да ты даже вообразить не можешь, что он, должно быть, чувствует! Тебе ни разу в жизни никого и ничего терять не приходилось! – Из-за угла показалось несколько учеников, и Йенни перешла на свирепый шепот: – Господи, ты себя вообще слышишь? Что с тобой не так?

Последние слова она с презрением бросила Луи в лицо и отошла назад. Дыхание сбилось, щеки жгло пламенем негодования.

– Кажется, ты все-таки в него втюрилась, как и другие пустышки, – скептически произнес Луи и вошел в кабинет, грубо задев подругу плечом.

* * *

Как только преподаватель всех отпустил, Йенни выбежала из кабинета и, не сбавляя шаг, понеслась в кафетерий. На лице ее читалась тревога: широко распахнутые глаза потерянно вглядывались в лица однокурсников, покрытые трещинками губы были плотно сомкнуты. В проплывающей мимо толпе школьников Йенни пыталась выцепить взглядом Луи – хотела извиниться за то, что наговорила с утра.

Когда дело касалось Луи, Йенни предпочитала просить прощения первой, каким бы неправым его не считала. Она не могла, не умела долго на него злиться, всегда боялась, что их дружба – как это обычно и случается – закончится из-за самой незначительной и глупой ссоры.

Попытки разыскать Луи ни к чему не привели. Зайдя в просторный кафетерий, утопающий в холодных солнечных лучах, Йенни огляделась по сторонам, прошлась несколько раз по еще полупустому залу, но друга так и не обнаружила. Вернувшись к входным дверям, она разочарованно вздохнула, проверила на всякий случай, не ответил ли на ее сообщение Луи.

Вдруг Йенни почувствовала, как кто-то опустил руку ей на плечо. От неожиданности она вздрогнула, отшатнулась в сторону.

– Извини, я не хотел тебя пугать, – сказал Аксель негромко. – Куда ты так спешила после урока?

– Да так, хотела кое с кем поговорить.

– Поговорила?

Йенни покачала головой:

– Нет пока. Но все нормально.

– Хорошо, если так, – улыбнулся Аксель. – Не хочешь… сесть со мной и с моими друзьями?

– Ну… я жду Луи. Мы всегда обедаем вместе.

– По этому поводу не переживай. Места всем хватит. Как только Луи зайдет, мы предупредим, чтобы садился с нами, окей?

Йенни, так и не научившаяся за восемнадцать лет отказывать людям, улыбнулась и последовала за Акселем.

Кафетерий постепенно наполнялся учениками. Свободных столиков, дрейфующих белыми островками посреди моря ярко одетых учеников, становилось все меньше.

Выстояв небольшую очередь за ланчем, Йенни с Акселем наконец отправились к своему столу. Оскар уже был там. Он сидел в одиночестве, улыбался довольно, строча что-то в телефоне.

– Посмотри, кто к нам присоединился, – обратился к другу Аксель, опускаясь на стул рядом с Йенни.

Оскар не спеша заблокировал телефон и поднял свои смеющиеся глаза на ребят. Его губы растянулись в улыбке.

– Приве-е-ет! Я рад наконец нормально с тобой познакомиться.

– И я тоже… очень рада.

Йенни выставила руку для рукопожатия. Оскар в ответ легонько встряхнул ее миниатюрную ладонь. Затем Тальберг вновь уткнулся в телефон, попутно перебрасываясь колкими фразочками с Акселем. Йенни пыталась сосредоточиться на ланче, но то и дело оглядывалась на тяжелую деревянную дверь в кафетерий в надежде, что там появится Луи.

Вскоре к компании присоединилась Аура Домингес. Она уверенно лавировала между остальными учениками, раскачивала кокетливо бедрами, как латино-американская Брижит Бардо. С невообразимой легкостью она плыла над землей, будто бы не касаясь ступнями пола. Вьющиеся каштановые волосы отливали серебристым блеском, глаза горели малахитом. Она была прекрасна. И отлично знала это.

– Привет, ребята, – сказала Аура и опустила поднос с едой на стол. Ее грудной хрипловатый голос напоминал треск с виниловой записи. – Ого, кто тут у нас!

Аура поправила мягкое трикотажное платье цвета шампань, красиво сочетавшееся с ее смуглой кожей, и приветливо улыбнулась. Затем она обогнула стол и порывисто стиснула Йенни в объятиях. Та же осторожно похлопала колумбийскую красавицу по спине.

Йенни восхищалась Аурой. Ее пылкостью и энергичностью, ее прямолинейностью, ее даром влюблять в себя людей с первой минуты знакомства. На фоне сильной и харизматичной Ауры Йенни чувствовала себя хлипкой куколкой, из которой, если повезет, когда-нибудь получится такая же яркая бабочка, с такими же красочными крыльями.

Разорвав объятия с одноклассницей, Аура расцеловала Акселя в обе щеки, приобнимая его за шею. Оскара она тоже чмокнула пару раз, а после опустилась на стул с присущей ей невесомостью.

– Йенни, когда нам ждать твой новый фильм? – Аура улыбнулась, снимая обертку с чизбургера. – Надеюсь, в этот раз для меня тоже хотя бы малюсенькая роль найдется. Помню, Аксель весь октябрь говорил о тебе и о ваших съемках, просто не умолкая. Ты его поразила. – Она бросила на Акселя озорной взгляд. – Хотя, если честно, я думала, что он просто по уши в тебя влюбился. Уже собиралась брать дело в свои руки и наконец подтолкнуть его. Но… Аксель уже к тому моменту отошел. – Аура театрально вздохнула. – А я уж было решила, что он начал разбираться в девушках, прикинь? Но увы и ах! С другой стороны, разбирался бы он в девушках, я бы, конечно, не была его бывшей, да?

Йенни закусила губу и взглянула исподлобья на Акселя. Он смущенно улыбался, качая головой из стороны в сторону. Йенни впервые увидела, как Аксель покраснел – бледный, едва различимый румянец расползся по его щекам, точно акварель по влажной бумаге.

– Если даже это не талант создавать неловкие моменты из ничего, то я не знаю, что это такое, – насмешливо произнес Аксель, глядя в глаза Ауре. Она лишь хмыкнула и послала ему воздушный поцелуй.

Йенни робко улыбнулась и принялась за свои макароны. Несколькими минутами позже раздался телефонный звонок. Она схватила смартфон со стола и, не раздумывая, приняла вызов, поднялась на ноги, отойдя в сторону от спорящих о гамбургском рэпе друзей.

– Алло? Привет еще раз, – раздался голос Луи.

– Привет… Ты идешь обедать?

Йенни заправила выбившуюся прядь за ухо и облизнула сухие губы.

– Не, я не обедаю сегодня в школе. Мы с Ребеккой решили встретиться и пообедать в кафе. У нее уроков больше не будет до половины четвертого. Я просто подумал, стоит предупредить тебя, чтобы ты не ждала.

Йенни помедлила с ответом:

– Окей. Спасибо, что предупредил. Передавай ей привет… Луи, то, что случилось перед уроком…

– Не парься, мы оба повели себя не очень. В особенности я. Мне не стоило на него так гнать. Я ж знаю… как ты к этому всему чувствительна. Но если ты простила, то давай просто забудем, окей? Я правда не знаю, что на меня нашло.

– Да, конечно! Я только за.

– Отлично. Ладно, пока тогда. Бекка пришла. – Когда Йенни уже решила, что он положит трубку, Луи вдруг сказал: – Хотя нет, постой… Ты же не обидишься, если я не поеду с тобой на предпоказ «Это всего лишь конец света» завтра? Все равно его критики разнесли.

– Но… я билеты уже купила, – ответила Йенни, сильнее прижав телефон к уху и опустив взгляд в пол. – Если ты не хочешь, то, конечно, не надо ехать. Я не обижусь.

– Не то что бы я не хочу… просто у нас с Беккой кое-какие планы появились. Она хочет меня со своими друзьями познакомить.

– Окей тогда… завтра увидимся в школе?

– У меня завтра же нет уроков. Но послезавтра точно встретимся. Расскажешь, как тебе фильм, хорошо? – И он торопливо положил трубку, не дожидаясь ответа.

Йенни вздохнула и засунула телефон в карман.

«Обязательно», – прошептала она себе под нос.

* * *

Вечер у Акселя выдался более или менее свободным. Вернувшись домой с подработки в кафе, он прибрался, запек лосося в горчично-медовом соусе и порубил салат из всех овощей, которые нашел в холодильнике, – надеялся, что в этот раз дождется маму к ужину.

Хоть зачастую Аксель убеждал себя в том, что мечтает не видеть мать сутками, чтобы избежать ссор, он тем не менее каждый вечер сидел, напряженный, в топком беззвучии ее неприсутствия, и ждал. Ждал, когда Кристин вернется – трезвая, пьяная, веселая, раздраженная. Любая. Лишь бы вернулась. Тихий пустой дом, холодные стены, навязчивые образы из прошлого, шепот моря и собственное дыхание сводили Акселя с ума. Приступы необъяснимого, но совершенно реального, нестерпимого ужаса всегда заставали его таким – одиноким, впитавшим в себя всю безжалостную тоску нагрянувшей ночи, всю тяжесть своих воспоминаний. Ему казалось, что, если бы не отвлекающие переписки с друзьями обо всякой чепухе и рисование, он бы лишился рассудка еще в начале года.

Стрелка на часах из белого дерева уже показывала восемь вечера, а день, недавно горевший за французскими окнами, давно угас, напоследок покрыв небо кроваво-красными разводами. Кристин все не было.

Когда Аксель потерял надежду на то, что мама вернется трезвой и раньше полуночи, он услышал негромкий стук в дверь, вскочил с дивана и включил свет в гостиной, которая прежде казалась мрачной и неуютной в свинцовом сумраке ночи. Когда он, распахнув дверь, увидел на пороге Кристин, то улыбнулся и выдохнул с облегчением.

– Привет, мам, – проговорил Аксель, впуская Кристин в дом. – Ты чего так поздно?

– Я сегодня ездила в Стокгольм… за тканями. Решила сшить себе платье, – сказала она и нагнулась, чтобы снять туфли. Голос ее был почти беззвучным и таким же безжизненным, как глаза, окруженные паучьими лапками морщин. Взгляд ее метался по полу и стенам. Казалось, будто Кристин что-то неожиданно вспомнила или же напротив – внезапно забыла. Выпрямившись и взглянув наконец на сына, она добавила: – Я привезла тебе подарок.

Мама опустила руку в ярко-красную сумочку, пошуршала недолго бумажками и достала набор из восьми маркеров для рисования. Кристин протянула подарок Акселю медленным, неуверенным движением, словно сомневалась, что он его примет. Но Аксель благодарно улыбнулся и забрал прозрачную упаковку с «Копиками» из сухих и холодных рук матери.

– Спасибо, мам, – сказал он полушепотом. – Но они очень дорогие, не стоило так тратиться.

– Да не за что. Я просто подумала… мои маркеры почти все засохли… рисовать тебе, наверное, нечем теперь. А тут все цвета такие красивые. Яркие.

Аксель кивнул и поблагодарил мать еще раз. Он не стал говорить ей, что давно уже не пользовался цветными маркерами – последний год ярким краскам не находилось места в его рисунках.

От ужина Кристин отказалась. Попросила лишь чаю, который Аксель потом принес ей в гостиную. Сам он уселся рядом с матерью на диван. Аксель сидел безмолвно, глядел на Кристин с беспокойной заботой.

– Я была у их квартиры… Там ничего не поменялось. Даже велосипед его до сих пор стоит на парковке. Как будто… – Кристин со звоном опустила чашку с блюдцем на стол. Казалось, она хотела добавить еще что-то, но то ли не решалась, то ли не могла подобрать нужных слов.

Аксель не нашелся с ответом – лишь неопределенно повел плечом.

– Мам, я хотел спросить… я видел сегодня у тебя на полке в ванной «Золофт». Давно ты снова на антидепрессантах?

Кристин развернула лицо к Акселю, ее бесцветные брови сошлись на переносице. Затем она кивнула – сухо, коротко.

– Мне снова стало очень… очень плохо. Как тогда. – Кристин сделала паузу, ее взгляд беспомощно заскребся о пустую стену, как скребется пришвартованная лодка о белую кость берега. – Ты и сам, наверное, это заметил. Я очень просила, и психотерапевт мне выписал «Золофт», по двадцать пять миллиграммов в день пока.

Аксель крепко сжал челюсти, медленно покачал головой. Оброненное мамой «как тогда» вонзилось в него стрелой неистового страха, омыло его мрачными, мутными водами воспоминаний. Он не сумел бы уже выдержать то грозное, безумное «как тогда», повторись все снова.

– Помогает? – спросил Аксель и, подавшись вперед, коснулся подушечками пальцев маминых коленей.

Кристин пожала плечами и вздохнула протяжно и громко. Рука ее медленно поднялась, легла невесомо Акселю на щеку. Большим пальцем она провела линию от его верхней губы к скуле. Еще год назад Аксель увернулся бы от материнских нежностей, нахмурился бы недовольно, как делают все мальчишки его возраста, когда избежать навязчивой родительской ласки не удается. Теперь же он тянулся к матери с безрадостной робостью, словно боялся, что она его отвергнет, словно знал, что не заслужил таких касаний, таких взглядов.

Когда руки Кристин легли ему на плечи, Аксель замер, сердце тяжело и громко скользнуло куда-то вниз, словно бильярдный шарик в лунку. Она обняла его крепко, опустив маленькую светлую голову на худое сыновье плечо. Аксель осторожно обнял мать в ответ.

– Хочешь посмотрим что-нибудь?

Кристин снова пожала плечами:

– Включи что-то веселое. Или что-то красивое. Что-то, что папа бы включил.

* * *

Когда часы показали почти девять, в заднем кармане Акселя завибрировал телефон. Звонила Йенни.

– Алло? – сказал Аксель, выйдя из гостиной, где уснула Кристин.

– Привет. Я хотела спросить… у тебя есть планы на вечер? То есть я имею в виду, на завтра… Завтрашний вечер.

– Да нет вроде бы. А что?

– Просто я хотела пригласить тебя на предпоказ фильма… в Мальмё. Завтра, в семь вечера. Извини, что звоню в последний момент, но просто мы с Луи должны были ехать вместе, и билеты я купила на двоих, но он сказал сегодня, что не сможет. Билет пропадает тогда. Но если у тебя есть другие планы, то так и скажи. Я все понимаю… – Она замолкла на мгновение, выдохнула шумно. – Это, наверное, самый большой минус того, чтобы иметь всего одного друга, – если у него меняются планы, получается, либо пропадают деньги, либо приходится идти, куда вы там собирались, в одиночку… а это обычно отстойно.

– Знаешь что, Йенни? Это был удар в спину! – воскликнул Аксель, сделав акцент на последнем слове – Как это у тебя один друг? А я кто тогда? То есть вот так вот легко ты своей твердой режиссерской рукой вычеркнула меня из списка друзей?!

– Нет-нет, ты не так меня понял… это не то, что я… – Она вдруг резко замолчала. Аксель затаил дыхание, вслушиваясь в шуршащую тишину. Мягко, голосом, едва превышающим шепот, Йенни произнесла: – Мне… я очень рада знать, что ты… ты считаешь меня другом. Ну… по-настоящему.

Аксель слышал, что она улыбается. Представлял себе эту улыбку – смущенную, яркую. Представлял ее раскрасневшиеся щеки, опущенные ресницы. И что-то неудержимо теплое, словно теннисный мячик, наполненный светом, запрыгало у него в животе, отскочило к самому солнечному сплетению и сильно врезалось в сердце.

– Я надеялся вообще-то, что это взаимно, – рассмеялся Аксель.

– Ну, брось! Конечно, взаимно… я просто ляпнула не подумав. Как всегда в общем-то, – виновато затараторила Йенни. – Так ты… согласен поехать?

– Да, конечно, – кивнул Аксель. – У меня в шесть закончится смена. Но я отпрошусь чуть пораньше: где-то в пять тридцать.

– Отлично! Я тогда могу подождать тебя у входа, чтобы на станцию мы пошли уже вместе. Ты же до сих пор работаешь в кафе у Эрикссона?

– Ага, все там же. Недавно повысили до официанта. – Аксель переложил телефон к другому уху. – В общем, звучит отлично.

– Знаешь, что забавно?

– М-м?

– Ты даже не спросил, на какой фильм мы идем! Что, если я тебя на какой-нибудь лютый треш заведу?

– Ну… во-первых, я же не ради фильма еду. – Йенни в ответ почти беззвучно хмыкнула. Смутилась. – А во-вторых, ты вряд ли отведешь меня на что-то плохое.

После того как Йенни положила трубку, Аксель еще немного постоял в коридоре, глядя на залитую светом гостиную. Он улыбался, прижав к подбородку ребро телефона.

Погруженный в мысли о предстоящей поездке, он тихо вошел в гостиную, остановился у двери и, наклонив голову в сторону, стал рассматривать мамины тонкие, сложенные у лица ладони и прижатые к туловищу острые колени. Издалека она казалась совсем юной. Но чем ближе Аксель подходил, тем отчетливее виднелись морщины, серебрящиеся в волосах нити седины…

Он присел на корточки у дивана, приблизил лицо совсем близко в материнскому. Она спала неспокойно, едва слышно стонала во сне, хмурила седеющие брови. Аксель ласково убрал волосы ей за ухо, натянул на худенькие плечи сброшенный на пол плед. Он поцеловал ее – долго, с минуту сидел, прижав свои сухие губы к ее лбу. И только после этого поднялся на ноги.

– Спокойной ночи, мам, – прошептал Аксель и медленно зашагал прочь из комнаты.

Kapitel 6

На следующий день Аксель сдержал слово, поехал с Йенни в Мальмё. На протяжении вечера она так часто благодарила его, будто он и впрямь сделал для нее что-то поистине выдающееся. В ответ Аксель лишь качал головой, отмахивался добродушно от ее тихих искренних «спасибо».

В кинотеатр ребята попали перед самым началом фильма. К их приходу зал был уже забит, поэтому, не найдя мест рядом, они расселись по первым попавшимся свободным сиденьям. На банкет после сеанса не остались – скорыми шагами юркнули к выходу после финальных титров, кинулись в теплые объятия улиц весеннего Мальмё.

Они шагали по историческому центру города, обсуждали фильм и поедали купленную в крохотном фургоне картошку фри. Она оказалась такой соленой, что жгла губы, и соль крупными бисеринами облепливала пальцы. Но тем не менее и Аксель, и Йенни сошлись во мнении, что картошка была вкусная.

В отличие от обсуждения еды, в обсуждении фильма Аксель участвовал крайне пассивно. Он намеренно говорил так мало, как мог, но не столько из-за того, что стеснялся своих почти нулевых знаний о кинематографе, сколько потому, что ему намного больше нравилось слушать Йенни. Он удивлялся тому, как много разнообразных деталей она подметила, как пересказывала ему сцены почти покадрово. Иногда, стоило ей заговорить о том или ином эпизоде, Аксель терялся, даже спрашивал себя, об одном и том же фильме они говорили или нет.

Притом рассказывала Йенни и о понравившихся или непонравившихся ей визуальных приемах, и о влиянии на творчество Долана других режиссеров, и о всевозможных интерпретациях цветов, символов, неслучайно брошенных фраз с такой детской простотой, с таким подкупающим простодушием, что невозможно было не слушать. И глаза у нее горели ярко-ярко, как две кометы, и голос дрожал от эмоций. Поразительным Акселю казалось это сочетание сильной, всеобъемлющей страсти и глубокого, смиренного уважения к кинематографу.

И все же часто Йенни, решив, что говорит слишком много, вдруг замолкала резко, глядела пристыженно в свой полупустой кулек с картошкой. Тогда Акселю приходилось либо выражать уже свое мнение, либо задавать вопросы, и только потом Йенни, выслушав его внимательно, робко начинала говорить вновь.

Аксель шел совсем рядом, почти касался своим плечом ее плеча и жадно ловил каждое слово. Он не хотел, чтобы она останавливалась. В тот вечер Аксель смотрел на нее и думал о том, как мечтает взглянуть на мир ее глазами, почувствовать его так, как чувствовала его Йенни. В тот вечер он верил – это почти удалось. Йенни хрустальным шепотом рассказывала ему об эмоциях, что заполняли ее, опустошали ее, когда она проживала разворачивающиеся перед пронзительным глазом камеры жизни: будь то судьба кулаков во времена коллективизации, монолог о потерянной в Невере любви, памяти и беспамятстве на Хиросиме или история о запутанных, жестоких детско-материнских отношениях.

Когда ребята вернулись в Истад, Аксель, прежде чем оставить Йенни одну на невысоких каменных ступенях ее дома, вдруг сказал, замерев вполоборота:

– Ты знаешь, я бы все отдал за то, чтобы у меня в жизни хоть к чему-то была такая же страсть, как та страсть, что у тебя есть к кино.

Йенни улыбнулась, опустив взгляд на свои холодные смирные руки, и голова ее качнулась пару раз из стороны в сторону.

– А как же рисование?

– Нет, это другое, – ответил Аксель со вздохом. – Даже близко не то. Я этим не живу и не болею.

– То, что ты не задалбываешь всех разговорами о рисовании, еще не значит, что это не то же самое, – усмехнулась Йенни. Она неуверенно подняла глаза на Акселя – хотела увидеть его реакцию на свои слова.

– Нет, я просто… знаю, что это другое. – Аксель не улыбался, говорил с предельной серьезностью: – Я уверен, что когда-нибудь приду на твои фильмы в кино или, может, мне выпадет шанс увидеть хотя бы один из них на фестивале где-нибудь в Каннах или в Венеции. И я готов поспорить, что после финальных титров в зале еще минут пять или десять будет царить тишина, прежде чем все начнут хлопать. Ну знаешь, зрители будут в таком восторге, что не сразу оклемаются и не сразу поймут, что ты вообще с ними сделала.

На улицу опустилось молчание. Было слышно только, как перешептываются между собой кустарники, как гудят фонари.

– Спасибо. – Йенни поджала губы, свела брови вместе и, приподнявшись на носочках, обняла Акселя. Он бережно опустил руки ей на талию и уперся подбородком в ее плечо, обтянутое влажной от недавно моросившего дождя курткой. – Мне… я подобное, наверное, даже от Луи не слышала. Правда, спасибо.

– Да не за что, – отозвался Аксель, выпуская Йенни из объятий. Он широко улыбнулся: – Обещаю, что в Каннах буду рукоплескать тебе громче всех.

* * *

Первые недели мая ворвались в Истад вереницей теплых солнечных дней. Деревья стояли в цвету, украшая улицы изумрудной зеленью листвы и свежестью распустившихся бутонов. В воздухе звенело предчувствие лета.

Йенни с Акселем теперь проводили больше времени вместе, чем когда-либо: помимо постоянного общения в школе, они часто созванивались вечерами по «Фейстайм» под каким-нибудь тривиальным предлогом, а потом банальная болтовня перерастала в оживленную многочасовую беседу. А днем, в свободное от уроков время, кто-нибудь из них обязательно решал, что они не успевают по проекту и предлагал встретиться в кофейне в центре города или в библиотеке. Конечно, и тогда общение в итоге сводилось к бурному обсуждению чего угодно, но никак не маркетинговой стратегии для продвижения новой продукции Coop’a.

В один из таких майских дней Аксель сразу после обеда отправился к Йенни домой. Он шел, отстраненно разглядывая вывески кафе и магазинов, пестреющие клумбы, по-летнему разодетых людей.

Когда пронзительная трель дверного звонка оборвалась, Аксель сделал крохотный шаг назад, спрятал в карманах руки. Дверь открылась сразу же. На пороге стояла Йенни. Она, казалось, только проснулась. Ее лицо припухло, угольные вихри волос торчали в разные стороны.

– Привет. Я не помешал?

– Привет! – Йенни подалась вперед и обвила шею Акселя руками. Он провел теплыми ладонями по ее белоснежным, покрытым гусиной кожей плечам, крепко обнимая в ответ. – Я тут неожиданно заснула. Думала, вздремну минут на тридцать, а проспала полтора часа.

Йенни отстранилась и стыдливо оттянула подол выцветшей, некогда небесно-голубой майки, которая едва прикрывала короткие пижамные шорты Hello Kitty.

– Да и я прийти должен был чуть попозже, – сказал Аксель, отведя смущенный взгляд от лица Йенни. – Просто у меня новое расписание на работе, я сегодня смог пораньше освободиться.

– Так это ж здо́рово! Проходи.

Йенни отошла в сторону, пропуская гостя в дом. Аксель встал посреди прихожей, бегло оглядел знакомую комнату – светлые стены, обклеенные тканевыми обоями, воздушные кремовые шторы, ниспадающие с декоративных карнизов. С белоснежного потолка свисала люстра с плафонами из хрусталя. Львиную долю пространства прихожей занимал громоздкий дубовый шкаф для верхней одежды. А арку, ведущую в коридор, с обеих сторон украшали пилястры цвета слоновой кости.

– Прежде чем мы начнем свое приобщение к «увлекательнейшему» миру маркетинга, скажи, ты голоден? Конечно, на кулинарный шедевр от меня не рассчитывай. – Она улыбнулась, разводя руками. – Но я могу взять нам наверх «Орео», лакричные конфеты и немного фруктовых чипсов. Хочешь?

– Нет, все нормально. Я уже обедал.

Йенни пожала плечами:

– Как хочешь. Скажи, если проголодаешься.

Ребята прошли вверх по лестнице. Распахнув дверь в спальню, Йенни торжественно изрекла:

– Добро пожаловать в мою обитель. Чувствуй себя как дома.

Аксель кивнул, чуть замешкавшись у двери, прошел в комнату. В нос ударило дурманящее сочетание ароматов смородины, ванили и корицы, исходившее от горящих свечей. Также в комнате слабо пахло цветами. Аксель принялся молча осматриваться, так как интерьер претерпел много изменений за последние полгода, что он здесь не был.

Лавандовые стены едва проглядывали за репродукциями картин, постерами рок-групп и малоизвестных инди-исполнителей. Под потолком Йенни протянула гирлянды, к которым с помощью деревянных прищепок прикрепила бесчисленное множество фотографий. Практически все они были черно-белыми.

Единственное, огромный плакат с Куртом Кобейном, как и прежде, висел над изголовьем кровати, заваленной подушками и книгами в разноцветных переплетах. На белом туалетном столике Аксель заметил прозрачную вазу, в которой красовалось несколько веток бледно-голубой гортензии. Крупные лепестки с лиловыми прожилками дышали свежестью и трогательной красотой весны. Два таких же букета украшали письменный стол с прикроватной тумбой.

Особый интерес у Акселя вызывали развешанные по комнате фото, которых не было во время его последнего визита. Он сделал пару осторожных шагов и остановился у первого ряда с фотографиями. Чего только не было запечатлено на этих снимках: начиная от фотопортретов и случайных кадров с незнакомцами, заканчивая скверами, утопающими в цветах, узкими улочками и архитектурными сооружениями. Готические соборы выглядели особенно впечатляюще – они поражали зрителя своим мрачным величием.

– А почему ты не делаешь цветных снимков? – спросил Аксель, поближе разглядывая фото незнакомки, которая шагала босиком по лужам, неся в руках пару балеток и сумку-мешочек.

– Знаешь, один классный канадский фотограф как-то сказал, что когда ты фотографируешь людей на цветную пленку, ты фотографируешь их одежду. Но когда ты фотографируешь людей на черно-белую пленку, ты фотографируешь их души. Ну или что-то в этом роде. Звучит, конечно, малость пафосно, но я с ним все же согласна. Да и вообще, мне просто безумно нравится настроение, которое задают черно-белые фотографии. Даже когда на них нет людей.

Йенни улыбнулась и подошла к Акселю, встала с ним плечом к плечу.

– Фото, которое ты сейчас разглядываешь, я сделала позапрошлым летом. Когда мы с Луи были в Париже, одна датская блогерша написала мне и попросила, чтобы я пофотографировала ее. Я, конечно, согласилась, и на одну из фотосессий мы поехали в Динан, очень милый городок на реке Ранс. Только прогноз погоды ни она, ни я посмотреть не удосужились. И вот, только мы сделали несколько снимков, как начался дождь. Почти что ливень! Это, конечно, не помешало нам сделать кучу классных фотографий. Я бы сказала, что наоборот помогло.

– Но больше всего у тебя, как я вижу, фотографий Луи. Он чуть ли не на каждом третьем снимке, – заметил Аксель.

– Ага. Он очень фотогеничен, хоть и не признает этого. – Йенни бережно притронулась к снимку, на котором Луи смеялся над чем-то, прикрыв глаза. Она расплылась в улыбке. – Мы столько времени проводим вместе, и мне всегда хочется его фотографировать. Точнее, хотелось, когда мы проводили…

– Ты очень талантливая. Причем во всем, что делаешь. Я… реально восхищен.

Йенни смущенно рассмеялась, опустив взгляд на свои сцепленные в замок руки:

– Ты мне льстишь. Такие фотографии может сделать любой, кто умеет пользоваться фотоаппаратом. Ну и кто знает хоть что-то о композиции и об обработке фото.

– А вот и нет! Я бы точно так не смог, – возразил Аксель. Затем добавил чуть мягче: – Йенни, можно кое-что спросить?

Йенни кивнула, с крайне заинтересованным видом рассматривая мохнатый ковер под своими ступнями.

– Почему ты всегда отводишь взгляд во время разговора? Я говорю что-то не то? Потому что если я несу…

– Нет, ты чего! Ты здесь ни при чем! – воскликнула Йенни. – У меня проблемы с тем, чтобы смотреть кому-то в глаза. Не знаю, с чем это связано…

Аксель понимающе кивнул, приподнимая за подбородок ее лицо так, чтобы встретиться с ней взглядом. Йенни легко коснулась холодными пальцами его запястья, замерла – не смела больше ни дышать, ни шевелиться.

– С этим нужно что-то делать, – прошептал Аксель. – У тебя нет морального права прятать от людей такие глаза.

Йенни растерянно улыбнулась, уже было отвела взор в сторону, но Аксель все еще держал пальцами ее подбородок. Он глядел на Йенни задумчиво, и сердце в груди у него резко, больно вздрогнуло, а после как будто бы затаилось, замерло.

Его пугало то, что за последний месяц он слишком привык к этому чувству. Слишком привык к Йенни – к ее звонкому смеху, ее холодным оголенным рукам, улыбке. Слишком привык к мысли, что теперь был хоть один человек, рядом с которым он забывал о том, что у него не осталось дома. Лишь груда кирпичей, деревянные балки, стекла, куча мебели с утварью… И одна сломленная женщина. Полупрозрачные опилки матери.

– Так, ладно, нас ждет проект, – порывисто произнесла Йенни, отстраняясь от Акселя. Ее щеки ярко горели, и она плотно прижала к ним ладони.

Подавив вздох разочарования, Аксель лениво потянулся:

– Знаешь, я сегодня не в настроении париться с проектом.

– Ах вот оно что! И с какой целью ты тогда пришел?

Йенни опустилась на постель, подобрала под себя ноги. Напускная серьезность, с которой она смотрела на Акселя, вызвала у того лишь насмешливую улыбку.

Он присел рядом.

– Вообще-то я пришел к тебе с предложением, от которого ты не сможешь отказаться. Точнее, отказы попросту не принимаются.

– Вот это интрига!

– Короче, в среду в Сигтуне открывается музыкальный фестиваль, и мы с друзьями решили туда съездить на три дня – с пятницы по воскресенье. Но у одного чувака в последний момент появились дела, и он сказал, что не поедет. И теперь у нас есть один лишний билет… Так вот, ты не хочешь поехать вместо того парня? И я просто по-дружески напоминаю, что я в такой ситуации тебя вообще-то выручил.

– Во-первых, ты мог не плестись через полгорода, чтобы спросить это у меня. Можно было просто написать мне, знаешь?

Аксель усмехнулся:

– Андерссон, ты просто Капитан Очевидность. Я бы именно так и поступил, но практика показывает, что вживую я намного убедительнее.

– Ну да-да, разумеется. Я бы посмотрела, какая такая практика это показывает, – с издевкой произнесла Йенни, растягивая слова. – Так вот, во-вторых… конечно, я очень хочу поехать! Тебе даже не нужно было что-то еще добавлять. Я ведь ни на одном музыкальном фестивале не была.

– Серьезно?

– Ага. Ни. Разу. В. Жизни, – ответила Йенни, выдерживая длинные паузы между словами. – Только надо бы еще Луи спросить. Может, он тоже захочет? А знаешь, я прям сейчас же ему напишу! – оживленно проговорила она. Йенни стала с воодушевлением напевать под нос какую-то песню, проворно набирая сообщение.

Аксель хмыкнул и поднялся на ноги. Пока Йенни печатала текст, он расхаживал по комнате, с интересом вглядывался в картины.

– Все, написала. Он, наверное, тусит с друзьями Ребекки сейчас, поэтому остается только ждать, – развела руками Йенни. – Итак, чем займемся, раз к проекту душа сегодня не лежит?

– Расскажи мне про эту картину. – Аксель кивнул в сторону небольшого полотна, висевшего между «Клитией» Лейтона и «Спящим Купидоном» Караваджо.

Он не мог отвести взгляда от картины – такой глубокой, завораживающей скорбью она полнилась, таким непростительным предательством было бы отвернуться от запечатленного на холсте горя.

– Да, конечно. – Йенни встала с постели и подошла к Акселю. – Это «Смерть Гиацинта» Яна Коссирса, которая вообще-то является финальной версией «Смерти Гиацинта» Рубенса. Видишь этого жутко похожего на тебя златовласого парня в красном? Это Аполлон.

Аксель смущенно усмехнулся.

– Бог склонился в ужасе над своим возлюбленным – прекрасным спартанским принцем Гиацинтом. Видишь, он истекает кровью, он побледнел, замер в ожидании смерти. И Аполлон как бы ни старался, не может его спасти. И самое трагичное здесь даже не то, что Гиацинт погибает у Аполлона на руках, а то, что фактически Аполлон сам же его и убил.

– Но почему? – в недоумении воскликнул Аксель, слегка нахмурив брови.

– Как-то раз Аполлон с Гиацинтом решили заняться метанием дисков. Аполлон со всей божественной силой метнул диск, который потом очень нескоро вернулся, упал наземь. Гиацинт сразу же кинулся подобрать диск, но тот отскочил ему в голову. Принц скончался на месте. А Аполлон… он ничего не смог сделать, чтобы спасти Гиацинта. Он признает свою вину, причитает о том, что хотел бы умереть вместе с Гиацинтом или отдать жизнь за него. Но Аполлон не может этого сделать, он ведь бог, он бессмертен. И в этой ситуации его бессмертие – самое настоящее проклятие. Ну и чтобы сохранить вечную память о Гиацинте, Аполлон превратил кровь его в прекрасные душистые цветы, на лепестках которых начертаны стоны Аполлона. На картине даже видно, как кровь в лепестки превращается. – Йенни вздохнула и провела рукой по репродукции. – Очень люблю этот миф, хотя он и грустный. И картина прекрасная.

– Не представляю, как можно жить, зная, что собственными руками убил того, кого так сильно любишь, – прошептал Аксель, разглядывая фигуру сраженного горем Аполлона. – А Аполлон его, наверное, очень любил. Еще и так по-особенному сильно, наверное, как только боги умеют любить. Думаю, смертного человека разорвало бы на кусочки от боли и чувства вины. Я бы точно не смог с этим жить.

– Я тоже. Но иногда любимых убивают…

И в ту минуту, сама того не зная, она говорила уже не только о печальной истории любви между смертным юношей и сребролуким богом Солнца…

Kapitel 7

В пятницу, в половине двенадцатого, Йенни сидела на полу в прихожей в ожидании Акселя. Она крутила фенечки на запястье, звенела серебряными брелочками на браслете. Иногда отвлекалась на телефон – листала «снапы» однокурсников, просматривала прошлогодние фото с Луи. В душе у нее затаилась тоска.

На фестиваль Луи ехать отказался, так как выходные они с Ребеккой собирались провести в загородном доме семейства Бернар. Да и билет, по его словам, достать за день до открытия было нереально. Отказ Луи не удивил и не расстроил. Йенни ожидала, что у него уже имелись какие-то планы, связанные с Ребеккой. Тем не менее она наделась, что следующие выходные они с Луи наконец проведут вместе.

Когда Йенни услышала настойчивый стук в дверь, то сразу же поспешила открыть. На пороге стоял Аксель и бодро улыбался.

– Привет. Ты уже готова? – спросил он, обнявшись с Йенни.

– Да, уже давно. Ты, кстати, потрясающе выглядишь.

Он хмыкнул, пожимая плечами:

– Спасибо… Ты тоже. Это, – Аксель кивнул на рюкзак в руках у Йенни, – все, что ты берешь с собой?

– Ага, все. Можешь постоять тут минутку, я с мамой попрощаюсь?

Аксель кивнул, привалившись плечом к стене.

Йенни прошла в коридор и прислонилась к двери ладонями так, что только голова показалась в проеме. Затем сказала негромко:

– Мам, я поехала.

Исабель сидела за столом, писала что-то размашисто и нервно на белом листе бумаги. Черные очки в прямоугольной оправе сползли вниз, из тугого пучка на затылке выбилось несколько светлых прядей. Поставив точку, Исабель подняла глаза на Йенни и улыбнулась:

– Хорошо, только напиши мне, когда приедете туда, ладно? И когда будешь собираться домой, тоже.

– Да, конечно.

– И, пожалуйста, будь осторожна. Держи кошелек и карточку в защищенном месте. И не напивайся сильно, хорошо?

– Разумеется, – протянула Йенни. – Если ты забыла, я вообще-то не пью.

Исабель цокнула языком, закатив глаза:

– Я очень хочу в это верить. И держись поближе к друзьям, чтобы было к кому подойти, если вдруг кто-то начнет приставать.

– Да кому я нужна, – отмахнулась Йенни. – Ладно, мам, пока. Не скучайте тут.

Она уже оттолкнулась руками от двери, собираясь идти в сторону выхода, но вдруг что-то в ней переменилось, и Йенни в несколько шагов подбежала к маме, чтобы коротко поцеловать ее в щеку.

Исабель улыбнулась, нежно прижалась своей щекой к щеке Йенни:

– Иди уже. Не заставляй друзей ждать.

Йенни отстранилась от матери и выбежала в прихожую. На улицу она вышла вслед за Акселем. У самого входа их ожидал темно-синий «Мини Купер».

– Мы поедем в этой машине. – Аксель указал на автомобиль и ускорил немного шаг.

Йенни взволнованно вздохнула, открывая заднюю дверцу. Аксель обошел «Мини Купер» сзади и сел с другой стороны. В салоне кроме них было еще три человека, но Йенни знала одного лишь Оскара, который вежливо улыбнулся ей в зеркало заднего вида, когда машина тронулась.

– Привет, я Роми! Приятно познакомиться, – прощебетала незнакомка.

– Меня Йенни зовут. Мне тоже очень приятно познакомиться.

Йенни в первую очередь обратила внимание на глаза Роми – серые, точно октябрьское небо, большие, как будто бы чуть навыкате и безоговорочно добрые. Волосы цвета густого сигаретного дыма, обрезанные под каре, вкупе с бледной кожей делали ее похожей на персонажа из фэнтези-книжки или компьютерной игры. Кольцо в губе Роми, инкрустированное крохотными драгоценными камнями, озорно поблескивало на солнце.

Затем Йенни познакомилась с парнем, который сидел за рулем автомобиля. Его звали Йорген, и он был самым страшим из всей компании. Йенни не смогла разглядеть лица нового знакомого. Единственное, что она заметила, – аляповатое полотно из татуировок, спускающихся от шеи к запястьям.

Спустя десять минут машина остановилась, и дверь со стороны Акселя распахнула Аура.

– Hola, ребята! – поздоровалась она, усаживаясь Акселю на колени. – Нас ждет лучший уикенд за этот месяц!

– А это нормально, что мы вшестером влезли в пятиместную машину? Нас не оштрафуют? – спросила Роми, когда автомобиль плавно сдвинулся с места. Легкий испуг читался на ее добром круглом лице.

– Если заметят, то оштрафуют, – бесцветно ответил Оскар.

– Лучше бы на поезде поехали.

– Роми, расслабься! Carpe diem[23], детка! – воскликнула Аура, похлопав подругу по коленке. – Правда, Йенни?

Йенни неуверенно кивнула, пожимая плечами, на что Домингес лишь закатила глаза.

Первые полчаса пути проходило коллективное обсуждение выходных: кто-то делился своими весьма своеобразными ожиданиями от фестиваля, кто-то негодовал по поводу того, что им предстоит провести в дороге около семи часов, кто-то вслух подсчитывал, достаточное ли количество алкоголя они с собой взяли. А когда беседа себя изжила, то ребята разделились на группы по интересам. Йорген, Роми и Оскар пылко обсуждали мотоциклы и электронную музыку. Их голоса заглушали даже Оли Сайкса, чей душераздирающий крик раздавался из динамиков машины.

Аура говорила с Акселем. Она шутила, но шутки эти не понимал никто, кроме них двоих; шептала что-то ему на ухо, при этом активно жестикулируя, накручивала на пальцы его волосы или заплетала их в маленькие косички. Аксель смеялся невпопад, все время стараясь незаметно скосить взгляд в сторону Йенни. Иногда друзья переходили на родной язык Ауры, и тогда казалось, что говорить она начинала в два раза быстрее. Аксель таким образом практиковал свой и без того блестящий испанский.

В этой компании Йенни ощущала себя ребенком, которого усадили за один стол со взрослыми во время Рождественского ужина. Ее накрыло чувство одиночества, причем самого унылого и гнетущего – одиночества среди людей. Более того, среди людей, которые нравились, с кем хотелось говорить. Но она лишь молча слушала их голоса, глядела внимательно и нежно на веселые лица и не понимала, отчего ей было так грустно. Если Аксель и пытался вовлечь ее в разговор, то участие Йенни в беседе заканчивалось после четырех-пяти фраз. Поэтому она снова возвращалась к тому, чтобы наблюдать за происходящим со стороны. Йенни застенчиво и восхищенно глядела на Ауру, думая, сможет ли она когда-то так же свободно и раскрепощенно вести себя рядом с Акселем, сможет ли так же заплетать ему волосы, объясняя буднично «хочу, чтоб было, как у Брэда Питта в „Трое“», сможет ли когда-то не испытывать того необъяснимого мучительного трепета, что поднимался в ней каждый раз, когда они с Акселем виделись.

Спустя полтора часа бессмысленной болтовни друзья умолкли. Лишь Оскар с Йоргеном о чем-то шептались, снимая трансляции в «Инстаграм». Аура устало прикрыла глаза, уложив голову на плечо Акселя. Он осторожно гладил подругу по спине.

Затем Аксель устремил взгляд на Йенни. Та сидела уже в наушниках, задумчиво смотрела на живописные пейзажи девственной шведской природы, что проносились мимо. В это время месяца расцветал рапс. Безбрежные золотистые океаны рапсовых полей простирались на сотни километров, и лишь изредка можно было увидеть островки красных деревянных домиков, вкрапления малахитовой травы.

Почувствовав на себе взгляд Акселя, Йенни обернулась. Ее пальцы потянулись к шее, несильно дернули белый провод, и один наушник легонько выпал.

– Все в порядке? – прошептал Аксель. – Ты как будто бы какая-то грустная сегодня.

– Да, все в полном порядке. – Йении улыбнулась, и чуть помедлив, добавила: – Обворожительные, кстати, получились косички. Можно было и не распускать.

* * *

Дурманящий мир бравурной музыки, изобилующий литрами алкоголя и всеми видами запрещенных веществ, предстал перед друзьями в своем ослепительном великолепии, когда стрелка часов подползала к отметке восьми часов вечера. Из-за оглушающих битов сердце стучало учащенно и земля под ногами дрожала, словно загнанный в угол зверь.

Первым делом ребята прошли контроль, получили там заветные браслеты ядовито-желтого цвета с напечатанным на них названием фестиваля. Затем установили палатки, едва найдя свободный лоскуток земли в брезентовым море палаточного лагеря, поражающем воображение разнообразием красок. Спустя час они уже направлялась к площадкам, где ни на минуту не затихала музыка, – не успевала одна группа уйти, начинала выступать другая.

Подобраться поближе к сцене не получилось. Толпа, словно река, вышедшая из берегов, заполняла собой каждый метр, облепив все пространство вплоть до подхода к другой площадке. Люди танцевали, перекрикивались. Кто-то потягивал алкогольные напитки из трубочки, кто-то крепко и долго курил. Поначалу Йенни стало дурно от стойкого терпко-сладкого запаха марихуаны, что больно раздирал легкие. Вскоре вокруг нее уже образовалось седое непроглядное облако тошнотворного удушливого дыма.

Йенни держалась рядом с Акселем, не отходила от него дальше чем на несколько шагов. Когда они всей компанией наконец определились с местом, откуда им удобнее было наблюдать за представлением, Аксель наклонился к уху Йенни и сказал громко, стараясь перекричать толпу:

– Сейчас будут выступать The brain fever. Они очень крутые!

От его теплого дыхания на своей коже Йенни вздрогнула, улыбнулась едва заметно. Поднявшись на носочки, чтобы Акселю было лучше слышно, она крикнула:

– Кто это вообще такие? Откуда они?

Вопрос растворился в буйстве звуков неподражаемого вокала, гитары и сочного ламенто виолончели. Йенни одобрительно закивала головой, краем глаза заметив, как Аксель довольно ухмыляется.

Толпа оживилась: то там, то здесь слышны были смех и радостные вопли фанатов, в воздух взлетели тысячи рук. Йенни охватило пронзительное восторженное чувство родства с каждым незнакомцем, что стоял под тем вечерним небом, впитывая в себя музыку, льющуюся со всех сторон. Такие же подростки пели, обнимались, чисто и искренне смеялись, раскачиваясь из стороны в сторону, словно юные деревца, объятые порывами ветра. Она оглядывалась на веселых беззаботных людей, из которых состояла многотысячная толпа, и у нее захватывало дыхание от осознания того, что она часть чего-то большого и значимого. Что никто из них не одинок.

Конечно, Йенни понимала: это красивая иллюзия, притягательный мираж, который хочется считать правдой. Впрочем, как и все то, что делает нас счастливыми. Но она не могла, не хотела думать об этом под тем влажным гуашевым небом, под ласковым сияющим взором показавшейся в вышине Венеры. Мысли об одиночестве казались Йенни абстрактными и маловажными в тот момент – словно она совсем забыла, что вообще это слово значит. Атмосфера праздника, пробирающая до дрожи энергетика, ощущение единения и всепоглощающей любви просачивались в самое сердце, а затем согревающим потоком растекались по телу. Зачарованная улыбка не сходила с лица Йенни.

Переведя взгляд на огромный экран, куда транслировалось все происходившее на сцене, она с любопытством рассматривала солиста, который пел, закрыв глаза и крепко сжав микрофон в руке. Его длинные медно-рыжие волосы были заплетены в дреды, по коже рассыпались сотни веснушек. Полное лицо и крепкая шея сверкали бисеринками пота. Стоя на залитой светом прожекторов сцене, он казался счастливейшим из людей.

Если выступление этой группы друзья Акселя еще дослушали до конца, полностью сосредоточенные на музыке, то дальше началась банальная попойка. Они бродили от одной сцены к другой, не стремясь ни влиться в толпу, ни подобраться близко к музыкантам. Друзья становились в самом хвосте, распивали алкоголь как привезенный с собой, так и тот, что Йорген с Роми приобрели на фестивале.

Йенни наблюдала за происходящим, обеспокоенно считая, сколько пустых банок пива осталось, сколько косяков ребята выкурят на четверых. Также, пока на камере не закончилась зарядка, она фотографировала все происходящее и с улыбкой затем пересматривала получившиеся фото, спрятавшись подальше от толпы. Аксель в веселье почти не участвовал – вдруг притих, погрустнел. Он отходил куда-то, возвращался спустя полчаса и, усевшись на влажную землю неподалеку от Йенни, наблюдал за тем, как друзья уже плескались в волнах «химической» эйфории, как стремительно неслись навстречу беззаботному веселью.

Вскоре шумная попса сменилась на трогательное, мелодичное сплетение звуков, и парочки в толпе затанцевали, аккуратно покачиваясь в такт композиции. Аура резвым и легким движением подняла Акселя с земли, не спрашивая согласия, обвила его шею руками, улыбаясь. Он неуверенно, как будто бы в легкой растерянности, приобнял ее за талию. В нескольких шагах от Акселя с Аурой танцевали Роми и Йорген. Роми безвольно повисла на друге, точно тряпичная кукла. Она втолковывала ему что-то горячим шепотом и непрестанно хихикала. Йорген качал головой.

Йенни с добродушной усмешкой глядела на танцующих. Руки ее покоились на камере, пальцы белели на фоне черного пластика.

– Кажется, без пары тут остались только ты да я, – раздался у нее над ухом чей-то голос.

От неожиданности Йенни вздрогнула, но, скосив взгляд в сторону, обнаружила Оскара. Он сидел по левую сторону от нее и дружелюбно улыбался. На его лице, что красотой не уступало ни одному из бюстов Антиноя[24], танцевали синие, сиреневые и желтые огни. В глазах цвета незабудок плясали искорки пьяного веселья.

– Да уж. Тебе ли жаловаться на отсутствие пары? – ответила Йенни, даже не глядя в сторону Оскара.

Он хмыкнул:

– Не хочешь… тоже потанцевать?

– Если честно, не очень. Извини, пожалуйста.

Оскар поджал губы и кивнул, сложив руки замком.

Меж тем Аура теснее прижалась к Акселю, запустила пальцы в его волосы. Она громко смеялась, рассказывала что-то с увлечением. Йенни не слышала, о чем они говорили, но все равно улыбалась, глядя на красивое румяное лицо Ауры, полное восторженного, пьяного счастья.

– Они так здорово смотрятся рядом, – сказала Йенни. Она вздохнула коротко и шумно. – Осталась бы у меня зарядка, сделала бы кучу их фоток.

– У них сегодня третья годовщина была бы. Аура вчера заметила, что у них уже традиция этот день как-то по-особенному проводить и типа отмечать то, что они не вместе.

Йенни усмехнулась, покачивая головой из стороны в сторону.

– Это в стиле Ауры. Она из всего может сделать праздник.

– Ага. Она даже как-то придумала обоснование тому, что мы должны напиться в день, когда дружно завалили экзамен.

Оба снова замолкли, и молчание это было неловким, выматывающим. Йенни чувствовала острую нужду в том, чтобы заполнить паузу.

– Слушай, а кто должен был ехать сюда вместо меня? Он из нашей школы? Может, мне хоть стоит деньги этому человеку вернуть, если я его знаю?

На губах Оскара заиграла шаловливая ухмылка:

– С чего ты взяла, что поехала вместо кого-то? Мы собирались ехать впятером, а тут нас должна была встретить Астрид. Скоро, кстати, она приедет. А насчет билета для тебя Аксель начал хлопотать недели за две до фестиваля. А что, он сказал, будто ты поехала вместо друга?

Йенни кивнула, задумчиво разглядывая лица незнакомцев в толпе.

– Значит, теперь он меня убьет…. Хотя ты ведь не скажешь ему, что я тебе все рассказал, правда? Ну пожалуйста!

Оскар опустил ладони на плечи Йенни и выпятил нижнюю губу, сведя брови вместе.

– Так уж и быть, не переживай, – рассмеялась она. – Скажу, что сама догадалась.

* * *

В половине третьего ночи парни и девушки разошлись по отдельным палаткам. Так как Роми ушла в уборную, в палатке пока разместились Аура, Йенни и Астрид. С последней Йенни была знакома чуть более двух часов, но уже приметила в ней кучу деталей, которыми бы хотела наградить одну из своих героинь. Жирно подведенными глазами, волосами с цветными прядями и черным платьем Астрид напоминала Йенни эмо-принцессу из музыкальных клипов начала двухтысячных.

– Знаете, это забавно, что на каждую нашу с Акселем годовщину мне нужно обязательно столько бухать, – заявила Аура, обессиленно плюхнувшись на белоснежное одеяло. – Мне кажется, я завтра сдохну. Ой, точнее, уже сегодня.

– Погоди, что ты сейчас сказала? – округлила глаза Астрид. Она откинула волосы с лица и поудобнее улеглась на бок, подложив руку под голову. – Годовщина? Вы типа вместе? Почему я вечно все пропускаю?

– Не-е-ет, ты чего. Расстались мы до первой годовщины. Еще в начале девятого класса. Просто так получается, вот уже три года что-то такое происходит в этот день, и мы с ним шутим, будто отмечаем таким образом то, что мы не вместе. Знаешь, типа как те физики, которые каждый год бухали в день, когда выдавали Нобелевки. Они типа отмечали то, что снова Нобелевку не получили.

– Это не имеет никакого смысла, но ладно. Я уже ничему не удивляюсь, – рассмеялась Астрид. – А в прошлом году что было? Почему я ничего такого не помню?

– В прошлом году… – Аура закусила губу, нахмурилась. – Ничего грандиозного, на самом деле. Мы всей нашей компашкой поехали на выступление одного рэпера из Гамбурга в клуб и напились там. Тебя не было тогда с нами. Ты ж к соревнованиям готовилась.

– А, точно, – обронила Астрид и недовольно сморщилась.

– И это было то время, когда… когда у Акселя папа сильно болел… и он проводил все время с ним. Никто из нас не знал вообще-то про болезнь его отца. То есть… мы заметили, что Аксель больше с нами не тусуется за пределами школы, но решили, будто он просто взялся за учебу, как и все нормальные люди, кто хочет хорошие оценки получать. А потом мама сказала про больного папу. Она ж медсестра и все как бы знает. Ну и мама же попросила его как-то ненавязчиво поддерживать и отвлекать. Я вот подумала и пригласила его поехать с нами на концерт. Мы готовились к тесту по математике тогда у него дома, и он сначала отнекивался и придумывал отговорки. А потом… в комнату вошел его папа. Девочки, он такой был худой и земельно-серый. Как будто другой совсем человек. И Арвид сказал Акселю, чтобы он ехал и веселился. Сказал, что ему не будет больше шестнадцать. В общем, еле уговорили. Это была своего рода победа. И он так напился тогда. Я никогда не видела, чтобы Аксель столько пил.

– И к концу этого замечательного мероприятия вы переспали, да?

– Нет, какой там! Тебе лишь бы переспали, – фыркнула Аура. – Мы кутили до самого утра. Я вообще не помню, что было ночью. Только помню, что в шесть я и Аксель завалились в какую-то турецкую забегаловку, купили супероверпрайснутый и не особо вкусный донер, и я стала жаловаться ему на то, что все мои бывшие, кроме него разумеется, мудаки. Не знаю, слушал ли он меня. Наверное, нет. Я бы тоже себя не слушала, – усмехнулась она. – А потом он попросился переночевать у меня – не хотел в таком виде появляться дома.

– То есть ты хочешь сказать, он спал в твоем доме, и он просто… спал? – не могла угомониться Астрид.

– А что? Так сложно поверить?

– Ну… Знаешь ли.

– Вообще… это было ни черта не весело. – Аура вздохнула. Вздохнула так, как вздыхают люди, когда говорят о чем-то, что их давно тяготит. – Я проснулась раньше него. Он такой osito[25], когда спит… я даже тогда немного пожалела о том, что мы не встречаемся. Но суть не в этом. Я пошла в душ, а когда вернулась в свою комнату, он уже проснулся. Сидел на моей кровати, закрыв лицо руками, и плакал. Ну, мне так показалось, по крайней мере. И я представляю, что он ощутил, проснувшись. У меня часто такое бывает после того, как напьюсь. Завтра, наверное, проснусь с таким же мерзким чувством этой… хреновой уязвимости перед любыми эмоциями. Ой, то есть сегодня уже. Но я снова говорю что-то не то, – сонно пробормотала Аура и протерла глаза. – Так вот, он, кажется, плакал. И я сразу же прикрыла дверь и свалила в ванную. Я не знала, нужно ли мне подойти к нему или оставить его одного, пока он не возьмет себя в руки… Смелости подойти у меня не хватило. Я боюсь людей, которые плачут. Я боюсь, когда плачут такие люди, как он. У меня… у меня тогда совсем не остается надежды. И папа его умер через три недели после того дня. В общем, мы набухались, вроде бы повеселились, но вспоминать мне тот год всегда грустно.

– Это все жутко печально, конечно. Но я точно сейчас умру. Я так хочу е-е-есть! Просто безумно, – заныла Астрид, хватаясь за живот.

– Ты обкурилась, вот и хочешь есть. Кстати, у меня есть один косяк. Последний. Можем разделить, – вскинула брови Аура. – Йенни, ты не против, если мы закурим?

– Нет, все в порядке. Я пойду пока поищу Роми. Она, когда уходила, была очень бледная. И, кажется, нехорошо себя чувствовала. Я схожу в туалет и приведу ее, ладно? У меня какое-то странное предчувствие.

С этими словами Йенни вышла наружу, не дожидаясь ответа. Туалетные кабинки находились в нескольких минутах ходьбы от палатки.

Йенни быстро шагала по лагерю, надеясь, что никого не покалечит, передвигаясь в кромешной тьме. На сапфировом небе, подернутом серебрящейся дымкой, не видно было ни звезды. Лишь желтая круглолицая луна хмуро поглядывала из-за набегающих туч.

Вскоре до Йенни стали доноситься странные бессвязные звуки. Она ускорила шаг, но в одно мгновение резко остановилась, словно ноги ее припечатали сургучом к земле. Йенни закрыла рот руками, глядя на мечущегося в конвульсиях человека. Приблизившись на ватных ногах, она поняла, что это Роми. Глаза ее были закрыты, она извивалась так, словно сквозь ее кожу проводили ток. Грудь и шея были в рвоте, по синеющей коже струился пот. Йенни, словно под действием гипноза, упала на колени возле Роми, нависла над ее изможденным телом. Тошнота не давала Йенни дышать. Страх клубился в горле. И мысли в голове путались, тонули в ядовитом море паники.

Не помня себя от страха, Йенни вцепилась в телефон и набрала 112.

– Алло, здравст…

– Здравствуйте. Мне нужна помощь! То есть не мне, а моей знакомой, – залепетала она, удивляясь тому, как жалко звучит ее голос. – Тут девушка… Она извивается на земле, вся грудь у нее в рвоте… И это похоже на эпилептический припадок. Наверное. Я не знаю точно. Мы знакомы всего несколько часов. Я понятия не имею, что происходит. Помогите, пожалуйста!

– Назови адрес, пожалуйста, – мягко произнесла женщина на другом конце провода.

– Мы на музыкальном фестивале в Сигтуне.

– Постарайся назвать более точное расположение.

– Мы в палаточном лагере на территории фестиваля. Она… она потеряла сознание возле туалетных кабинок. Это недалеко от входа в палаточный лагерь. Мы в первом же секторе. Пожалуйста, умоляю, поторопитесь! Она вся синяя, – прошептала Йенни, едва сдерживая душившие ее слезы.

– Машина уже выезжает. Постарайся не паниковать, хорошо?

– А что мне делать до вашего приезда?

– Попытайся привести ее в сознание. Это важно. Проследи за тем, чтобы рвотные массы не забили дыхательные пути и чтобы язык не запал.

Не успела Йенни спросить, каким образом она должна это сделать, как в трубке раздались глухие безжизненные гудки.

Йенни осторожно перевернула Роми на бок, похлопала по щеке, но та по-прежнему не приходила в сознание. Едва подняв телефон с сырой земли, онемевшими от страха пальцами она набрала номер Акселя.

На звонок он ответил почти сразу:

– Алло? Йенни? Что-то случилось?

Сиплый спросонья голос Акселя звенел нотами беспокойства.

– Роми, – выдавила Йенни, из груди ее вырвался болезненный всхлип. – Она без сознания… Она бьется в конвульсиях. Пожалуйста, приходи быстрее. Мне страшно за нее!

– Где вы? – глухо спросил Аксель.

– У туалетных кабинок. Поторопись, я тебя умоляю! Ей очень плохо…

Йенни засунула телефон в карман и заботливо убрала с влажного лба Роми прилипшие светлые пряди, потом попыталась вернуть ее в сознание – вновь несильно похлопывала по щеке, трясла за мягкое плечо. Но все было безуспешно.

Аксель появился спустя пять минут. Он тяжело дышал, в его глазах застыл испуг, какого Йенни не видела в жизни. Откуда ей было знать, что в ее обезумевшем от ужаса взгляде, точно в зеркале, отражалась та же эмоция.

– Аксель, – выдохнула Йенни то ли с облегчением, то ли с беспокойством.

Аксель опустился на корточки, уставившись на Роми.

– Это выглядит как… как тогда. Как передоз. С Робби все было так же… – заключил он тихим шепотом.

Он опустошенно смотрел на синее, перепачканное рвотой лицо Роми, придерживая ладонью ее голову. Аксель вдруг рухнул на колени, застыл, цепляясь пальцами свободной руки за коротенькую траву. Его взгляд метался из стороны в сторону, грудь вздымалась частыми и резкими рывками.

Йенни сидела, прижав ладони к глазам, словно надеясь, что это всего лишь дурной сон, беспощадная игра разгоряченного воображения. Но реальность нагло стучалась в дверь тяжелым, исключительно редким вздохами Роми и влажными хлюпающими звуками, извергающимися из ее гортани.

Когда скорая помощь была на месте, ребята тоже решили ехать в больницу.

– Йорген скажет остальным завтра, что произошло. Они уже вырубились или не в состоянии даже стоять на ногах, – предупредил Аксель, забираясь в машину. Йенни запрыгнула следом, и парамедики захлопнули за ней двери – резко, почти молниеносно. Отвергаемое ею, но все же ощущаемое всеми в машине присутствие смерти имело особенность придавать человеческим движениям небывалую, животную резкость.

* * *

Догадки подтвердились – врачи сказали, что у Роми передозировка амфетамином, осложненная сильным алкогольным опьянением.

Когда Роми увезли в реанимацию, Аксель и Йенни остались стоять в приемной, в мертвой тишине. Опустошенные. Обессиленные. Морально подавленные. Аксель уселся на диванчик. Его движения казались безжизненными, словно он был не человеком – куклой на шарнирах. Йенни последовала за ним, едва передвигая ноги.

Спустя полчаса, проведенных в звенящем безмолвии, она сумела вернуть самообладание. Слезы больше не скатывались по щекам, руки почти не тряслись. Сознание прояснилось. Аксель все так же сидел, спрятав лицо в ладонях и уперев локти в колени.

– Хей, ты как? – позвала шепотом Йенни, дотронулась заботливо до его плеча.

Аксель повернул лицо в ее сторону, и она увидела его невыносимо печальные глаза.

– Прости меня. Я хотел, чтобы ты развеялась, отдохнула. Мне жаль, что ты видела… это.

Он снова отвернулся, и на острых скулах выступили желваки.

– Я же не идиотка, чтобы думать о том, хорошо ли я повеселилась, когда в соседней палате дорогого тебе человека вытаскивают с того света, – возмутилась Йенни.

– Это все… и моя вина тоже, – сказал он спустя некоторое время. – Я должен был присматривать за ней. Я должен был заметить, что творится неладное. Я ведь знаю ее лучше всех…

– Ты прикалываешься? Ты не можешь себя в этом винить! – воскликнула Йенни, разведя руки в стороны. – Ты такой же подросток, как и все мы. Ты нам не нянька, ты не должен ни за кем присматривать или брать ответственность за чужие ошибки! Ты не можешь винить себя. – Она сделала паузу, а затем тонким бессильным шепотом повторила: – Не можешь…

Недолго думая, Йенни опустилась на колени перед Акселем, чтобы видеть его лицо. Преодолев старую привычку, она взглянула в виноватые, омраченные печалью глаза.

– Аксель, – прошептала Йенни, с кроткой нежностью притронувшись ладонью к его щеке. Он едва заметно вздрогнул. – Ты сделал все, что от тебя зависело в этой ситуации. C Роми все будет в порядке. Не стоит так терзать себя, хорошо? Она обязательно выкарабкается. Вот увидишь.

Аксель устало смежил веки, накрыл ладонь Йенни своей, крепче прижимая ее к лицу. Прикосновение этих холодных рук дарило ему больше тепла и заботы, чем тысячи объятий и поцелуев с другими людьми.

Йенни не смела шевелиться. Она лишь смотрела, как трепещут длинные черные ресницы Акселя, наблюдала, как едва заметная складка прорисовывается на лбу, как приоткрываются потрескавшиеся губы. И сердце ее в те моменты отчаянно рвалось из груди.

– Можно мне тебя обнять? – спросил Аксель нерешительно. Его пальцы робко скользили по внутренней стороне запястья Йенни.

Йенни кивнула, и тогда Аксель поднял ее с пола, чтобы потом крепко прижать к себе. Он уткнулся носом ей в шею, зажмурился, жадно вдыхая пленяющую смесь из согревающего парфюма и яблочного запаха волос.

Йенни прикоснулась губами к плечу Акселя, вперила взгляд в стеклянные двери за его спиной. Кожа ее покрылась рябью крохотных мурашек, и в горле встал ком. Йенни чувствовала, как близки они были с Акселем в ту минуту, как нужны друг другу. Она буквально видела прочные мареновые нити, протянувшиеся между ними.

Йенни прикрыла глаза, думая о том, что никогда больше не желает выпускать Акселя из кольца своих рук, – эти объятия, усталые и отчаянные, создавали иллюзию того, что она еще могла его от чего-то защитить, спрятать от очередного удара судьбы.

* * *

Спустя два часа врачи сообщили, что состояние Роми стабилизировалось и ее жизни ничего не угрожает. Только теперь Йенни с Акселем заметили, в каком напряжении сидели все это время – за несколько часов ожидания Аксель раз десять выходил на улицу, успев выкурить половину пачки сигарет.

В начале шестого Йенни устроила голову у него на плече и прикрыла глаза, проваливаясь в беспокойную дрему. Каждые пятнадцать минут она просыпалась от холода и тревоги.

– Ты вся дрожишь, – прошептал Аксель, когда подруга в очередной раз распахнула глаза, сонно озираясь по сторонам.

Йенни потянулась, рассеянно кивнув. Аксель снял свою куртку и накинул ее на плечи Йенни.

– Спасибо. А ты сам не замерзнешь?

Йенни укуталась в черную кожанку Акселя и снова прилегла на его плечо.

– Все в порядке. Не переживай.

– Аксель, – просипела Йенни. – Когда врачи снимали с Роми куртку, я заметила, что у нее левое запястье покрыто шрамами от ожогов… сигаретных. Ты знаешь что-нибудь об этом? Может быть, это как-то связано с тем, что произошло?

– Не думаю. Это давно случилось. Ей лет пятнадцать было. Она жгла себя сигаретами из-за парня. – Йенни напряглась, почувствовав, что Аксель начинает нервничать. Ее пальцы невольно потянулись к его руке, и Йенни осторожно сжала его ладонь. В ответ на этот жест Аксель слабо улыбнулся. – Там долгая история, но, если коротко, этот мудак, в которого она была влюблена, здорово подорвал ей самооценку своими обзывательствами и тупыми шутками. Так как мы с ней тогда близко общались – не то что сейчас, – я первый заметил ее ожоги и взял с нее обещание, что она с этим покончит… ну и попытался хоть как-то ее поддержать и отвлечь от ненужных мыслей. Старался не оставлять ее одну надолго и все такое. По сути, пришлось буквально по крупицам собирать ее самооценку. И все из-за какого-то придурка, который сказал ей, что она толстая, представляешь? Я правда не понимаю, почему нам настолько проще начать себя ненавидеть и презирать, чем начать себя ценить или банально – уважать. Типа… это за каким-то хреном эволюцией продиктовано, или в чем причина того, что люди обречены столько страдать из-за совершенно иррациональной ненависти к самим себе же?

– Я бы тоже хотела знать ответ на этот вопрос, – прошептала Йенни.

Несколько минут она молчала, вдыхала едва уловимый запах табака, цитруса и мяты, которым пропиталась куртка Акселя, и раздумывала над тем, что он сейчас ей рассказал. Йенни не могла представить себе хохотушку Роми прислоняющей тлеющий кончик сигареты к своим бледным запястьям. Не могла представить, каково это – узнать, что твой друг, твой родной и близкий человек, добровольно подставляет тело под жгучие карминно-красные укусы сигарет. От мысли о шрамах на руках Луи или Акселя ей сделалось плохо – Йенни сжалась под курткой, впилась больно пальцами в плечи.

– Уже полседьмого. Ты проголодался? Я могу принести шоколадки из автомата.

– Я не голоден. К тому же не люблю сладкое.

– Ты говорил обратное, когда мы были в кондитерской, – недоверчиво произнесла Йенни, поглядывая на Акселя снизу вверх.

– То миндальное печенье скорее исключение. Если ты проголодалась, то можем поискать какую-нибудь закусочную. Или спросить у местных, где можно поесть. – Аксель взглянул на экран телефона и разочарованно выдохнул. – Правда, в это время все кафе еще закрыты.

– Мне хватит «Сникерса» из автомата, – ответила Йенни и поднялась с диванчика.

* * *

В девять больница стала наполняться голосами, в коридорах не утихали шаркающие шаги медсестер, металлический скрежет тележек с лекарствами. У Йенни было такое чувство, словно эту ночь они провели в вакууме, где жизнь не била ключом, где все замерло в вязком ужасе ожидания.

Вскоре к диванчику, где изнемогали от усталости и волнения Аксель с Йенни, подошла медсестра – симпатичная, пышнотелая женщина с тонкими губами, застывшими в вежливой улыбке. Она выглядела бодро, доброжелательно.

– Ребят, вы можете поговорить со своей подругой. Только недолго и по одному, хорошо? Скоро еще должны подъехать ее родители.

Женщина жестом пригласила Йенни и Акселя следовать за собой.

Пройдя по длинному узкому коридору, ребята остановились у палаты № 42. От скучного сочетания белоснежного и голубого цветов, в которые была выкрашена вся больница, и стойкого запаха медикаментов уже становилось дурно.

– Она в этой палате. Кто пойдет первым?

– Я, – коротко ответил Аксель и приоткрыл дверь, которая квадратным стеклянным окном взирала на молчаливую серость полупустого коридора.

Йенни стояла, оперевшись спиной о холодную стену. У нее невыносимо болела голова от недосыпа и слабость расползлась по всему телу. Те десять минут, что Аксель отсутствовал, показались Йенни целой вечностью.

– Теперь твоя очередь. Можешь идти, – негромко сказал он, выходя из палаты и прикрыв дверь.

Йенни вытерла ладони о джинсы и сделала несколько нерешительных шагов на пути к палате. Войдя внутрь, она увидела Роми – та слабо улыбалась ей, лежа на больничной койке.

– Привет, – проговорила Йенни, присаживаясь на стул. – Как ты чувствуешь себя?

Роми усмехнулась:

– Бывало и лучше, если честно. Теперь я к этой дряни не подойду… Одного раза мне хватило. И вообще, жизненное кредо «Попробовать в жизни все» больше мне не подходит. А если вдруг и стукнет что-то такое в голову, Аксель прикончит меня за это раньше, чем амфетамин. – Роми нахмурилась, виновато отвела взгляд к окну. – Он так перепугался. Думал, наверное, что все закончится, как тогда… как было с Робби.

– Да, он очень за тебя переживал. Мы оба… переживали. Но он еще и решил, будто это его вина.

– Бред какой-то! – закатила глаза Роми. – У него иногда обостряется синдром супермена… или как это зовут? Нужно с этим что-то делать, хотя он, кажется, неисправим.

– Да уж, – согласилась Йенни. – Я говорила с ним, но мне кажется, что все бессмысленно.

Они ненедолго умолкли, и тишину заполнило звонкое, пронзительное пение птиц за окном.

– Слушай, спасибо тебе, – произнесла вдруг Роми и накрыла ладонь Йенни – неподвижную и холодную – своей. – Аксель рассказал мне все… Спасибо.

Йенни уставилась сочувственно на обнаженные руки Роми, на круглые, выбеленные ободки ее шрамов. Резко и неприятно по запястьям пронеслась волна покалываний – словно твердая белизна ожогов заныла на ее собственных руках.

– Я ничего такого не сделала. Не надо благодарить меня за то, что я делаю очевидные вещи.

Роми крепче сжала ее руку и улыбнулась слабой, но искренней улыбкой.

– Ты – чудо! Теперь понимаю, откуда у Акселя к тебе такие… чувства.

Йенни удивленно вскинула брови и поджала губы. Щеки ее вновь порозовели.

– Какие такие чувства? Ты точно нормально себя чувствуешь?

– Господи! – воскликнула Роми. – Вы ж просто два слепых идиота. Даже я все уже раскусила, хотя наблюдала за вами только один вечер!

Kapitel 8

Следующие полторы недели Йенни виделась с Луи исключительно во время перемен и порой за ланчем. Даже священный для них «Вечер кино», который ребята устраивали каждую среду, он пропустил. Так получилось, что именно в этот день Ребекка решила познакомить Луи с родителями.

Луи неимоверно переживал из-за того, что мог обидеть Йенни, поэтому едва ли не каждое предложение, произнесенное им в ту среду, заканчивалось скомканными извинениями и стыдливо отведенными в сторону взглядами. Однако Йенни отнеслась ко всему с пониманием. Целый день она не снимала с лица живой добродушной улыбки, не переставала говорить о каких-нибудь малозначительных вещах, чтобы Луи не чувствовал себя виноватым.

Тем не менее, оставшись наедине с собой, Йенни не могла больше отрицать того, как сильно тосковала по нему и по тем дням, когда двенадцать часов в сутки они с Луи проводили вместе, ясно осознавая, что им никто больше не нужен. Тосковала по временам, когда ей не приходилось неделями ждать ответа на сообщения. Тосковала по семейным ужинам с Бернарами. Она бы никогда не призналась в этом Луи, но воспоминания, уже казавшиеся ей фрагментами чужой дружбы, нередко становились причиной тихих беспомощных слез, которыми сопровождались ее одинокие вечера.

Но оставалась в одиночестве Йенни нечасто – Аксель не только не отходил от нее в школе, но и использовал любую свободную минуту для того, чтобы встретиться после уроков.

Она всегда с искренней радостью встречала Акселя на пороге дома, без стеснения предлагала ему самые долгие, самые теплые объятия. Он осторожно обвивал руками ее талию, прижимался щекой к ее виску, и лицо его озарялось широкой улыбкой. Обычно часа два ребята добросовестно уделяли проекту, а потом до наступления темноты занимались чем-нибудь более увлекательным.

Они часто смотрели фильмы – Йенни вплотную занялась приобщением Акселя к миру авторского кино. Она показывала ему много классики, от Эйзенштейна до Дрейера, рассказывала, почему все эти режиссеры так важны для кинематографа, что ценного и новаторского было в их работах. Акселю нравилось слушать ее: она говорила немного пристыженно, словно сомневалась, что имела право первой показывать кому-то этот удивительный мир. И в тоне ее никогда нельзя было расслышать того налета мнимого интеллектуального превосходства, с каким люди в большинстве своем обсуждали любые авторские фильмы. Она говорила о кино так, как говорят о своей самой большой, самой сокровенной любви. А о любви, как известно, невозможно говорить высокомерно.

Иногда ребята просто слушали музыку часы напролет – включали свои любимые композиции так громко, что пол со стенами вибрировали, словно живые, и вскоре сами танцевали, дурачились, а их звучный смех смешивался с бешеными гитарными рифами.

Когда их дыхание окончательно сбивалось, они без чувств валились на постель, и их заливистый хохот еще долго не утихал – парил по комнате, бился о низкий потолок, вылетал из окна на тихую улицу, в теплую весну. Друзья могли пролежать так минут тридцать, глядя друг на друга веселыми, немного рассеянными взглядами. Аксель украдкой любовался тем, как часто вздымалась и опадала грудь Йенни, как маленькие капли пота искрились у нее на шее, как скатывались к выступающим ключицам; любовался тем, как ее щеки окрашивались в тон молодых лепестков камелии.

Йенни стала замечать, что с каждым днем сильнее привязывается к Акселю, что уже и не помнит, как жила раньше без него. Теперь все, что раньше они делали с Луи, она делала вместе с Акселем. Теперь они проводили вместе по двенадцать часов в сутки и ясно осознавали: им никто больше не был нужен.

* * *

В один из ясных майских дней Аксель с Йенни сидели в ее комнате, работая с видеоматериалами для проекта. Ветер, проникавший в спальню из настежь открытого окна, кокетливо играл с полупрозрачными занавесками, и они, подобно перьевым облакам, безропотно вздымались до самого потолка, извивались мягкими воздушными складками. Комната заполнялась густым запахом сирени и тонким ароматом гиацинтов, что просачивались с улицы в дом.

Солнечный свет осторожными мазками золотил лицо Йенни, янтарным отблеском путался в ее волосах. На фоне играла Shine on you crazy diamond группы Pink Floyd. Пока Йенни колдовала над видео для проекта, Аксель, положив голову ей на плечо, рисовал сцену, где безымянная супергероиня, прототипом которой стала Йенни, особенно хладнокровно расправляется с кучкой злодеев. Хотя вряд ли кто-нибудь сразу догадался бы, что на рисунке изображена именно она: героиня была выше, мускулистее и взрослее самой Йенни лет на десять.

Идеей сделать подругу прототипом одного из персонажей своего комикса Аксель загорелся не так давно, но работал над ней ревностно, с неугасающим энтузиазмом. А когда он предложил Йенни поучаствовать в работе над образом героини, та согласилась не раздумывая. Поскольку это занятие оказалось очень увлекательным, друзья могли часами продумывать внутренний конфликт героини, сочинять интересную предысторию, обсуждать, какими суперспособностями ее наделить и в какой костюм нарядить. Обычно эти разговоры случались в непринужденной обстановке в компании хорошего кофе и вкусной еды.

А придя домой, Аксель раскрывал альбом и нежно улыбался, рассматривая «супергеройскую» версию Йенни, что с вызовом глядела на него с листа бумаги. Он так увлекся этой затеей, что ее портреты вперемешку с эскизами персонажа были хаотично разбросаны по всей его комнате. Человек, случайно попавший в спальню Акселя, решил бы, что тот сошел с ума.

– Йенни, а почему Луи называет тебя Лилу? Может, и твою героиню так назовем?

Йенни вскинула бровь, удивленная вопросом. Губы ее дрогнули от легкой полуулыбки.

– Помнишь героиню Милы Йовович в «Пятом элементе»? Так вот, ее зовут Лилу. В детстве я ее обожала. Даже просила маму купить мне ярко-рыжий парик! – Йенни выпрямилась и повернулась лицом к Акселю, которому пришлось убрать голову с ее плеча. – И как-то так случилось, что родители Луи в шутку стали называть меня Лилу, а потом и Луи к ним присоединился. Только они уже забыли про это прозвище, а вот Луи до сих пор достает меня.

– Что ж, Лилу… – издевательски улыбаясь, произнес Аксель.

– О, нет! Если еще и ты будешь так меня называть, то я вас обоих поубиваю. И для героини это имя не подходит. Слишком уж… Лилу популярный персонаж.

– Ладно, я придумаю что-нибудь другое.

– Я уверена, что…

Вдруг до ребят донесся оглушающий стук двери, отчего Йенни умолкла на полуслове, вздрогнула. За этим громким звуком последовало неразборчивое бормотание, переходящее в язвительный разговор.

– Твою мать, – выругалась Йенни, резко захлопнув крышку ноутбука. На лице ее застыло выражение крайней усталости.

Йенни закатила глаза, порывисто поднявшись со стула, и замерла на мгновение, касаясь стола кончиками пальцев. Аксель растерянно оглянулся по сторонам. Но спустя пару мгновений все встало на свои места.

Ссора между родителями Йенни вспыхнула ярко, оглушительно – их отравленные яростью и презрением голоса громовыми раскатами доносились до второго этажа. Они хоронили друг друга под горами обвинений, под тяжестью сотен упреков.

– Идем отсюда, – холодно проговорила Йенни, оттягивая подол черного атласного топа с кружевными вставками.

Она увлекла Акселя за собой к входной двери. Тот, не проронив ни звука, последовал за подругой, намеренно отставая на пару шагов.

Так как скандал разразился в гостиной, то родители не заметили Йенни и Акселя, с ловкостью героев шпионского фильма прошмыгнувших к выходу.

Бесшумно закрыв за собой дверь, Аксель увидел, что Йенни села на крыльцо, обняла себя за изящные мраморно-белые плечи. Он опустился рядом, взгляд его остановился на ее пылающем лице. От Акселя не ускользнуло ни то, как плотно она сжимала челюсти, ни то, как отчаянно впивалась пальцами в матовую кожу. Взгляд Йенни был прикован к дому напротив.

– Хочешь поговорить об этом?

– А что, похоже на то, чтобы я хотела? – выпалила Йенни, но тут же осознав, как грубо это прозвучало, произнесла в разы мягче: – Не парься. И да, мне реально стыдно за то, что ты застал это представление. Извини.

Аксель тяжело вздохнул и неуверенно опустил широкую ладонь Йенни на колено, несильно сжав его пальцами.

– Йенни, ты не должна извиняться. Ты ведь ни в чем не виновата. – Он облизнул сухие губы, нервно сглотнул. – Послушай… Я хочу быть для тебя настоящим другом. Я знаю, что никогда не встану в один ряд с Луи и уж тем более никогда не смогу его заменить… Но позволь мне быть рядом хотя бы тогда, когда он не может. Мне на самом деле важно… все, что с тобой происходит. Абсолютно все. Поэтому я не могу «не париться».

Йенни слабо улыбнулась, подняла на Акселя глаза, в синеве которых вспыхнула благодарность. От этого взгляда у него все внутри замерло, утонуло в болезненной нежности.

– Правда?

– Конечно!

– Я… Это совершенно взаимно, – краснея от смущения, проговорила Йенни. – Просто хочу, чтобы ты знал.

Аксель не смог сдержать улыбки.

– А твои родители… часто так ссорятся?

– Постоянно.

– Они собираются разводиться? Или, может, пожить сербу[26]?

– Не думаю… Но я бы очень хотела, чтобы они уже развелись и перестали отравлять друг другу жизнь, правда. Им нужно было сделать это еще в тот год, когда я родилась. Или вообще нужно было думать о своем будущем и от меня избавиться до того, как я… появилась. – Йенни смотрела прямо перед собой, нахмурившись, и в глазах ее заблестели слезы.

– Йенни, ну что ты такое…

– Нет, я серьезно. Понимаешь, единственное, что их объединяет – попытки убедить меня в том, что все мои мечты и цели – детские капризы. И что я должна выбрать реальную профессию или продолжить вести мамин бизнес. Знаешь, типа достичь всего, чего она не достигла, оставшись здесь со мной и с папой. Все. В остальное время они либо не говорят друг с другом, либо ссорятся. И ссорятся в основном тоже… из-за меня.

– Погоди. – Аксель нахмурился, пытливо взглянул Йенни в глаза. – Что значит «детские капризы»? Они не видят, насколько ты талантлива? Из тебя получится потрясающий режиссер! Да когда я увидел тебя на съемочной площадке, я был в таком шоке! Не говоря уже о том, что было, когда ты показала нам всю короткометражку целиком.

– И что же тебя так удивило? – поперхнувшись смешком, спросила Йенни.

Лицо Акселя находилось так близко, что, подайся кто-нибудь из них вперед еще на несколько сантиметров, кончики их носов непременно бы соприкоснулись.

– Ты… Ты была такой… – Аксель задумался, тщательно подбирая слова. Он закусил губу и вдруг улыбнулся – нежно и чисто – своим мыслям. Взгляд его заволокла мечтательная дымка. – Знаешь то восторженное выражение, которое появляется на лице у людей, когда они делают то, что любят всей душой, то, для чего они были рождены? Думаю, такое выражение лица было у Микеланджело, когда он вытачивал из мрамора свою «Пьету», или у Боттичелли, когда он рисовал «Венеру». Так вот, в тот день я увидел это выражение у тебя. И… все понял. – Аксель усмехнулся, дотронулся невесомо подушечками пальцев до тыльной стороны ладони Йенни. Она вздрогнула, смутилась. – Я видел, что ты знаешь, чего хочешь от этого фильма. Я знал, что вся картина, вплоть до мельчайших деталей, уже есть в твоей голове. И это было похоже на магию, если честно. А как ты много смысла вкладывала в каждую мелочь! Никогда не думал, что можно столько смысла вложить в одежду, интерьер и прочее. Очень интересно было наблюдать за тем, как ты работаешь и как умудряешься всем процессом руководить, будто всю жизнь только этим и занимаешься. А потом ты подсела ко мне и стала расспрашивать, понял ли я намерения своего персонажа, что я думаю о его альтруизме. Я помню, мы долго обсуждали характер Симона, чтобы я без проблем смог вжиться в роль, хотя ты дала мне героя, очень похожего на меня. Мне кажется, я специально задерживал тебя, потому что не знал, когда еще смогу поговорить с тобой… по-настоящему, о чем-то важном. Не знаю, почему-то до того дня я смотрел как будто сквозь тебя.

Последнее предложение вызвало у Йенни короткий смешок, а затем и широкую искреннюю улыбку. Ее щеки вновь густо порозовели.

– Сказать, что я удивлена – ничего не сказать… Спасибо. Если честно, у меня тоже было чувство, будто я впервые тогда с тобой заговорила. По-настоящему.

– Йенни, – сказал Аксель серьезно. – Пообещай мне, что ты не станешь юристом или еще кем-то там. Ты не имеешь права хоронить свой талант вот так. Кстати, а та короткометражка заняла какое-нибудь место в конкурсе? Я уверен, что заняла.

– Ну-у-у, – уклончиво протянула Йенни. – Я так и не решилась ее отправить…

– Андерссон, ты убиваешь меня! – воскликнул Аксель, раздосадованно качая головой. – Что значит «не решилась»?!

– Я просто подумала и решила, что этот фильм недостаточно хорош. У меня не было ни единого шанса на победу.

– Ты, блин, издеваешься?! – Аксель всплеснул руками. – Все, с этого дня я лично буду отправлять твои работы на фестивали и конкурсы. Как это возможно, чтобы такие талантливые люди никому не показывали своих шедевров! Ты чертова эгоистка, ты это знала?

Йенни рассмеялась, и на щеках ее двумя полумесяцами выступили ямочки. Аксель расплылся в умиленной улыбке.

– А насчет твоих родителей… Это паршиво. Думаю, ты права – развод самое оптимальное решение.

– Да, знаю. А вообще… люди, не способные на искреннюю любовь, вызывают у меня тоску и жалость. То есть я люблю своих родителей, но их бесконечное безразличие друг к другу меня поражает. То, что они говорят друг другу во время ссор… я представляю себя на месте каждого из них, и мне так больно становится… Так обидно за то, что они вынуждены все это дерьмо выслушивать от человека, который должен быть им опорой. Хотя, конечно, я понимаю, это не только у нас в семье происходит. Люди слишком часто быстро сжигают друг друга в порыве какой-то бешеной страсти и потом либо разбегаются, либо живут вместе только из-за того, что у них сформировалась привычка быть вместе, но при этом они друг другу глубоко безразличны. Я знаю только одну пару, где люди правда любят друг друга, – это родители Луи, кстати. Не представляешь, какая они прекрасная пара. – Йенни выдохнула, заправила за ухо прядь волос. – И мне кажется, я тоже отношусь к людям, которые не способны ни на настоящую любовь, ни на великое страдание. Вообще ни на какие настоящие чувства. Может, это наследственное?

– Почему ты так думаешь? – спросил Аксель. – Ты первый человек, от которого я слышу такое.

Йенни обвела лицо друга меланхоличным взглядом, а затем уставилась на их руки – его пальцы по-прежнему касались ее ладони.

Она отвернулась, вздохнула:

– Потому что… это всегда страшно. Мне так неловко об этом говорить… Но, знаешь, если сравнивать влюбленность с погружением в море, то я не захожу дальше того, когда вода мне по пояс. На этой стадии ты весел, ведь вы проводите вместе время, ты радуешься каждой эсэмэске и умиляешься от всего, что делает человек, в которого ты влюблен. Но это все еще как-то несерьезно. По крайней мере, ты убеждаешь себя в этом. Однако ты понимаешь, что стоишь не так уж далеко от черты, где начинается любовь. Но ты не позволяешь себе идти дальше, здравый смысл удерживает тебя, напоминает: потом тебе будет настолько больно, что ты уже никогда не оправишься. Поэтому я всегда стою там, откуда могу целой и невредимой вернуться на берег. А любовь настоящая, любовь, за которую умирают, любовь, ради которой живут, начинается там, где ты уже не достаешь стопами до дна.

– Наверное, ты просто еще не влюблялась по-настоящему, – заключил Аксель и, понизив голос до полушепота, добавил: – Мне Робби всегда говорил, что любовь… она как смерть – приходит, когда не ждешь. Она не оставляет выбора.

– Мрачновато как-то, нет? – спросила Йенни, глядя на Акселя с несмелой полуулыбкой. – Как вообще можно любовь сравнивать со смертью? Она в самой своей сущности ей абсолютно противоположна.

Аксель скользнул указательным пальцем вдоль ладони Йенни, разорвал затем это едва ощутимое прикосновение. Он заговорил быстро, с неподдельной увлеченностью:

– А мне кажется, сравнение на самом деле очень даже справедливое. Смотри, с одной стороны, смерть – это ужасно. Это конец, жирная точка в книге твоей жизни; нечто настолько абстрактное и неподвластное человеческому сознанию, что даже некто, знающий, что он умрет завтра на рассвете, не может осознать и принять это. Вот как ребята из «Стены» или герои из той жуткой русской повести про семерых повешенных[27]. С другой же стороны, смерть – это освобождение. Абсолютная свобода от неподъемной тяжести бытия, от любой боли, от любых страхов, от ответственности, в конце концов. Любовь такая же неоднозначная. Все ее ищут, потому что, будучи влюбленным, ты чувствуешь себя таким живым и счастливым, как никогда прежде. Все эмоции обостряются до предела, твое мироощущение изменяется, ты начинаешь любить весь этот мир! И вдруг понимаешь, что раньше и вовсе не жил. – Он остановился, чтобы подобрать более точные слова для выражения своей мысли. Йенни не отрывала любопытного взора от задумчивого лица Акселя. – Но любовь неотделима от страдания. Обратная сторона монеты, понимаешь? Ты понимаешь, о чем я? – Аксель придвинулся ближе, втряхнул энергично Йенни за плечи, глядя в ее распахнутые в удивлении глаза. – И это необязательно должна быть любовь трагическая. Можно же засыпать в одной постели с человеком, которого любишь, но при этом каждый раз перед тем, как уснуть, мучиться от мысли, что уже завтра ты можешь навсегда потерять этого человека, что никогда больше вы не заснете вместе. Счастье – хрупкая и непостоянная штука, когда так много зависит от одного лишь человека в твоей жизни. Понимаешь, если ты не наивный идиот, то, имея любовь, ты живешь в постоянном страхе ее потерять. Чем не вечное мучение? – На этих словах Аксель прервал монолог и склонил голову вниз. Мгновением позже он медленно поднял взгляд на Йенни, твердо смотря ей в глаза. – А иногда бывает, что любовь и впрямь калечит… некоторых. Неважно причем – любовь романтическая или любовь к родине, любовь к семье, любовь к идеологии или к своей боли. Не все ведь любят как Анна из того фильма… ну, который мы позавчера смотрели.

– Из «Сарабанды»[28]?

Аксель кивнул.

– Да, наверное, ты прав. Любовь… она ведь тоже разная бывает. Но лучше бы все те, кто не может любить так, как Анна, не любили бы вовсе и не калечили ни себя, ни других.

– А вообще, люди все равно не умеют любить. По крайней мере, не умеют любить друг друга. Нам еще учиться и учиться этому искусству. Так что все эти разговоры не имеют никакого значения, наверное, – с улыбкой произнес Аксель. – Кстати, я вижу, что ты все еще грустная какая-то. А для чего я здесь, если даже не могу поднять тебе настроение?! Поэтому пусть сегодня и не суббота[29], но мы пойдем купим твой любимый пончик с «Нутеллой» и карамельный макиато на миндальном молоке, чтобы ты больше не грустила. Хорошо? – Аксель поднялся со ступенек и отцепил от перил свой велосипед с ярко-желтыми полосами на черной раме, которому Йенни дала имя «Бамблби»[30]. – Можем, если хочешь, и в кино сходить.

Йенни растроганно покачала головой и встала на ноги, отряхивая джинсы.

– Аксель… а ты когда-то влюблялся? Ну, по-настоящему? – спросила Йенни, привалившись к «Бамблби» бедром. Звук ее тихого, пронизанного робким беспокойством голоса одиноко повис в воздухе.

Аксель улыбнулся и закусил губу, прикладывая усилия, чтобы не рассмеяться в голос. Оценивая ироничность происходящего, он лишний раз убедился в том, что если судьба и существовала, то юмор у нее был злой, совсем не человеколюбивый.

– Не знаю, наверное.

– Наверное? – прищурилась Йенни. – Чего ты тогда так улыбаешься, если «наверное»?

– Не знаю… не хочу обсуждать это сейчас, – пожал он плечами. Лицо его сделалось серьезным. – Если что-то такое в моей жизни появится, ты будешь первая, кто об этом узнает. Обещаю.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

На самом деле такого фильма нет. Он существует только в мире этой истории и снят Йенни после всех событий, разворачивавшихся на страницах книги. Фильм автобиографичен. – Здесь и далее, если не указано иное, примечания автора.

Вернуться

2

Истад – город в Швеции. – Примеч. ред.

Вернуться

3

Столбовский мир – мирный договор, который положил конец русско-шведской войне 1610–1617 гг. – Примеч. ред.

Вернуться

4

Говорится о теракте в Стокгольме, что произошел 7 апреля 2017 года. В результате погибли пятеро и получили ранение еще 14 человек. Так как действие книги разворачивается в конце апреля 2017 года, эта трагедия все еще довольно остро переживается героями.

Вернуться

5

Фика (швед. fika) – так называют кофе-брейк в Швеции. Обычно во время фики люди пьют кофе с булочками или с другой выпечкой, общаются и знакомятся поближе.

Вернуться

6

«Виридиа́на» (исп. Viridiana) – кинодрама Луиса Бунюэля (1961), по роману Бенито Переса Гальдоса «Альма».

Вернуться

7

Локер – здесь: шкаф с отсеками для школьных принадлежностей. – Примеч. ред.

Вернуться

8

«Молчание» – фильм Ингмара Бергмана, вышедший в 1963 году.

Вернуться

9

Марвин, робот-параноик – вымышленный персонаж из цикла юмористических романов британского писателя Дугласа Адамса, известного под общим названием «Автостопом по галактике».

Вернуться

10

Состязание, которое устраивается между выпускными классами в некоторых шведских гимназиумах. В конце апреля публикуется список заданий, и тот класс, который выполнит все задания из списка, набрав больше всех очков, побеждает. За победу дают призы.

Вернуться

11

Музей кино (швед.).

Вернуться

12

«Эта комната – зона бедствия» (англ.).

Вернуться

13

Эгон Шиле – австрийский живописец и график, один из ярчайших представителей австрийского экспрессионизма. Ученик Густава Климта.

Вернуться

14

Понте-Веккьо – мост во Флоренции, расположенный в самом узком месте реки Арно, почти напротив галереи Уффици.

Вернуться

15

Сан-Бартоломео-алль-Изола – титулярная базилика на острове Тиберина, в Риме. В храме хранятся частицы мощей святого Варфоломея, одного из двенадцати апостолов Христа, привезенные из Беневенто.

Вернуться

16

«Оплакивание Христа» – первая и наиболее выдающаяся пьета, созданная Микеланджело Буонарроти. Копии «Пьеты» можно видеть во многих католических храмах по всему миру, от Мексики до Кореи.

Вернуться

17

«Огни приведут тебя домой и зажгут тебя изнутри. Я постараюсь вылечить тебя» (англ.).

Вернуться

18

Fredagsmys (от швед. fredag – пятница и mys – уют) – шведская традиция собираться в пятничный вечер с семьей или друзьями перед телевизором с большим количеством вкусной еды.

Вернуться

19

Бесплатные обнимашки (англ.).

Вернуться

20

Земляничное место или земляничная поляна (швед. Smultronstället) – в шведском языке это выражение означает любимое секретное место человека; место, с которым связано много приятных воспоминаний. Например, место, о котором мало кто знает, но откуда открывается замечательный вид на город. Или любимое кафе, о котором неизвестно почти никому.

Вернуться

21

Сеть шведских супермаркетов.

Вернуться

22

Сконе (швед. Skåne län) – район на самом юге Швеции. Административный центр – город Мальме.

Вернуться

23

«Лови момент» (лат.).

Вернуться

24

Антиной – греческий юноша, родом из Клавдиополя, провинции Вифиния, фаворит и постоянный спутник римского императора Адриана, обожествленный после смерти. В Египте Антиноя отождествляли с Осирисом, который также погиб в Ниле, а затем воскрес, даровав земле новую жизнь и плодородие. Славится невероятной красотой.

Вернуться

25

Osito (исп. медвежонок) – милое прозвище, которое могут дать симпатичному парню.

Вернуться

26

Särbo (швед.) – союз между партнерами, которые не проживают вместе долгое время, но состоят в отношениях.

Вернуться

27

Говорится о повести Леонида Андреева «Рассказ о семи повешенных», в которой описываются последние дни семерых заключенных, приговоренных к смертной казни.

Вернуться

28

«Сарабанда» (2004) – последний фильм Ингмара Бергмана.

Вернуться

29

Имеется в виду Lördagsgodis – шведская традиция есть сладкое по субботам.

Вернуться

30

Бамблби (англ. bumblebee – шмель) – один из самых популярных героев «Вселенной Трансформеров».

Вернуться