# Мойте руки перед бедой

Андрей Эдуардович Бронников

В сумасшедшем доме – бунт. Пациенты называют его «Революцией цветных пилюль». Здесь все, как в жизни: подставной лидер, хаос, последующая диктатура и советник извне. Ну просто точная копия того, что недавно происходило и, не дай бог, произойдет завтра в мире. Но все равно, это ведь игра, «художественная самодеятельность», фантазии несчастных, больных людей – скажете вы. Дурдом, одним словом.

Возможно. Но исторические отступления в романе заставляют задуматься. С документальной точностью в них изложены драматические эпизоды из жизни Вождя мирового пролетариата Владимира Ленина. Непривычный для нас. Неузнаваемый. Другой. Кому выпало мученической смертью искупить грехи и ошибки…

## Вместо предисловия

> История театра «Но» насчитывает около пятисот лет. Главное его отличие заключается в ношении масок исполнителями представления. Маска здесь – особая моральная ценность, раскрывающая зрителю характер героя, его переживания и человеческие качества. Сам актёр остаётся второстепенным демонстратором, лишь озвучивая мысли действующего лица. Скрываясь под маской, он оставляет свои истинные чувства и эмоции невидимыми для зрителя. Само слово «но» переводится с японского, как «умение», «мастерство».

> Представление длится до пяти часов, и состоит из нескольких драматических частей. Канонический спектакль завершается пьесой «о демонах». Героем драмы всегда становится личность легендарная или мифическая: божество, мудрый старец, доблестный воин. Имя его фактически имя-символ.

> Между пьесами даются фарсовые представления «кёген», материал для которых черпается из жизни и быта, становясь объектом юмора или даже сатиры. Традиционно принято считать кёгэн второстепенной частью спектакля «Но», поскольку он призван заполнять паузы между драмами.

> Трагическое и комическое в театре «Но» существуют не сливаясь, но прекрасно уживаясь в совокупности образуя на сцене удивительную по цельности и глубине картину «страстей человеческих».

> (частично материал взят из монографии Н. Г. Анариной «Японский театр «Но»)

> «…скажу истинную правду, не трогайте веру в человечестве, она его спасает, без веры он зверь, не глумитесь над его святыней, не разжигайте в нём огонь негодования. Это опасная игра с огнём, может произойти пожар… Доброжелатель».

> (из анонимного письма Ленину в марте 1921 года)[1]

## 1

Однажды ранним утром, точно в пять часов десять минут в полном соответствии с отрывным календарём «Время навсегда», когда предрассветная свежесть серебристой росой только оседала на не успевшую остыть за ночь придорожную траву, дневное светило лениво выглянуло из-за горизонта, и его лукавый взгляд первым лучом упал на, изнурённую от бессмысленной человеческой суеты, землю.

Солнечный первенец сверкнул на позолоте куцых, без крестов, куполах заброшенной церквушки, заодно испугал стаю жирных чёрных галок, затем, пронизав сонную берёзовую рощу золотистыми нитями, упал в густой черёмуховый куст. Несколько мгновений утренний озорник осматривался, словно решая куда отправиться, а затем, подпрыгивая в разбитой колее просёлочной дороги, выбрался на тёплую и пыльную улицу небольшого посёлка. Весело пробежался вдоль обветшалых покосившихся домиков и растеряно замер перед старинным трёхэтажным каменным зданием.

Красный изъеденный дождями и ветрами, кирпич больничного корпуса местами выкрошился, особенно на углах возле помятых и ржавых, украшенных жестяными силуэтами гарпий, водосточных труб. Окна первых этажей были грубо замалёваны серой краской, а некоторые из них прятались за металлическими кованными решётками. На втором этаже окна закрасили только наполовину, а на третьем их просто занавесили плотными белыми шторами. Массивные резные двери парадного входа усугубляли и без того унылый вид некогда помпезного фасада. Справа от низкого, в несколько ступеней, широкого крыльца криво висела облезлая табличка с названием учреждения: «НИИ психического здоровья».

Внезапно набежали грозные тучи и явно намеревались обрушить на землю холодные дождевые струи, пугая и озаряя округу грохотом и вспышками праведного гнева. Светлый лучик поспешно свернул за угол и устремился в поисках убежища от надвигающейся грозы. Сквозь узкую пешеходную арку здания он проник в небольшой внутренний двор.

Дорожки в скромной парковой зоне были тщательно подметены, а каменные бордюры аккуратно побелены известью. Возле каждой скамейки стояли жестяные урны в виде пингвинов. Благоухали пышные кусты сирени, что было редкостью для этих мест в это время года.

Лучик, на мгновенье забыв о надвигающемся ненастье, с любопытством огляделся, а затем не спеша приблизился к постаменту, на котором возвышался гипсовый бюст неизвестного человека. Мемориальная надпись давно разрушилась и ясности в определении личности увековеченного героя внести не могла.

Удивительно, но у подножья этого неухоженного памятника позабытому герою в грязных стеклянных банках стояли живые цветы. Тут же возвышалась бронзовая ханукия[2], которая соседствовала с облезлым фотографическим портретом рок-музыканта Бориса Гроховского и парой помятых ирисок на блюдце.

За долгие годы своего незавидного существования бюст не раз и не два подвергался ремонту. Его то и дело подмазывали гипсом, восстанавливали нос, уши и подбородок, покрывали бронзовой краской. Затем подкрашивать перестали, и лицо неизвестного героя постепенно стало походить на физиономию больного ветрянкой. При этом реставраторы напрочь забыли о ремонте надписи. В результате первоначальные черты героя были утеряны, а имя его окончательно кануло в лету. После всех метаморфоз, казалось бы, единственная достопримечательность не только лечебного учреждения, но и всего поселка должна была потерять свою мемориальную ценность. Но не тут-то было! Памятник тщательно оберегался, и охранялся местным отделом культуры, в котором о личности изображённого тоже имели весьма приблизительные сведения.

Среди жителей поселка периодически вспыхивали яростные споры по этому поводу. Одни утверждали, что памятник был поставлен первому главному врачу больницы доктору Коткинду, другие говорили, что это есть никто иной, как известный большевик – революционер, а третьи настаивали на личности Самуила Маршака.

Версий возникло великое множество, поэтому обитатели поселения даже намеревались провести референдум, чтобы утвердить истинное имя увековеченного героя. Голосование состоялось, но члены общества любителей эпоса «Пополь – Вух»[3], несогласные с результатами, подали в суд, и нескончаемые тяжбы продолжаются до сих пор. Члены общества Красного Креста предложили провести второй тур выборов, но стороны конфликта опять-таки не смогли решить вопрос минимального порога прохождения в следующий тур. Руководство посёлка в эти споры не вмешивалось, справедливо считая это неотъемлемым процессом истинной демократии и подтверждением наличия свобод на подведомственной им территории.

Дебаты на эту тему ведутся с той или иной степенью активности и теперь, но вопрос с местом поклонения решился сам собой. На седьмое ноября здесь митингуют люди с кумачовыми транспарантами в руках, в День независимости активные граждане произносят речи и поют гимн, в очередную годовщину основания лечебницы медицинский персонал и больные восхваляют научное светило доктора Коткинда. Поговаривают даже, что в ночь на Рош а-Шана[4] здесь появляются неизвестные личности в тёмных одеждах и штраймлах[5].

Погода окончательно испортилась, и, чтобы укрыться от дождя, у солнечного луча оставалось всего лишь несколько минут. Он выскочил из внутреннего двора и стремглав помчался вдоль окон больницы, чтобы попытаться проникнуть внутрь помещения. Наконец, сквозь узенькую щель между рамами лучик проскользнул почти никем незамеченным в полутемную комнату.

Только старый и мудрый таракан, который сидел на плинтусе и внимательно наблюдал за происходящим обратил, внимание на этот визит. Увидев солнечный луч, он сердито пробурчал в усы нечто невнятное, затем хмыкнул и бодро засеменил в сторону прикроватной тумбочки, где со вчерашнего дня оставалось немного хлебных крошек, а также засохший кусочек плавленого сырка. Таракан приоткрыл дверцу, проворно юркнул внутрь, и вскоре оттуда послышалось негромкое чавканье. Луч, между тем, уже незаметно для всех окружающих выскочил за дверь и помчался в подвал.

За окном оглушительно громыхнуло, и тяжёлые капли дождя ударили в окно. До подъема оставалось несколько минут. В палате царила сонная тишина, но четверо её обитателей, давно привыкших к строгому больничному распорядку дня, уже не спали. В шесть часов из чёрной тарелки громкоговорителя должен был раздаться бой курантов и зазвучать гимн.

Так и случилось, но после боя курантов в палате неожиданно возникла томительная пауза. Все четыре пациента в недоумении продолжали лежать на кроватях. Привыкнув выпрыгивать из постелей при первом же аккорде гимна, теперь они оказались в крайне затруднительном положении. С одной стороны, по времени подъем уже состоялся, а с другой – команды для этого не прозвучало. Лица их в настоящий момент вдруг приняли облик маски японского театра «Но» – «Биккуримэн» – удивления.

Таракан, уже было собравшийся после сытного завтрака покинуть тумбочку, заподозрил, что снаружи происходит нечто ужасное, попятился и поплотнее прикрыл скрипучую дверцу. В этот момент из динамика раздался непонятный шум, скрип кровати, а затем долгие и громкие ругательства начальника службы безопасности и агитации больницы, отставного военного Корнея Куроедова. Из его пространного монолога следовало, что радиомеханик Рюкин проспал и не запустил вовремя запись гимна, но микрофон оказался включён. Впрочем, о последнем событии оба действующих лица не ведали.

«Что, паскуда, проспал? – орал диким голосом Куроедов. – Включай, мерзавец, музыку!» Лицо разгневанного мужчины приняло облик маски «Сусаноо – микото» – бога грома и ветра.

Неожиданно гимн грянул, но даже его первые аккорды не смогли остановить крики Куроедова и только временами заглушали его голос. Однако начальник безопасности упорствовал. «Союз нерушимый…» – величаво звучали мужские голоса академического хора. «…Козёл ты бодливый…» – хриплым баритоном продолжал ругаться Куроедов. «Да здравствует созданный волей народов…» – торжественно воспевали родное государство хористы, но начальник безопасности успевал в короткую паузу вставить очередное недружественное обращение к радиомеханику: «…рожает таких вот уродов». Казалось, что он соревнуется с исполнителями гимна, противопоставляя славословию маты, и даже одерживает победу. Впрочем, иногда он повторялся.

Не обращая внимания на торжественные аккорды, Куроедов продолжил ругань: «Ты где этот гимн откопал? – вопил он, не слушая ответного лепета Рюкина. – Почти десять лет как с тоталитаризмом – коммунизмом покончили, а ты никак забыть его не можешь, скотина! Всё никак свой Советский Союз забыть не можете, быдло! Нарожали идиотов. Новая власть вас просила об этом?» Кто и кого может «нарожать» в психиатрической лечебнице оставалось неясным.

Наконец, зазвучали заключительные слова песнопения, и тут невольные слушатели неожиданного радиоспектакля, включая умудренного жизнью таракана, вздрогнули от страха. Им всем одновременно показалось, что текст был кощунственным образом извращён:

Партия Ленина – сила народная
Нас к торжеству коммунизма везёт!

Это показалось ужасным, но не далёким от истины. Апофеозом импровизированного радиоспектакля стал грохот падающей аппаратуры, а затем всё стихло. Вероятно, Куроедов свою ругань сопровождал энергичными и неконтролируемыми движениями рук, в результате чего случайно задел микрофон, а тот упал и выключился.

В гробовой тишине тоскливо скрипнула кровать. Семен Семенович Свистунов сел на постели и сунул жилистые ноги в тапки, но вставать не стал. «Ну, что, дураки? Испугались?» – ехидно обратился Свистунов к соседям по палате, старательно приглаживая вздыбленные жиденькие вихры на макушке. Больные виновато заулыбались, мгновенно поменяв маски «Биккуримэн» на «Ко-омотэ» – молодой застенчивой девушки. Действительно, оказаться пусть даже невольным свидетелем подобного инцидента грозило неприятностями. Обычно в это время заглядывал дюжий санитар, чтобы проверить, как проходит побудка, но такового не случилось.

Следом за Свистуновым поднялись со своих кроватей ещё два обитателя палаты № 2 первого общепсихиатрического отделения. Четвёртый жилец вставать не спешил. Он спал или только делал вид, укрывшись одеялом с головой.

Каждый из пациентов больницы имел свою историю болезни, которые хранились в сейфе главного врача. Все кроме Семёна Семёновича. Точнее, таковую имел и Свистунов, но она была выдумана, чтобы Семён имел основание находиться в лечебнице официально.

Дело в том, что его появление здесь было достаточно необычным. Он не поступил сюда в карете скорой помощи и не пришёл сам, и даже не был доставлен представителями силовых структур – Свистунов жил тут всегда. За исключением десятка лет, когда он служил в Вооруженных силах, после чего вернулся в родные края.

Раньше на месте хозяйственных построек располагалась скромная усадьба Свистуновых. По мере расширения владений НИИ психического здоровья родительский дом снесли, а всех его обитателей поселили в одной из палат лечебницы. Постепенно все родные Семёна умерли, а он так и продолжал жить здесь уже долгие годы. К тому же и масок он не носил. У Свистунова оставались друзья в уцелевшей части посёлка, и это сильно облегчало ему жизнь. Изредка приносили продукты, курево, которое он выменивал на конфеты, сообщали последние новости.

Без диагноза и лечения в больнице нельзя было находиться, поэтому главврач придумал ему диагноз, заполнил историю болезни, и на основании этого отдал распоряжение принять его на полное содержание. Было даже назначено лечение, и Семёну как положено выдавались таблетки белого цвета.

Свистунов достал из тумбочки зубную щётку, сунул её, как курительную трубку в рот, взял помятый тюбик, перекинул через плечо несвежее полотенце и, не торопясь, направился в санузел. Это было единственное место, которое не запиралось ни днём, ни ночью, однако горячую воду после отбоя отключали, чтобы обитатели не могли злоупотреблять душем.

Семён Семёнович, шаркая по грязному кафельному полу, спустился в подвал. Санузел был общим на весь корпус и располагался в подвальном помещении. Немногочисленные тусклые засиженные мухами лампочки едва освещали стены узкого коридора, тоже облицованные керамической плиткой темно – коричневого цвета, а пол и вовсе утопал в кромешной тьме. Двигаться приходилось почти на ощупь. Свистунов запнулся в полумраке о жестяное ведро и чуть не упал. Выругался сквозь зубы, пнул его ещё раз и отворил дверь в туалет. В воздухе резко пахло аммиаком.

Полчаса назад несколько чугунных унитазов «чаша Генуя» с трудом выдержали натиск десятков упругих струй, и брызги, казалось, ещё висели в воздухе едкой взвесью. Привычный ко всему Семён ничего этого не заметил, с удовольствием справил малую нужду, а затем склонился над раковиной, чтобы умыть лицо и почистить зубы. Несколько минут Свистунов яростно работал щёткой, набрал в рот воды из крана и сплюнул, затем сунул тщательно вымытый зубной инструмент в рот.

Облегчившись и взбодрив себя холодной водой, Семён Семёнович окончательно пришёл в благостное настроение и направился в палату. Перед уходом он подобрал опрокинутое давеча ведро, вернулся и поставил его в простенок между душевыми кабинами и металлическим шкафом, в котором хранился инвентарь санитарки-уборщицы тети Фроси.

За те тридцать минут, что Свистунов отсутствовал, в палате произошли некоторые изменения. Один из обитателей, очевидно, уже умчался на завтрак, стремясь оказаться первым в очереди. Бося, маленький и толстый человечек с добрым выражением лица и холодными глазками, сидел на кровати и пытался натянуть пижамные штаны на толстый зад. Левый глаз его слегка косил, но так как он был постоянно прищурен, то косоглазия заметно не было.

Черты его лица обладали удивительной особенностью. Когда Бося держал голову прямо, то казался абсолютным романтиком и мечтателем, но стоило ему чуть опустить лицо вниз, как в глаза бросался только широкий лоб, и его обладателя можно было принять за великого мыслителя. Если же Бося немного запрокидывал голову назад, то жесткий подбородок и тонкие губы придавали ему вид диктатора и палача.

Именно так знатоки японского театра «Но» описывали маски, созданные выдающимися мастерами, которые силами своего удивительного таланта придавали им волшебство и необъяснимую магию. Актёры в свою очередь оживляли их на сцене великолепным исполнением ролей гротескных пьес. Зритель очаровывался масками, удивительной игрой участников представлений и верил в полную нелепицу артистического действа. Впрочем, восточные сочинители умели вкладывать двойной смысл в свои, на первый взгляд, абсурдные произведения.

Имени этого неординарного человечка никто не знал и не помнил, поэтому звали его только по прозвищу – Бося. Он имел, как и все больные историю болезни, но диагноза там написано не было, только симптомы. Даже заграничные медицинские светила, которые имели с ним постоянную связь, не могли определить его хворь.

Дело в том, что Бося умел моментально запоминать огромные куски текста любой сложности и так же легко воспроизводить, однако смысла их он не понимал. Потенциально для спецслужб Бося мог представлять определённую ценность, именно поэтому на его истории болезни стоял гриф «совершенно секретно». Среди своего окружения «магнитофонный гений» слыл шизофреником. Частенько, к месту и не к месту, он говорил много умных и полезных вещей, но, порой, не мог ответить даже на самые элементарные вопросы.

Вот и сейчас Бося очень искусно, как пламенный оратор, воспроизводил на языке индейцев-киче эпос «Пополь – Вух», услышанный им в прошлом году на праздновании бога кукурузы Хун Хунахпу. В остальном Бося был вполне нормальным человеком и в быту никак не проявлял своей странной особенности. Он был чрезвычайно неряшлив, капризен и постоянно голоден.

Четвёртый обитатель палаты Сергей Ильич по прозвищу Полковник все также лежал в постели, но уже пьяный. Этот персонаж практически не менял масок и носил почти всегда одну и ту же – «Сёдзё» – большого любителя сакэ.

«Ну, понесло», – выразил свое недовольство Полковник в адрес «магнитофонного гения», сел на кровати и энергично потер ладонями помятое лицо. Затем открыл дверцу тумбочки и радостно произнёс, обращаясь сидевшему внутри таракану: «Аркадий, ты ещё тут? Уже позавтракал? Ну, тогда посторонись».

Взволнованный Аркадий на всякий случай тут же забился в дальний угол тумбочки, а её хозяин достал обкусанный плавленый сырок и початую бутылку с разведенным спиртом, который иногда по старой дружбе подгонял ему бывший собутыльник, а ныне сильно пьющий санитар со медицинского склада лечебницы. Стакан, как всегда, стоял на полу возле кровати. Сергей Ильич поскрёб обтянутую тельняшкой грудь и затем аккуратно наполнил гранёную посудину до краёв. Приложил стакан к губам, резко запрокинул голову и крупными глотками опорожнил его. Понюхал сырок, отломил маленький кусочек и забросил в рот. По выражению лица Полковника крепость напитка определить было невозможно: спирт он пил, как воду и воду, как спирт, чуть оттопырив мизинец.

Неожиданно Сергей Ильич резко упал возле кровати на четвереньки и с трудом вытащил из темноты баян. Затем присел на постель, ловко надел ремни музыкального инструмента, растянул меха, пробежался пальцами по кнопкам и натужно хриплым голосом заорал песню Юрия Антонова: «Эх, любовь, ты любовь, золотая лестница. Золотая лестница без педрил…». На этом выступление доморощенного музыканта закончилось. Полковник с шумом сдвинул меха, баян страдальчески охнул и вновь исчез под кроватью.

«Ну, всё, хорош, – сердито скомандовал Семён Семёнович, взмахнул рукой и таким же командирским тоном продолжил. – На завтрак шагом марш!». Не сомневаясь, что его распоряжение будет исполнено, первым вышел из палаты. Вслед за ним, дружно надев маски «Кодзару» – маленькой обезьянки, безропотно потянулись и все остальные обитатели. Даже Полковник облачился в такую же маску, но прихватил свою любимую, Сёдзё-большого любителя сакэ, с собой.

Дверь хлопнула и в опустевшей палате наступила тишина. Жалобно скрипнула дверца тумбочки. Это таракан осторожно покинул своё убежище. Затем Аркадий внимательно осмотрелся по сторонам и, быстро перебирая лапками, помчался на исходную позицию под плинтус. Казалось, что утренний инцидент прошёл бесследно, и жизнь в больнице нормализовалась, не успев измениться.

## 2

Недавно отремонтированная столовая располагалась в полуподвальном помещении хозяйственного корпуса, куда можно было попасть только по длинному переходу из любого отделения больницы. Построена она была несколько позже главного корпуса, но не настолько, чтоб уж очень отличаться от прочих зданий медицинского городка. Такие же толстые кирпичные стены, высокие и узкие окна, давно некрашеная покрытая жестью двускатная крыша, помятые водосточные трубы. Тяжеловесная архитектура, характерная для конца девятнадцатого и начала двадцатого веков, была отличительной чертой всего больничного ансамбля.

Внутреннее убранство производило ещё более тягостное впечатление. Косметический ремонт проводился очень редко и частями. Порой можно было увидеть в начале коридора свежеокрашенные стены – облезлые, и выцветшие в другом его конце. Замазанные краской окна почти не пропускали света, и лампы дневного освещения, едва справляясь с сумраком, не выключались круглосуточно. Потемневшие сводчатые потолки терялись в недрах черной бесконечности.

Убогость внутреннего интерьера в некоторой степени компенсировалась практичностью и продуманностью планировки. Все небольшие кабинеты были отведены для медицинского персонала, зато палаты могли вместить сразу до десятка больных. Просторные холлы давали возможность пациентам общаться и приятно проводить время перед испорченным телевизором под сенью многолетних фикусов в кадках. За общением, не вмешиваясь до поры, внимательно следили дюжие санитары.

В больнице имелась даже общественная баня-сауна, которая находилась в отдельном флигеле, но вход туда разрешался только по специальным пропускам, бланки для которых закончились ещё несколько лет назад. Вот только мрачные коридоры да процедурные кабинеты, больше похожие на пыточные, портили впечатление.

Семён Семёнович, шаркая тапочками, разглядывал щербатый пол в полумраке перехода. Вдали светился вход в столовую. Сзади плелся Бося и что-то бубнил себе под нос. Сергей Ильич вприпрыжку догонял соседей по палате. Он несколько отстал, задержавшись в палате для переодевания, и теперь дефилировал в полосатых брюках, перепоясанных узким ремнем. На его лице теперь красовалась маска «Дзико» – лисы. Впрочем, на это никто не обратил внимания.

При входе компании в пищеблок им встретился грузный мужчина. Тёмные курчавые волосы и такая же окладистая борода выдавали в нём иностранца. Костюм – тройка лишь подчеркивал его высокое положение в обществе, а большой живот, на котором едва сходилась жилетка, усиливал это впечатление. Мужчина посмотрел на Босю тёмными огромными на выкате глазами и трубно произнёс:

– Господа, не будете ли вы столь любезны, указать мне дорогу в кабинет заместителя главного врача. Я, видите ли, братцы, заблудился.

Психические больные растерялись и оробели. Однако это не распространялось на Семёна Семёновича. Он так живо и доходчиво растолковал незнакомцу несколько вариантов путей движения к цели, что теперь уже мужчина растерялся и оторопел. Тогда Свистунов кашлянул и проговорил:

– Милостивый государь, наиболее простой и понятный путь лежит через главный вход больницы. Для этого вам необходимо сейчас покинуть помещение вот через эти двери, – Семён указал на замызганный хозяйственный выход пищеблока. – Затем двигайтесь вдоль кирпичной стены и через некоторое время вы увидите центральное парадное.

– Премного вам благодарен, – так же изыскано откликнулся незнакомец, чуть поклонился и пошёл к дверям. Свистунов, как ни в чём не бывало, двинулся дальше. Спутники Семёна восхищенно смотрели на него даже с некоторым благоговением.

– Ну что встали, дураки? – прикрикнул на приятелей Свистунов и те, по-прежнему демонстрируя маски «Кодзару», гуськом послушно двинулись за ним. Через несколько минут они вошли в столовую, а в это же время в главном корпусе на третьем этаже незнакомец в сопровождении двух чиновников вошёл в кабинет одного из самых влиятельных лиц НИИ психического здоровья.

## 3

Февраль 1915 года, Германия


Кабинет статс-секретаря Министерства иностранных дел Германии был образцом немецкой педантичности и рационализма. Красивая и даже изысканная мебель была расставлена таким образом, что удобство её становилось максимальным, но при этом пропадала вся привлекательность обстановки. Резные шкафы терялись в затемненных углах помещения; стулья, составленные один к одному, прятались под длинным столом; тяжелые венские шторы были всегда приспущены. Жёсткое кожаное кресло хозяина кабинета не прибавляло уюта и едва виднелось из – за широкие столешницы тяжеловесного с пузатыми короткими ножками канцелярского стола.

Фон Ягов занял своё место в кресле и возбуждённо побарабанил пальцами по раскрытой тетради, но это не было волнением, вызванным ожиданием предстоящей встречи. Лёгкая нервозность являлась отличительной чертой характера главы МИДа Германии, что, впрочем, не сказалось на его дипломатической карьере.

Дверь отворилась, и референт доложил о прибытии делегации. «Благоволите пригласить», – отозвался фон Ягов и достал из инкрустированной перламутром шкатулки сигару. Статс-секретарь приподнялся, приветствуя вошедших, и, указав зажатой между двумя пальцами сигарой на ближние стулья, произнес: «Присаживайтесь», – и опять упал в кресло.

С двумя посетителями статс-секретарь был знаком. Представитель разведки Министерства обороны полковник Рицлер и раньше частенько посещал этот кабинет, а Макс Циммер являлся уполномоченным германского и австрийского посольств по делам антироссийских националистических движений, которые финансировались Германией и Австро-Венгрией. Грузный незнакомец, как догадался фон Ягов, и был господином Гельфандом, которого не так давно просил принять посол в Турции Курт фон Вагенхейм.


Историческая справка

Парвус (настоящее имя и фамилия Александр Львович Гельфанд,1869–1924) еврей белорусского происхождения, участник российского и германского социал-демократического движения. С 1903 меньшевик. Участвовал в Революции 1905-07; сослан в Туруханск; бежал в Германию. Вместе с Л. Д. Троцким разрабатывал так называемую теорию "перманентной революции". Занимался предпринимательством. В годы 1-й мировой войны издавал в Берлине журнал "Колокол", выступавший в поддержку Германии в войне; сотрудничал с немецким Генеральным штабом. Жил в Германии, занимался крупными финансовыми комбинациями. С 1918 г. отошел от политической деятельности.


В январе Вагенхейм имел беседу с Гельфандом и, как следует из депеши немецкого посла, социалист – негоциант заверял его в полном совпадении интересов Германии и русских революционеров. Фон Ягов понимал, что речь будет идти именно об этом, но и не только.

Визитёры давно заняли свои места и приготовились к разговору, но статс-секретарь молчал и продолжал крутить в руках сигару. Возникла пауза, которую, поднаторевший в дипломатических встречах, фон Ягов умышленно затянул. Это должно было вызвать некоторую неловкость у гостей, и подчеркнуть превосходство хозяина кабинета. Однако слишком долгое молчание грозило превратить неловкость гостей в раздражение, а это уже могло помешать плодотворной беседе, поэтому фон Ягов отложил сигару в сторону, двумя пальцами разгладил усики и промолвил, обращаясь к полковнику Рицлеру:

– Слушаю вас.

– Позвольте представить русского социалиста и бизнесмена господина Парвуса, – пророкотал полковник. Фон Ягов с удивлением приподнял брови и перевёл вопросительный взгляд на Гельфанда. Статс-секретарь лукавил – он прекрасно знал прозвище белорусского еврея, но посчитал, что пояснение, всегда похожее на оправдание, окажется весьма кстати. Однако в разговор с некоторым подобострастием вмешался Циммер:

– Так ещё зовут господина Гельфанда, – пояснил он. Фон Ягов недовольно поморщился, но тут же надел маску любезности и вежливо уточнил:

– Так, статья господина Троцкого «Некролог живому другу – о вас?»

– Обо мне, – довольно отозвался Гельфанд, посчитав подобную осведомленность высокопоставленного немецкого чиновника за комплимент. Его огромные на выкате чёрные глаза заблестели от удовольствия. Чтобы скрыть самодовольную улыбку, мужчина напрягся так, что расстегнулась одна из пуговиц на жилетке, не выдержав напора большого живота.

– Так что, господин… э-э-э… Парвус, имеете сообщить? – сделавшись подчёркнуто официальным, спросил статс-секретарь МИДа. Гельфанд был далеко не глупым человеком, поэтому постарался произвести на высокопоставленного собеседника максимально благоприятного впечатление. Он откашлялся и твёрдо произнес:

– Постараюсь быть краток, – Гельфанд кинул быстрый взгляд на Ягова, чтобы оценить его первую реакцию, но статс-секретарь оставался невозмутимым. Нисколько не смутившись, Парвус продолжил:

– Не вижу смысла останавливаться подробно на общественно-политическом моменте в моей стране. Полагаю, вы это знаете лучше меня, – Гельфанд многозначительно покосился на представителя разведки полковника Рицлера: – Уже сейчас в России есть силы, цели которых совпадают с интересами Германии, а именно: свержение Николая II, Падение самодержавия необходимо как самой российской империи, так и прогрессивным силам в Европе. В этом случае мировая война будет завершена в самом благоприятном для Германии варианте.

Русские революционеры смогут достичь своих целей только при условии раздела Российской империи на малые государства. Для этого необходима консолидация всех политических сил, как внутри России, так и за её пределами, – Парвус умолк, вновь пытаясь определить эффект от своей речи, но не смог.

Социалист хитрил. Ни одна из партий, даже сам Парвус не подписались бы под таким заявлением, но обстоятельства требовали некоторой доли лукавства, и Гельфанд с прежней непоколебимостью продолжил: – Отельные фракции политических партий пока разобщены, между ними существует несогласованность. Меньшевики ещё не объединились с большевиками, но последние уже приступили к действиям, – и вновь Парвус покривил душой.

Лидер партии большевиков Ульянов сейчас жил за границей и в полном безденежье едва сводил концы с концами. При этом Гельфанд прекрасно знал, что антиправительственные выступления невозможны во время войны. Ю. Мартов (Цедербаум), П. Аксельрод и другие лидеры фракции в РСДРП понимали, что подобный исход грозил России большими территориальными, экономическими – вплоть до развала государственности – потерями.

Чтобы согласиться на подобный вариант, необходимо было обладать изрядным цинизмом и нелюбовью к своей Родине. Такая кандидатура на роль исполнителя у Парвуса имелась. Он с небезосновательной уверенностью рассчитывал, что Ленин согласится на такое сотрудничество.

Фон Ягов слушал собеседника, а тот, вдохновлённый его вниманием, с ещё большим красноречием продолжал: «План может быть осуществлён только под руководством русских социал-демократов. Радикальное крыло этой партии уже приступило к действиям. Но важно, чтобы к ним присоединилась и умеренная фракция меньшевиков. Пока такому объединению препятствовали только радикалы. Но две недели назад их лидер Ленин сам поставил вопрос об объединении с меньшевиками».

Последующие несколько минут Гельфанд говорил о способах и методах ведения революционной борьбы: «…Необходимо своевременно разложить народ России посредством пропаганды. В этой части особое внимание должно уделяться изданию газет и журналов соответствующего толка. Какой бы ни казалась невероятной информация, всегда найдутся недовольные обстоятельствами своей жизни, а виновата будет, как известно, действующая власть. Сюда же можно отнести организацию международной кампании в прессе против России.

Как показали события 1901-05 годов, наиболее действенными методами борьбы являются забастовки и стачки. Тут главное выдвинуть заведомо невыполнимые условия. Яркий пример эффективности – Обуховская стачка. Как известно, в результате остановки завода, нарушилось снабжение военного флота России тяжелым артиллерийским вооружением. Не стоит гнушаться и террористическими актами.

Русские социал-демократы могут достичь своей цели только в результате полного уничтожения царизма. Германия же не сможет выйти из войны, если до этого не вызовет революционный пожар в России».

Постепенно скептицизм статс-секретаря улетучивался. Парвус говорил уже довольно долго и в заключении обратил внимание на организацию массовых протестных выступлений, во время которых достаточно просто устроить провокации. Желательно с принесением «сакральной» жертвы».

«…Я готов предпринять первые шаги в этом направлении, но мне… – при этих словах Парвус умолк, талантливо изобразив нерешительность. Монолог у Гельфанда получился достаточно сбивчивым, но убедительным.

– Ну-ну, продолжайте, – приободрил его фон Ягов, вполне понимая, о чём сейчас пойдет речь и оказался прав.

– …Мне понадобятся денежные средства и немалые, – проговорил Парвус, набычившись, и его рыбьи глаза, казалось, готовы были выпасть из глазниц.

– Во сколько вы оцениваете…? – спросил статс-секретарь.

– Не менее двадцати миллионов марок, – твёрдо ответил Гельфанд. Фон Ягов молчал. Наконец, статс-секретарь кашлянул и произнес:

– Ладно. Благоволите всё вами сказанное изложить в письменной форме. Желательно, чтобы это был уже готовый план действий. Разумеется, без указаний каких либо сроков.

На этом встреча был завершена. Приготовленная фон Яговым тетрадь для записей так и осталась чистой.

Уже в начале марта на столе у главы МИДа Германии лежал документ, получивший впоследствии название ««Меморандум д-ра Гельфанда». Обширная программа Парвуса, названная незамысловато: «Подготовка массовой политической забастовки в России», была составлена на 20 страницах и, в частности, содержала положения:

• о массовой забастовке под лозунгом «Свобода и мир», которая должна выйти из Петрограда и охватить оружейные фабрики и железнодорожные линии по всей России;

• об агитации среди рабочих в портовых городах (Одессе, Севастополе) и на судостроительных верфях (Николаев);

• о побеге политзаключённых из Сибири и использовании их в качестве революционных агитаторов в Петрограде;

• об использовании русской прессы в Европе для влияния на позицию нейтральных стран, подтолкнуть их к вступлению в войну на стороне Германии;

• об Украине: «подстрекательство против русского господства за автономию, особенно среди крестьян».


Похожие пункты касались Финляндии и Кавказа. Его план предполагал диверсионную деятельность – взрывы мостов «как в 1904–1905 годах», поджоги нефтехранилищ в Баку.

В результате вопрос решился положительно. Деньги Парвус получил и с лихвой. Когда фонд МИДа иссяк, статс-секретарь был вынужден отправить телеграмму следующего содержания:

> СТАТС-СЕКРЕТАРЬ ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ – МИНИСТРУ ФИНАНСОВ ГЕРМАНИИ

> Берлин, 6 июня 1915 г

> На революционную пропаганду в России требуется 5 млн. марок. Так как мы не можем покрыть эту сумму из фондов, находящихся в нашем распоряжении, я просил бы Ваше превосходительство предоставить её мне по статье VI раздела II бюджета на непредвиденные расходы. Я был бы чрезвычайно благодарен Вашему превосходительству, если бы Вы сообщили мне о предпринятых Вами действиях.

> ЯГОВ

Вышеупомянутый документ хранится в архиве германского Министерства иностранных дел: Auswertiges Ami, Weltkrieg, 11 с seer. Band 5, A 8629. «Меморандум Парвуса» не датирован, но зарегистрирован в журнале Министерства 9 марта 1917 г.

Одна из расписок Парвуса: «Получил 29 декабря 1915 г. от германского посольства в Копенгагене один миллион рублей в русских банкнотах для развития революционного движения в России. Д-р Гельфанд» также хранится в архиве Германии по сию пору.

Как показала история, план Гельфанда удался. Российская империя была повержена, но на её месте родилась ещё более могучая держава с названием Советский Союз, которая в свою очередь уничтожила единую Германию, расколов её пополам на долгие годы.

## 4

НИИ психического здоровья, столовая


В столовой вкусно пахло свежеприготовленным обедом, но такой аромат не мог ввести в заблуждение психических больных. Это был замечательный парадокс местного пищеблока. На кухне постоянно витал аппетитный запах, но пища всегда была отвратительной. Еды готовили мало, поэтому наряд по столовой заранее накрывал столы и раскладывал её по тарелкам, чтобы пациенты не могли съесть лишнего и не дрались из-за добавки. При этом отходов оставалось так много, что порой казалось, что их объём намного превосходил количество изначально приготовленной пищи.

Дружная компания пришла последней. Столовая уже опустела, но грязная посуда ещё оставалась на столах и продолжала источать аппетитный запах. Тарелки запоздалой троицы оставались нетронутыми и терпеливо ожидали голодных психических больных на краю длинного стола. Бося с грохотом отодвинул некрашеную скамью и сел. Рядом с ним занял место Сергей Ильич. Свистунов расположился напротив.

Приготовившись трапезничать, посетители сняли маски «Кодзару» – маленьких обезьян, однако при виде еды под ними обнаружились другие – «Отафуку», символизирующая счастье и удовлетворённость. Только у Полковника на лице опять оказалась маска «Сёдзё» – большого любителя сакэ.

Подавали перловую кашу, в простонародье также называемую «шрапнелью». Её серые плохо разваренные дробины, рассыпанные на тарелках, вызывали не аппетит, а непреодолимое желание начинить ими охотничьи патроны и, вооружившись, отправится на добычу какой-нибудь другой, более благородной снеди или хотя бы расстрелять больничных поваров.

Алюминиевые кружки были наполнены едва подслащенной жидкостью чайного цвета. Если бы пациенты имели возможность добраться до журнала за контролем пищи дежурным врачом, то с удивлением бы узнали, что содержимое кружек именовалось «цикориевым кофе с добавлением экстракта женьшеня». Несколько ломтей серого хлеба довершали и без того «аппетитный» натюрморт на грязном столе.

Свистунов нахмурился и брезгливо отодвинул тарелку с кашей. Для насыщения оставался только «цикориевый кофе с добавлением экстракта женьшеня». Семён Семёнович откусил от тяжелого ломтя хлеба, который во рту мгновенно превратился в безвкусный кусок пластилина, и принялся жевать. Полусырая масса вязла на зубах, но это был единственный, в настоящий момент, вариант пополнить организм калориями. Глотком подозрительной жидкости чайного цвета Свистунов попытался облегчить свои старания по пережёвыванию, но тщетно.

Только настойчивость и выносливость помогли ему довести кусок хлеба до удобоваримого состояния. Семён с трудом сглотнул, запил жиденьким кофе и поднял глаза на Босю.

Тот уплетал «шрапнель» за обе щеки и глаза его выражали полный восторг.

– Как ты это ешь? – с удивлением спросил Свистунов.

– Ртом, – совершенно искренне ответил Бося и улыбнулся собеседнику маской «Ко-омоты» – невинной красивой девушки.

– Ну да, ну да, – вздохнул Семён и на всякий случай уточнил. – Нравиться?

– Угу, – выдохнул собеседник и несколько дробин, вырвавшись из его рта, просвистели в опасной близости от лица Семёна.

– Тебе эта гадость нравится? – удивился самый мудрый из пациентов психиатрической больницы и на всякий случай прикрылся пустой тарелкой. Как оказалось не зря. Очередная порция «шрапнели» вырвалась из зева Боси и со звоном ударилась о дюралевое дно столового прибора, который очень вовремя послужил оборонительным щитом Семёна Семёновича.

– Неа.

– Как нет? – Свистунов опасливо выглянул из-за своего укрытия, – А что ж тогда ешь?

– Мне жрать нравится, – довольно ответил Бося. На этот раз рот его был уже пуст, и поэтому обошлось без неприятных эксцессов. Семён от страшной догадки даже приподнялся с места и ткнул указательным пальцем себе в язык. Поглотитель «шрапнели» понял жест собеседника правильно и кивнул головой. Свистунов не поверил своим мыслям и уточнил:

– То есть тебе всё равно, что жрать, лишь бы жрать? Сам процесс…

– Угу, – с гордостью ответил Бося, и на этот раз собеседнику вновь пришлось проявить чудеса реакции, чтобы уберечь себя от опасных ранений.

– А любимое блюдо у тебя есть? – допытывался Семён.

– Угу. Лошадь.

– Конина что ли?

– Угу.

– Не, ты понял… – обратился было к Сергею Ильичу Свистунов, но рухнул ошарашенный на скамью. В этот же момент Семён услышал тихое журчание и почувствовал специфический запах. Полковник сидел с затуманенным взглядом, а руки его были опущены под стол.

– Ты что реально больной? – прошипел Свистунов. Несколькими минутами ранее Сергей Ильич, широко расставив ноги, незаметно расстегнул гульфик, вытащил шланг и подставил кружку.

– А? Что? – очнулся Полковник.

– Ты это тут ещё и пить будешь?

– Ну да. Семёныч, ты же знаешь, что в столовой нельзя потреблять, а без спиртика эту гадость жрать невозможно, – резонно заметил Сергей Ильич, затем аккуратно вытащил из-под стола кружку, залпом её опорожнил и приступил к трапезе.

– Так вот ты чего в новые брюки вырядился, – догадался Свистунов и уточнил. – Ты, паскудник, опять в штаны грелку со спиртом запихал?

Полковник не ответил. Ему было некогда, но маска Сёздё на лице баяниста говорила сама за себя. Теперь Сергей Ильич с удовольствием уплетал больничное блюдо, потом ещё разок прервался, чтобы опять наполнить кружку и возобновил питательный процесс. Бося продлил своё любимое действо тем, что съел без разрешения порцию Свистунова и теперь счастливо поглядывал по сторонам.

Семён Семёнович проследил за его взглядом и увидел своего давнего приятеля Костю по прозвищу Крысолов, который сидел на самом дальнем столе в углу почти не заметный в полумраке. Константин был тощ, небрит и лохмат. Маска «Аякаси» – мстительного духа погибшего воина на лице говорила о том, что её носитель был готов к решительным действиям. Штанины выцветших треников были обрезаны и едва доставали ему до колен, а на ногах были надеты стоптанные китайские кроссовки на два размера больше.

Свистунов поднялся и вышел из-за стола. Следом бодро вскочил Бося, а за ним неуверенно поднялся Полковник и опёрся двумя руками о колонну.

– Вы ступайте в палату, я сейчас подтянусь, – обратился к приятелям Семён, не сводя взгляда с Крысолова, и добавил отдельно для Боси, – Ты его не бросай, – указал он пальцем на Сергея Ильича. Бося понятливо кивнул головой и подхватил под руку отяжелевшего Полковника. Вместе они неожиданно шустро двинулись к выходу.

Костя сидел, не замечая ничего и никого вокруг. В руках у него была катушка от спиннинга с намотанной на неё толстой леской, другой конец которой тянулся под стол. Приятель рыбачил, точнее «крысячил». Свистунов крадучись направился к приятелю. Подошёл к нему совсем близко и спрятался за колонной. Очевидно, в охоте на крыс наступал решающий момент.

1

Стилистика неизвестного автора сохранена (прим. автора)

2

«Ханукальный светильник» – светильник, который зажигают в течение восьми дней праздника Ханука.

3

Книга-эпос месоамериканской культуры, памятник древней индейской литературы.

4

Еврейский Новый год

5

Головной убор хасидов