Дженет Уинтерсон
Целую, твой Франкенштейн. История одной любви

«We may lose and we may win though we will never be here again»

Eagles, «Take It Easy»[1]

Женевское озеро, 1816 год

Водорастворимая реальность

Дождь лил целую неделю; все вокруг – скалы, берег, деревья, лодки на озере – потеряло очертания и слилось в сплошную серую массу. Густой туман плавал даже в нашем доме, построенном, вероятнее всего, из камня. Окно или дверь возникали из белого облака, словно призраки. Каждый предмет утрачивал твердость и становился жидкой копией самого себя. Одежда не высыхала. Когда мы входили в дом, а входить приходилось – ведь надо же выбираться на улицу, – вместе с нами проникала влага. Намокшая кожа, сырая шерсть, от которой разило овцами. На моем нижнем белье появилась плесень.

Сегодня утром я решила пойти гулять нагишом. Что толку в хлюпающей от воды одежде? Обтянутые тканью пуговицы так распухли от влаги, что вчера я не смогла расстегнуть платье, и меня буквально вырезали из него ножницами! Утром кровать насквозь промокла, будто я всю ночь обливалась потом. От моего дыхания стекла покрылись белой дымкой. В камине, где еле теплился огонь, уныло шипели поленья. Я не стала тебя будить и тихонько спустилась по лестнице. Обнаженная. Мокрые ноги скользили по ступеням.

Я открыла входную дверь. На улице лил дождь: монотонно, безучастно. Он шел уже семь дней – не меняя темпа, не усиливаясь и не угасая. Земля больше не могла впитывать влагу и сделалась похожей на переполненную губку: гравийные дорожки тонули в воде, по ухоженному саду текли ручьи, принося к калитке лужи густой черной грязи. Сегодня я отправилась на холм позади дома в надежде поймать просвет в тумане и увидеть лежащее внизу озеро. Я взбиралась вверх по склону и размышляла о том, как трудно жилось нашим предкам без огня, а часто и без крова. Они были детьми природы, завораживающей первозданной красотой и щедростью, – и безжалостной в своих проявлениях. Как тяжело приходилось разуму без слов, точнее до их появления! Однако именно слова, из которых складываются наши мысли, способны терзать нас больше любых капризов природы. С чем можно сравнить… Нет, сравнения тут совершенно неуместны! Каково это – быть бессловесным существом, уже не зверем, но еще не человеком?

Вот я – кожа в мурашках, зубы стучат от холода. Жалкое создание – мой нюх не сравнится с собачьим, моим ногам не угнаться за быстрым скакуном, без крыльев мне не воспарить к не видимым глазу ястребам, чьи крики слышны внизу. Ни плавников, ни хотя бы русалочьего хвоста, чтобы противостоять разгулявшейся стихии. Я заметила мышку, юркнувшую в расщелину. Даже этому зверьку природой дано больше. Человек – самое ничтожное существо, единственный дар которого – способность мыслить.

В Лондоне я чувствовала себя неуютно, то ли дело здесь, на озере, или в Альпах, где ничто не отвлекает от размышлений. Жизнь в Лондоне – вечная гонка за ускользающим будущим. Зато тут время течет спокойно и плавно, и кажется, будто нет ничего неосуществимого и возможно все. Мир на пороге чего-то нового. Мы сами творим свою судьбу. И хоть я не изобретаю машины – я воплощаю мечты.

Жаль, я не завела кошку…

Я смотрела вниз на крышу нашего дома. Видневшиеся сквозь завесу дождя трубы дымоходов торчали на ней, словно уши исполинского зверя. По моей коже прозрачными бусинами катились капли воды. Я будто вышита нитями дождя. Есть нечто прекрасное в украшенной влагой наготе: покрытые сверкающими каплями соски, словно у богини дождя, волосы на лобке – темный треугольник, истекающий водой.

Дождь усилился, с неба обрушился водопад. Вода просочилась сквозь веки, и я начала тереть кулаками глазные яблоки. Кстати, название «глазные яблоки» придумал Шекспир. В какой же пьесе?

«…пусти тогда в глаза
Лизандеру сок этой чудной травки:
В ней свойство есть в глазах уничтожать
Постигший их обман иль ослепленье»[2].

И тут я кое-что увидела. По крайней мере, мне так показалось. Выше по склону холма быстро двигалась огромная фигура в лохмотьях. Повернувшись ко мне спиной, существо карабкалось вверх. Движения уверенные и в то же время не очень ловкие – как у щенка, которому трудно управляться со слишком крупными лапами. Я собралась окликнуть странный силуэт, но, признаюсь, не сумела побороть страх.

И вдруг видение исчезло.

Если это заблудившийся турист, то он, скорее всего, вышел бы к нашей вилле. Однако гигант убегал прочь, словно уже обнаружил ее и решил двигаться дальше. Я возвращалась в тревожном настроении: либо мне все привиделось, либо я действительно видела страшную фигуру. Оба варианта смущали одинаково. Я тихонько вошла в дом, на сей раз с черного хода и, дрожа от холода, поднялась по винтовой лестнице. На верхней площадке стоял мой супруг. Я приблизилась к нему нагая, как библейская Ева, и в глазах мужа мелькнула искра желания.

– Я ходила гулять, – произнесла я.

– Голая?

– Да.

Он дотронулся до моего лица и негромко продекламировал:

«Какая сущность твоего сложенья?
Тьмы чуждых образов живут в тебе.
У всех одно лишь тени отраженье,
А ты один вмещаешь все в себе»[3].

Вечером все расселись у камина. В комнате царил полумрак. Свечей не хватало, и, пока шел дождь, добыть их не было никакой возможности.

Что, если наша жизнь – плод воспаленного воображения? Что, если окружающий мир – лишь тень, а материя неподвластна зрению, осязанию или слуху, но мы каким-то образом воспринимаем ее? И почему тогда эта призрачная реальность столь ужасна, что от нее бросает в холодный пот? А вдруг мы на самом деле не живы, но и не мертвы? И существуем в состоянии, которое нельзя описать словами «жизнь» или «смерть»? Я всегда этого страшилась, и считаю, что лучше жить, как можешь, и не бояться смерти. Я убежала с будущим мужем в семнадцать и последние два года чувствую, что по-настоящему жива.

* * *

Летом 1816 года поэты Шелли и Байрон, а также врач Байрона, Полидори[4], Мэри Шелли[5]и ее сводная сестра Клер Клермонт, ставшая к тому времени любовницей Байрона, арендовали два дома на берегу Женевского озера в Швейцарии. Байрон жил на большой вилле «Диодати», а чета Шелли поселилась в скромном, но очаровательном домике, расположенном чуть ниже по склону холма. Вскоре об этой компании стали ходить дурные слухи: их обвиняли в сатанизме, разврате и обмене сексуальными партнерами. В отеле на противоположном берегу озера даже установили телескоп, чтобы постояльцы могли наблюдать за якобы устраиваемыми на вилле дикими оргиями.

Полидори был действительно влюблен в Мэри Шелли, но она не ответила ему взаимностью. Возможно, Байрон и состоял в сексуальной связи с Перси Шелли, однако никаких свидетельств об этом нет. Что касается Клер Клермонт, она была готова лечь в постель с любым из них, но на вилле «Диодати» стала партнершей Байрона. Компания была неразлучна. А потом начались затяжные дожди.

* * *

Мой супруг обожает Байрона. Каждый день они катаются по озеру на лодке и беседуют о поэзии и свободе, а я стараюсь избегать Клер, с которой совершенно не о чем говорить. Да и от Полидори, который ходит за мной, как побитая собака, лучше держаться подальше. Когда начался проливной дождь, катание на лодке пришлось отменить. К тому же, благодаря идущему стеной ливню, на нас не смогут пялиться с другого берега. В городе ходит слух, будто бы один из постояльцев отеля разглядел, что на террасе нашей виллы сушится с полдюжины нижних юбок. На самом деле там висело постельное белье. Байрон хоть и поэт, однако предпочитает жить в чистоте.

Теперь мы вынуждены сидеть взаперти, только вместо тюремных надзирателей нам не дает выйти на улицу море воды. Желая хоть как-то развлечься, Полидори прихватил из соседней деревни молоденькую девушку. Влажные постели нам, конечно, не помеха, но все-таки следует упражнять не только тело, но и ум.

Тем вечером мы сидели у дымящего камина и рассуждали о сверхъестественном.

– Меня завораживают виды старинных развалин, залитых лунным светом, – признался Шелли. – Каждое здание несет в себе отпечаток прошлого, и эти воспоминания можно оживить, если оказаться рядом в нужное время.

– Но когда настает нужное время?

– Это зависит от того, кто именно хочет обратиться к воспоминаниям. Некоторых из нас время использует как проводников для связи с прошлым. Таковы, например, медиумы, способные общаться с душами умерших.

– Мертвых уже не вернуть, – возразил Полидори. – Если у нас и есть душа, то после смерти она улетает безвозвратно. Как ни пытайся, труп в морге не оживить. Ни сейчас, ни в будущем.

– Каждого преследуют его собственные призраки, и этого более чем достаточно для любого человека, – мрачно произнес Байрон. Он атеист и не верит в загробную жизнь.

Клер промолчала, ей нечего было сказать.

Слуга принес вина. Какое счастье, что помимо воды существуют иные жидкости!

– Знаете, мы как будто утонули и погрузились в толщу вод, – улыбнулся Шелли.

Все молча пили вино. Пляшущие тени на стенах создавали свой собственный загадочный мир.

– А мне кажется, что мы словно в Ковчеге, ждем, когда закончится Всемирный потоп, – отозвалась я.

– Интересно, о чем говорили люди, запертые в жаркой духоте Ковчега, смердящей животными? – съязвил Байрон. – Может, им чудилось, будто весь мир окутан слоем воды подобно зародышу в материнской утробе?

– Помню, когда я учился, нам показывали склянки с человеческими эмбрионами на разных стадиях развития! – взволнованно перебил Полидори (он вообще часто перебивает). – Все выкидыши. Пальчики на ручках и ножках скрючены, защищаясь от неизбежного, глаза закрыты от света, увидеть который им не суждено.

– Нет! Еще до рождения человеческое дитя видит свет, – возразила я. – Кожа на растущем животе матери растягивается, пропуская лучи, и младенец в утробе радостно поворачивается к солнцу.

Шелли посмотрел на меня с теплой улыбкой. Когда я была беременна Уильямом, муж просил меня сесть на край кровати, и, когда я выполняла его просьбу, он вставал на колени и обнимал мой живот с таким благоговением, словно держал в руках редчайшую книгу, которую еще не читал. «Там целый мир в миниатюре», – говаривал он. Помню, однажды утром, когда мы с мужем сидели на солнце, я ощутила, как малыш толкнул меня ножкой, взыграв от радости.

Однако Полидори – медик и все видит иначе.

– Я хотел сказать, – несколько обиженно заговорил Полидори (сам он обожает перебивать, но терпеть не может, когда перебивают его). – Я хотел сказать, – с нажимом повторил доктор, – неважно, есть душа или нет, но момент, когда в человеке просыпается сознание, до сих пор остается загадкой. Откуда, спрашивается, сознание у эмбриона?

– Мальчики становятся разумными быстрее девочек, – вступил Байрон.

– И что же натолкнуло вас на эту мысль? – не выдержала я.

– Мужское начало сильнее и развивается быстрее, чем женское. Доказательства тому мы во множестве видим в жизни.

– Мы видим, что мужчины держат женщин в подчинении, – возмутилась я.

– У меня у самого дочь. Тихое и покорное существо, – отмахнулся Байрон.

– Аде нет и полугода! И потом, вы ее очень давно не видели. Все младенцы, и мальчики, и девочки, заняты единственно тем, что спят и сосут молоко. Пол тут ни при чем! Это чистая биология!

– Увы, я думал, что родится прекрасный мальчик. И если уж мне было суждено стать отцом девочки, то пусть хотя бы удачно выйдет замуж, – вздохнул Байрон.

– Неужели удачное замужество – смысл всей жизни? – изумилась я.

– Для женщины? Конечно! – уверенно кивнул Байрон. – Для мужчины любовь – лишь одна из граней жизни, а для женщины – вся ее жизнь.

– Знаете, моя мать, Мэри Уолстонкрафт, с вами не согласилась бы.

– Она хотела лишить себя жизни из-за несчастной любви, – напомнил Байрон.

Гилберт Имлей… Обаятельный авантюрист. Ловкий, хитрый делец. Заранее понятно, чего стоит ожидать от такого! (И почему это столь частая история?) В Лондоне моя мать прыгнула с моста, а ее пышные юбки взбухли на воде парашютом. Мама не погибла. О, нет, это случилось позже, когда она родила меня.

Шелли почувствовал мою боль и душевное смятение.

– Прочитав книгу твоей матушки[6], я проникся ее идеями, – проговорил он, глядя не на меня, а на Байрона.

Как же я люблю своего супруга за те слова, которые он впервые произнес, обращаясь ко мне, шестнадцатилетней девчонке, гордой дочери Мэри Уолстонкрафт и Уильяма Годвина, и снова повторил сегодня:

– Работа твоей матушки превосходна.

– Хотела бы я написать что-нибудь, достойное ее пера, – печально отозвалась я.

– И почему мы так стремимся оставить после себя хоть какой-то след? – спросил Байрон. – Неужто дело лишь в тщеславии?

– Нет, – качнула головой я, – дело в надежде. Мы надеемся, что однажды возникнет человеческое общество, где восторжествует справедливость.

– Такого не будет никогда, – уверенно возразил Полидори. – Только если стереть каждого человека с лица земли, и пусть потом род людской возникнет снова.

– Стереть каждого человека с лица земли? – задумчиво повторил Байрон. – Почему бы нет? Что снова возвращает нас к идее Ковчега. Бог все верно задумал. Новое начало.

– И все же он спас восемь человек. Ведь надо было заселять землю заново, – заметил Шелли.

– Нас тут как раз на половину Ковчега наберется, – засмеялся Байрон. – Четверо посреди бушующих вод.

– Нас пятеро, – уточнила Клер.

– Ах, да! – спохватился Байрон.

– В Англии, вслед за Америкой и Францией, вспыхнет революция, а потом, я уверен, человечество возродится заново! – воскликнул Шелли.

– А как избежать того, что последует за революцией? Мы уже видим, какие беды разразились во Франции. Во-первых, Террор, когда каждый доносил на соседа, а во-вторых, и сам Тиран. Разве Наполеон Бонапарт лучше короля? – недоумевала я.

– Французская революция не принесла людям ничего, – грустно заключил Шелли. – И вот народ желает видеть во главе сильного человека, который обещает дать им то, чего у них нет. Как можно рассуждать о свободе, когда в твоем желудке пусто?

– Уж не думаете ли вы, что, обеспечив каждого достойными деньгами, работой, образованием и отдыхом, избавив от притеснений сверху и от боязни протестов снизу, можно создать идеальное человеческое общество? – ядовито поинтересовался Байрон, заранее уверенный в ответе на свой вопрос.

– Да, я так думаю! – решительно заявила я.

– А я нет! – отрезал Байрон. – Человеческий род сам ищет свою погибель. Мы стремимся к тому, чего боимся больше всего!

Я замотала головой, не собираясь сдаваться. Здесь, на нашем Ковчеге, я наконец-то обрела твердую почву под ногами.

– Погибель ищут мужчины. Если бы хоть один из вас девять месяцев носил в своем чреве дитя, а потом видел, как оно гибнет во младенчестве или чуть позже, от нужды, болезни или войны, мужчины бы не искали погибели! – сверкнула глазами я.

– И все же, смерть – удел героев, а жизнь нет, – возразил Байрон.

– Я слышал, – встрял Полидори, – я слышал, – чуть громче повторил он, – что некоторые люди обретают жизнь после смерти, питаясь кровью других. Недавно в Албании раскопали могилу столетней давности и обнаружили там прекрасно сохранившееся тело, – для пущего эффекта доктор выдержал паузу, – со следами свежей крови на губах.

– Напишите об этом рассказ! – внезапно оживился Байрон.

Он поднялся с кресла, чтобы плеснуть себе вина из кувшина. От сырости его хромота заметно усилилась. Глаза на красивом лице возбужденно блестели.

– У меня идея! – воскликнул он. – Раз уж мы заперты здесь, словно в Ноевом ковчеге, давайте напишем историю о сверхъестественном. Полидори, ваша часть – про живых мертвецов! Шелли, вы говорили, что верите в призраков…

– Я видел их, – кивнул мой муж, – но что страшнее: явление призрака или живого мертвеца?

– Что скажете, Мэри? – с улыбкой обратился ко мне Байрон.

– Что я скажу? – встрепенулась я. Впрочем, мужчины уже отвернулись, чтобы наполнить бокалы вином.

«А действительно – что я скажу?» – мысленно спросила себя я. Матери своей я не знала. Она умерла сразу после моего рождения, и утрата была настолько глобальной, что я даже не ощущала боль от потери. Это совсем не то, что потерять человека, которого знал, потому что тогда речь идет о двух людях, один из которых ты, а второй – тот, другой. Я же во время рождения еще составляла с матерью единое целое. Когда мамы не стало, внутри меня что-то опустело, точно так же, как опустела ее утроба, когда родилась я. Когда умерла мама, я потеряла часть себя.

Отец как мог заботился о малютке, оставшейся без матери. Он наполнял мой ум, потому что не мог наполнить мое сердце. Нет, отец не холодный человек. Просто он – мужчина. Мама, при всем своем блестящем уме, стала для него в первую очередь отрадой сердца. Отцу было тепло и хорошо рядом с ней. Мама, как настоящая женщина, никогда не забывала дарить ему любовь и сочувствие. По словам отца, всякий раз, когда на него накатывало уныние, мамины объятия действовали лучше любой книги. И я свято этому верю! Равно как верю, что люди еще напишут много чудесных книг. И поэтому отказываюсь выбирать между разумом и сердцем!

Мой супруг со мной согласен. А Байрон уверен, что женщина вторична по отношению к мужчине: она создана из его ребра, из его плоти. Странный предрассудок для столь образованного человека.

– Как же так? – удивилась я, глядя на Байрона. – Вы не возражаете против библейской истории создания первой женщины, тем не менее в Бога не верите?

– Это всего лишь метафора, отражающая отношения между мужчиной и женщиной, – с улыбкой пояснил он и отвернулся, полагая, что вопрос исчерпан.

Однако я не унималась и продолжила говорить Байрону вслед, пока он, прихрамывая, как греческий бог, возвращался к креслу:

– Думаю, излишне прибегать к авторитетному мнению доктора Полидори, дабы подтвердить факт, что пока еще ни один мужчина не произвел на свет ни одно живое существо. Напротив, это вы сделаны нами, сэр!

В ответ мужчины лишь снисходительно рассмеялись. Их уважение ко мне простирается до определенной границы, и я ее, видимо, достигла.

– Мы говорим об оживлении, – терпеливо, словно несмышленому ребенку, поясняет Байрон. – Не о почве, не о ложе, не о вместилище. Речь об искре жизни. И эта искра вспыхивает в мужчине!

– Согласен! – поддержал Полидори.

Ну, конечно! Если двое мужчин придерживаются одной точки зрения по какому-то вопросу, дальше женщина спорить не должна!

Жаль, я не завела кошку…

– Представь себе, человеку удалось оживить кусок вермишели, – сказал Шелли, когда мы ночью лежали с ним в постели. – Завидуешь?

Я нежно гладила длинные худые руки мужа, мои ноги покоились на его длинных стройных ногах. Супруг говорил о докторе Дарвине[7], который вроде бы заметил признаки движения в куске вермишели.

– Кажется, кто-то меня дразнит? А ты, двуногое существо, демонстрируешь явные признаки непроизвольного движения в области соединения корпуса и нижних конечностей, – хихикнула я.

– Да? И что же это за признаки? – хрипло произнес он, целуя меня в голову. О, я знаю эти моменты, когда голос мужа становится таким.

– Твой член. – Я провела пальцами по его ожившему органу.

– Это лучше, чем гальванизм[8], – выдохнул он.

Как только я услышала о гальванизме, в голове стали проноситься мысли об опытах Гальвани, электродах и дергающихся лягушках.

– Почему ты остановилась? – удивился муж.

– Как его звали? Племянника Гальвани? У тебя еще есть его книга, – нетерпеливо спросила я, думая о своем.

– «Доклад о последних достижениях в области гальванизма, основанный на серии примечательных и интересных опытов, проведенных в присутствии членов комитета Национального института Франции и позже повторенных в анатомических театрах Лондона. С приложением описания экспериментов автора над телом преступника, казненного в Ньюгейтской тюрьме». Издано в 1803 году, – со вздохом проговорил Шелли. Клянусь, мой муж самый терпеливый мужчина на свете!

– Да, она самая! – обрадованно кивнула я, с пылом возобновляя любовные ласки.

Мысли о гальванизме мгновенно улетучились из головы: повинуясь ловким рукам Шелли, я оказалась на спине, и он одним движением вошел в меня. Я решила не лишать себя этого удовольствия.

– Человека следует создавать подобно тому, как новая жизнь зарождается в теле женщины во время любви, – заявил Шелли чуть позже. – К чему вся эта возня с вермишелью и лягушками? С трупами, которые корчатся в судорогах и гримасничают под действием электрического тока?

– По-моему, в книге сказано, что у мертвого преступника открылись глаза?

Шелли молча смежил веки. Я взглянула в окно: тучи рассеялись, посреди черного неба светил яркий фонарь луны.

– «Какая сущность твоего сложенья? Тьмы чуждых образов живут в тебе», – задумчиво процитировала я.

– Шекспир. «Сонет 54», – сонно отозвался Шелли.

– Точнее, «Сонет 53», – поправила я.

Мы еще какое-то время смотрели на редкие облака, которые неслись по небу, словно в погоне за луной. «У всех одно лишь тени отраженье, а ты один вмещаешь все в себе». Для влюбленных глаз все в мире вторит чертам любимого лица. И в то же время любимые черты несут на себе отпечаток всего мира. В ночной тишине было слышно, как в соседней комнате Байрон предается любовным утехам с Клер.

Ясная ночь с луной и звездами! После долгих ненастных дней мы так изголодались по этому зрелищу, что теперь оно казалось особенно прекрасным. Лунный свет падал на лицо мужа. Как бледен Шелли!

– Признайся, ты веришь в привидения? – тихо спросила я.

– Верю. Ибо тело не властно над душой. Смелость, благородство и даже чувство ненависти – словом, все, что делает наш мир таким, каков он есть, – качества духовные, а не физические.

– А если бы мертвеца удалось оживить с помощью гальванизма или другого, пока неизвестного метода, душа вернулась бы в тело? – спросила я, обдумав слова мужа.

– Вряд ли. Тело несовершенно и подвержено тлену. Но человеческая сущность не заключена в теле. Душа не вернется в разрушенный дом.

– Как бы я любила тебя, мой дорогой, если бы у тебя не было тела?

– Значит, ты любишь только мое тело?

Что мне ответить? Как признаться, что часто смотрю на него спящего, пока разум его отдыхает, а губы сомкнуты в молчании? Как сказать, что целую именно это тело, которое обожаю?

– Я люблю тебя целиком, – наконец, вымолвила я.

Приподнявшись на влажных простынях, Шелли обнял меня и стал укачивать, словно дитя.

– Когда мое тело заберет смерть, и душа с ним расстанется, я бы хотел, чтобы она переселилась в камень или в ручей, или облако. Моя душа бессмертна, иначе и быть не может.

– Бессмертна твоя поэзия, – отозвалась я.

– Вероятно. Но я говорю о большем. Неужели я умру? В голове не укладывается. И тем не менее, однажды я умру.

Какой он теплый в моих руках. Как далек от смерти.

– Кстати, ты придумала рассказ? – спросил Шелли.

– Вот так сразу в голову ничего не приходит, да и воображения не хватает.

– История о мертвеце или об ожившем трупе? О призраке или вампире? Что бы ты выбрала?

– А что кажется тебе страшнее?

Шелли помолчал, а затем повернулся ко мне. Наши глаза были так близко, что, казалось, мы вот-вот сольемся воедино.

– Даже самый страшный и отвратительный призрак, издающий самые ужасающие звуки, изумил бы меня, но не напугал. Ведь однажды он был живым человеком, таким, как я, а потом умер и превратился в бестелесный дух, как предстоит и мне, – почти шепотом проговорил супруг. – Вампир – это грязное существо, которое питает свое разлагающееся тело кровью живых. Плоть вампира холоднее самой смерти. Он не знает жалости, лишь утоляет аппетит.

– Значит, рассказ будет про живого мертвеца, – заключила я.

Я лежала с открытыми глазами и думала, Шелли давно спал. Наш первенец родился мертвым. Я держала на руках крошечное холодное тельце. Вскоре мне приснился сон, будто я растерла его бренди и положила возле огня, чтобы младенец согрелся, и он ожил. Я прижимала к себе сына. Я бы отдала всю свою кровь, лишь бы он жил. Это дитя было создано из моей плоти. И, подобно крошечному вампиру, сидя в темноте утробы, он девять месяцев питался моей кровью. Трупы. Ожившие мертвецы. О, я знаю, что такое смерть, и она мне ненавистна!

В голове творилось невообразимое, сон не шел. Я поднялась с кровати, накрыла мужа одеялом и, накинув шаль, подошла к окну. Я всматривалась в темные громады холмов и поблескивающее в лунном свете озеро. Наверное, завтра будет хорошая погода.

Отец отправил меня на время учебы в Данди. Я поселилась в доме двоюродного брата, чье общество, по мнению отца, скрасило бы мое одиночество. Но во мне, видимо, есть немного от смотрителя маяка: я совершенно не боюсь ни одиночества, ни природы в любых ее проявлениях. Именно в Данди пришло осознание, что самые счастливые часы я проводила в одиночестве вне дома, сочиняя рассказы, не имевшие ничего общего с реальностью. Я стала сама для себя потайной дверью в иные миры. Никто не знал о моем увлечении. Фантазия разыгрывалась даже при виде человека, идущего куда-нибудь по своим делам. В голове мгновенно возникал сюжет сказки или печальной истории.

В одиночестве я никогда не скучала; я скучала только в компании других. А отец, который мало интересовался тем, как воспитывать молодую девушку, оставшуюся без матери, позволял мне тихонько сидеть в уголке и слушать, как он беседует с друзьями о политике, справедливости и о многом другом.

У нас часто бывал поэт Кольридж[9]. Однажды вечером он прочел свое новое произведение, «Поэму о старом моряке». До сих пор помню начало:

Он одного из них схватил
И потянул с собой…
Чего тебе, старик седой?
Ужасен взор горящий твой![10]

Я пряталась за диваном, совсем еще юное дитя, и зачарованно слушала полную мистики историю старого моряка о его жутком путешествии по морю, которую он поведал молодому человеку, спешащему на свадьбу. А перед мысленным взором вспыхивали яркие образы, описанные автором. Моряк проклят за то, что убил ласковую птицу, альбатроса. В самой ужасной сцене корабль с изорванными парусами и разбитой палубой плывет в страну льда и снега, а на нем – команда мертвецов, оживленных страшным заклятьем и обращенных в отвратительный адский сонм.

Я еще тогда поняла: моряк силой отнял жизнь. Но что такое жизнь? Умерщвление тела? Уничтожение сознания? Попрание законов Природы? Смерть естественна. Разрушение тела неизбежно. Без смерти нет новой жизни. И пока есть жизнь, не может быть смерти.

Трупы. Ожившие мертвецы… Луна скрылась за облаками. Готовые пролиться дождем тучи вновь заволокли чистое небо. Если бы мертвого удалось воскресить, стал бы он живым? Если бы двери склепов распахнулись, и оттуда вышли разбуженные покойники… Меня бросило в жар. Откуда взялись такие мысли?

«В моей душе творится нечто, неподвластное разумению»[11].

Чего бы я испугалась больше всего? Покойников? Оживших мертвецов? Или странного существа, которое никогда и не было живым? Я посмотрела на мужа – спящего, неподвижного, но живого. Во сне тело отдыхает, хотя это состояние похоже на смерть. Если бы он умер, как бы я смогла жить?

Среди прочих гостей в нашем доме бывал Шелли. Так мы и познакомились. Мне шестнадцать. Ему двадцать два, женатый мужчина. Однако брак не принес ему счастья. Вот что Шелли писал об отношениях со своей первой супругой Харриет: «Я чувствовал себя так, будто мертвец и живой человек оказались связаны в отвратительном и пугающем союзе»[12]. Однажды, погруженный в печальные мысли, он, словно сомнамбула, шел всю ночь, одолев более шестидесяти километров до дома отца. «Я уже встретил женщину, уготованную мне судьбой»[13], – думал тогда Шелли. Но вскоре произошла наша встреча.

Всякий раз, как только мне удавалось закончить дела по дому, я тихонько выскальзывала за дверь и отправлялась на могилу матери, на кладбище при церкви Святого Панкратия. Опершись спиной о надгробие, я погружалась в чтение. Вскоре мы с Шелли начали втайне встречаться. Мы сидели по краям могилы, осененные благословением моей матери, и беседовали о поэзии и революции. Он говорил, что поэты – непризнанные законодатели мира.

Помню, я думала о матери, лежащей под землей в гробу. Я никогда не представляла ее истлевшим скелетом. Наоборот, мама виделась мне живой – я ощущала это, глядя на карандашные наброски, сделанные ее рукой, и особенно, читая написанные ею книги. И все-таки мне хотелось быть ближе к маминому телу. Я чувствовала – уверена, Шелли тоже! – что на могиле нас сидело трое. Там изливался невероятный покой, не божественный или небесный, а просто от того, что для нас моя мама была жива.

Я полюбила Шелли за то, что он вернул мне мать. Он никогда не ударялся в мистику или в излишнюю сентиментальность… Место последнего упокоения. Шелли – вот мое последнее упокоение.

Отец обезопасил тело матери от копателей и воров, которые готовы добыть за деньги любое тело. Причем они рассуждают весьма рационально: какая польза от тела, если оно уже не нужно самому покойнику? По всему Лондону в моргах лежат тела матерей, мужей, детей, таких же, как я, которые нужны для того, чтобы извлечь печень или селезенку, просверлить череп, распилить кости, вытащить многометровый кишечник.

– Мы боимся не того, что мертвые мертвы, – сказал Полидори. – Скорее, нас пугает, что усопшие могут быть не мертвы, когда мы помещаем их в последнее пристанище. И тогда они проснутся в темноте, начнут задыхаться без воздуха и умрут в страшных мучениях. Я видел следы подобной агонии на лицах некоторых недавно погребенных, тела которых доставили мне в морг для вскрытия.

– Неужели вас не мучает совесть? – воскликнула я. – А как же моральные принципы?

– А разве вам не интересно будущее? Факел науки горит ярче, если фитиль пропитан кровью.

* * *

Ночное небо расколола раздвоенная молния. На мгновение возник электрический силуэт исполинской человеческой фигуры, а потом все опять погрузилось во мрак. Над озером грянул гром, небо прошил огненный зигзаг. Гигантская тень, будто сраженный воин, рухнула на землю. Да, теперь я вижу! Это дерево, в которое ударила молния. И вновь хлынул дождь – застучали миллионы крошечных барабанщиков.

Муж шевельнулся, но не открыл глаз. В свете очередной вспышки вдалеке возник отель – белые стены с черными глазницами окон, словно дворец мертвых. «Тьмы чуждых образов живут в тебе»… Наверное, я легла, потому что проснулась, сидя в кровати: волосы падали на лицо, пальцы судорожно сжимали простыню. Я видела сон. Но сон ли?

«Передо мной возник бледный ученый, последователь темных искусств, склонившийся над существом, которое он собирал воедино. Я увидела отвратительного призрака, напоминающего человека. Вскоре заработала какая-то мощная машина, и существо ожило, но движения его были скованны и неестественны. Результат эксперимента поверг ученого в ужас, и он убегает прочь от созданного им чудовища. Он надеется, что искра жизни, переданная им существу, угаснет сама собой; что созданная вопреки законам природы тварь снова превратится в мертвую материю. Он ложится спать с мыслью, что мрак могилы навеки поглотит ненадолго оживший безобразный труп, который должен был стать вновь рожденным человеком. Он спит, но что-то прерывает сон. Ученый просыпается и видит возле кровати чудовище, которое раздвигает шторы и внимательно смотрит на него желтыми водянистыми глазами»[14].

Я в ужасе открыла глаза. Утром я сообщила всем, что придумала свой рассказ.

Повествование —

цепь связанных событий,

реальных или воображаемых.

Воображаемых или реальных.

Воображаемых

И

Реальных

Реальность плавится от жары

Я смотрю сквозь зыбкое раскаленное марево на здания; монолитные громады вибрируют, словно звуковые волны. Самолет приземляется. Вот уже виден рекламный щит с надписью: «Добро пожаловать в Мемфис, штат Теннесси». Я еду на международную выставку «Тех-Секс-По», посвященную роботостроению.

– Имя, фамилия?

– Рай Шелли.

– Организатор? Участник? Покупатель?

– Журналист.

– Да, вижу вас в списке, мистер Шелли.

– Вообще-то, доктор Шелли. Научный фонд «Wellcome Trust»[15].

– Вы – врач?

– Да. Меня интересует влияние роботов на психическое и физическое здоровье человека.

– Хороший вопрос, доктор Шелли. И давайте не забывать о душе.

– Это уже не ко мне.

– У каждого есть душа, слава богу! Итак, с кем бы вы хотели побеседовать?

– С мистером Роном Лордом.

(Небольшая пауза, пока идет поиск в компьютерной базе данных.)

– Да, есть такой. Участник выставки, класс А. Мистер Рон Лорд будет ждать вас возле стенда «Перспективные решения для взрослых». Возьмите схему выставки. Меня зовут Клер, обращайтесь по любым вопросам.

Клер – высокая темнокожая красавица. На ней сшитый на заказ костюм: юбка цвета зеленого бутылочного стекла и бледно-зеленая шелковая блузка. Приятно, что она мой координатор на сегодня. Зажав ручку пальчиками с идеальным маникюром, Клер проворно выводит на бейджике мое имя. Надо же, мы на суперсовременной выставке по роботостроению, и вдруг такой непривычный, трогательно старомодный способ идентификации при помощи ручного письма.

– Извините, но меня зовут не Райан, а Рай.

– Прошу прощения, я не знакома с английскими именами. Вы из Англии?

– Угадали.

– У вас приятный акцент.

Мы обмениваемся улыбками.

– Вы впервые в Мемфисе?

– Да.

– Вам нравится Би Би Кинг? Джонни Кэш? А наш главный король?

– Мартин Лютер Кинг[16]?

– Нет, я об Элвисе. Но вы верно подметили, у нас тут и правда много королей. Не зря же этот город назвали Мемфис, в честь столицы Древнего Египта, потому здесь и встречаются фараоны! – смеется Клер.

– В имени великая сила, – с улыбкой киваю я.

– Это Бог и сообщил Адаму в Эдемском саду.

– Верно. «Как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей»[17], – цитирую я и вдруг добавляю: – Вот интересно, а секс-роботы…

– Простите, что? – переспрашивает Клер.

– По-вашему, все названия пошли от Адама? Кошки, собаки, змея, фиговое дерево, секс-роботы?

– К счастью, нет, доктор Шелли.

– Не сомневаюсь, вы правы. Так расскажите мне, Клер, почему этот город назвали Мемфис?

– В 1819 году, когда его основали?

Перед моим мысленным взором возникает девушка, глядящая на озеро сквозь запотевшее окно.

– Да. Кстати, годом ранее появился «Франкенштейн».

– Не понимаю, о чем вы, – хмурится Клер.

– Роман «Франкенштейн». Он был опубликован в 1818 году.

– А, так вы о парне с болтом в шее?

– Более-менее.

– Я видела фильм.

– Вот для чего все мы здесь, – говорю я.

Клер вновь бросает на меня озадаченный взгляд.

– Речь не об экзистенциальном вопросе: «Для чего мы существуем». Я о здешней выставке «Тех-Секс-По», – поясняю я. – Организаторы обожают, когда название города ассоциируется с идеей мероприятия. Мемфису и «Франкенштейну» по две сотни лет.

– И какая между ними связь?

– Технологии, искусственный интеллект. Это очень созвучно роману «Франкенштейн». Книга о том, как можно создать новую, искусственную жизнь. Первая история о нечеловеческом разуме!

– А как же ангелы? – Клер смотрит без тени улыбки.

– Ангелы? – изумляюсь я. Что она такое говорит?

– Конечно. Это же нечеловеческий разум.

– Ах, вот вы о чем! Я имею в виду первый искусственный разум, созданный человеком.

– Ко мне являлся ангел, доктор Шелли, – тихо произносит Клер.

– Это прекрасно, Клер.

– Мне не нравится, что человек вздумал играть в Бога.

– Понимаю. Надеюсь, вы не обиделись?

– Нет, конечно! – Тряхнув блестящими волосами, Клер указала на карту города. – Вы спрашивали, почему в 1819 году нашему городу дали такое название. Здесь протекает река Миссисипи, а египетский Мемфис стоял на реке Нил. Помните Элизабет Тейлор в роли Клеопатры?

– Да.

– На съемках она носила собственные драгоценности. Подумайте об этом.

Я молчу, послушно обдумывая услышанное.

– Так вот, большинство украшений ей подарил Ричард Бартон, – продолжала Клер. – Он был англичанином.

– Точнее, валлийцем. Он родом из Уэльса, – поправляю я.

– А где находится Уэльс?

– В Великобритании, но не в Англии.

– О, как сложно!

– Великобритания состоит из Англии, Шотландии, части Ирландии и Уэльса.

– Ясно. Ну, я в ближайшее время туда не собираюсь, поэтому могу не вникать в эти тонкости, – смеется Клер. – Давайте взглянем на карту Мемфиса. Город расположен в дельте реки, как и египетский Мемфис, который лежал в дельте Нила.

– Вы бывали в Египте? – интересуюсь я.

– Нет, зато ездила в Вегас. Там все очень реалистично. Почти, как в настоящем Египте.

– Говорят, в Вегасе есть аниматронный Сфинкс.

– Есть, – кивает Клер.

– Наверное, его можно назвать роботом.

– Может, вы бы и назвали. Но не я.

– О здешнем Мемфисе вы знаете все?

– Надеюсь, что да, доктор Шелли. Если вам интересна личность Мартина Лютера Кинга, советую посетить наш Национальный музей гражданских прав на территории мотеля «Lorraine», где его застрелили. Вы успели посетить музей?

– Еще нет.

– А «Graceland», поместье Элвиса?

– Еще нет.

– А нашу главную музыкальную улицу Бил-стрит, которую еще называют «Домом блюза»?

– Еще нет.

– Слишком многого в вашей жизни «еще нет», доктор Шелли.

А ведь она права! Я живу в постоянной раздвоенности, где-то в промежутке, ни там, ни тут. Все неопределенно, неустойчиво. Моя жизнь – эксперимент, новый (и, возможно, удачный) проект.

– Одной жизни недостаточно…

– Чистая правда, – улыбается Клер. – Не отчаивайтесь. Там, по ту сторону, у вас будет целая вечность.

Клер смотрит вдаль, глаза ее сияют спокойной уверенностью.

– Не хотите сходить со мной на воскресную службу? – спрашивает она. – В настоящую церковь, не то, что у белых, где скука смертная.

Наушник Клер издает звуковой сигнал, и металлический голос диктует ей какое-то указание, которое я не слышу. Девушка отворачивается к микрофону, чтобы сделать объявление по громкой связи. Пока я жду, в голове возникает вопрос: какова разница между желанием жить вечно и желанием прожить несколько жизней одновременно.

Можно быть собой и кем-то еще. А если сделать собственных двойников – загрузить в них копии моего сознания и напечатать тело на 3D-принтере, – тогда Рай номер один поедет в поместье Элвиса, номер два – в музей Мартина Лютера Кинга, а номер три насладится блюзом на Бил-стрит. А потом все копии встретятся и отправят информацию о прожитом дне в мой мозг, то есть подлиннику (каковым мне хотелось бы себя считать).

«Какая сущность твоего сложенья?
Тьмы чуждых образов живут в тебе»…

Клер с улыбкой поворачивается ко мне, и я невольно произношу вслух:

– Нет, я не хочу жить вечно.

– Простите, не расслышала? – переспрашивает она, наклоняясь ближе.

– Я говорю о бесконечной жизни. Не хочу жить вечно, – объясняю я.

– Вот как? – Клер приподнимает безупречную бровь. – Лично я собираюсь быть рядом с Иисусом, но вы вольны поступать, как считаете нужным.

– Благодарю. Кстати, вам уже удалось пройтись по выставке?

– Я всего лишь представитель местного подрядчика, и детальное знание участников в мои обязанности не входит.

– Так вы еще не видели роботов?

– Видела. Они работают в кафетерии. И, честно говоря, я не в восторге.

– Почему?

– Мне принесли яичницу с помидорами, и когда я воскликнула: «Простите, я не заказывала помидоров!» – ответ был: «Спасибо, мэм! Приятного дня!». А потом эта штука покатилась куда-то к фонтану. Они даже ходить не умеют, вот и ездят на колесиках.

– Верно, роботы пока не умеют ходить, ходьба для них еще слишком сложна. Будьте снисходительны, Клер. Процессор тяжело справляется с неожиданностями.

Клер глядит так, словно сомневается в моем умственном развитии.

– То есть помидор – это «неожиданность»? – уточняет она.

– Не сам помидор, конечно. Неожиданна ваша реакция.

– Знаете, моя мать, чтобы прокормить семью, всю жизнь проработала в ночной закусочной, с шести вечера до шести утра. Она могла одной рукой вышвырнуть вон пьяного посетителя, а другой протягивать еду голодным детям. Образования мама почти не получила, и мозги у нее были самые обыкновенные.

– Это одна из точек зрения. И я ее уважаю, – вежливо говорю я.

– На самом деле я тут случайно. Возникла срочная необходимость, и меня перевели сюда с Чемпионата мира по барбекю.

– Ого!

– Чемпионат сейчас в самом разгаре. Ради него к нам в Мемфис ежегодно приезжают более ста тысяч посетителей. Это крупнейшее мероприятие, объединяющее любителей барбекю. Вы не знали?

– Нет.

– А начинала я с Соусных боев. Когда в огромную емкость наливают полторы сотни литров соуса для барбекю, потом туда залезают два борца, и начинается схватка. Грязно, шумно, но очень весело!

– Клер, вам тоже доводилось участвовать в Соусных боях?

– Лично мне? Нет, доктор Шелли, – засмеялась она.

– Но вы же чемпион!

– Нет, я лишь организовываю соревнования.

– Ясно… А он со вкусом? В смысле, соус, – спрашиваю я чуть погодя.

– Еще бы! Кожа потом пахнет неделями! Каждая собака в городе преданно провожает вас до дома. А позади остается цепочка забавных следов: две ноги и четыре лапы. Теперь на мне организация Чемпионата в целом: спонсорство, реклама, игры, призы.

– Впечатляюще, Клер!

– Да. В своем деле я профи.

– Вы и выглядите, как профи. Может, все дело в прическе? Очень профессионально уложенные волосы.

– Спасибо, доктор Шелли. Остались еще какие-нибудь вопросы?

– Не пройдетесь со мной по выставке? Мало ли, вдруг поменяете свое мнение о роботах. С радостью дам пояснения, я ведь кое-что понимаю в роботах. Правда, не в тех, что для секса.

– Я христианка, доктор Шелли.

– В Библии ничего не сказано против роботов.

– «Не сотвори себе кумира». Одна из десяти Заповедей.

– Выходит, робот – кумир? Идол? – допытываюсь я.

– Он слишком похож на человека, сотворенного по образу и подобию божьему.

– Подобие бога, которое оживает?

– Я бы не назвала это жизнью. Мы обманываем себя, если думаем, что роботы «живые». Вдохнуть жизнь может только Бог!

– Вы уверены, Клер?

– Я не собираюсь это проверять, доктор Шелли. Не хочу рисковать своей Вечностью.

– Далеко же вы замахнулись!

– Да, – кивает она.

Молодая женщина в облегающих кожаных брюках и индейской замшевой куртке с бахромой подбегает к столу Клер и взволнованно тараторит, даже не замечая, что перебила наш разговор:

– Я разыскиваю представителей компании «Интеллектуальные вибраторы». Это срочно! Где их стенд?

– Мэм, вы организатор, участник или покупатель? – сделав глубокий вдох, уточняет Клер.

– У меня катастрофа!

– Что случилось?

Женщина с содроганием произносит:

– Я случайно выложила в «Фейсбук» свои фотографии, где я – практически голая, если не считать мокасин, – пользуюсь вибратором этой фирмы!

– Опрометчивый поступок, – замечаю я.

– Это нарушение закона о конфиденциальности личных данных! – Женщина в индейской куртке кидает на меня свирепый взгляд. – Я хочу поговорить с демонстратором на стенде компании! При продаже мне показывали, как на вибраторе работает камера. Я была уверена, что кнопка включения камеры на отдельном пульте. Мне почему-то не сообщили, что запись автоматически выгрузится в привязанное по умолчанию приложение, если я не указала иного! – кипятится она.

Закусив губу, Клер сосредоточенно глядит в экран. Ее наманикюренные пальчики быстро печатают название компании: «Интеллектуальные вибраторы».

– Скажите, а зачем вам на вибраторе камера с пультом управления? – не могу не спросить я.

Женщина в индейской куртке смотрит на меня со смесью злости и презрения.

– Теледильдоника[18], – наконец, отвечает она.

– Простите, что?!

– Вы не слышали о теледильдонике?

– К сожалению, нет. Правда, я из Англии.

Незнакомка смотрит на меня с жалостью. В ее глазах читается: «Вы-то здесь что забыли?!»

– Изначально идея в том, чтобы два или больше партнеров могли заниматься сексом, находясь в разных местах. Но ощущения такие же, как если бы все происходило в одной комнате.

– А на деле как? Эффект есть?

– Есть. И еще можно делиться фотографиями.

– Со всеми друзьями в ленте «Фейсбук»?

– А вот это уже не ваше дело, ясно? – рявкает пострадавшая.

– Поздновато вы спохватились о секретности, – ехидно замечаю я. (Она меня сейчас точно ударит!)

– Ваше имя и фамилия, мисс? – на мое счастье вмешивается Клер.

– Полли Ди. Я так и зарегистрирована в списке.

– У нас нет списка.

– Найдите список VIP-персон. Я из журнала «Vanity Fair».

– Но у нас нет такого списка, мисс. Я уже вызвала представителей компании. Сейчас подойдет представитель «Ин-Виба».

– Ловко вы сократили название компании! Браво, Клер! – фыркаю я.

Теперь уже Клер окатывает меня ледяным взглядом. Она скрестила руки на груди, давая понять, что наше общение закончено, и мне пора убираться по своим делам.

– Я должна вернуться к работе, да и вас ждут дела, доктор Шелли, – холодно произносит Клер. – Стенд «Перспективных решений для взрослых» находится по левую сторону, там есть указатель.

– Это вообще кто? – не стесняясь меня, спрашивает у Клер Полли Ди. – Уверена, что не врач. Тогда кто же? Порнозвезда?

– До свидания, Клер. Удачи, Полли, – невозмутимо говорю я и шагаю прочь.

– Хамло! – раздается сзади.

По пути к «Перспективным решениям для взрослых» я миную стенд компании «Сингулярность». На экране транслируется беседа Илона Маска и Рэя Курцвейла, изобретателя и футуролога, о технологической сингулярности[19] – моменте, когда ИИ[20] изменит нашу жизнь раз и навсегда. Я замечаю молодых людей в футболках с надписью: «Освободись от мяса». И речь не о вегетарианстве. Эти ребята верят, что вскоре наш разум освободится из плена физического тела, состоящего из мяса.

Впрочем, пока все мы люди, обычные, земные, иногда даже слишком (кстати, довольно странная мысль, если вдуматься), и восемьдесят процентов интернет-трафика приходится на порнографию. Первые небиологические формы жизни, которые поселятся в наших домах, будут не роботы-официанты, умеющие распознавать все тонкости гастрономических пристрастий людей, и не милые крошки-инопланетяне И-Ти для детей. Давайте-ка начнем с самого начала – так будет правильнее всего. Поговорим о сексе.

* * *

Парень в наушниках с микрофоном и двумя сотовыми жестом приглашает меня следовать за собой во внутренние помещения «Перспективных решений для взрослых». У него вид типичного вышибалы из ночного клуба: здоровяк, широкий торс, короткие ноги, толстые руки, помятый костюм, в котором бедолаге явно жарко. Я вхожу в комнату с диваном и кофейным столиком, на котором аккуратно выстроились банки с колой. Рон Лорд, сразу же открыв две из них, одну протягивает мне.

– Большой путь от Три-Кокс, да, Райан? – улыбается Рон.

– Простите?

– Три-Кокс[21], деревушка в Уэльсе, где я начал творить Будущее.

– Звучит амбициозно, Рон.

– Да, у меня большие амбиции. Посмотрите в гугл-картах, деревня так и называется. У меня мама немного ясновидящая. Она мне сразу сказала: «Это знак». В Три-Коксе я собрал своего первого секс-робота. Заказал эту куклу по почте. Она пришла разобранная, запчасти в отдельных коробках, как расчлененка. Мне понадобились отвертка и видеоинструкция. «Lego» для взрослых, честное слово, – ухмыляется он.

– Знаю, вы много трудились, начинали с самых низов.

– Точно! Именно с «низов» вот такой крошки все и началось! – хохочет Рон.

На диване сидит сделанная в человеческий рост кукла с длинными каштановыми волосами, рассыпавшимися по плечам, в джинсовых шортах и куртке. Огромная грудь, похожая на пару шаров для боулинга, туго натягивает розовый топик.

– Это она? Та самая, первая? – интересуюсь я.

– Имейте уважение, Райан. Моя первая сейчас на заслуженной пенсии. И вообще, это был штучный экземпляр, под заказ. Я до сих пор ее нежно люблю, но те технологии уже устарели. А образец на диване – часть моего ассортимента для франшизы. Взгляните-ка! Можете снимать на телефон! – Рон приподнимает куклу, и я вижу, что она сидела на специальном коврике с надписью: «Киска». – Видите? Умный коврик. Сажаешь на него куклу, и коврик работает как зарядное устройство. Кстати, ее можно использовать и в машине, работает от розетки в прикуривателе. В ягодицы вмонтированы электроды.

Рон хватает iPad и проводит толстым пальцем по экрану.

– Это фабрика в Китае, где производятся мои куклы, – хвастается он. – Сначала делают туловища. Видите, корпус, подвешенный на трос, едет по конвейеру. Там уже все, как положено: оба отверстия, готовые к использованию, грудь шестого размера. Сейчас решил для разнообразия сделать модель со съемной грудью, но в Китае пока нет подходящей линии. Нужно искать специалистов. Погодите, тут опять туловище, снова туловище. – Рон нетерпеливо листает фотографии. – Нашел! Вот крепятся руки. Изящные, красивые. Затем ноги. Глядите, какие длинные! Немного длиннее, чем в жизни. А форма? Это плод фантазии, а не настоящий человек. Можно создать все, что хочешь. Потом приклеиваются ресницы и в последнюю очередь добавляют волосы. Оцените глаза! Это же Бемби для больших мальчиков!

Рон усаживает куклу обратно на коврик и отхлебывает колы.

– Между прочим, весит не больше пушинки. Пусть мужчина почувствует себя сильным.

– А что такое секс-роботы по франшизе? – спрашиваю я.

– На мой взгляд, тут два пути. Вариант первый, с которого начинал и я: купить и пользоваться. Один-два раза в год привозить на техобслуживание, в зависимости от степени износа. Заказывать по интернету запчасти, если что-то пришло в негодность или истрепалось. Можно поступать с секс-роботом именно так. Мы также предлагаем обмен на новую модель с зачетом стоимости старой, которую клиент сдает. У нас очень гибкая система продаж. Второй вариант, по-моему, современнее и финансово привлекательнее – прокат «XX-ботов». Но тогда возникает вопрос, где же брать в их аренду? Так у меня родилась идея франшизы, которую я и продаю здесь, на выставке.

– Выходит, вы нарекли своих роботов «XX-ботами»? – улыбаюсь я.

– Угадали, Райан! Хорошее название?

– Хорошее.

– Видите ли, взятый на прокат робот – это столько же удовольствия и ноль проблем. Поломки, хранение, усовершенствование, постоянно обновляющиеся технологии уже не ваша головная боль. Большинство людей приобретают одного робота для личных нужд. А если у вас вечеринка с друзьями? И все хотят опробовать секс-робота? Аренда очень выручает в случае мальчишников: закажите дюжину девчонок и веселитесь в свое удовольствие! У нас есть на любой вкус: блондинки и брюнетки, пышечки и стройные. А есть и такие ребята, которым только робота подавай, когда жена в отъезде. Женщины редко бывают дома, это не новость. И я их не виню. Как говорит моя мама, женщины изменились, а эмансипация больно ударила по мужчинам. Взять напрокат робота, когда тебе одиноко, – безопаснее и дешевле, чем искать приключений с незнакомым человеком. Ни болезней, ни видео, размещенного в отместку, никто не украдет твои драгоценные «Ролекс». Одна бизнес-леди, моя знакомая, бронирует заранее, раз в квартал. Да-да, не удивляйтесь, Райан, заказывает робота для своего супруга. Он в полном восторге! Жена всякий раз берет напрокат новую модель, чтобы сделать мужу сюрприз. И это лишь укрепляет связь между супругами. Как трогательно, когда в семье есть общее увлечение! Конечно, после каждого клиента моих девочек отмывают, дезинфицируют, ароматизируют. Кстати, на выбор предлагается несколько отдушек: мускус, цветочная, древесная или лаванда. Девочки одеты либо так же, в джинсовый комплект, или в простое платье. Другие наряды можно взять напрокат или приобрести.

– Напоминает Барби, – улыбаюсь я.

– Ха-ха, Барби! – закивал Рон. – Отличная шутка! Но вы же понимаете, почему мальчики не могут играть с Барби всю жизнь? Хорошее сравнение, надо об этом подумать. Мама обхохочется, когда я ей расскажу. Кстати, мама принимает активное участие в моем бизнесе. С самого первого дня. И еще: всех наших девочек регулярно совершенствуют. Им перепрошивают системную плату. Словарный запас у них небольшой. Ну, в порнофильмах лексикон довольно ограничен, сам знаешь. Но мы приняли решение расширять вокабуляр наших моделей. То есть они могут произнести больше, чем просто: «Привет, красавчик!»

– Не планируете обзавестись подобной службой в аэропортах, Рон?

– Буквально с языка сняли! Давно об этом подумываю. А пока хочу связаться с компаниями автопроката типа «Avis», чтобы в их машинах на пассажирских сиденьях были установлены наши «XX-боты», полностью заряженные и готовые к использованию. С моими роботами путешествие становится куда приятнее! В дороге никто не ноет, что хочет есть, не просится в туалет. Никто не критикует твой выбор гостиницы или музыки. Рядом тихо сидит длинноногая красавица с распущенными волосами. Если не хочешь ее светить, просто упаковываешь и кладешь на заднее сиденье или вообще убираешь в багажник. Не все готовы открыто заявить о своей личной жизни.

Рон подходит к кукле и выворачивает ей ноги к плечам.

– Вот смотрите, могу показать еще раз. Видели, как плавно двигаются? Теперь она сложена пополам. Разве что какая-нибудь акробатка сумеет вытворить такое же. Класс, скажите, Райан? Просто, как складной велосипед! Когда, наконец, запустят беспилотные автомобили, мои клиенты будут располагаться на заднем сиденье с «XX-ботом» и получать от поездки сплошное удовольствие. И никакого стресса от вождения! Я уже веду переговоры с компанией «Uber». Я сделал ставку на прокат автомобилей. Забрал машину в одном городе, оставил в другом. У меня пять моделей «XX-ботов», включая самую бюджетную, которая сейчас на диване. У этой малышки нейлоновые волосы, поэтому они иногда электризуются, она немного жужжит, однако работает безотказно. Простая, надежная конструкция для секса без затей. Обратите внимание, три дырочки, все одинакового размера. Нет! Не в одном месте! Райан, у вас хоть раз был секс с женщиной? Где, по-вашему, должны находиться отверстия? Спереди, сзади и рот.

– А ноздри? – веселюсь я.

– При чем тут ноздри?! Она же не чертов йети! Ах, вы шутите! – расслабляется Рон, заметив мою улыбку. – А теперь сосредоточьтесь и суньте палец вон туда. Чувствуете? Все отверстия вибрируют, в любой позе! Ви-бри-ру-ют! Ноги и руки двигаются очень естественно. Ее можно расположить как угодно. У всех моделей отличная «растяжка», чтобы разводить ноги как можно шире. Очень популярная опция, особенно среди полных клиентов. Кстати, эта модель тоже разговаривает. Скромный, но качественный речевой отклик. Все равно что общаться с иностранкой, которая плохо говорит по-английски.

– А имя-то у нее есть? – интересуюсь я.

– Хороший вопрос. И вот вам мой ответ. Я принял решение не давать своим роботам имен. И не потому, что неэтично называть, к примеру, ягненка, которого собираешься съесть. Это скорее, как очень дорогие краски, которые продаются в магазине. (Мы недавно делали в доме косметический ремонт). Так вот, каждая краска имеет свой уникальный номер. Ведь в той или иной краске мне видится один оттенок, а тебе другой. К тому же человек может вовсе не различать цветов. К примеру, что, мать его, означает «Приглушенный синий»? Или «Уимборнский белый»? Типа «Уимборнский белый» звучит веселее? Для меня да. А как вам оттенок коричневого под названием «Ослиная шкура»? С каких пор все ослы сделались одинаково коричневыми? Мой папа держал ослов… правда, это долгая история, не будем отвлекаться.

То же самое и с моими девочками. Я мог бы дать каждой имя, например, «Вулкан» или «Осень», или «Черри» и тому подобное, но клиенту захочется назвать ее как-нибудь вроде «ночная пташка Джули». Вот пусть клиенты и называют своих «пташек», как им заблагорассудится. Впрочем, сейчас вроде не принято называть женщин пташками? А мне это слово всегда нравилось. Оно их точно определяет в целом. В хорошем смысле, поймите меня правильно. Ведь пташки всегда где-то летают. Вроде бы вот она, сидит на твоей руке, но в следующий миг уже упорхнула. К тому же пташкам нравятся ничтожные червяки.

Рон задумчиво глядит куда-то вдаль, но через секунду продолжает:

– Итак, вернемся к моей бюджетной модели. Если сравнивать с автомобилями, то она, как машина с тканевым салоном и пластмассовым рулем, но из точки «А» в точку «Б» доставляет исправно. Выпускается только в белом цвете. Моя невестка, чудесная темнокожая женщина, как-то сказала: «Рон, не вздумай делать бюджетную модель с темной кожей!» Я люблю женщин, честное слово! И тогда я решил, что стоит проявить уважение. Иначе Бриджет мне потом весь мозг вынесет! – хохочет он. – А теперь смотрите сюда. Это «Land Cruiser» среди моих моделей. Красотка с большим потенциалом. Практически девчонка из соседней квартиры, причем готовая с тобой на все. У такой гораздо больше перспектив. Внутри пневматика, а значит, ощущения будут мягче. Грудь мягкая, как подушка. Это идея мамы. По ее словам, многие мужчины любят засыпать у женщин на груди: привычка из детства. Потрогайте соски! Самый высококлассный силикон! Никакого жесткого пластика: будто металлические наперстки, мать их. А эти – сама нежность. Если вас заводит женская грудь, как и меня, то без мягкого силикона не обойтись. А теперь взгляните сзади. Я приподниму ей платье. Видите? Кружевные стринги. Очень удачная деталь. Симпатичная попка, которая немного колышется при движении. Опять же мягкий силикон. Батарея мощнее, и кое-где тело уже приятно теплое. Мои девчонки могут показаться наощупь холоднее, чем живые девушки. Признаю, они холоднее. Плоть ни с чем не спутаешь. Зато мои пташки не становятся под тобой влажными и липкими, как чертовы надувные куклы. Фу! Будто на водорослях лежишь! Одно мучение, согласны? Все равно, что замотать член в пищевую пленку!

– А вот, – Рон указывает на очередную модель, – наша спортсменка. Горячая штучка. На ней теннисная форма. Она наклонилась, чтобы поднять парочку мячей. Тело упругое, осиная талия и грудь аж седьмого размера. Причем, буфера, как и киска, всегда теплые. Батарея плюс тепловой слой. Аккумулятор держит до трех часов, что даже слишком. Ведь мужчины кончают минуты за четыре. Можно устроить вечеринку, предложить всем гостям развлечься с моей красоткой, а в перерывах перекинуться в карты без страха, что она преждевременно разрядится. Когда у прошлых моделей садилась батарея, они не выговаривали слова, жужжали громче. Никто особо не жаловался, но я подумал, что оставить все, как есть, было бы с моей стороны непрофессионально. Взгляните-ка на ее сандалии. Нравятся? А бюджетные модели выпускаются босоногими: трогательно, прямо как во французском мюзикле «Отверженные». Вы еще не пробовали повеселиться с секс-роботом? Тогда мои девочки в вашем распоряжении. Главное – потом никакого раскаяния и затаенной тоски, как у Саган в «Здравствуй, грусть!». И никаких переживаний, был ли у нее оргазм. Все мои пташки кончают одновременно с мужчиной.

– По-моему, эта модель выше остальных.

– Верно подмечено, Райан. Рост теннисистки 163 сантиметра, а другие чуть пониже – 157 сантиметров. Для китайского и азиатского рынков мы их делаем поменьше. А те, что я вам показал, – для Америки и Великобритании. Одно время я планировал выпустить партию с ростом супермодели, но потом передумал. Непрактично. Единственное, для чего годится подружка-супермодель – похвастаться ею перед друзьями. Для всего остального манекенщицы слишком костлявы. Да и вообще, это они не едят, то не пьют… Короче, очень уж капризны. А мои девочки созданы для работы, и у них удобный рост. Конечно, на рынке представлены и совсем небольшие роботы, ростом с ребенка. Но я туда влезать не собираюсь. У меня правила. Да, можно купить робота с режимом семьи. Они рассказывают сказки, истории о животных и тому подобное – ощущение, будто студия «Disney» пересняла «Эммануэль». Ну уж нет! У меня четкие границы: исключительно взрослая тематика. Именно поэтому мы до сих пор не выпускаем кукол для путешествий. Райан, вы снимаете?

– Да.

– Отлично! – кивает Рон. – За стеной с экраном стоит кровать. Только для демонстрационных целей, поэтому не спешите разуваться. А теперь представьте: вы возвращаетесь домой, а там ждет такая красотка. Между прочим, меня дома ждет именно она. Для личного пользования я выбрал модель «Де-люкс». У нее все то же, что и у спортсменки, кроме мышц. Тело упругое, но не перекачанное, с более плавными женственными изгибами. Название «Де-люкс» означает, что здесь самые лучшие материалы. И настоящие волосы!

– Где?

– Что значит «где»? На голове, естественно! О, Господи, у моих роботов нет волос на лобке! Ни настоящих, ни искусственных! Они моментально превратятся в слипшуюся грязную массу. При заказе этой модели мы требуем двойной депозит, а еще клиент подписывает соглашение, обязуясь не проливать спиртные напитки, не ронять еду, не мочиться, не испражняться и не кончать на ее волосы.

– Неужели случались прецеденты? – изумляюсь я.

– К сожалению, да. Я бы ни за что такое не сделал, но некоторые умудряются. Нейлоновые волосы легко отмыть, да и замена стоит недорого – снимаешь и крепишь новые. С настоящими волосами так не выйдет. Здесь я целиком и полностью поддерживаю прекрасный пол: разве женщина позволит, чтобы какой-то ублюдок кончил ей на голову?

– Да уж. Просто отвратительно.

– Был бы я женщиной, не позволял бы парням кончать куда попало. Я вообще большой привереда. Особенно в еде. Терпеть не могу йогурт или горчицу. Не люблю крем-брюле, каши, белый соус и сало. Не понимаю прелесть банановых смузи и ненавижу миндальное молоко. Кто его только пьет? Зачем, черт возьми?! Мой врач пытался перевести меня на миндальное молоко из-за холестерина. А я ему: «Приятель, лучше уж инфаркт». Так вот, у «Де-люкс» богатый лексикон: порядка двухсот слов. С ней можно говорить о чем угодно: о футболе, о политике, на любые темы. «Де-люкс» выслушает до конца, не перебивая, даже если ты несешь откровенный бред, а потом ответит и довольно остроумно.

– Например?

– Ну, например, «Райан, ты столько всего знаешь». Или: «Райан, я не думала об этом с такой точки зрения. Расскажи про «Реал Мадрид». У нее широкий кругозор: изменение климата, выход Великобритании из ЕС, футбол… «Де-люкс» – прекрасный собеседник. В этом направлении мы и будем ее развивать по ходу появления новых технологий. Некоторым мужчинам требуется больше, чем просто секс. И я их понимаю. А теперь перейдем к модели «Винтаж». Смотрите, как здорово! Юбка с жакетом и шляпка-таблетка. Образ, навеянный ретропорно. Налицо интерес пожилых мужчин, которые искали молодую сексуальную красотку. Большинство стариков не столь богаты, чтобы позволить себе настоящую девчонку. В реальности, если деду приспичило замутить с молодой, ему придется отвалить кучу бабла. Причем ни один старикан не соблазнится черносливом, им всем подавай клубнику! Поэтому мы предлагаем альтернативу реальной жизни – жизнь воображаемую. Стоит взглянуть на «Винтаж», и ты словно в пятидесятых. А голос у нее знаете какой? Мы нашли дикторшу с «Би-би-си». Работала она, конечно, анонимно. Помню, заплатили тогда астрономическую сумму! Модель «Винтаж» можно заказать в мини-юбке по моде шестидесятых и с бусами в стиле хиппи. А еще она умеет петь «I Got You Babe» – почти как Сонни и Шер в шестьдесят пятом! Правда, губы не двигаются, но когда ты жаришь ее изо всех сил прямо в рот, это и ни к чему, верно? – ухмыляется Рон. – А еще у нас есть феминистка из семидесятых. Без лифчика, со спутанными волосами и фаллоимитатором для анального секса. Умно, да? Она трахает тебя!

– И как она в деле? – подмигиваю я.

– Не знаю, – отводит глаза Рон. – Я действительно испытываю все модели, но опробовать конкретно эту воздержался. В офисе мы ее в шутку прозвали Мадам де Сталь[22]. Она единственная кукла с именем. Кстати, ты читал Жермену де Сталь? Мне про нее рассказала мама. Я начал читать, а потом забросил. Оказалось не совсем то, чего я ожидал.

– И кто же ее заказывает?

– Несколько мазохистов да пара университетских профессоров. Все ретромодели выпускаются с разным цветом кожи, плюс можно оформить лобок на любой вкус. У звезд старого порно там вообще кусты росли. Кому-то нравится. Поэтому мы можем сделать куклу с волосами на лобке или без, но эта опция доступна только для моделей серии «Винтаж». Если клиент сомневается, вместе с куклой мы выдаем ему отдельный пакетик с лобковыми волосами и специальным клеем. Мы всегда просим клиентов не использовать свой клей. И потом, капнешь клей не с той стороны и получишь бороду, – смеется Рон.

– А кто в основном обращается по поводу ретрокукол? Пожилые мужчины?

– Вовсе нет. Клиенты у нас самые разные. В постели, как говорится, все равны. А для стариков у нас есть нечто вроде социальной услуги. Упомяните об этом в статье. Мы предлагаем десятипроцентную скидку всем, кто старше шестидесяти пяти, и дополнительные десять процентов по понедельникам. В первый будний день секс почти никого не интересует. Я тут вот что подумал – я ведь люблю порассуждать: когда в качестве одного из партнеров в половом акте выступает робот, формулировка «секс с несовершеннолетним» теряет смысл. Больше не действуют запреты типа «до шестнадцати ни-ни», и поэтому к нам часто обращаются школьники. Точнее, мальчики, которые хотят попробовать в первый раз. И по-моему, лучше так, чем пытаться переспать с одноклассницей, которая окажется сухая, как наждачка, и вовсе от тебя не в восторге. Можно быть старым, уродливым, жирным, вонючим, бедным, даже иметь венерическое заболевание – «XX-бот» выручит всегда. Это настоящая социальная услуга! Как думаете, есть у меня шанс удостоиться ордена Британской империи? Мама очень порадовалась бы.

– Ну, а женщины?

– А что женщины? Вы прямо как феминистка, Райан! У меня мама – ветеран борьбы за равные права, в Уэльсе про феминизм все давно знают. Роботы-мужчины существуют, но мы их выпускать не планируем.

– Почему?

– Вы изучали анатомию, когда учились на врача? Фактически робот-мужчина – не более, чем прикрепленный к телу вибратор. Манекен с витрины магазина, причем с неработающим членом – нет фрикционных движений. К примеру, робот не может трахнуть женщину сзади. Ей остается усесться на него и скакать, что очень утомительно, или положить поверх себя и быстро трясти, будто молочный коктейль взбиваешь. Никакого веселья. Особенно, когда она приняла ванну, расставила свечи, все любимые песни звучат в режиме повтора. Женщины любят романтику. Поэтому им гораздо проще пользоваться обыкновенным ручным вибратором. Удобно, надежно и можно одновременно смотреть телевизор. Я проводил маркетинговые исследования. Конечно, не сам лично, тут мне здорово помогает мама.

– Она много для вас делает, – замечаю я.

– Очень. Как я и говорил, с первого дня основания нашей компании. Еще один непростой момент с мужчинами-роботами: здесь, как нигде, важен размер. Среди женских моделей популярностью пользуются все-таки небольшие. Даже у шведов. Но если мужчина-робот слишком маленького роста, он вызывает отторжение. Как будто трахаешь собственного сына. Женщинам такое не в кайф, по крайней мере, большинству. Им нравятся крупные дядьки. Но если сделать робота слишком большим, женщине не хватит сил его поднять. А в крохотной квартирке, когда робот не используется, она постоянно станет об него спотыкаться, верно? Его же не выгонишь в бар, когда просто хочется побыть одной. Кроме того, у женщин обычно малолитражки, и вряд ли кому-то польстит лишнее внимание, когда она станет запихивать здоровяка вроде Дуэйна Скалы Джонсона в свой «Рено-твинго». Есть вариант сотрудничества с ночными клубами, – я знаю, куда стоит вкладывать прибыль! Можно выдать пробную партию роботов-парней на несколько вечеринок-девичников и посмотреть, как пойдет. Что-нибудь ради смеха, вроде оседлай-моего-коня. Если я соображу, как добиться нужного движения, то женщинам может и понравиться. Есть у меня пара идей: я же когда-то чинил тостеры-автоматы.

Этот рынок огромен, это – будущее!

– А теперь, – продолжает Рон, – я вам расскажу про Китай. Помните, у них была политика «один ребенок на семью»? Слава богу, от нее отказались. Трупики удушенных младенцев на рисовых полях. Жуть! Сейчас в Китае выросли миллионы молодых мужчин, которые обречены на жизнь без женщин, потому что всем не хватит. Как аукнется, так и откликнется. Думаете, они знали заранее? Китайский рынок сбыта будет гигантским! Недаром они уже построили фабрики, освоили технологии. Многие китайские мужчины предпочтут секс-робота, так как любят покорных женщин. А современные китаянки становятся слишком независимыми. Я ездил на предприятие и видел все своими глазами. Поэтому открываю завод в Уэльсе. Иначе все захватят китайцы. Добавлю немного конкуренции. Тем более, Китай ввязался в торговую войну с чертовой Америкой. Теперь кто знает, что случится? Цены на роботов могут взлететь до небес! Мама говорит, надо вспомнить Карла Маркса и контролировать средства производства. Заодно сделаю людям доброе дело. Райан, с тех пор, как начался Брекзит, в Уэльсе нет работы! Люди кричали: «Уэльс для валлийцев!», а сами, как и все в мире, лезли из кожи вон, лишь бы попасть за границу и найти работу. Последнее время валлийцы переженились друг на друге. Небольшой приток иммигрантов пойдет только на пользу, а то кровосмешение плохо влияет на мозги. Брекзит! Господи! Еще бы стену вокруг Уэльса из своего любимого лука-порея[23] возвели! Короче, я решил помочь с рабочими местами. Открою крупный завод по производству роботов, где будет полный сборочный цикл: от пяток до макушки. И еще планирую запустить небольшое предприятие исключительно по выпуску голов для роботов. Этакая мастерская. В Уэльсе полно классных ремесленников. Чайные полотенца, глиняная посуда, парикмахеры, которые сидят без работы, поскольку ни у кого нет денег на стрижку! Ну, конечно – ведь Уэльс только для валлийцев!

– А зачем вам отдельное производство голов?

– У «XX-ботов» довольно часто повреждаются лица. Например, робота швырнули в стену. Я уже всерьез задумался, не начать ли делать съемные носы. Можно, конечно, заменять лицо, но это канитель; проще приобрести целиком новую голову. Иногда секс бывает грубоватым, да? Но я не осуждаю. Недавно понял, что в ассортимент пора добавить «Любительницу активного отдыха». Антивандальная модель. Типа Лары Крофт. Под нее придется строить отдельную линию. Пойдет для фетишистов. Доминирование, удары хлыстами и прочие радости БДСМ. Китайцы к такому не притронутся, зато британцы, думаю, оценят. Я уже веду переговоры с «Caterpillar» и «JCB».

Это наше будущее.

Кстати, вы придете на мое шоу? Увидите девочек в деле!

Рон протягивает мне свой айпад.

– Оцените наш рекламный ролик! – улыбается он. – Как вам музыка? «Walking in Memphis»! Обожаю эту песню! Там еще есть слова: «Одна хорошенькая крошка дожидается Короля». Все они хорошенькие крошки, а мы – Короли!

– Не оттолкнете ли вы человека от реальности еще больше? – сомневаюсь я.

– Что в наше время можно назвать реальностью?

«Это самая фантастическая история из всех когда-либо написанных, но в ней, как и во многих современных произведениях, чувствуется связь с реальностью».

Журнал «Edinburgh Magazine», 1818

Человечество не выдержит слишком много реальности

– Вот почему мы сочиняем рассказы, – сказала я.

– А если мы сами – персонажи собственного произведения? – задумчиво произнес Шелли.

Мы по-прежнему заложники дождя. Я много пишу. Клер устроилась в уголке с шитьем. Полидори лечит больную лодыжку – в доказательство своей любви ко мне выпрыгнул вчера из окна. Идея принадлежала Байрону. От скуки он становится опасен.

– Мы только пьем да совокупляемся. Разве из этого выйдет рассказ? – мрачно негодовал Байрон.

– Из этого выйдет шедевр! – возразил Полидори.

– Мы спим, едим и работаем, – отозвался Шелли.

– Вы уверены? – Борясь с полнотой, Байрон ограничивал себя в еде, вдобавок страдал бессонницей и был ленив. – У меня никак не идет рассказ о сверхъестественном, – сетовал он, хотя сам и предложил устроить конкурс. – Сплошная скука. Мы скучные.

Полидори занят собственным творением, которое назвал «Вампир». Его увлекает переливание крови.

* * *

В продолжение темы сверхъестественного или просто желая развлечься, мужчины заговорили о курсе лекций, которые мы недавно посещали в Лондоне. Лекции читал лечащий врач Шелли, доктор Уильям Лоуренс. Выступления были посвящены вопросу источника жизни. Доктор, уверенный, что жизнь зарождает сама природа, отрицает наличие души как сверхъестественной силы. Человеческий организм – это кости, мышцы, органы, кровь и ничего больше. Конечно, с задних рядов раздался возглас: «Выходит, между человеком и устрицей разницы нет? По-вашему, человек – это орангутанг, примат, с “развитыми полушариями головного мозга”?» В «Times» написали: «Доктор Лоуренс всячески пытается нас убедить, что у людей нет души!»

– Тем не менее ты по-прежнему веришь в существование души, – обратилась я к мужу.

– Да, – кивнул он. – И задача каждого – разбудить собственную душу. Частицу себя, что не подвластна смерти и тлену; что оживает при виде правды и красоты. Если у человека нет души, он превращается в животное.

– Куда же уходит душа после смерти? – спросил Байрон.

– Неизвестно, – отозвался Шелли. – Нас должно заботить появление души, а не исчезновение. Тайна зарождения жизни кроется на земле, а не где-то еще.

– А пока на землю льет дождь. – Байрон, словно поверженный бог, беспомощно смотрел в окно. Он мечтал прокатиться на своей кобыле и становился раздражительным.

– Век наш короток, поэтому следует жить не так, как иные полагают правильным, а лишь потакая собственным желаниям. – Полидори взглянул на меня, положив руку себе на пах.

– Неужели в жизни нет ничего, кроме наших желаний? – удивилась я. – Не стоит ли отказываться от собственных устремлений ради более важной цели?

– Отказывайтесь, если это доставит вам удовольствие. А я предпочту быть вампиром, а не жертвой.

– Хорошо умирает тот, кто хорошо пожил, – заключил Байрон.

– Никто не получает удовольствия от смерти, – возразил Полидори. – Что вы от нее обретете?

– Доброе имя, – ответил Байрон.

– Доброе имя – не более, чем молва. Скажут обо мне хорошо или плохо, это всего лишь толки, – настаивал Полидори.

– Вы сегодня несносны, – проворчал Байрон.

– Нет, это вы несносны! – ответил Полидори.

Шелли притянул меня к себе.

– Я люблю тебя, – сказал он. – Тебя, дорогая Мэри, самую живую из всех!

Клер яростно воткнула в шитье иголку, а Полидори громко запел, ударяя по дивану в такт мелодии:

– Живые, о, да! Живые, о, да![24]

Байрон поморщился и захромал к окну. Он резко распахнул створки, впуская в комнату дождь.

– Перестаньте! – Сидевшая у окна Клер подпрыгнула, словно ужаленная.

Байрон в ответ лишь расхохотался. Она пересела на другой стул, где продолжила исступленно пронзать иголкой шитье.

– Смерть – это обман. И я отказываюсь в него верить, – заявил Шелли.

– C радостью поверите, когда унаследуете батюшкино имение, – ехидно заметил Байрон.

Сколько же в нем язвительности, цинизма! Великий поэт, но недобрый человек. Видимо, отпущенные природой таланты не способны изменить наш нрав. Шелли беден, зато он самый щедрый из всех людей на свете. Байрон богат, ежегодно получает со своих поместий десять тысяч фунтов, однако тратит лишь на удовольствия. Живет, как вздумается. Нам же приходится быть очень внимательными. Точнее, мне приходится внимательно следить за расходами. Вряд ли Шелли знает, сколько может потратить, не выходя за пределы разумного. Мы постоянно в долгах. Но если я сумею продать рассказ, который пишу, нам удастся немного вздохнуть. Мама зарабатывала себе на жизнь пером. И я собираюсь последовать ее примеру.

– Я хотел бы еще кое-что сказать о душе, – проговорил Шелли.

Байрон издал стон. Полидори закашлялся. Клер раздраженно накладывала стежки на наволочку. Мои собственные мысли бродили далеко. С тех пор, как в голове появился сюжет рассказа, я думала только о нем. Возникшие перед внутренним взором смутные фигуры заслоняли собой все остальное. У меня будто помрачился рассудок. Чудовищная тень манила, не позволяя отвлекаться ни на что другое. Пока остальные пререкались и рассуждали о природе бытия, я поднялась к себе с кувшином вина и села за стол. Когда пьешь красное вино, тело не так ломит от сырости.

Прежде всего я решила хорошенько обдумать, что именно в природе человека отличает нас от других форм жизни. А что отличает от машин? Однажды отец взял меня с собой на фабрику в Манчестер. В цехе, словно рабы, трудились несчастные существа; однообразные повторяющиеся движения делали их похожими на автоматы. Работников выделяла лишь печать безысходности на лицах. Огромные прибыли идут не трудящимся в карман, а самому хозяину. Люди, служащие машине разумом, вынуждены прозябать в нищете.

В юности отец дал мне почитать «Левиафана» Гоббса[25]. И сейчас, когда я занесла перо над бумагой, невольно вспомнились строки оттуда:

«Если мы видим, что жизнь есть движение конечностей, источник которого находится в главном внутреннем органе, то почему бы не сказать, что автоматы (механизмы, приводимые в движение пружинами и колесами, как, например, часы) обладают искусственной жизнью?»[26]

Что же такое искусственная жизнь? У автомата нет разума. Это механизм, да и только. Другое дело жизнь биологическая: даже самый ничтожный человек достаточно разумен, чтобы доить корову, произнести свое имя, знать, будет ли дождь, и, возможно, размышлять над смыслом собственного существования. Если бы автомат обрел разум, можно было бы считать его живым?

Шелли помогает мне подтянуть греческий и латынь. Мы, обнявшись, лежим на кровати. Он без одежды. На подушке учебник. Я пытаюсь учить новые слова, Шелли нежно целует меня в шею. Мы часто прерываем урок, чтобы заняться любовью. Я обожаю его тело и не понимаю, почему Шелли столь беспечен к самому себе. Считает, что опасности грубого материального мира ему не страшны. Но ведь он соткан из тепла и крови. Я положила голову на неширокую грудь мужа, прислушиваясь к биению его сердца. Мы читаем «Метаморфозы» Овидия[27].

В Италии много красивых мужских статуй. Великолепные мужчины, застывшие на пьедесталах. А если поцеловать одного, он не оживет?.. Я провела пальцами по холодному мрамору, ощутив его монолитность. Обвила руками изваяние и задумалась о том, что передо мной форма, не содержащая жизнь. Шелли прочел мне из Овидия историю скульптора Пигмалиона, который влюбился в созданную им статую. И чувство скульптора было так сильно, что остальные женщины перестали для него существовать. Тогда Пигмалион взмолился Афине, прося послать ему живого человека, столь же красивого, как и каменное изваяние в его мастерской. Тем же вечером скульптор поцеловал созданную им статую. И вдруг с изумлением ощутил, что статуя отвечает на поцелуй. Прохладный камень потеплел. Дальше больше: волею богини статуя превратилась в прекрасную девушку. Случилась двойная метаморфоза: из неживого в живое; из юноши в девушку. Пигмалион на ней и женился.

– Наверняка Шекспир припомнил эту историю, сочиняя финал «Зимней сказки», где оживает статуя Гермионы, – сказал Шелли. – Сойдя с пьедестала, она обнимает мужа, тирана Леонта. Из-за его преступлений Время обратилось в камень, однако благодаря порыву Гермионы оно возобновляет ход. Утерянное вновь обретено.

– Да, – кивнула я. – В тот миг, когда по камню разлилось тепло. Когда каменные уста ответили на поцелуй.

– Губы хранят тепло и после смерти, – тихо проговорил Шелли. – Разве можно не провести ночь рядом с остывающим телом любимого? Не прижать к себе, изо всех сил пытаясь согреть его и любой ценой вернуть к жизни? И утешать себя, что он всего лишь замерз, а утром солнце принесет тепло…

– И перенести его поближе к солнцу, – невольно вырвалось у меня. (Не знаю, почему.)

Искусственная жизнь. Статуя оживает и сходит с постамента. Но как быть с остальным? Механизм не умеет думать. Что есть искра разума? Можно ли ее создать? Создадим ли ее мы?

«Какая сущность твоего сложенья?
Тьмы чуждых образов живут в тебе»…

В углах комнаты сгустились тени. Я размышляла о природе собственного разума. Когда мое сердце перестанет биться, вместе с ним умрет и разум. Ни один разум, даже самый выдающийся, не способен пережить тело. Воспоминание о поездке с Шелли и Клер возникает в моем повествовании подобно книжной закладке: не влияя на содержание, лишь отмечает некие вехи. Я собиралась сбежать из дома с Шелли, но моя сестра не пожелала оставаться одна, и тогда мы решили уехать втроем. План разрабатывали втайне от моего отца и мачехи. Должна добавить, что после смерти матери отец не смог жить один и вскоре вновь вступил в брак. У его второй жены начисто отсутствовало воображение, зато она неплохо готовила. Ее дочь Джейн рьяно принялась изучать сочинения моей матери и поменяла свое имя на Клер. Я ее не осуждала. Каждый имеет право измениться. Мы те, кем себя считаем. Когда отец заподозрил неладное, Джейн-Клер стала связным между мной и Шелли. Мы оба души в ней не чаяли, и, когда настало время покинуть отчий дом на Скиннер-стрит, было решено бежать втроем.

Звезды в небе, словно бесчисленные шансы. Четыре утра. Мы крадемся в войлочных тапочках, держа ботинки в руках, чтобы не разбудить отца. Впрочем, сон его особенно крепок после опиумной настойки, которую отец принимает от малярии.

Помню, как мы мчались по улицам просыпающегося города. Вот и экипаж. А рядом, словно ангел без крыльев, нервно расхаживал бледный Шелли. Он обнял меня, зарылся лицом в мои волосы, прошептал мое имя. Наш скромный багаж погрузили в карету, но я внезапно отпрянула от Шелли и, снедаемая угрызениями совести, побежала домой, чтобы оставить отцу записку на каминной полке. Я не хотела огорчать его. Конечно, я обманывала себя: я не желала огорчать отца, не предупредив его об этом в записке. Нашу жизнь определяют слова.

Кошка ласково потерлась о мои ноги…

Я уже мчалась обратно, быстрее и быстрее. Шляпка, подвязанная лентами, съехала на спину, во рту пересохло. Взволнованные и усталые, мы, наконец, тронулись в путь. Гнали на курьерских лошадях к Дувру; одуревшие от морской болезни плыли на боте в Кале. А потом – моя первая ночь в объятиях Шелли, в крошечной комнатке в темной гостинице. С улицы доносился грохот колес по булыжной мостовой, но мое сердце билось громче.

Это история любви.

Добавлю, что супруга отца вскоре отправилась за нами в погоню и умоляла Джейн-Клер вернуться. Думаю, мачеха была рада от меня избавиться. Шелли подводил нас с Клер к ее матушке вместе и по отдельности, горячо споря о любви и свободе. Вряд ли слова убедили мачеху, просто она изрядно утомилась и, наконец, пожелала нам доброго пути. Шелли торжествовал. Мы находились во Франции – родине Великой французской революции! Здесь возможно все!

Однако вскоре стало ясно, что возможно не так уж много.

Путешествие давалось с трудом. Одежда изнашивалась. Париж оказался грязным и дорогим. От дурно пахнущей еды болели животы. Шелли жил на хлебе и вине; я позволяла себе еще и сыр. Мы нашли ростовщика, у которого Шелли одолжил шестьдесят фунтов. Это позволило продолжить поездку, и мы отправились за город в поисках незамысловатой жизни и «естественного человека»[28], о котором писал Жан-Жак Руссо.

– Там будет говядина, молоко и свежий хлеб. Молодое вино и чистая вода, – говорил Шелли.

Звучало красиво.

В реальности все оказалась иным.

Несколько недель каждый из нас крепился, скрывая от остальных свое разочарование. Это была страна Свободы. Сюда в надежде обрести ее приезжала моя мама. Именно здесь родилось ее сочинение «В защиту прав женщин». Мы жаждали встретить понимание и искренность. Но на деле за любую мелочь фермеры брали с нас втридорога. Сами фермы поражали грязью и неухоженностью. Прачки воровали пуговицы и кружева. Проводники грубили, и даже ослик, которого Шелли взял внаем, чтобы мы с Клер могли по очереди ехать верхом, оказался хромым.

– Тебя что-то расстраивает? – спросил Шелли, обеспокоенный моим молчанием.

Нет, я не стала говорить про скисшее молоко, осклизлый сыр, несвежие простыни, полчища блох, постоянные дожди, грязь и кровать с периной, набитой соломой с клопами; про подгнившие овощи, хрящеватое мясо, червивую рыбу и заплесневелый хлеб; про чувство вины перед отцом; про мысли о матери; про жалкое состояние моего нижнего белья.

– Только жара, дорогой, – с улыбкой ответила я.

Шелли предложил мне скинуть одежду и искупаться в реке. Но я не решилась и, стоя на берегу, любовалась его молочно-белой кожей, скульптурными линиями стройного тела. В его облике ощущается нечто неземное. Какая-то незавершенность – будто телесная оболочка вылеплена наскоро, и душа может свободно входить и выходить, когда ей вздумается.

Хотя мы коротали время, читая Вордсворта[29], на самом деле Франция не располагала к поэзии. Она жила крестьянской жизнью.

Видя мое огорчение, Шелли достал нам места на баржу, которая отплывала из Франции и далее шла вдоль Рейна. Стало ли лучше? Надменная Швейцария. Пьяная Германия.

– Давайте-ка выпьем, – предложила я.

Так мы и проводили дни, вечно голодные, слегка навеселе, в тщетных поисках духовности.

То, что я ищу, существует. Главное – осмелиться найти.

Однажды в Мангейме мы увидели башни замка, грозно вырастающие из тумана. Шелли обожает замки, леса, развалины, кладбища – любые порождения человека или природы, наводящие на печальные размышления. И мы отправились по извилистому пути к замку, стараясь не замечать пристальных взглядов крестьян, работавших вилами и мотыгами. Наконец, у подножия замка мы остановились и зябко повели плечами. Хотя день стоял жаркий и солнечный, вдруг повеяло холодом.

– Как называется это место? – спросил Шелли у мужчины в повозке.

– Замок «Франкенштейн», – произнес тот.

Безлюдное мрачное место.

– Про замок ходит легенда, – начал возница. – Если желаете, могу рассказать за небольшое вознаграждение.

Шелли заплатил вдвое больше, и незнакомец оправдал его ожидания.

Замок некогда принадлежал алхимику Конраду Диппелю. Его любимая жена умерла в молодом возрасте, и алхимик, не в силах смириться с горем, отказался ее хоронить. Он исполнился решимости открыть секрет зарождения жизни. Один за другим слуги покидали хозяина. Диппель остался в одиночестве. Люди видели, как в предрассветной мгле и вечерних сумерках он бродил среди надгробных памятников и усыпальниц, утаскивал зловонные трупы, которые вынимал из могил, и перетирал кости мертвецов, чтобы смешать со свежей кровью. Он считал, что эта смесь в состоянии оживить недавно усопших.

У жителей деревни алхимик вызывал суеверный страх и ненависть. Они стали охранять кладбища, тревожно прислушивались в темноте, не послышатся ли шаги чернокнижника, не зазвенит ли колокольчик на уздечке его лошади. Много раз Диппель врывался в дома, где скорбели над телом покойника, и вливал свое жуткое снадобье в безвольные уста мертвеца, словно откармливал гуся для печеночного паштета. Однако ни один труп так и не воскрес. Наконец, жители деревни собрались вместе и заживо сожгли алхимика в его замке. С тех пор каждый камень там пропитан смрадом разрушения и смерти.

Я окинула взором руины замка. Внешняя лестница, темная, с провалившимися ступенями, поросшая травой, напоминала кошмарные гравюры Пиранези[30]. Полуразрушенная спиральная лестница вела куда-то вниз. Какие ужасы хранит подземелье замка? Я плотнее запахнула шаль. Вокруг веяло могильным холодом.

– Пойдем! – заторопила я к Шелли. – Нужно выбираться отсюда.

Он обнял меня, и мы поспешили в обратный путь. По дороге Шелли посвящал меня в тайны алхимии:

– Алхимики пытались найти три вещи: секрет превращения свинца в золото, рецепт эликсира вечной жизни и тайну создания гомункулуса.

– А что такое гомункулус? – поинтересовалась я.

– Существо, не рожденное женщиной. Искусственно созданное, богопротивное и злое. Подобие домового, уродливое и коварное творение темной силы.

Шагая в мрачных сумерках по извилистой тропе к гостинице, я пыталась представить жуткое существо. Человекообразное создание, не рожденное женщиной. Перед мысленным взором начал вырисовываться неясный силуэт.

Не маленький.

И не похожий на домового.

Я вообразила, что из недр моего сознания, словно из-за ширмы, хочет выбраться наружу некое создание. Оно напоминает рыбу, прижимающуюся к стенке аквариума. Эти чувства непередаваемы, я смогу выразить их только посредством рассказа.

Героя рассказа (герой ли он?) я назову Виктором. Имя Виктор означает «победитель», и он решит победить саму жизнь и смерть, загорится идеей проникнуть в тайны Природы. Однако он не алхимик, мне не нужны дешевые трюки. Виктор будет доктором, как Полидори или как доктор Лоуренс. Он разглядит течение крови, увидит, как устроены мускулы, как бьется сердце, познает крепость костей, гибкость мягких тканей. Изучит дыхательные пути, жидкости, плотные и желеобразные органы тела и даже напоминающий цветную капусту загадочный мозг.

Виктор создаст человеческое существо, гиганта, и оживит его при помощи электричества. Ливень, гроза, молния! Подобно Прометею, он украдет искру жизни у богов.

Какой ценой?

У него будет сила, как у десяти человек, и скорость лошади, мчащейся галопом. Он будет больше, чем человек. Но не человек.

И он будет страдать. Я убеждена, что страдание говорит о наличии души.

Машины не могут страдать.

Виктор, мой творец, не безумен, но наделен даром предвидения. Человек, окруженный семьей и друзьями. Я подведу его к краю пропасти и заставлю прыгнуть. Покажу испытанный им триумф и ужас.

Я дам ему имя Виктор Франкенштейн.

«Это разумное начало и есть основа любой материи».

Макс Планк

Реальность не выдержит слишком много человечества

– Ваше имя?

– Рай Шелли.

– Журналист?

– Посетитель. Меня пригласил профессор Штейн.

– Лекции профессора Штейна открыты для публики и транслируются на сайте Королевского общества.

Лондонское королевское общество по развитию знаний о природе было создано в 1660 году для развития естествознания и распространения научных знаний. Здесь, между улицами Карлтон-хаус-террас и Молл, Лондон поражает роскошью и спокойствием. Здания в неоклассическом стиле – творения архитектора Джона Нэша – построены в период с 1827 по 1834 год. Оштукатуренные фасады с коринфскими колоннами, великолепные фризы и цоколи.

Неподвластная времени безмятежность прошлого – чувство, хорошо знакомое всем британцам, – на самом деле внедренное, или, если хотите, фальшивое воспоминание. Все, что кажется неизменным и прочным, есть лишь часть бесконечного исторического цикла разрушения и созидания. Революционные нововведения прошлого превращаются со временем в традицию, в идеал, который мы признаем и охраняем – до тех пор, пока не настанет пора очередных решительных перемен. Во всяком случае, Королевское общество въехало в одно из зданий на Карлтон-хаус-террас лишь в 1967 году. История такова, какой ее создают.

Сегодня история – это мы, ее творцы. Я наблюдаю, как в зале собирается публика: студенты с сумками через плечо; бородатые хипстеры; подростки в футболках, работающие в лондонском Центре инноваций в Шордиче; банкиры, щеголяющие в сшитых на заказ костюмах; компьютерные гики; любители научной фантастики; две мусульманки в платках, одетые в худи с изображением робота Софии[31].

В зале полно молодежи. У Виктора Штейна много подписчиков в «Фейсбуке» и «Твиттере». Его недавнее выступление на конференции TED[32] собрало шесть миллионов просмотров. Безусловно, это выдающийся ученый.

Профессора часто спрашивают, на чьей он стороне. И Виктор Штейн отвечает: «Здесь нет сторон. Бинарные системы остались там же, где и углеродные формы жизни, – в прошлом. Будущее не связано с биологией. Оно за ИИ».

Лекция начинается. На большом экране возникает красивая простая схема.

«Жизнь 1-го типа: основанная на эволюции» – гласит первая строка.

– Изменения происходят медленно, в течение тысячелетий, – поясняет Виктор.

«Жизнь 2-го типа: частичное замещение».

– Сейчас мы находимся здесь, – комментирует он вторую строку. – Человек может развивать свой мозг в процессе обучения, включая использование автоматизированных ресурсов. Мы совершенствуемся индивидуально и в масштабе поколения. В течение поколения человек приспосабливается к изменяющемуся миру: например, любой младенец с легкостью осваивает айпад. Изобретены всевозможные машины – для путешествий и для работы. Конные экипажи и ручной труд канули в прошлое. Мы также научились преодолевать некоторые ограничения человеческого тела: теперь нам доступны очки, лазерная коррекция зрения, замена тазобедренного сустава, пересадка органов, протезирование. Началось освоение космоса.

«Жизнь 3-го типа: полное замещение».

– В ближайшем будущем, когда настанет эра ИИ, наши физические ограничения вообще перестанут иметь значение! – Виктор Штейн заметно оживляется. – С большинством задач, которые сегодня приходится решать человеку, начнут справляться роботы. Разум, а возможно, и сознание станут независимы от тела. Человечество научится сосуществовать с созданной им небиологической формой жизни! Мы колонизируем космос!

Я слушаю лекцию и любуюсь Виктором. В нем сочетаются миссионерство и эрудиция – сексуальная смесь, перед которой невозможно устоять. Худощавая, но спортивная фигура. Копна волос, намекающая на жизненную энергию, и проблески седины, придающие солидность. Прямая челюсть, темно-синие глаза, безупречно свежая рубашка, сшитые на заказ слегка зауженные брюки, ботинки ручной работы. Женщины обожают Виктора. Мужчины им восхищаются. Он умеет завладеть вниманием публики. Может сойти со сцены, чтобы подчеркнуть важный момент. Любит комкать листки со своими записями и швырять на пол. Люди слушают Виктора, затаив дыхание, словно пастора. Но кого спасет его проповедь?

На экране возникает изображение «Витрувианского человека» Леонардо. В зале стоит благоговейная тишина. Рядом с фигурой мужчины неожиданно возникает шляпа на вешалке. Мужчина надевает шляпу и, повернувшись к зрителям спиной, шагает к появившемуся на горизонте морю. Слышится плеск волн. Мужчина продолжает идти, и вот уже вода достигает его шеи. Вскоре на волнах лишь одиноко покачивается шляпа.

Виктор Штейн выходит на середину сцены и произносит с улыбкой:

– Я неспроста назвал свою лекцию «Будущее человечества в постчеловеческом мире». Ведь искусственному интеллекту не свойственна сентиментальность. Он нацелен на достижение наиболее благоприятного результата. А человеческая раса – не самый благоприятный результат.

Виктор с удовольствием общается с публикой, разъясняет непонятное. Настало время вопросов из зала. Одна из мусульманок в худи с изображением робота Софии поднимает руку, и к ней подбегает ассистент с микрофоном.

– Здравствуйте, профессор Штейн! Как известно, в 2017 году робот София получила гражданство Саудовской Аравии. У нее больше прав, чем у любой жительницы этой страны. Какие выводы можно сделать об ИИ в связи с данным фактом?

– Никаких, – отвечает профессор. – Зато можно многое понять о Саудовской Аравии.

В зале слышится смех, но мусульманка не сдается.

– То есть в вашем дивном новом мире[33] первыми на свалку истории отправятся женщины?

– Вовсе нет, – возражает Виктор Штейн. – В мире ИИ устаревшие гендерные предрассудки исчезнут. Раз нет мужских и женских особей, значит…

Девушка в платке не дает ему закончить фразу. Профессор очень не любит, когда его перебивают, однако сдерживает раздражение.

– А как же секс-роботы? Пульсирующие вагины, которые никогда не скажут «нет»? – гневно спрашивает она.

– И на ресторан тратиться не надо! – выкрикивает какой-то молодой человек.

По залу прокатывается хохот. Молодой человек поворачивается к делегации мусульманок и с хорошо отрепетированной невинной улыбкой произносит:

– Шутка! Не обижайтесь! После лекции с меня кола!

Профессор чувствует, что утрачивает внимание аудитории. Он поднимает руку, призывая к тишине, и гул голосов в зале мгновенно стихает. Виктор обладает природным авторитетом – как укротитель львов.

– Давайте не путать понятия! Есть робототехника низшего и среднего уровня сложности, применяемая для решения узкопрофильных задач. Сюда, кстати, и относятся «пульсирующие вагины», даже если секс-кукла может произнести слово «красавчик» на восьми языках…

Слушатели смеются. На заднем ряду кто-то нетерпеливо машет рукой, желая вступить в дискуссию, но профессор с нажимом говорит:

– Пожалуйста, дослушайте! Так вот, существует колоссальная разница между узкопрофильной техникой и настоящим искусственным интеллектом, под которым я подразумеваю машины, способные к самостоятельному мышлению!

Профессор выдерживает паузу, давая публике осознать услышанное.

– И если вас заботит, не заменят ли в итоге женщин роботами, как в «Степфордских женах»… обожаю этот фильм, особенно с Гленн Клоуз. Вы видели? Нет? Очень советую! Там счастливая концовка…

Виктор шутит, дабы вновь обрести контроль над залом, приобщить всех к своей точке зрения, однако преодолеть сопротивление не так просто. С места поднимается еще одна женщина, явно собираясь перебить профессора. В глазах Виктора мелькает ярость, на миг он застывает как вкопанный, но быстро берет себя в руки. Лицо женщины мне знакомо. Привлекательная, хотя и слегка неряшливая: из-под заколки выбился золотистый локон, дорогая куртка порвана в нескольких местах.

– Профессор Штейн, вы пропагандируете искусственный интеллект, – говорит она. – На самом деле раса, которая будет создавать то, что вы называете ИИ, – это белые юноши-аутисты с низким эмоциональным восприятием и бедными навыками общения. И каким образом мир, сотворенный ими, окажется нейтральным относительно гендерных и всех остальных аспектов?

– Вряд ли китайцев можно назвать «белыми юношами-аутистами», – мягко возражает профессор.

– В Китае процветает шовинистическая культура, где мужчин с детства учат унижать женщин. Китайцы лидируют по производству и продажам секс-роботов.

Парень на заднем ряду снова машет рукой, прося слова.

– Мы прекрасно знаем, что самообучающиеся машины выдают весьма сексистские результаты, – не унимается женщина. – Amazon вынужден был отказаться от автоматизированной обработки резюме при приеме на работу, так как боты часто отдавали предпочтение кандидатам-мужчинам. В ИИ нет ничего нейтрального!

Виктор Штейн поднимает руку, прерывая гневный монолог женщины.

– Я согласен с вашими словами о нынешнем состоянии самообучающихся машин. Да, проблемы есть. Но я считаю, что они временные, а не системные.

Вцепившись в микрофон, который у нее пытаются забрать, женщина кричит:

– ЧТО ХОРОШЕГО В ИСЧЕЗНОВЕНИИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА?!

В зале раздаются дружные аплодисменты. Хлопают даже некоторые мужчины в костюмах, рационально мыслящие, дальновидные. Виктор выглядит расстроенным. Впрочем, он обозначил бы свое состояние иными словами: «Меня не поняли». Профессор не отличается терпением, но знает, когда нужно выдержать паузу – подобно актеру или политику – перед тем, как произнести решающую фразу. И применяет один из самых удачных своих приемов: перебрасывает мостик от науки к искусству:

– «Неверно называя вещи, мы добавляем миру скорби».

Система распознавания речи выводит цитату на экран. Все молча смотрят на нее – красивую, как математическое уравнение. В зале повисает тишина. Профессор ждет, пока студенты закончат твитить цитату, а гики, наконец, отыщут ее в интернете. Виктор Штейн совершенно спокоен, словно в его распоряжении целая вечность. (Что, я полагаю, недалеко от истины. Ведь если все произойдет так, как предрекает профессор, то перед смертью он просто загрузит свое сознание в робота). А для простых смертных к тому времени, как лекция подходит к концу, на часах половина девятого вечера, среда.

Виктор говорит четко и размеренно. У него приятный тембр голоса, в речи проскальзывает едва уловимый акцент, появившийся за годы работы в Штатах.

– Помните, с чего я начал свою лекцию? – спрашивает профессор. (Читай: «Ну и для кого я тут распинался?») – Вовсе не гении из Кремниевой долины, а биологи превращают нашу жизнь в алгоритм. Барьер между органикой и неорганикой исчезает благодаря естественным наукам.

Аудитория затихла. Виктор продолжает говорить:

– Что такое алгоритм? Серия шагов для решения текущей задачи. Не стоит воспринимать задачу как препятствие. Это скорее вопрос: «КАК мне сделать?» Вот вам пример задачи: «Мой регулярный маршрут до работы». Или: «Я дерево. Как я испаряю влагу?» Иными словами, алгоритм можно сравнить с системой обработки данных. С точки зрения биологов, лягушки, картофель, люди – биологические системы обработки данных. А компьютеры – небиологические системы обработки данных. Если в систему вводится информация, и она неким образом обрабатывается, значит, люди не так уж уникальны. Разве этот вывод пугает? Скорее успокаивает. Человек порядком наломал дров, вообразив себя венцом творения: изменение климата, массовое уничтожение животных и растений, а также их естественной среды обитания, непоправимый ущерб дикой природе, загрязнение атмосферы, неконтролируемый рост населения, чудовищная жестокость и вместе с тем глупый инфантилизм…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

 «Проиграем или победим – сюда мы больше не вернемся» – строка из песни «Take It Easy» группы «Eagles», слова Дж. Брауна и Г. Фрея. (Здесь и далее, за исключением особо оговоренных случаев, примечания переводчика).

Вернуться

2

У. Шекспир «Сон в летнюю ночь», акт 3, сцена 2. Перевод Н. Сатина. В оригинальном тексте Шекспир придумывает словообразование eyeballs, дословно «глазные яблоки».

Вернуться

3

   Здесь и далее У. Шекспир «Сонет 53». Перевод М. Чайковского.

Вернуться

4

  Джон Уильям Полидори (1795–1821) – английский писатель и врач итальянского происхождения. Известен как автор первой новеллы о вампире, «Вампир» (1819).

Вернуться

5

 Мэри Шелли (урожденная Мэри Уолстонкрафт Годвин, 1797–1851) – английская писательница. Дочь Мэри Уолстонкрафт (1759–1797), писательницы, одной из основоположниц феминистского движения, и Уильяма Годвина (1756–1836), философа и писателя.

Вернуться

6

 Мэри Уолстонкрафт «В защиту прав женщин», 1792 г. (Примечание автора.)

Вернуться

7

 Эразм Дарвин (1731–1802) – английский врач, натуралист, философ, поэт, изобретатель. Дед Чарльза Дарвина. Ходили слухи, что Э. Дарвин проводил опыты, в ходе которых в пробирке якобы начал двигаться кусок вермишели.

Вернуться

8

 Гальванизм – в биологии так называется сокращение мышцы, когда через нее пропущен электрический ток. Эффект назван в честь итальянского анатома и физиолога Луиджи Гальвани (1737–1798), который исследовал влияние электричества на расчлененных животных в 1780-е годы и 1790-е годы.

Вернуться

9

  Сэмюэл Тейлор Кольридж (1772–1834) – английский поэт-романтик, критик и философ.

Вернуться

10

 С. Кольридж «Поэма о старом моряке».

Вернуться

11

Из письма П. Б. Шелли от 3 октября 1814 года к другу, Томасу Джеффесону Хоггу. Перевод О. Акопян.

Вернуться

12

  М. Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей», Второе письмо капитана Роберта Уолтона. Перевод О. Акопян.

Вернуться

13

 Оттуда же.

Вернуться

14

 М. Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей», Предисловие автора. Перевод О. Акопян.

Вернуться

15

 «Wellcome Trust» – независимый международный благотворительный фонд с центром в Лондоне, финансирующий новейшие медико-биологические исследования для улучшения здоровья и повышения качества жизни.

Вернуться

16

 Мартин Лютер Кинг (в переводе с английского фамилия King означает «король», 1929–1968) – американский баптистский проповедник, общественный деятель, лидер движения за гражданские права чернокожих в США с 1954 года до своей смерти в Мемфисе в 1968 году.

Вернуться

17

 Бытие 2:19. Библия, синодальный перевод.

Вернуться

18

 Теледильдоника – технология, используемая для секса на расстоянии, в которой осязательные, температурные и прочие ощущения передаются между партнерами через двустороннюю линию связи.

Вернуться

19

  Технологическая сингулярность – гипотетический момент в будущем, когда технологическое развитие, основанное на мощном искусственном интеллекте, превосходящем человеческий, становится в принципе неуправляемым и необратимым, что порождает радикальные изменения характера человеческой цивилизации.

Вернуться

20

 ИИ – искусственный интеллект.

Вернуться

21

 Три-Кокс – Three cocks в переводе с английского «три петуха». Кроме того, слово «cock» на сленге обозначает «член».

Вернуться

22

 Мадам де Сталь – баронесса Анна-Луиза Жермена де Сталь-Гольштейн (1766–1817) – французская писательница, литературный критик, публицист. Хозяйка блестящего литературного салона. Пользовалась авторитетом в политических кругах и публично оппонировала Наполеону, за что была выслана из Франции. Отстаивала равенство полов, пропагандировала романтическое направление в искусстве. Наиболее известна под сокращенным именем Мадам де Сталь.

Вернуться

23

 Лук-порей – национальный символ Уэльса.

Вернуться

24

 Вероятно, речь идет о народной ирландской песенке о Молли Малоун, торговавшей живыми мидиями и моллюсками и умершей от болезни в молодости.

Вернуться

25

 «Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского» – сочинение английского философа Томаса Гоббса (1588–1679), посвящённое проблемам государства.

Вернуться

26

  Т. Гоббс «Левиафан», введение.

Вернуться

27

«Метаморфозы» – поэма древнеримского поэта Публия Овидия Назона (43 год до н. э. – 17/18 год н. э.) в пятнадцати книгах, в которой повествуется о различных превращениях, произошедших со времени сотворения мира согласно греческой и римской мифологиям. Поэма была написана Овидием в Риме между 2 и 8 годами н. э.

Вернуться

28

 «Естественный человек» Ж.-Ж. Руссо (1712–1778) – созданный природой человек с его естественными физическими и нравственными потребностями и желаниями.

Вернуться

29

 Уильям Вордсворт (1770–1850) – английский поэт-романтик.

Вернуться

30

 Джованни Баттиста Пиранези (1720–1778) – итальянский археолог, архитектор и художник-график, мастер архитектурных пейзажей.

Вернуться

31

  Робот София – человекоподобный робот в виде женщины, разработанный в 2015 году гонконгской компанией «Hanson Robotics». Она была спроектирована таким образом, чтобы адаптироваться к человеческому поведению, а также работать с людьми.

Вернуться

32

 Конференции TED (Technology, Entertainment, Design, то есть технологии, развлечения, дизайн) проводятся с 1984 года. На ежегодных встречах знаменитые ораторы за четверть часа в доступной форме освещают различные вопросы в области науки, искусства, бизнеса и т. д.

Вернуться

33

 Намек на сатирическую антиутопию О. Хаксли «О, дивный новый мир».

Вернуться