Раиса Сысоева
Нейроны льда

Все события и каждый из героев этой истории являются вымыслом.

Медленно приближается утро. Тёплые осенние сумерки постепенно становятся прозрачными. Октябрь разменял первую неделю. Деревья держат ветвями лиственные шали. По ночам тихий воздух молчит ещё о морозе.

Новому дню только что исполнилось семь утра. Будний рассвет. Тишина. Одиночество маленькой квартиры, где хозяйка – молчаливая молодая женщина. Мягкий свет прозрачного солнечного золота тихими большими перьями невидимой жар-птицы укрывает хмурую спросонок землю, нечаянно мешая её сладкой дремоте.

Постель Зои убрана в шкаф, ей очень нравится рано просыпаться. Распахнутое окно жадным ртом глотает свежий воздух. Комнаты мягко подсвечены крупными настенными светильниками в розово-голубых тонах. Чары мягкого света восполняют недостаток уюта спартанской скудости предметов обстановки. При дневном свете всё будет выглядеть строго геометрично и пустынно.

Здесь живёт писательница Зоя Шалфей. На фото в журналах она выходит ироничной, строптивой и строгой: хулиганкой, которая взялась за ум, но до конца не избавилась от бурь и штилей своей непредсказуемой натуры. Её русоволосая голова похожа на цветок репейника, который выцвел на ярком солнце до бледно-жёлтого оттенка. Пушистые светлые пряди разной длины образовали на голове элегантную шапочку – единственный вид укладки, не успевший наскучить женщине с переменчивым настроением. Серо-голубые глаза Зои смотрят изучающе и отстранённо.

Постоянно занятая словами, Зоя чаще испытывает желание выбросить предмет, чем необходимость приобрести новый. Все деревянные поверхности глубокого коричневого цвета. Обивка дивана, кресел и мягкой скамейки тоже тёмно-коричневая. Стены оштукатурены молочным. Ни картин, ни статуэток, только несколько фото в элегантных паспарту и небрежный излишек свободного пространства.

Тем временем жаркий аромат печенья из духовки так и норовит прогнать сквозняк уличной прохлады прочь. От горячей чашки крепкого кофе на кухонном столе распространяется дивный запах, а вид кружевной кофейной пенки согревает сердце даже при открытой форточке. Чашка мёда и кусочек сыра бытуют сегодня в холодильнике. Вторник день рассыпчатого печенья с сахарной пудрой и мелкими стружками от лимонной корочки.

Разогретая интенсивной разминкой, Зоя наскоро приняла душ, приструнила короткие прямые волосы и оделась в огромный белый свитер крупной вязки, дополненный спортивными штанами. Поёжилась. Провела пальцами по влажным всё ещё волосам и закрыла окно. Там, за двойными стёклами мутная река обыденной жизни Злого Городка, где живут сотни недовольных собой людей, в любую минуту дня и ночи готовых развлечься исправлением её жизни. Беспорядок в собственных делах проще всего компенсировать уверенным вмешательством в дела чужие.

В своё время Зоя избежала участи жертвы. Обстоятельства бросили её в середину бурного потока, а она возьми да и поплыви. Предварительно наглоталась воды, конечно, но разозлилась и принялась усердно грести в нужном направлении. Конструктивная злоба – это дешёвое топливо человеческого созидания, поскольку только сильнейшие постигают искусство созидания любовью. Зоя не чувствовала себя настолько сильной в те времена, скорее растерянной и вынужденной к постоянной обороне. Приходилось стойко терпеть и много работать. В череде поединков, проклятая непониманием и насмешками, она выпустила свой первый роман.

Аромат кофе наполнил пространство и подействовал как магнит: звоночек! она без раздумий углубилась в работу. Ноутбук загрузился. Пальцы легли на клавиатуру. Одинокая жизнь «разведёнки без мужика» приучила её беспрерывно действовать, чтобы не поскользнуться и не съехать в зыбучий песок ленивого уныния, и ещё чтобы не подвывать от тоски вечерами. За тридцать пять лет она перебывала дочерью, женой, матерью, подругой, учителем, воспитателем, старшим менеджером, риэлтором, но покинула все эти занятия в страстном, неугасающем желании сочинять. Сочинение было психотерапией Зои с девятого класса и с тех пор беспрерывно душило её волнами вдохновения. Она не хотела быть автором года и от вида своего имени на твёрдой обложке в книжном магазине часто испытывала некоторую панику.

Лёгкий непередаваемо-прекрасный аромат страниц новой книги порою снился ей в те мучительные трудные дни, когда по нескольку раз вычитываешь собственную рукопись, испытывая то радость самодостаточного гения, то горечь скудоумной выскочки. В короткие периоды отдыха – досуга ради – Зоя покупала только те произведения, до обложек которых она хотела дотрагиваться снова и снова. Самыми главными в её жизни стали два смысла – писать и читать. Родные… они привыкли к тому, что её практически никогда нет, но она может помочь с деньгами. Странно и тоскливо было ощущать, что ни один из близких людей не смог выдержать простое испытание терпением: никто не дожидался Зою по вечерам с парой чашек чая и горячими оладьями с малиной, никто не просил её передохнуть и уехать с ним в Питер на пару дней. Родителей устраивали её утренние СМСки, с шаблонным текстом «Доброе утро. У меня всё хорошо» или «С добрым утром! Лёгкого Тебе дня!» Подростки-сыновья много времени проводили с отцом, а их отец, и, соответственно, бывший муж Зои согрелся в объятиях жизнерадостной общительной женщины. Подруг, с которыми нужно было мусолить личное под горячительные напитки, у неё не нашлось. Виной тому была невменяемая привязанность Зои к молотому кофе, сваренному рано утром, шоколадной стружке на пеночке и кусочку натурального сыра. Ей не требовалось разбавлять жизнь алкоголем, творчество и без того кружило ей голову. Во время перелётов, одиноких прогулок по достопримечательностям новых мест, в дни разлуки с сестрой (единственным человеком, знающем о ней правду) Зою согревали мысли о завершении очередного проекта, о положительной рецензии в уважаемом журнале, о возможности накопить денег для сыновей. Раз уж ей не хватило воли стать им хорошей матерью через непрерывную череду уступок их отцу. Не получилось. Многое в личном не получилось.

«Ну и простецкие же у меня руки. Руки бабушки». – Подумала она, формируя речь главного героя. Сегодня, как и всегда, её тонкие, но не особенно изящные пальцы бегают по клавиатуре, придавая композиционную красоту строго выверенной последовательности мыслей. Вся её жизнь сосредоточилась микро разрядами слов, множество которых плавно образует придуманную форму. Закалённая многократным редактированием различных по стилистики текстов, Зоя торопилась зафиксировать строптивую восьмую главу новой своей книги. Дописать до точки и не остановиться. Иначе гонорара не будет. Иначе она никому не будет нужна…

Потом ещё одна строчка. Ещё несколько нужных слов.

А следующая глава непременно начнётся с неразберихи. Непослушные обрывки идей приползут ядовитыми змеями, сворачиваясь клубками, пульсируя в уме, забирая все силы, меняя слой реальности вокруг. Готовая решить сложную задачу, Зоя выдергивает очередную ядовитую тварь, вороша живой клубка, потом жестоко припечатывает извивающуюся гадину буквами.

«Неужели кто-то умрёт» – пронеслось в голове неожиданно, как удар в спину и снова кишащий клубок мучительных мыслей принялся хлестать по шее и по рукам – если их не приструнить прямо сейчас, станет очень-очень больно и пусто. Мысль остынет. Горячий металл именно этой новой истории быстро выльется в брешь невнимания. Нельзя медлить… но ведь в воздухе появился ядовитый мороз! «Об этом потом. Сейчас – пиши!» Модная уверенная в блеске своего таланта писательница должна следить за тенденциями – Зоя не обращала на них внимания, тенденции поспешно следовали за её творчеством сами: бывали дни, когда она не знала – она ли пишет книгу или книга пишет её…

Спокойную, бедную на события жизнь работяги Зои омрачали только две вещи: периодические бессмысленные предчувствия плохого (она предпочитала объяснять их усталостью) и ещё загадочные сны. «Обе вещи неосязаемы, следовательно, никто мне не поверит», – решила Зоя и ни разу не делилась плодами своей мучительной тревожности. Зачем об этом кому-то знать? Она сама прекрасно справиться.

«Один из людей не сумеет удержать свою душу при себе, и это умирание будет осенью. Скоро, очень скоро осенью. – Пронеслось в голове. – Господи, спасибо, что я не знаю кто».

Неугомонная Зоя печатала по семь или восемь часов каждый день, так что пророческие заскоки редко её обременяли, вытесняемые сонливостью. В шутку она даже называла себя «сломанное радио апокалипсиса», и продолжала сочинять дальше, поговорить всё равно было не с кем.

– Эту осень уже ничем не испортишь… – Прошептала Зоя себе под нос, сохраняя созданный текст на архивной флешке.

Глава 1. Домна

Очередной день пребывания в угрюмой серьёзной до содрогания России встретил Домну приступом мерзейшей апатии. И правда, грязь и беспрерывно моросящий холодный дождь третью неделю навевали тоску на каждого, у кого было время задумываться о погоде.

Холёная, избалованная комфортом женщина поддалась чувственному порыву встретить зиму на родине, и знала, что пожалеет об этом быстрее, чем предполагалая. В прошлом месяце она выбирала себе платье в Барселоне и обедала в тишине и прохладе лучшего отеля города, тонкий запах жасмина ласково касался её волос. А сегодня в её паспорте всё написано по-русски, по оконному стеклу хлещет серо-зелёная ветка карагача похожая на тряпку, и до апреля ей отсюда выхода не будет. Весна… так далеко, а вся эта простонародная действительность так близко!

Домна распахнула окно и, сбросив тонкий халат, в одном белье подставила себя прохладе октябрьского воздуха. В квартире ещё не затеплились батареи, и приходилось спать под двумя пледами и носить тёплые вещи, чтобы не мёрзнуть. Но впуская в комнаты нового жилья свежий прохладный воздух по утрам, она неизменно чувствовала себя лучше.

Квартира эта, тщательно отремонтированная и со вкусом обставленная была подарком Аскольда Киевлянина, отца Домны. Работая всю жизнь с двадцати лет, не имея ни детей, ни домашних животных, Домна уделяла себе много времени и стабильно тратила на себя больше, чем могла позволить. Отец её, государственный советник, периодически манипулировал недвижимостью, оформляя самые лакомые кусочки на имя единственной дочери – единственного живого существа, ради которого он не задумываясь убил бы.

Маленькая До так быстро выросла, в следующем году ей уж исполнится сорок лет. Ещё безмятежным летом, прогуливаясь по парку со всегдашним своим спутником Даниэлем, она чувствовала, что сорок – это пикантно и чувственно… теперь же, вставая в шесть утра на государственную работу каждый будний день, она стала тяготиться сорокалетием, как гирей, которую поднимаешь натруживая больную поясницу. Как говорят в России «пятый десяток пошёл» – беспощаднейшая формулировка в отношении женщины.

От внешности отца она взяла только подбородок с ямочкой и аккуратную форму ступней, остальное было наследством умершей матери: светло-голубые глаза, умные, проницательные, высокий лоб, длинные белокурые волосы, густой волной спускающиеся на спину, фигура полная ровно в той мере, чтобы удачная одежда спрятала излишки и складочки.

Последние десять лет Домна Аскольдовна Киевлянина провела в Европе, её… друг… постоянный любовник… почти муж… не муж, к сожалению, Даниэль содержал её практически с тем же шиком, что и отец. Они много путешествовали, и всегда именно вдвоём: поначалу Домну удивляло неутолимое желание Даниэля видеть и слышать её рядом часами, днями, неделями, но очень скоро она и сама привыкла слушать звуки, интонации его голоса, соотносить свои дела с его рабочим графиком, отвлекаться на его поцелуи каждый свой день. Привыкла подниматься на час раньше, чтобы причёсанной и умытой накрывать на стол или заказывать завтрак в номер. Она с наслаждением вдыхала аромат волос Даниэля, как сегодня дышит прохладой с улицы, надеясь, что на её коже чудесным образом остался тот воздух, которым он дышал рядом с ней пять недель назад. В той жизни она и представить бы не смогла пустоты в свой кровати хоть на одну из ночей. До этого сентября. До этого октября…

Когда любишь, проще вспомнить ощущение от человека, чем цвет рубашки или размер обуви. Год за годом Домна любила своего друга, закрыв глаза, не заботясь о завтрашнем. И очнулась ровно в тот момент, когда он исчез из дому на двое суток. Потом Даниэль вернулся, конечно, но всё было испорчено – он попросил её подождать объяснений один месяц.

Огромный бесконечный месяц травить себя мыслями о его измене… прикасаясь к нему, представлять, как он прижимает к себе другую… Домна понимала прекрасно, что любые отношения приедаются и, может быть, смена партнёра на коротенький срок послужила бы благой цели спасения их союза… Тогда почему такая острая боль и руки опустились? Домна не воспринимала спорт всерьёз и, кто знает, может быть тренированный энергичный Дан заметил, что её интимные мышцы утратили желанную упругость и его охотничий азарт больше не работает в присутствии старой подруги? Или она приелась ему вся целиком? Особенно трудно принять эти мысли наутро после всеобъемлющего привычного счастья, после месяцев и даже череды лет стабильного привыкания. Ей никогда не отвыкнуть от его прикосновений на её коже, от невероятной опьяняющей волны желания под его долгим взглядом, от ненасытного порыва покусывать и лизать его губы…

Домна зажмурилась и чихнула. Если она ещё хоть минуту простоит перед открытым балконом, простуда или какой-нибудь обструктивный бронхит точно превратят её в раскисшую перезрелую сливу. В этой грустной стране старость и уныние обволакивает назойливым туманом, пачкают кожу, лезут в нос. Смерть и та с лёгкостью затерялась бы в толпе, она здесь и так отражается почти в каждом. Никто из жителей соседних квартир в этой заурядной кирпичной пятиэтажке не хватился бы Домны, вздумай она умереть или упасть в глубокий обморок, даже кошка не ждёт её в этих чистых и по существу совершенно чужих комнатах.

Одевание заняло пятнадцать минут. Накануне она потрудилась приобрести себе обувь на плоской подошве. Тонкие колготки и высокий каблук служат в сельской местности показателем личного мужества, как видно – Домна болезненно поморщилась, вспоминая слой уличной пыли, превращённой лёгким дождиком в грязное месиво, щедро намазанное поверх паутины асфальтовых трещин и целой россыпи ямок на тротуарах, в которые так здорово проваливаются подошвы и соскальзывают каблуки.

Пару дней Домна привыкала к новой среде обитания и нисколько в этом не преуспела: продуктовый магазин через дорогу вызывал у неё приступ тоски по превосходным кафе итальянского побережья, именно там они с Даниэлем провели последние пару лет: Даниэль, как тайный советник от министерства, был слишком уж заметен в Париже. Им проще было жить в уютном маленьком отеле на вершине скалы… это было невероятное время, полное прикосновений, эмоций и ласк.

В России же любой убогий пейзаж, любое дурное слово, услышанное на улице или поздно вечером под окнами, неприятный запах от просроченных пирожков в захудалой кондитерской за углом, облако масляного пара подгоревшей морковной поджарки из соседнего окна – каждая новая деталь вызывала у Домны приступ горького разочарования. Вот и сейчас на дворе раннее утро, время идёт, и совсем скоро за ней должен заехать Фрол, а она всё тянет и тянет время, не решается признать – Даниэль и его желанный мир оставлены в прошлом. И если такой мужчина не проявил к ней интереса за неделю, то этого не произойдёт уже никогда.

«Он ушёл, – произнесла она наконец-то; пусть про себя, но произнесла это впервые. – Мы не… вместе». Из окна хлестнул очередной порыв ветра, и неплотно прикрытая балконная дверь распахнулась и ударилась со звоном об косяк. Стёкла задребезжали, но не разбились. Пришлось закрыть правильно, до конца проворачивая ручку. «Наряжаться в такую погоду всё равно, что прийти в жемчужно-белом на поминки» – мрачно решила Домна, выбирая темно-коричневый костюм, не забыв отколоть брошь в виде совы. Бриллианты-глаза и россыпь ещё каких-то драгоценных камешков на крыльях совушки были совершенно неуместны в обстановке нищего детского сада. О да, именно в простом государственном детском саду предстояло на протяжении полугода трудиться неженке, моднице, чувственной лентяйке Домне.

В тот день, когда самолёт Домны опустился на родной земле, отец окружил её охраной – все эти меры казались ей смехотворны и не нужны, но из уважения к отцу, она ничего не возразила. Вместо желанного пристанища в изразцовом стиляге Петербурге, Домна вынуждена была согласиться работать в этом безнадёжном посёлке, лишённом достопримечательностей и комфорта. Две школы и два детских сада, по одному на каждую школу, здание краеведческого музея, половина которого служила парикмахерской и ветхое здание какого-то института, сотрудники которого появлялись и исчезали в его дверях бесшумно наподобие привидений. Зато пьяные студенты громко и живо орали на улице в сумерках всякую чепуху и дымили вейпами, развлекая одиноких людей страдающих бессонницей – в преклонном возрасте всё становится несколько проще и можно уловить особую эстетику в прекрасном теле безмозглого юноши, увивающегося за очередной хорошенькой кокеткой: воспринять тело отдельно от головы, и просто вспомнить как отлично работало собственное тело много лет назад. И сколько же хитростей нужно после пятидесяти девяти, чтобы дотянуться до пальцев ног обеими руками… Молодости, глупой и страдающей разбитым сердцем, невдомёк, насколько она порой бесит, нестерпимо, до кожного зуда раздражает старость своей энергией, неистраченными возможностями, озорством… невниманием к усталой немощи тех, кто точно так же истратил почти всё своё время.

***

– Сколько можно ждать? – проворчал Фрол. Он топтался у подъезда, в спортивной синей куртке, армейских серо-синих брюках, и ботинках челси наподобие великовозрастного ухажера, с той лишь разницей, что был не вечер, а нудное пасмурное утро.

Высокий человек лет пятидесяти, крепкого телосложения, уверенный в своих прогнозах, полный скепсиса, а ещё без семьи, без слабостей, без особых примет – сосредоточенное непроницаемое лицо Фрола намного лучше аромата свежей горбушки или скрипа старых качелей, подталкиваемых мартовским сквозняком, напомнило Домне о детстве и о… матери, о самом первом её доме в один этаж три комнаты, о молодом отце.

– Ты один теперь со мной? – Губы Домны сложились в предулыбке.

– Будет ещё Виталик.

– ?

– Мы работали вместе, пока тебя не было. – Глаза Фрола глумились, как глаза уставшего до смерти отца, смотрящего на неумелые шалости своего малого дитяти, у мужика и нет уже сил засмеяться, но в глазах его пляшут весёлые огоньки забытой в буднях догорающей души, откликающейся только на самое родное.

– Кто он? – Полюбопытствовала Домна с некоей ревностью.

– Я терплю его с тех пор, как ты замужем. – Ухмыльнулся Фрол. – Надеюсь, сможешь воспринять его серьёзно.

– Я не замужем. – Тихо произнесла она.

– Пожалуй, нам пора.

Фрол торопил словами, на деле же колёса его внедорожника катили медленно, как с похмелья, по длинной невзрачной улице. Мимо, по тротуарам с обеих сторон, грустно по-невольничьи брели на работу сельчане. Люди, дёшево торгующие временем собственной жизни, чей маршрут определён на годы вперёд, – не смотрят по сторонам и не отклоняются от заданного ритма, – если душа завяжется в узел от обиды или переживаний, которые никому нельзя показать, плоть сама вынесет к месту будничного труда, плоть памятлива.

Домна и раньше замечала, какими порой несчастными и опустошёнными выглядят совершенно незнакомые ей люди (разных национальностей и разных профессий) во время отдыха в прекрасный летний день или прогулки по тенистой алее – когда думают, что их никто не видит. Много раз Домна представляла, как напишет книгу, где каждый абзац будет посвящен очередному грустному человеку, который когда-либо ей встречался – она изменит все имена, не тронет жизнь этих прохожих, к произведениям искусства нельзя прикасаться руками. Но она придумает им новые шансы, пересоздаст тех, кто забыл о себе, насколько он важен… Если покрытые европейским лоском и сдобренные неизменным уровнем комфорта, люди обнаруживают в своей жизни мучительные раны, не зарастающие и во время прекрасных путешествий, так каково же этим простым русским людям, с маленькой зарплатой, унылой жизнью и отдыхом, похожим на испытание?

– Скоро узнаешь, – пробормотал Фрол. Домна не удивилась и не обернулась возразить ему, в горле у неё стоял ком.

***

Средняя общеобразовательная школа №13 со стороны напомнила Виталию поделку из трёх обувных коробок, выкрашенных в разные цвета и расставленных относительно друг друга кое-как. Асфальтовая лепёшка сильно подержанного школьного двора бывшая некогда добротной, сегодня беспощадно растрескалась. Во многих трещинах виднелись щётки жёлтой или серой травы.

Он медленно припарковался, и не сразу решился выйти. Посмотрел на часы и остановил взгляд на выпуклом ободке обручального кольца, оттенок платины и мирная тишина в салоне автомобиля успокаивали его. Всю жизнь Виталию сопутствовал успех и он стремился многократно его усилить. Где бы он ни оказался и во что бы ни вкладывал деньги, его решения отражали оптимум, невидимый для многих. Первое время это серьёзно бесило Фрола. Но работа гончих не предполагает бешенства. Они поладили. Хороший юрист и успешный предприниматель, Виталий зажигался только от работы связанной с опасностью. Без угрозы и риска ему не думалось, не жилось, не дышалось. Загвоздка лишь в том, что сегодня он перегнул палку. Защищать дочку Аскольда будет, естественно, сложнее, чем кажется на первый взгляд. И посёлок этот напичкан наркоманами и криминалом в достаточной мере, чтобы ему как заместителю начальника охраны было о чём почесаться. Более того, это последнее дело Фрола. И вот здесь обязательно бывают осложнения, неучтённые моменты и опасность там, где в рядовой ситуации её не бывает. Вообще говоря, его собственная жизнь не имеет фрагментов называемых «рядовая ситуация»: сколько раз, раненый ржавой железкой, с воспалёнными от воздействия сыпучего яда (тонко нанесённого на подлокотник самолётного кресла) глазами, с дичайшей аллергией на шерсть ехидны или полуживой после заплыва в ледяной воде, Виталий мирно являлся к своей супруге, опрятно одетый и рассеянный наподобие автора доклада по способам применения изохорного и изобарного процессов. Белокурая чаровница Лада не была довольна его частыми отлучками по долгу службы, но не могла она и заподозрить в нём человека, способного голыми руками свернуть шею или успешно посадить самолёт на одном двигателе. Они с Фролом были самыми первыми. Они набрали и обучили армию Аскольда Киевлянина. Из подобного рода профессий нет выхода, в лучшем случае передышка.

Проблема Виталия Сухарёва заключалась в его любимой жене. Их чёткие гармоничные отношения предполагали полную прозрачность, и вот он скрыл от неё, что в этот раз взял дело, территориально привязанное именно к этой захудалой жалкой школе №13… Умная, обманчиво-хрупкая Лада Сухарёва работает именно здесь, и, он точно знает, она придёт в ярость от пригляда мужа. Им обоим по тридцать пять, Лада всю жизнь отдала профессии психолога, активно упирая на практику и в этой школе директор идёт ей навстречу, позволяет внедрять авторские программы занятий, курсы для старшеклассников и прочее. И тут как раз Фрол берётся за последнее задание, оно у всех бывает с подвохом, как слышал Виталий – он твёрдо намерен помочь, он уже помогает. Но вчера вечером ему отчего-то не хватило смелости объяснить Ладе всё это… непроходимая трусость с его стороны. Лада в последние дни чем-то расстроена, больше молчит, и порой так по-детски к нему прижимается, что Виталию трудно заставить себя говорить.

Вчера он слушал её рассказ про деревенское детство, гладил длинные льняные волосы ожившей русалки и понимал, что момент уже не станет подходящим до наступления нового дня.

Его забавляла цифра тринадцать, но мерзейшая погода и поселковое безлюдье просто раздражали – стряхивая с себя крошки неуверенности, Виталий вышел из машины и направился вперёд, наслаждаясь волнами густого холодного воздуха, пахнущего яблоками и дымком.

Медленное спросонок солнце перевернулось с боку на бок и несколько по-настоящему ярких лучей принялись меланхолично согревать продрогшую за ночь землю.

Виталий преодолел ступеньки и вошёл в главное здание. «Отличный лабиринт для пейнтбола» – первое, что пришло ему в голову. Высокий невозмутимый элегантный, Виталий редко вызывал подозрение, вот и сейчас вахтёрша сфокусировалась на телосложение вошедшего мужчины, начисто забывая осведомиться о цели визита.

– Где директор? – Строго спросил Виталий.

Ему указали на дверь в приёмную. Он представился. Милая глупенькая секретарша предложила чашечку дешево чая, а потом… собралась, взяла сумку и ушла. Дверь кабинета директора нараспашку.

«Даже вот так вот, – подумал Виталий, отодвигая нетронутый чай. – Безалаберные дети, обучающие других безалаберных детей».

Ёрзая на неудобном стуле, Виталий потратил какое-то время, отвечая на письма по мобильному приложению электронной почты, но в конце концов ему надоело терять время на незапланированные действия.

«Эта школа на селе просто создана для ампутации хороших манер».

В холле пахло тушеной капустой и средством для мытья пола. Мимо прошествовали две блёклые женщины с обвислой грудью и беспрецедентными филейными частями, весь их педагогический вид говорил о том, что вялая попытка «Здрась-сь-сьте» карается полным желчи игнором: ты нас не знаешь, и мы тебя не знаем – иди мимо и молчи.

Из высокого окна солнечный свет подмигнул Виталию и он чуть не столкнулся с молоденькой учительницей, несущей у сердца стопку тетрадей. Худые напряжённые плечики и затравленные (всё ещё доверчиво распахнутые) глаза её сказали ему всё: «старшие коллеги меня уже укусили, но для полной мутации следует дождаться полнолуния». Вскоре после девушки появился молодой физрук, на удивление живой и спокойный. «Чаще бывает на свежем воздухе, наверное», – подумал Виталий.

– Эй, милок, где тут у вас директор?

– В актовом зале. Это там, – махнул рукой парень.

Двенадцать ступеней вверх. Смотровая площадка, судя по густому аромату супа, располагается прямо над столовой. А вот и дверь, за которой отчётливо слышны гулкие крякающие голоса. Цитадель общего образования пахнет дешёвыми душками и пылью старых книг. Утренний педагогический совет.

– Геннадий Алексеевич, милый, – намеренно громко произнёс Виталий, распахнув двери.

Со студенческих времён Виталий терпеть не мог застёгивать пуговицы на пиджаке, вот и сейчас, джинсы, кожаные ботинки на толстой подошве, футболка и распахнутый пиджак надетые им в совокупности придавали ему сходство с преуспевающим футбольным тренером – целеустремлённым, скорым на решения человеком, уместным в этой чахлой школе не более кузнечного молота в руках прима-балерины Большого. Он приехал точно в назначенное время и полчаса ожидания вывели его из себя. – Эй, директор! У меня к вам дело.

Пространство ящикообразного (мухи накрытые ящиком – ассоциация возникла сама) актового зала оказалось разлинованным длинными лавками-насестами. Курицы-учительницы, собравшиеся на педсовет, замелькали овалами обернувшихся лиц. Среди них угнездилась и его Лада. Шестьдесят пар зрачков сфокусировались на подтянутой фигуре синеглазого Сухарёва. Неспешный то ли из трусости, то ли по долгу службы, худой, сутулый, измятый морщинами директор устало посмотрел на Виталия. Годы назад Геннадий Алексеевич был прямее, энергичнее и, конечно, они с Виталием были бы примерно одного роста. Но сегодня директор ощутил себя сдувшимся футбольным мячом – вот, значит, какой он, муж Лады Михайловны Сухарёвой… так-так, она никогда не говорит о нём, но они столько лет провели вместе.

Геннадий Алексеевич Пажов старался не признаваться даже себе, как сильно он жаждал болезни, смерти, гибели, самоубийства мужа своей обожаемой, трепетно любимой Лады Михайловны. И вот он здесь…

Конечно, ему звонили насчёт новичков от Аскольда, но посадить в собственном огороде сразу три карантинных сорняка вот так попросту, играючи директор не мог – без стервозной прелюдии, без выторговывания некоего уважительного отношения к себе не мог. Но увидев Виталия, Пажов вдруг вспомнил заседание суда по делу о хищении в той самой городской школе, где он прежде трудился, и моментально узнал в Виталии второго заместителя прокурора. Ненависть его загорелась вечным пламенем.

– Ах да, Виталий Юрьевич, – приветливо отозвался директор. – Прошу простить, уважаемый. Ева Ивановна, займитесь нашим гостем, пожалуйста. Я подойду так быстро, как смогу.

Откуда-то сбоку возникла деловитая женщина, умышленно обтянутая пиджачной парой так, чтобы вкусно подать высокую грудь и круглую попку. Молодая разумная брюнетка Ева Ивановна, уже полтора года являлась исполняющей обязанности завуча по воспитательной работе. Она равнодушно понесла себя красивую в направлении Виталия. Именно естественное равнодушие и расчётливость делали Еву Ивановну практически идеальным завучем – детям она не давала спуску точно так же как и коллегам. И окружающим пришлось принять её манеру вести дела, слушались, и сплетничать при ней не смели – для рассмотрения сплетен у энергичной Евы были две лучшие подруги: одна – её ровесница и учительница русского языка Елизавета Юрьевна (младшая сестра Виталия) и ещё одна молодая и крайне склочная учительница историй Нонна Романовна.

– Прошу за мной, – пригласила Ева Ивановна, когда за ними с Виталием закрылись тяжёлые двери. – Я помню тот самый (она сочла уместным немного улыбнуться) телефонный звонок. Ваши документы у меня в столе.

– Директор не в восторге, – хмыкнул Виталий, чтобы не молчать.

– Он не бывает в восторге. Это было бы непрофессионально.

Безо всяких проволочек заготовленный трудовой договор был подписан и данные Виталия внесены в базу данных, когда в учительскую ворвалась Лада.

– Объясни, почему ты здесь. – Выдохнула она. Лада не особенно любила Еву, но и стесняться её не считала нужным – порядочность молодого завуча была подтверждена временем совместной работы.

– Привет, милая. – Сухарёв искренне улыбнулся жене и у Евы сердце ёкнуло. – Я теперь работаю инструктором по физической культуре в местном детском саду, – проворковал Виталий. Если он и был способен чего-нибудь в своей жизни опасаться, то всё это было связано с настроением жены. Он не был мечтателем, слов с уменьшительно-ласкательным суффиксом не было в его активном словаре, но он искренне любил Ладу и позволял себе разомлеть лишь в её объятиях, подальше от посторонних глаз. Ему нравилось быть паинькой только для неё.

– Почему именно здесь?! Это не самая удачная идея, – тяжело вздохнула она, усилием воли подавляя эмоции.

– Я уже принял решение. Мы с Фролом…

– Что?! – изумилась Лада. – Фрол что здесь забыл?

– Территориально мы будем работать в «Иване Царевиче». – Кротко оправдывался Виталий.

Ева Ивановна почувствовала, как у неё в режиме реального времени течёт слюна именно по этому мужчине. Она заставила себя посмотреть на его плечо, потому что пялиться на его губы она не собиралась, не стоило и на бёдра глазеть – посередине только бок ровно сидящего на краешке стола Виталия. Со стороны это выглядело так, словно Еву сейчас стошнит или она сдерживается, чтобы не пукнуть. Она беззвучно вздохнула – происходящее было таким глупым и неуместным, что хотелось продлить это изысканное ощущение. Учителя так загоняют свою жизнь в шаблоны всезнайства и леденящей душу самоуверенности, что редкие моменты нормальной человеческой радости сгорают как просроченные бонусы. Ева и раньше думала об этом, но сейчас, рядом с Виталием, её накрыла голодная тоска по чувствам, по настоящей жизни. А не по той дурной комедии, которую изо дня в день ломаешь перед неиссякаемой толпой ученичков.

– Мне не нравится ваша новая затея. – Резко заявила Лада, тяжело дыша.

– Это идея Аскольда. Мы не могли отказаться, милая.

– Нет ничего такого, что нельзя было бы отменить. – Хмурилась Лада всё больше. И она не могла придержать это до дома. Тяжёлое едкое раздражение затмевало в ней гордость благополучной женщины и состоявшегося специалиста.

– С нами Домна. Всё решено. – Виталий произнёс это тише, чем предыдущие свои фразы, но в его словах явственно прозвучал металлический привкус. Он сказал это сидя, не используя жесты. Несколько секунд Лада смотрела на него молча, потом повернулась и ушла.

Учительская располагалась в небольшой комнате, и чтобы оставить супругов наедине, Еве Ивановне пришлось бы наступить на колено Виталия или перелезть через заваленный бумагами письменный стол – оба варианта в узкой юбке оказались неприемлемы, поэтому она как водиться, приняла безразличный вид и начала распечатывать должностную инструкцию для нового сотрудника, вернее, для трёх новых сотрудников. Ах, да ещё ожидается женщина с редким именем Домна.

– Кстати, – разбила тишину Ева. – Где господин Старостин? Мы не очень поняли, будет ли он вести экономику или географию.

– Не в школе, – бросил Виталий безразлично, затем обернулся, вспоминая о Еве. – Он решил полгода поработать в «Иване Царевиче» дворником. – В глазах Виталия вспыхнули смешинки. Рядом с ней на дешёвом школьном столе (как обнаглевший старшеклассник) уселся юрист высокого класса, готовый поработать физруком в детском саду, чей коллега (успешный бизнесмен) собирается работать дворником в том же саду. Она определённо будет только сама приводить и забирать маленькую племянницу Софу из «Ивана Царевича», лишь бы увидеть последствия их деятельности собственными глазами.

– А Домна Аскольдовна?

– Она вас тут завтра навестит. – Улыбнулся Виталий. Его насмешило вдруг, что с приходом жены он начисто забыл о Домне. Пора уже познакомиться с клиенткой что ли.

Ева Ивановна не нашлась, что ответить. Уверенная улыбка Виталия смущала и жгла – ничего не делая, он переворачивал её жизнь с ног на голову. Её бросило в приятный испепеляющий до костного мозга жар, захотелось снять и швырнуть прочь пиджак и блузку, но Виталий уже отвернулся, собирая бумажки в папку. Поднялся, и, набрасывая куртку, стал выяснять как лучше проехать к «Ивану Царевичу», как выглядит здание, как имя отчество заведующей. И она не могла не отметить приятный запах его одежды, свободу энергичных движений и лаконичную складность слов, при каждом из которых его губы немного изгибались, и Еве Ивановне казалось, что произнося заурядные фразы, Виталий целует воздух между им и ею… Любой настолько ухоженный человек не преминул бы погарцевать, меняя позы или зацепить окружающих меткой шуткой. Этот же мужчина просто живёт, интересуясь прежде всего собственным мнением. Еву в буквальном смысле возбуждала небрежная самодостаточность Виталия, и в то же время она вдруг задалась вопросом – не превратилась ли в старомодную клушку на этой работе. Насколько скучной она выглядит именно сейчас? В его глазах.

Глава 2. Иван Царевич

Фрол аккуратно припарковал машину вплотную к изгороди детского сада, между лохматым кустом молодого карагача и грязным каменным вазоном, расколотым посередине. Домна беззвучно вздохнула.

Сейчас оба они искренне усомнились в здравом смысле того, что собрались сделать, но поскольку никто из них не стал объявлять о сомнениях вслух, пришлось выйти из машины и сделать серьёзные лица. В воздухе висел густой туман, образованный мельчайшими капельками дождя Ветер то буйствовал, то затихал. Кривые железные пруты унылой изгороди, выбитые из направляющих и ржавые по местам, служили дополнительным напоминанием об уровне оснащённости территории «Ивана Царевича». Там и тут, невпопад красовалась назойливая кривая поросль карагача. Порывистый ветер силился разогнать дождливый туман, но капли небесного конденсата были повсюду и резкие порывы только усиливали влажный холод. Домна недовольно нахмурилась и подняла воротник. Фрол ступил во двор следом за ней. Вытянутые прямоугольники клумб по обеим сторонам от тяжёлой железной калитки всё лето мучительно растили на себе вялые бархатцы, и вялые петунии с чахлыми цветками, забрызганными капельками грязи в результате небрежного полива. Ближе к парадному входу расположился клочковатый с проплешинами газон и круглая, как видно, образцово-показательную клумба, возле которой спиной к калитке присела женщина в нарядном платье, обутая в туфли на высоких каблуках. Она ёжилась от ветра и движения её имели торопливый характер дрожащего в ознобе человека.

– День добрый. – Произнёс Фрол тихонько над самым ухом незнакомки.

Та вздрогнула и испуганно поднялась, обернувшись.

– Это садик «Иван Царевич»? – поинтересовался он любезно.

– Да. Вы не ошиблись. – Ответила брюнетка. Челюсть её чуть заметно подрагивала. Длинные распущенные волосы развивались на холодном ветру как флаг, а худое тело и тонкое чёрное платье из костюмной ткани усиливали впечатление пронзительной беззащитности.

– Войдёте вместе с нами. Вам холодно. – Серьёзно попросил Фрол.

– У меня осталось только пять минут на прополку. Потом уже утренник начнётся.

– Бред собачий, – отрезал Фрол. Его подчинённые не противоречили. – Мы немедленно зайдём, и вы поможете нам отыскать заведующую.

– Что это вы задумали? – Опасливо скосила глаза брюнетка. Шею и обнажённые её плечи покрывали мурашки.

– Я ваш новый дворник. – Произнёс Фрол, словно сообщая о непристойности.

– Хорошо, идёмте, – пожала плечами брюнетка.

– Меня зовут Фрол Андреевич, – произнёс он, беря новую знакомую под руку. – А вас?

– Анисия Сергеевна.

Уже внутри здания Фрол тёплой широкой ладонью бережно взял её ледяные пальцы. Анисия невольно вздрогнула, она порядком замёрзла за те двадцать минут, что после оскорбительной ругани заведующей активно пропалывала клумбу. Ещё один момент небытия в её жизни. Хочешь работать – терпи, выворачивает на изнанку, рвёт желчью от терпения – закройся в небытие или тебя сломают. Анисия приходила на работу, успокаивая себя одной только маленькой надеждой – двадцатое марта наступит. Именно в марте её берут на другую работу. Именно в марте она покинет это омерзительное здание навсегда… и перестанет слышать клокочущий (как от застрявшего в глотке вчерашнего пельменя) голос своей начальницы. Анисия перестанет чувствовать запах старых тряпок – этот запах распространяется от всего: от рук, из кабинета, со звуками голоса Весты Самуиловны Правищевой… Всё чаще Анисиии казалось, что она сходит с ума, что до первого марта целая жизнь. Прикосновение Фрола было прикосновением живого человека к мертвецу. Она взглянула на него с сожалением. Если жизнь заставила такого уверенного в себе мужчину как он искать работу у Правищевой, то плохи его дела – наркоман, алкаш или досрочно освобождённый? Возможно, игрок… а жаль. Жаль, что Фрол не прошёл мимо и теперь непременно придётся узнать, в чём его низость. Местные сплетницы непременно вывернут его наизнанку. Ездил бы он мимо проклятого садика на работу и обратно, можно было бы провожать глазами и обольщаться, что с ним порядок и существуют хорошие люди на земле.

– Здравствуйте, как приятно видеть новых сотрудников, – провозгласила заведующая детского сада Веста Самуиловна Правищева, вплотную приблизившись к Фролу. Кабинет её располагался сразу после входа и она могла выпрыгивать словно чёртик из табакерки в любое удобное время. Однако, слово «выпрыгивать» плохо подходило госпоже Правищевой. Дряблые щёки конкурировали с маленькими глазками на отёчном лице. Тщательно прокрашенные короткие волосы не могли уже удачно обрамлять лицо – предательские губы – заведующая даже из положения сидя двигалась губами и грудью вперёд. Собеседник, как правило и запоминал: монумент стареющего тела, маленькие глазки и довольные губы до отвала наевшейся заведующей.

Тучная фигура её много лет назад лишилась последнего намёка на пропорции, даже сшитая на заказ одежда бессильна была подчеркнуть безвременно исчезнувшую талию или скрыть хоть одну из массивных кожных складок. В дополнении к этому, злодейка судьба наградила всесильную Правищеву длинными ногами и маленькими стопами, которые, казалось, по волшебству удерживают тучную фигуру подобно костистым ногам старой цапли.

Безмолвная в недоумении от запахов дешёвой кухни и вида обшарпанных бумажных обоев в маленьком холле здания, Домна остановилась поодаль и с любопытством рассматривала сначала Анисию, чей испуг незаметно рассеялся в присутствии Фрола, затем Правищеву, с её манерой сюсюкать со взрослыми людьми, кокетливо складывая трубочкой слюнявые губы. Навязчивые губы… «Каменная харизма, – заключила Домна. – Заведующая вся как сжатый кулак».

Не в силах подавить брезгливость, Домна старалась не прикасаться к предметам. «Милостивый Господи, – вздохнула она. – Лучше бы я устроилась работать в книжном магазине крошечного Римини». Не успела Домна поднять взгляд от созерцания своих туфель, как встретила уколы глаз Весты Самуиловны. Домна выдержала взгляд, не пуская ближе… в этом-то и было всё дело. Как психолог она могла много больше, чем от неё потребуется здесь, в этой замызганной конторе, специализирующейся на воспитании детей.

Жизнь Домны редко шла обычными маршрутами и Даниэль не был простым человеком, так что проведя с ним десять лет, сама она до неузнаваемости изменилась, покрылась тонкой прозрачной несмываемой бронёй. Домна приготовилась.

Кабинетик Правищевой был так мал, что на входе, пропуская гостей, Анисия оказалась втиснутой между Фролом и столом. Всем пришлось угнездиться на неудобных стульях, иначе создавалась иллюзия переполненного вагона метро.

– Я особенно радуюсь, что вы так молоды, – Веста Самуиловна длинно посмотрела на Фрола. – Детскому саду нужны молодые сотрудники.

Домна отметила про себя насколько ему это неприятно. Он растянул губы в вежливой улыбке, но глаза его мерцали холодной сталью – его молчание вынуждало заведующую говорить.

– Работа ведь не лёгкая. Переработки постоянно бывают. Девочки болеют. Сменного воспитателя нет, но при этом у нас полный штат. Если хоть одна из девочек заболеет, её напарнице придётся работать по двенадцать часов. – В глазах Весты Самуиловны мелькнуло столько самодовольства, что Домне на секунду показалось – речь про дом терпимости. Бледность и выражение глаз Анисии сказали ей, что она недалека от истины.

– Я слышал, здесь всё в рамках закона. – Уронил Фрол.

Весту Самуиловну передёрнуло.

– Ах, у нас же утренник! – Спохватилась Правищева. – Анисия Сергеевна, что же вы здесь делаете? Вечно вы меня подводите.

– Я хочу посмотреть утренник, – вклинился Фрол. В отличие от грузной Правищевой, он с легкостью перегнулся через стол и накрыл ладонью руку заведующей. Она зарделась.

– Почему нет? – пробормотала она.

Проходя по устланным длинными старыми половиками коридорам, Домна отметила, что и дети и воспитатели ходят в сменной обуви, в то время как Фрол и она прохаживаются во всём уличном. Лестнице на второй этаж тоже покрывала одна из выцветших дорожек дореволюционных времён: Домнин порыв разуться так и остался порывом – пройтись здесь в одних лишь колготках она бы не решилась.

Музыкальный зал, задрапированный мутно-зелёным, представлял собой комнату размером приблизительно пять на шесть метров, с большой вульгарной люстрой в центре потолка. При первом рассмотрении могло показаться, что злоумышленник-декоратор специально выбрал для отделки детского помещения именно такой вот странный оттенок зелёного, чтобы этот цвет придавал коже всех присутствующих болезненный оттенок.

Стало очевидно вдруг – Анисия не случайно выбрала цвет и ткань своего платья – в ярком жёстком свете энергосберегающих ламп руки и лицо грустной воспитательницы выглядела ещё бледнее, глянцевые при естественном освещении волосы смотрелись простовато-чёрными, зато платье производило ложное впечатление дорогого шёлка. Домна, бесчувственная к толпе посторонних и незнакомым детям, проводила долгим взглядом стройный силуэт Анисии Сергеевны.

Зал имел два противолежащих входа и оба они приводили посетителя к длинному просиженному дивану, в центральную часть которого уже плюхнулась довольная жизнью заведующая. Шебутные мамочки быстро заняли все места, и принялись рассматривать бумажные украшения зала, а пуще того искать недостатки во внешности Анисии, как косвенные доказательства её обжорства, некомпетентности или беременности на худой конец – для сплетен сгодится всё, что угодно. Фрол встал возле Домны, и в эту же минуту музыкальная работница так резко взяла аккорд на пианино, что оба едва удержались, чтобы не заорать на неё благим матом.

– Здравствуйте ребята! Здравствуйте, дорогие родители! – На полной громкости восклицала деревянная от напряжения Анисия. Пока поднимались по лестнице, она ухитрилась мазнуть губы яркой помадой, широко неискренне улыбалась и была похожа на неизлечимо больную чахоткой актрису, дающую последний, полный плохой драмы, концерт. Фрол смотрел не отрываясь.

На палас, точно перед заведующей высыпала ровная строчка детей, жаждущих рассказать стишок или часть стишка. Их чистые личики, предназначенные сейчас для отражения радости (не для дрессировки!) были бы точно такими же забавно-радостными – хочешь немецкий стих с ними учи, хочешь итальянскую басню.

– Сколько им лет? – спросила Домна женщину рядом с собой.

– Четыре, но не всем исполнилось.

Домна принялась внимательнее и с благодарностью всматриваться в крошечных человечков, развлекая себя мыслью, что покинув Россию навсегда, едва ли увидит хоть где-нибудь такое скопление детей одновременно. Сама она становиться матерью не планировала, но с уважением относилась к женщинам, готовым рожать и терпеть крушение личных планов в угоду ребёнку или даже нескольким детям.

Анисия выстёгивалась как могла, и Домне стало до болезненности заметно, насколько не по себе молодой воспитательнице, та не умеет справиться с отвращением к толпе посторонних взрослых. Делом Анисии Сергеевны было налаживание коммуникаций с детьми, её делом было игровое обучение, развитие ребят, их воспитание, сохранение мира между ними, демонстрация примера дружного общения, – конфликт только в том, что талант паяца не всегда уживается с талантом педагога.

Получалось, в России педагог дошкольного образования должен быть ещё и клоуном в придачу: расшибись, но развлеки.

– А сейчас к нам придёт гостья! Прекрасная девушка в золотом сарафане идёт к нам не одна! С ней прилетает разноцветный листопад! С ней мы отмечаем праздник урожая! Наша гостья плачет дождиком, а смеётся солнышком! Угадали, кто она?! – Улыбалась Анисия стеклянной миной, будто бы у неё свело мимические мускулы и выражение чрезмерной радости не покинет её лицо до следующего месяца.

– Осень! Красавица Осень! – Загалдели в унисон дрессированные дети.

Очередной громоподобный аккорд на пианино ударил по барабанным перепонкам Домны. Никто не появился.

– Дети, вы не знаете, где же наш сказочный гость? – Растерянный взгляд Анисии натолкнулся на вопросительные глаза Фрола, остальным присутствующим было всё равно, они фотографировали, снимали, и следили глазами каждый за своим ребёнком. Если опозорится воспитательница, можно будет рассказать подругам, какая она глупая корова. Хоть и платье у неё на заднице хорошо сидит, а воспиталка эта всё равно никудышная, даже Красавицу Осень не подготовила.

– Ребята, – продолжала Анисия Сергеевна, собрав остатки мужества. – Где же она, наша загадочная гостья?

Веста Самуиловна скривилась.

Домна начала понимать, что если воспитательницу в такой ветер накануне утренника выгнали пропалывать клумбу, её запросто могли подставить и другими способами. Например, опозорить, обвинить в плохой подготовке…

Мамочки заволновались, дети завертели головками – динамичное до этой минуты действие со стишками и хороводами, вошло в мёртвую петлю и здравый смысл подсказывал, что произойдёт знаменательное крушение.

Распахнувшиеся двери едва не слетели с петель. Осень, высокая, прямая, в невозможном гнездоподобном венке из жёлтых листьев ворвалась в музыкальный зал пушечным ядром, и три раза пройдясь лебёдушкой вокруг ошеломлённой Анисии, пританцовывая, принялась раздавать деткам искусственные грибочки из недр гигантской плетёной корзины. Азартная в своей безнаказанности музыкантша со всего размаха уронила пальцы на клавиши многострадального пианино и энергично заиграла вступление к подвижной игре. По дороге красавица Осень высоким ломающимся голосом цитировала стихи, да так лихо сорвалась три раза на восточный акцент, что глаза всех присутствующих обратились только к ней – на сцене властвовал переодетый молодой мужчина.

Эксцентричная красавица Осень притопывала и прихлопывала вовсю, потом вдруг споткнулась о прилепленный на палас двусторонним скотчем оранжевый бумажный листок, корзина полетела в сторону и чуть было не заехала по лицу кому-то из зрительниц.

Через два хоровода, три песни и десять минут громких оваций утренник окончился, и Анисия с пылающими щеками (улыбаясь как помилованный смертник) увела цепочку детей переодеваться и получать подарки.

Оглушённая громкими звуками и сбитая с толку духотой и толчеёй, Домна в общей суете ошиблась с выходом и спустилась по лестнице в другое крыло, поплутала немного, встретила по дороге незнакомых женщин, пересекла два коридора и услышала знакомый голос. У широкого восточного окна Фрол разговаривал с «осенью» и оба ржали как школьники. Молодой светловолосый мужчина пытался выпутаться из златотканого балахона с нашивками, а Фрол потешался, просматривая что-то в телефоне. Одновременно с Домной подошла сухопарая девица, и, представившись прачкой, потребовала костюм.

– Привет, я Виталий, – произнёс мужчина, бередя пальцами взлохмаченные светлые волосы. Ему было весело плевать на род людской, он был настоящим профессионалом. Отец неслучайно выбирал людей и… Здесь Домне в голову пришла неожиданная мысль. Время мирное. Многовато что-то телохранителей, её зад мог защитить один Фрол. Ради неё ли это всё?! Аскольд Киевлянин послал в маленький городок начальника охраны с напарником и её, свою амбициозную единственную дочь, только лишь время скоротать, или (как обычно) затевается нечто большее? Она ещё раз внимательно посмотрела на Виталия. Да, этот наглец определённо впишется в их с Фролом компанию.

– Привет, я Домна, – улыбнулась Домна.

– В какой день мы приступаем к работе? – поинтересовался Виталий.

– Вы оба завтра к восьми, а я осмотрюсь пока. – Строго глянул Фрол.

Оказавшись на улице, Домна подняла воротник и ссутулилась от мыслей о неминуемом «завтра». Много, очень много одинаково-скучных будних дней вломится в её прекрасную жизнь завтра, и всё будет испорчено – не стать ей семейным психологом в Питере, не прогуливаться по набережной, подняв воротник пальто, не любоваться Эрмитажем. Вместо европейского лоска благородного города её ожидает нескончаемый поток деревенской глупости и запах вульгарно пригоревших тушёных на кошмарного качества масле овощей.

– Ты действительно прилетела из Италии? – Отчего-то у Виталия кошки на душе скребли. Они неторопливо брели по безлюдной улице. Машина Виталия так и осталась на площадке напротив школы.

– Да. И ты не представляешь, как я в этом раскаиваюсь.

– Пивка?

– Да, пожалуй.

***

Нескольких детей забрали родители, остальные маленькие обитатели группы «Теремок» поспешили на переодевание. Торопливая возня маленьких воспитанников сопровождалась шумом, капризами, и просьбой дать поесть или попить.

Едва скрывшись из вида Правищевой, Анисия юркнула в спальню и забилась в дальний угол – детей подхватила её напарница, Герда Николаевна, коротко стриженная сухая брюнетка, добрая, но себе на уме. Именно у этой пожилой энергичной женщины проворный Виталий получил костюм Красавицы Осени, корзинку и ценные указания.

Две напарницы всегда заранее договаривались в такие дни: раздавленная избыточным вниманием, Анисия не могла работать после утренников или любых публичных представлений, будь то сценка на сорок минут перед десятком родителей или представление в ДК для целой кучи народа – нет разницы – неизбежная волна морального похмелья накатывала всё равно.

Фрол отыскал «Теремок» пятнадцатью минутами позже.

Старая нянька Бубниха, не умеющая написать заявление без орфографических ошибок, но заслужившая многократные поощрения начальства за приносимые сплетни, слухи и факты, перемешенные в дичайших пропорциях была в тот день немного скромнее обычного из-за повышенного артериального давления, что не мешало ей интересоваться всеми и вся. Ровесница Правищевой, Бубниха была в глазах заведующей символом давно ушедших советских времён: когда обе они были моложе и надежды на пристальное мужское внимание были ещё живы.

– Заседание кривоногих пенсионерок объявляю открытым, – сказала Герда Николаевна, мрачно созерцая Бубниху. Мгновением позже в дверях появился Фрол. В облегающем джемпере он был очень хорош для своих пятидесяти, и у Герды Николаевны чуть не слетело с языка крепкое словцо. Положа руку на сердце, половина воспитателей «Ивана Царевича», отделавшись от последних детей в вечернюю смену, с удовольствием крыли матом скучную жизнь с болезнями и анализами, самодуру Правищеву с её оригинальными идеями посадить виноград в ноябре или подстричь ножницами травку на газоне, потому что бензин для газонокосилки – непозволительная роскошь. Сейчас же, перебирая в уме подходящие ругательства, Герда Николаевна испытывала совершенно забытое ею эстетическое удовольствие – разглядывать спину и ягодицы мужика, настоящего нормального самца, упёртого, злого, умного. «***, как же он двигает задом», – размышляла пожилая воспитательница, утирая пот со лба: переодевание малых деток в шестьдесят пять лет – это тебе не шутка!

– Эй! Куда? Вам кто разрешал?! – Поскакала вслед за Фролом хромоногая Бубниха. Бдительное соблюдение «приличий» (не всех, конечно) являлось для Бубнихи неиссякаемым источником информации – прежде, чем оговорить человека, следует позаботиться о правдоподобии собственной лжи.

– Отъе**сь! – Шикнула на неё Герда Николаевна вполголоса. Дети всё равно орали, занимаясь каждый своими игрушками. – За обедом иди, коровушка! Двадцать минут, а ты всё телишься.

– Посторонний ходит, а мне и слова не скажи, – со злым лицом, гремя эмалированной кастрюлей для винегрета и эмалированным ведром для борща, Бубниха поковыляла к раздевалке, через которую неизменный маршрут вёл к лестнице, по коридору первого этажа, мимо кабинета Кузяцкой и на кухню.

– Дети, – зычный голос Герды Николаевны огласил группу. – Быстро сели на стулья! Игрушки положили на место! Миша, отнеси пистолетик на полку. Соня, поправь сзади платье. Илюшка, иди сморкаться. Семён, унеси своего динозавра в шкафчик.

Шум и детская суета не умолкали, в группе присутствовало двадцать шесть малышей – идеальная тишина здесь наступит в одном случае: детей разберут по домам.

– А теперь, мои дорогие, – добавила металла в голос Герда Николаевна. – Я буду читать вам сказку.

Дети снова загомонили. Конечно, они станут перебивать её на каждой реплике, на то они и дети. Герда Николаевна улыбнулась.

Фрол быстро вошёл в пропахшую влажностью, навязчивой имитацией сирени и толчёным мелом комнату, именуемую спальней. Влажностью здесь пахло даже летом, а мел и дешёвая сирень шибали в нос от свежих наволочек – после стирки бюджетным порошком, который покупали только детские дома и детские сады, одинокие пенсионеры и те могли позволить себе стирать чем-то получше.

Пространство возле стен занимали покосившиеся тумбы с выдвижными кроватками (Бубниха именовала их гробами), на двух подоконниках и в каждом углу громоздились разнокалиберные коробки из-под обуви, из-под телевизора, из-под микроволновки и ещё узлы с какими-то тряпками. Одинаковые наволочки на детских постельках имели весёлый узор, но все до единой выцвели от долгого использования. Анисия сидела на письменном столе – странно было видеть хороший, вполне себе исправный письменный стол посреди всего этого сумбурного склада ветоши. Силуэт Анисии, узкий и прямой, обведённый чёрным, перечёркивал смысл того балагана, что видел недавно Фрол: он знал – она не верила тому, что делала и не собиралась верить в то, что будет вынуждена делать завтра. И она не первый месяц давилась здесь блевотиной повседневной работы и в этом определённо чувствовалось упрямое движение к некоей скрытой цели.

– Я хотел бы вам помешать, – галантно начал он, но выронил главную мысль, когда почувствовал запах коньяка.

На коленях воспитательница держала, будто грея в ладонях, пластиковую чашку от игрушечного сервиза с мордашкой гномика на боку, внутри покачивалась драгоценная масса жидкого янтаря.

– Вам налить? – спросила она, не поворачивая головы.

Он взял её руку с чашечкой, поднёс к своим губам, чуть пригубил и отпустил: ему следовало в эту минуту пристально и страстно уставиться ей в зрачки, но Фрол не мог оторваться от разглядывания её пальцев. У него редко находилось время для наблюдений, внимательного поиска настоящего вокруг себя. С течением времени ускоряется темп и вот уже ты врёшь как дышишь, и, встречая качественный подлинник, немедленно прячешь его в карман. На всякий случай.

Но не теперь. Анисия понравилась ему мгновенно, они родились одного поля ягодами, но их линии прожитого изогнуты по-разному. Ей плохо. Периодически. Она не сломана, и как видно, делает всё, чтобы хватило времени не сломаться… но ей едва ли известна одна важная деталь: не хватит! Хорошим людям в реальной жизни всегда не хватает для победы над ситуацией либо времени, либо сил.

– Нальёте мне этого завтра. Сегодня я за рулём.

Он подхватил её за талию, крепко бережно прижал к себе и тут же выпустил.

– Эй, вы, я замужем!

– А это, собственно, всё, что я хотел вам сказать. – Иронично возразил он.

– Это не… – она подняла чашечку с коньяком. – Я всегда дурная после выступлений. Ненавижу!

– Допивайте. – Скомандовал Фрол. – Коньяк хорош.

– Я не алкашка.

– Алкашка взяла бы кастрюльку.

– Чего вам нужно? – Зябко вздрогнула Анисия.

– Я вызвал такси и сейчас прослежу, чтобы вы уехали домой отдохнуть.

– Лучше не приближайтесь. Очень скоро вы исчезнете, и мне отмстят за дружбу с вами. Даже если я запущу в вас порцией тушёной капусты, это ничего не исправит: нас видела Бубниха, я сноха Правищевой. Я…

– Заткнитесь пожалуйста. – Строго, но тихо выговорил Фрол. – Я застряну здесь на полгода. Пока заведующая занята мной, найдёте себе другую работу.

– Нет.

– Да.

– А полгода это до какого месяца?

– Такси подъедет через минуту. Где ваша верхняя одежда? И сотрите уже эту кошмарную помаду. Или мне её облизать?

Анисия отшатнулась и залпом допила коньяк.

– Верхняя одежда. – Напомнил Фрол.

Анисия Сергеевна хихикнула и открыла шкаф, дверцы которого держались вместе на одной только розовой резиночке для волос. Своими длинными ловкими пальцами молодая воспитательница хорошо справлялась с этим чудом инженерной мысли. Накрутила вокруг шеи тонкий палантин и застегнулась. Её модная куртка очень шла ей. Румяные щёки тоже.

– Об одном прошу, – Фрол театрально закатил глаза. – Не дышите на детей. И где вы говорите спрятали бутылку?

– Не ваше дело.

– Зачем вы в это лезете? – спросила Анисия уже на улице. – Здесь у вас не получится просто поиграть.

– Если вы перестанете от всего вздрагивать, вам станет понятнее. – Ответил Фрол, глядя на пустую дорогу за изгородью.

– Я нужна детям. – Попыталась закрыться Анисия.

– Не больше, чем я.

– Для чего вы здесь, утончённый дворник? Вы не похожи на того, кто зализывает раны. Здесь плохое место для искренности.

– Я проведу здесь шесть месяцев. – Посмотрел на неё в упор Фрол, затем продолжил заговорщическим шепотом. – Посоветуйте, с чего мне начать, чтобы меня не поругали.

– Издеваетесь?

– Да.

– Заповедь первая: не мешай начальству воровать.

– Это всё коньяк, – усмехнулся Фрол.

– Вы такой зайчик. – Ядовито парировал Анисия.

– А вы были отличной ведьмой на утреннике, госпожа Правищева.

– Болячкина. – Поправила его Анисия Сергеевна.

Фрол негромко искренне засмеялся.

– Всё сегодняшнее действие сотрётся из памяти в маленьких головках, стоит детям проснуться завтра утром и начать играть во что-нибудь новенькое. Балаганные представления четыре раза в год нужны только взрослым. Малышам требуется только доброта, внимание, общение. – Захлёбываясь шептала Анисия, и ветер уносил её фразы мимо лица Фрола. – И я уже пятая воспитательница на этой группе!

Он смотрел на неё как врач, столкнувшийся с побочным эффектом после приёма низкокачественного препарата.

– Ты права, уходить будет очень больно. Будут слёзы и лишние слова, но ты уйдёшь, потому что справишься со всем этим. А я гарантирую, что справишься, ведь ты уже ушла отсюда: по-настоящему тебя здесь нет. Твой свет в окошке, твоя ложечка сахара в чае по утрам, твоя любимая песня, разве это напоминает тебе детский сад? Хоть раз тебя утешала мысль о том, что ты воспитательница? Анисия, ты рада являться частью этого педагогического стада? Ты здесь своя?

– Каждый день я сомневаюсь, что смогу сбежать. – Прошептала она со слезами.

– Ты должна, пока они тебя не сломали.

– Я отлично справлюсь. – Твёрдо отозвалась Анисия. Привычка защищать себя читалась в ней постоянно. Израненная несправедливыми и откровенно абсурдными обвинениями, она была периодически на взводе. Кожа Анисии истончилась. Фрол не трогал женщин, но если бы перед ним был мужчина, он определил бы бойцовские его шансы как нулевые. Измотанного человека уничтожить проще простого. Измотанному человеку так удобно повесить чувство вины камнем на шею…

– Да, это бросается в глаза.

– Что вам бросается в глаза? – Разгорячилась Анисия. Под холодным ветром её нос быстро покраснел. Коньяк не столько опьянил, сколько раскрепостил её. И Фролу казались невероятно прекрасным глянец её умных синих глаз.

– Такси уже здесь. – Примирительно ответил Фрол, пряча озябшие руки в карманы.

Помедлив пару секунд, Анисия направилась к машине. Ей не хотелось говорить лишнее. Возможно, поэтому она не стала прощаться или оборачиваться.

Глава 3. Убийство

Зоя проснулась в половине четвёртого ночи в холодном поту. Какое ужасающе реалистичное сновидение… оно плавно и настойчиво густым дурманом окутывало её. Стоило только прилечь и вместе с белёсой дымкой благотворной дрёмы мозг начинали покалывать тончайшие иглы острого предчувствия. Она терпела это так много времени, что привыкла и почти не обращала внимания.

В первый раз правдоподобный сон приснился перед смертью соседской девочки. Случилось это семь лет назад. Зоя увидела во сне смерть за день до случившегося. В тот раз она приписала своё предвидение разыгравшейся фантазии или какому-то необъяснимому совпадению. Прошло немного времени, она устроилась подрабатывать в «Ивана Царевича» и ей стало мерещиться, что левая рука заведующей испачкана свежей кровью. Это мучило так, что она курсами пила успокоительные таблетки. Потом ещё этот болезненный мальчик, который всё время обманывал свою маму, жаловался на всех воспитательниц, приписывая им невероятные поступки. Мама верила мальчику и писала жалобы на Зою и на других сотрудниц. Второй сон не замедлил бросить ей в лицо пригоршню снега. Внезапная гибель этого ребёнка и его матери в автокатастрофе злой молнией ударила в жизнь Зои. Всё кончилось… Разборки у заведующей и листочки с жалобами, и листочки с глупыми объяснительными записками были много лучше, чем эти нечаянные и горестные смерти. Зоя готова была заново пережить несправедливые обвинения, лишь бы не случилось гибели людей.

После известия о смерти нервной женщины и её сынишки Зоя ни часа, ни дня не могла работать с детьми. А ещё не получилось у неё оплакивать ребёнка. Не получалось есть и совершенно не хотела спать. Она бродила и бродила по тихим комнатам своей квартиры, найдя чувствам выход лишь в том, чтобы напечатать свои воспоминания, избавиться от боли словами, сложносочинёнными предложениями и спасительными главами ещё одного романа, выстроить мысли аккуратной строчками и запить крепким кофе отчаяния с десертом ненужности. И головокружением от упадка сил. Если бы ни обязанность ухаживать за больной бабушкой, Зоя непременно сделала бы попытку ещё немного поголодать, и принять сильное снотворное, чтобы не проснуться уже никогда… Но бабушкино больное сердце, бабушкино ворчанье, старческая забывчивость и капризность продлевали её жизнь опять и опять.

Бывший муж и сыновья звонили редко. Она работала и работала: исполняла обязанности дочери по отношению к отцу и матери, обязанности бывшей жены в отношении бывшего мужа, обязанности соседки перед малознакомыми людьми, и тихо жила жизнью автора, душевно просыпаясь лишь во время изложения мыслей. Жизнь в тишине, с любовью на кончиках пальцев не так уж и плоха в том случае, когда силы духа не хватает на большее.

Зоя не покинула Злой Городок, только выключилась из бытия на несколько лет – работала, утопая в море строчек, букв и знаков препинания. Она проживала свои романы: рождалась, болела, терпела, жила в старческой немощи или учила алфавит в первом классе – многое возможно в ремесле сочинителя. Внешне это выглядело респектабельно и по-деловому – одинокая женщина делает деньги на историях с вычурным сюжетом. Даже мучительный сон приснился лишь однажды: перед смертью бабушки. Но сон в ту ночь был такой размытый и неточный, а бабушка упокоилась с миром, держа внучку за руку, у Зои на глазах – обе они читали молитву, и вот молитву читает лишь одна она…А рядом лежит… Мёртвая и родная… это тихое потрясение длилось сорок дней и ещё немного в это время она горевала, ничего не сочиняя и не редактируя. Идеи не смели приблизиться к ней. С утра и до самого вечера она зажигала восковые свечи и шептала псалтирь. Это было крайне важно для неё – Зоя поняла теперь, что не менее жива, чем люди за окном. Она отправилась в гости к Татьяне – воспитательнице, безуспешно борющейся с онкологией. Из «Ивана Царевича» Татьяна уволилась в том же году, что и сама Зоя – про них обеих шептались: сплетники должны где-то брать пищу для пустых рассуждений.

– Я любила твою бабушку, – сказала Татьяна, заваривая чай. – Мы не ладили, но я так жалею, что не увижу её на прогулке во дворе. Мы обе знали, что умрём. Однако, я заняла очередь первой.

– Она держала меня за руку. И… я почти уверена, что у неё там всё в порядке. – Тихо сказала Зоя.

– Мы так много теряем, не думая о себе, – сказала Татьяна, разламывая печенье.

– Мы много теряем, не любя, – возразила Зоя, любуясь солнечным пейзажем за окном. И внезапно вспомнила Фарида.

– Я так люблю Лёву, но поверь мне, не смогу видеть его печальных глаз перед… этим. Лучше я буду вспоминать его маленьким.

– У вас есть сын?

– О да! – Засмеялась Татьяна. – Он очень и очень занят. Слава Богу.

– Он не знает о диагнозе. – Догадалась Зоя.

– Не знает.

– Хотите, я буду держать вас за руку? – Спросила Зоя.

Татьяна подняла к ней умное красивое лицо: в глазах тонкая печаль и тихое веселье, словно капелька лимонного сока и ложечка сахара в чашке хорошего чая, которую она заварила для Зои сегодня.

– Думаю, лучшим выходом было бы умереть на бабье лето. В хорошую погоду, глядя на светлое тёплое небо. – Внутренний вздох. Татьяна помолчала. – Конечно же в последний день я буду тебе рада, если ты обещаешь не задёргивать штор. И непременно поминай меня добрыми словами. Я знаю, Правищева не помянет меня, а мы ведь были подругами.

– В вашей кухне Правищева кажется глупой шуткой, – улыбнулась Зоя, и обе поняли, что бывают деятели, на разговоры о которых не следует тратить ни минуты в хорошую погоду. В непогоду тем более.

В маленькой квартире Татьяны было чисто, весело и пахло лимонным пирогом. Под ногами отирался котёнок. Татьяна многократно пыталась отдать его соседям и даже увозила к дачному массиву и бросала там его одного, но дотошный котёнок всё время возвращался. Татьяну очень любили воспитанники, и на улице часто подходили поздороваться и коснуться её руки. «Ей ведь хорошо так за шестьдесят, – думала Зоя, улыбаясь бывшей коллеге. – И какие же молодые у неё глаза!»

Родители Зои проживают в соседнем городе, сестра с семьёй – в соседней области. Обнаружить сразу двух прекрасных людей – бабушку и Татьяну – в такой дыре, как Злой Городок дорогого стоит. Два человека, которых можешь полюбить – это очень и очень много…

Спустя ещё несколько дней, Зоя заставила себя купить продукты, и начать готовить для себя. Решила позвонить бывшему мужу и напроситься к ним с его новой женой на обед в выходные, повидать сыновей, которые не жили с ней целую вечность – показать всем, что бабушка (как и всегда) навела в её жизни порядок. Бабушка даже в смерти источала доброту и любовь. Проклятый сон был над ней не властен. Изрезанная сомнениями и предчувствиями душа Зои вздохнула вдруг с неожиданной лёгкостью, – раны стали сами собой зарастать. И по утрам она стала чувствовать такой яркий прилив сил, что отказывалась в него верить.

В тот день утром она отправилась в магазин и на лестничной площадке внезапно получила по лбу соседней дверью.

– Эй! – крикнула она в ярости, и перед ней возник ещё один её кошмар. Фарид. Всё такой же привлекательный и самоуверенный. – Стоило догадаться, что это ты!

– Зоя? С каких это пор ты существуешь по соседству?

– О нет. Я сегодня тороплюсь. Нет времени.

– При моём появлении ты всегда торопишься.

– Не говори ерунды. Просто я голодна и собралась за продуктами. – Пятилась Зоя.

– Наши желания совпали. Идём вместе. – Фарид с гордостью продемонстрировал ей список на листочке и хозяйственную авоську.

На этот раз у неё не нашлось сил убежать от него, и с этого дня они стали общаться – время от времени, совсем немного. Разделённые усталостью повседневной суеты и тонким желанием спрятанной защищённой ото всех нежности.

Супруга Фарида сушила его джинсы и рубашки на соседнем балконе, его маленькая дочка ходила в местный детский сад, и всё-таки Зоя краснела от мыслей о нём и ненавидела себя за это. Зоя давно приняла свои странности и пугающие видения, но принять Фарида… смириться с его желанием вмешиваться в её жизнь… склонить голову перед фаридоманией, как она это назвала в приступе раздражения, было бы слишком даже для её чокнутой жизни.

Зоя скрежетала зубами, но придумать ничего не могла. У этого недуга имелся ум, здравый смысл и он сам выбирал, когда и как долго он будет обостряться.

***

Без пятнадцати семь утра воздух в помещениях детского сада всё ещё пропитан тонким ароматом хлорки, которую накануне вечером уборщица добавляла в воду для финального мытья пола, сейчас же к этому примешивался запашок подгорелой творожной запеканки, в которой испокон веку оказывалось слишком много муки и размякших кусочков ярко-оранжевой кураги. Творог имел место быть, и ладно. Какао заварено водянистым молоком и осадок какао порошка сильно напоминает мелкодисперсную асфальтовую крошку, поэтому дети оставляют этот напиток нетронутым. К обеденному супу начали варить мясные стружки.

Групповые помещения, пустые и гулкие без детворы, напоминали комнаты заброшенного обветшалого без людей дома. Тишина здесь пахла старыми вещами. Развеивая атмосферу тоски, там и здесь весело суетилась медсестра Жанночка, стройна, полногрудая и говорливая, помимо прямых обязанностей, она умудрялась быстро сводить табели посещаемости каждый месяц, каждый квартал, каждый год, она же составляла наименее вредное для детских желудков меню, продукты для блюд которого были, конечно, самыми дешёвыми.

– В моей группе опять чуть не упал тройной шкафчик. Я не могу всё время находиться в раздевалке и поддерживать его. Мы ожидаем двадцать пять детей сегодня! – громко заявила Анисия Сергеевна в жерло распахнутой двери кабинетика заведующей. День выдался ненастный. Первые пришедшие дети во всех группах капризничали и пускали слёзки по любому поводу. За пару утренних часов о болезни сообщили более двадцати человек. И Правищева уже жалела, что приехала на работу так рано. Весте Самуиловне удобнее было работать после обеда, выспавшись и поев как следует – на сытый желудок проблемы кажутся маленькими как надоедливые комары над ухом летним вечером – хлопнула один разок, и нет. Не в её правилах было решать текущие вопросы лично, она хорошо владела искусством перкладывания своих обязанностей на чужие плечи. А что тут такого? Если каждый сотрудник станет работать за двоих, внешне это будет выглядеть так, словно заведующая день и ночь печётся о нуждах воспитанников, тогда как Правищева позволяла себе двухнедельный отпуск шесть или семь раз в год. Этому очень способствовало то, что все без исключения сотрудники её боялись. И на дополнительную нагрузку никто не жаловался. Кому приятно моментальное увольнение?

«Ну где, где эта размазня Кузяцкая? За что я ей надбавки к зарплате такие делаю?» – Думала заведующая, сладенько улыбаясь и одновременно булькая от закипающего гнева.

– Так значит вы, Анисия Сергеевна, оставили там детей с няней и пришли ко мне ябедничать? Вы бросили детей?! – С нажимом спросила заведующая.

– Моя смена начнётся только в час дня. Расписание перед вами. У нас в раздевалке серьёзная неполадка, поэтому я здесь. – Стойко отозвалась молодая воспитательница. – Мне родители с жалобами звонят.

– Как фамилии? – ощетинилась заведующая.

– У кого мне взять моё расписание? – в дверном проёме возник Виталий.

– Вам ещё вчера объяснили, – закипала заведующая, помимо воли соприкасаясь с проблемами, от которых начисто отвыкла.

– Вчера нам объяснили, что объяснят сегодня. – Подошёл Фрол.

–Найдите мне Светлану Кузьминичну, – обернулась красная гневная Правищева.

– Так что же со шкафчиками? – Не унималась Анисия.

– С какими шкафчиками? – Полюбопытствовал Фрол.

Через полтора часа перебранок и поисков ключей от мастерской, клацнула входная дверь. Вошла старшая воспитатель Кузяцкая Светлана Кузьминична.

– Здравствуйте, Веста Самуиловна. – Улыбнулась пухлая, излишне доброжелательная женщина. Упругие спиральки линялых седых кудрей нуждались в стрижке и, желательно, окраске, хитрые глаза на добром лице лучились несдержанным лукавством, объёмистая красная сука в её руках напоминала оттенком клоунский нос.

– Сейчас половина одиннадцатого, – ледяным тоном отозвалась Правищева. – Ваш рабочий день начинается с восьми. Где вы были? Я тут вынуждена сама заниматься нуждами сотрудников. Мне нужно своими делами заниматься.

– Ой, я же с внуком сидела, – захлопотала Кузяцкая. – Всё сейчас сделаем. Всё сейчас решим.

Нить времени отматывалась с клубка этого дня так неумолимо, что Фрол то и дело поглядывал на массивный циферблат наручных часов: сад «Иван Царевич» содержал в своих недрах столько непрофессиональных ленивых женщин, что атмосфера здесь превратилась в реку жидкого гудрона: горячо, воняет и липнет.

– У нас в штате числится завхоз и три дворника. Другими словами, я хочу решить проблему незакреплённых шкафчиков сегодня. – Заявили Анисия, когда все расселись в более просторном кабинете Кузяцкой. – Воспитатель несёт ответственность за жизнь и здоровье детей. Как я могу поручится за жизнь и здоровье хоть одного ребёнка, если в раздевалке «Теремка» заваливается трёхсекционный детский шкафчик?

– Фрол Андреевич у нас теперь дворник. – Сладенько улыбнулась Кузяцкая. – Мы сейчас откроем дворницкую с инструментами.

– Там хранятся все инструменты? – Уточнил скучающий Фрол.

– Ну есть ещё газонокосилка в подвале, но там мыши – я не знаю точно, в каком углу она стоит. Прошлым летом мы не косили. – Милашным голоском заговорила Кузяцкая.

– В детском саду лазают мыши?! – Скривился Виталий.

– Напомните, кто вы? – Обернулась Кузяцкая.

– Инструктор по физической культуре, – чуть не сплюнул Виталий. – Расписание занятий мне выдайте что ли.

– О! – Округлила глаза Светлана Кузьминична, воззрившись на Виталия. – Вы должны были сегодня с восьми до девяти утра провести зарядку во всех группах!

– Да неужели?

– Почему не провели? Пишите объяснительную. – Поджала губы Кузяцкая. – Заведующая потом с меня спросит. Вы сорвали занятия.

– Расписание распечатай, ты, опоздавшая. – Процедил Виталий.

– Так я его ещё не составляла. – Пожала плечами Кузяцкая, стараясь выказать Виталию максимальное презрение.

– Так вот, пока не составишь расписание, занятий не будет. – Виталий вышел из помещения.

В коридоре его встретила бледная задумчивая Домна.

– Кое-кто не накрасился сегодня, – подмигнул Виталий.

– Видишь ли, дружище, я здесь с половины восьмого и полкило помады съела, общаясь с детишками. – Грустно улыбнулась Домна. – Кроме меня должны быть ещё два психолога, но одну из них никто никогда не видел, а другая появляется на один час – с четырех до пяти вечера и, говорят, красит ногти и играет в покер на компе. Проще говоря, никто не помнит, что именно делает психолог. Я провела несколько тренингов с тяжёлыми детьми, а у меня даже списка фамилий по группам нет, я не могу отмечать как и с кем работаю.

– Старшая воспитатель имеет атрофированный мозг, она постоянно говорит детским голосом, словно в детство впадает. Будь с ней осторожна. Постарайся общаться с кем-то более вменяемым.

– Мне через полчаса мебель привезут. – Вздохнула Домна. – Отвезёшь меня?

– Я сам займусь твоей мебелью. Останься здесь. Если Кузяцкая начнёт бредить, возьми списки детей у ведущих воспитателей.

– Ладно. – Подняла брови Домна.

Виталий испарился, и тут же с противоположной стороны коридора послышался раздражённый голос Фрола. А вскоре показался и он сам. Следом семенила пухлая Кузяцкая.

– О, – на ходу приговаривала она. – Идите сюда. Теперь направо.

От нечего делать Домна направилась за ними.

Дворницкая находилась рядом со входом в группу «Аленький цветочек». Большая металлическая дверь с облупившейся краской закрывалась на висячий замок.

– Потом сходим в подвал. – Объявил Фрол, пока Кузяцкая перебирала ключи в связке, подыскивая нужный. – Там полно места и вы его никак не используете.

– Нет-нет, – обернулась она в испуге. – Я боюсь.

– Чего?

– Там, – женщина замялась. – Там нечистая энергетика.

– Бред сивой кобылы. Открывайте побыстрее.

Кузяцкой было не по себе рядом с Фролом, его голос, его раздражительность, хозяйская манера ей напоминали что-то неприятное, давно забытое, выдавленное из памяти.

Тем временем, железная дверь мастерской со скрежетом отворилась.

– Здесь всё, – заявила Кузяцкая самодовольно.

– Здесь только рухлядь, – парировал Фрол, оглядевшись за пару минут. – Большая часть разворована, а жалкие остатки догнивают, причём вы, похоже, этого даже не заметили.

– Как вы смеете?! – воззрилась старшая воспитатель.

– Легко, – жестко перебил её Фрол. – Я вынужден буду купить инструмент, крепежи, отвёртки, но сегодня же поменяю дверь, и все ключи будут у меня. Этот металлолом я сложу в кучу на дворе.

– Да, конечно, – поджала губы Светлана Кузьминична. – Воспитатели перетаскают это на помойку, не утруждайтесь.

Домна и Фрол переглянулись.

– А ещё чем здесь воспитатели занимаются? – с нажимом спросил Фрол. – Деньги на ремонт собирают, выбивают из родителей просроченную плату за питание, и сами же пропалывают клумбы? А кто зарплату дворника себе в карман кладёт?

– А что вы хотите? – Пожала плечами Кузяцкая, по привычке переводя разговор на другую тему. – Вы пришли в обыкновенный детский сад. Нам всё это с неба не падает. Если бы ни добровольные пожертвования родителей, как вообще работать? На какие деньги прикажете учебные пособия покупать? Воспитатели просят всё это, и родительский комитет покупает карандаши, альбомы, краски, игрушки. Государственных денег на всё не хватает, милейший. А вы как думали?

– Слышал бы вас губернатор, у него в бюджете прописаны затраты на дошкольные учреждения. Интересно, кого на самом деле кормит государство? – язвительно произнёс Фрол. – Даром, что я здесь не по этому поводу.

Втроём они двинулись в сторону лестницы, ведущей к «Теремку», но по дороге встретилась Правищева.

– Срочный педсовет, ребяточки, – проклокотала она сквозь забитое слизью горло. – К часу в большом зале. – А где наш инструктор по физической культуре? Хочу всех видеть.

– Он будет завтра. – Ответила Домна, и ещё раз выдержала неприязненный взгляд маленьких отёчных глазок.

– Это почему же педагога не был на занятиях и на педагогический совет не собирается? – Со священным негодованием изрекла заведующая.

– Он вам завтра сам объяснит. – Бросил Фрол, направляясь в «Теремок» с парой нормальных отвёрток и букетиком длинных саморезов, которые нашёл в бардачке своего автомобиля.

На педагогический совет Домна надела толстый кардиган – со стороны дальнего окна прилично так тянуло холодным воздухом. Она удобно уселась на стул с высокой спинкой и приготовилась подавлять зевоту на протяжении пятнадцати или двадцати минут – ей представлялось, что в старом, никому не нужном садике вроде «Ивана Царевича» словосочетание «педагогический совет» следует произносить лишь в очень редких случаях – всё здесь напоминало фешенебельный хлев, а не дошкольное учреждение. Запустение «Ивана Царевича» напоминало Домне старость закоренелого алкоголика, который проснулся однажды поздним утром, а у дверей его ждёт скучающая смерть. «Как это ты умудрился проспать собственный отход в мир иной?» – спрашивает его смерть. А у алкоголика в уме и памяти только бред и суета никчемная. Такое печальное сравнение подсказали противоречащие друг другу указания Правищевой, обшарпанная обстановка «хорошего детского сада» как признак разворованного финансирования и сломанная психика некоторых сотрудниц. Глаза и облик сломленного человека… присмотревшись внимательно и увидев такое однажды, вы не сможете перепутать уже ни с чем. Даниэль объяснял ей когда-то, что высшей точкой мастерства для частного психиатра является «воскрешение» сломленных людей – государственный психиатр просто не осмелится так рискнуть ради отдельно взятого пациента. Домна вблизи смотрела на сломанных Правищевой воспитательниц, и ужасало то, что… они знали, что их сломали. Воспитательницы отдавали себе отчёт, что их личность разорвана и срастается (или срослась) заново – они признали себя бывшими в употреблении. Домна смотрела во все глаза и видела, что заведующей заметен её интерес, и очень сожалела только о том, что подобно Даниэлю не умеет «воскрешать». Она хотела бы «воскресить» жертв заведующей хотя бы потому, что мертвецам нельзя касаться детей. Моральные калеки не должны заставлять деток вдыхать удушливый пар воспитательского выгорания. Все дети чувствуют радиоактивное отчаяние взрослых, только не в состоянии объяснить маме, почему рядом с тётей Мотей хочется плакать, драться и ругаться, а рядом с тётей Фёклой хочется петь или спокойно играть.

Выбравшись изо всей этой истории в здравом уме, Домна планировала написать статью под названием «Симфония некомпетентности», ни больше, ни меньше. В который уже раз за сегодняшний день Домна остановилась у окна, с удовольствием следя глазами за длинными тоненькими слёзками умного печального дождя на оконном стекле. Бесстрастное серое небо с недоумением заглядывало в недра глупого людского мира, и не могло найти признаков любви даже там, где в большом количестве содержались чистые и наивные существа – дети. Их ангелы-хранители в белых одеждах сильные и яркие, тогда как ангелы взрослых потрёпанные и полупрозрачные, в любую минуту готовые покинуть умершего грешника, и вернуться на Небо, вымаливать очищение, в надежде вернуть былое могущество и сильные ослепительно-белые крылья, повреждённые во время жизни с человеком. Домна очень долго была атеисткой, но сегодня ощущала настоятельную необходимость посетить Храм Божий.

– Педсоветы проходят в музыкальном зале, – объяснила Людмила Борисовна, проходя мимо во главе ровной колонны маленьких детей.

– Спасибо. – Тихо ответила Домна, отвечая мудрой незлой женщине, ни от кого не готовой принимать благодарность. Вежливость здесь служила прелюдией предательства.

Здесь, в эпицентре зломудрствования, на собрании тоскливых людей, Домна спасала свою надежду воспоминаниями о Даниэле, о его голосе и той любви, замены которой не бывает. Пока её ум помнит голос смех Даниэля, она не одинока.

Задумчивые усталые женщины молча собирались в просторном серо-зелёном зале, рассаживались и тут же утыкались в экран телефона, словно боясь нечаянно обнародовать скепсис по поводу предстоящего собрания. Хмурая, вдумчивая Людмила Борисовна не утруждала себя похуданием и была полной ровно в той мере, в какой и следует пополнеть обычной женщине лет пятидесяти двух. Не каждая из представительниц слабого пола станет изнурять себя прокачкой пресса и Т-образной стойкой для укрепления мышц кора, если в её жизни количество стрессов и унижений на работе накрывает штормовой волной и жизненной энергии хватает лишь на то, чтобы кое-как выспаться и терпеливо молчать, пока беснуется начальство.

В самый первый раз, входя на территорию группы «Аленький цветочек» и оглядывая сдобную фигуру Людмилы Борисовны, Домна видела перед собой постороннего взрослого, умело управляющего группой посторонних детей. После двух часов общения Домна с удивлением отметила, что поддалась очарованию приятного голоса, плавных жестов и умных глаз воспитательницы. Почему?! Объяснимо: включая иной раз записи классических произведений, написанных и исполненных сто или двести лет тому назад, Домна не желала верить, что некоторые из произведений родились в уме и душе людей, находящихся в нищете или терзаемых неизлечимой болезнью. Прекрасное руками мучеников: сейчас она имела возможность увидеть микро отражение своих догадок. Воспитательницы здесь не умирали видимым образом, но в глазах каждой из них Домна видела упорно сдерживаемую горечь целой череды унизительных поражений, украденных побед, растоптанных надежд на лучшее.

Сидение дивана заняли дамы, считающие себя старожилами: Герда Николаевна, зеленоглазая ундина Ядвига Алановна, молодая Веруся (Вера Александровна – любимица заведующей), чёткая как хорошо отточенный топор, сдобнушка Варвара Валентиновна, грозная старая Элина Семёновна и немка Хлое Вольфовна из «Ковра-самолёта» и скромная жертвенная София Игоревна. Людмила Борисовна устроилась на стуле рядом с Альфиёй Рашидовной, поближе к выходу. Виталий, рассмотревший все личные дела сотрудников, сказал ей, что Людмила и Альфия выгодно выделяются среди прочих. Берут качеством: в их группе удивительно хорошая дисциплина, спокойные дети, сохранный инвентарь, опрятные игрушки вся документация в порядке и выстроена на одной полке – ничего не приходится искать, родителей они назначают минимальную мзду на канцтовары, а их дети приходят на занятие по физической активности в белых футболочках и чёрных шортиках все как один. В общем, было понятно, что Виталий с Домной чай будут пить в «Аленьком цветочке».

Унылой чередой собрался весь педагогический коллектив, принесла себя даже расслабленная до умопомрачения психологиня, она опустилась в кресло рядом с Кузяцкой, расправила платье и сложила руки на коленях, напичканные посторонней жидкостью губы-лепёшки были сложены в крайне психологичную улыбочку.

Последней вошла Правищева. В центре зала уже были установлены круглый обшарпанный стол на одной ножке и два самых новых из имеющихся стульев с высокой спинкой. Правищева уселась на лобном месте и глазами пригласила помощницу. Светлана Кузьминична поспешила пересесть.

Стулья, занятые Кузяцкая и Правищевой были самыми новыми из имеющихся, устойчивые ножки надёжно держали возложенные на них начальственные тела. Обеим деятельницам было неудобно. Коротконогая Кузяцкая не могла полностью поставить стопу на пол, её пятки стремились ввысь, упитанные малоподвижные бёдра привыкли покоиться на мягком и низком. Вся она макушкой стремилась в потолок, тогда как пузико тянуло вниз, равномерно выпирая из-под растекшихся под платьем грудей, а стопы то и дело становились на носок – она напоминала старую балерину с молодой душой, жаждущей танца. Высокая Правищева правильно села с первого раза, ей не подходила лишь величина сидения, она поймала баланс (большой каравай на маленькой тарелке) и напряжённо замерла, будто боялась скатиться со своего маленького насеста. Её кабинетное регулируемое по высоте кресло с подлокотниками и широкой спинкой, купленное год назад под предлогом «приобретения новой шведской стенки в спортивный зал» было намного удобнее, но оно осталось в кабинетике. На месте спортивного зала находился склад посуды, новых кастрюль, тазиков, праздничных костюмов и там же располагалась гладильная. Так что отсутствие новой шведской стенки никто не заметил.

Ягодицы заведующей, порядком истёртые обо всякого рода сидения, молили о пощаде, но оснащать места общего пребывания чем-то новым она не собиралась, ей уже исполнилось шестьдесят, она в своё время потрудилась, пусть другие теперь потеют над обновлением детского сада. Лет через пять обычного денежного чёса с прибылей детского сада она завершит накопление финансовой подушки на старость и, как ни грустно, уйдёт… Веста Самуиловна крайне редко и только самой себе признавалась – голова соображает медленно, все её знания устарели, как и учебные пособия в методическом кабинете «Ивана Царевича». Давно уже воспитатели на окладе, «девочки», как она их называла для создания нужной атмосферы, зарабатывали стимулирующие баллы и себе и ей. А те, кто осмеливался заметить, что их стимулирующая часть занижена и там, где следовало ставить три балла за опубликованную статью (оплаченную из собственного кармана «девочек») стоит только один балл, быстро увольнялись – умников Правищева искусно доводила до белого каления. Веста Самуиловна ровно за неделю умело обескровливала человека, и её жертва неизменно писала заявление об увольнении по собственному желанию. Особый вид извращённого удовольствия Правищева получала, когда рвала это заявление, хвалила свою жертву, уговаривала остаться, поработать ещё, но ни одна обработанная её токсичной слюной воспитательница не оставалась, это грозило удлинением агонии, и увеличением площади ожога.

– Мы собрались здесь обсудить предстоящий юбилей директора школы. – Без обиняков начала Правищева. – Ксения Осиповна, вам слово.

Молоденькая девочка, исполняющая обязанности прачки и председателя профсоюза одновременно, была пластилином в твёрдой руке начальницы, она старалась говорить и делать только то, что от неё ждёт хозяйка Веста Самуиловна.

– Уважаемые коллеги, наш уважаемый Геннадий Алексеевич прекрасный начальник, его помощь детскому саду безгранична.

Уголки губ Анисии Сергеевны и Альфии Рашидовны поползли вверх, что не укрылось от проницательной Весты Самуиловны Правищевой.

– Предлагаю скидываться по пять тысяч рублей. Мы ведь хотим, чтобы наш подарок выглядел солидно. Мы лицо всего детского сада.

Воспитатели хранили гробовое молчание. Зарплата, которую они заслуживали, расставаясь со здоровьем, станет меньше на пять тысяч без их согласия. Попробуй только откажись – с мясом оторвут. Впрочем, так было всегда.

– Дарить будем деньгами. – Вставила глупая Кузяцкая. – Но мы ничего от вас не требуем, всё только по желанию, только добровольно.

Гробовое молчание.

– Сдавать будем мне. Наличкой, – продолжала Ксения Осиповна как о чём-то давно решённом. – Не позднее завтрашнего дня.

Правищева чуть не подавилась слюной.

– Ну зачем же так, – возразила она. – В течение недели, девочки. В течение недели. В следующий вторник проведём педагогический совет, чтобы выявить тех, кто не сдал, и пересчитать собранное.

Веста Самуиловна гордилась собой за особое чувство меры, не следует резко доводить до точки кипения, не нужно выливать на сотрудников ведро помоев за раз, можно сделать это дозированно, чтобы создать видимость, что помои были вынужденной мерой и надо потерпеть, тогда в следующем учебном году станет легче и лучше. А там месяцок-другой пройдёт, всё забудется и можно будет отругать их за недописанную рабочую программу и поручить съездить на методическое объединение в какое-нибудь захолустье.

– Привет, – зашёл Фрол. Он подмигнул изумлённой Правищевой, и уселся на диване прямо перед ней, потеснив почтенных матрон.

– Вы не педагог, уважаемый Фрол Андреевич, – строго заметила Веста Самуиловна.

– Я соскучился. – Мягко ответил он.

Домна любовалась. «Вот козёл!» Аж мурашки по спине побежали, вернулось знакомое чувство риска и предчувствия ускорения событий, живущее в ней с детства: Фрол позволил ей прыгнуть с парашютом, учил её стрелять боевыми патронами, ходил с ней в наркопритон, чтобы рассмотреть наркоманов во всей красе с близкого расстояния. Если Фрол хотел, ему было можно практически всё. Чётко зная меру, он мог вывернуть наизнанку любое банальное событие, перевернуть и переделать любой железо-бетонный устой, он словно видел крошечные микротрещины предметов, куда незамедлительно вставлял металлический клин, хорошенько бил по нему и наблюдал, как в дребезги рассыпается незыблемое.

Правищева обладала этим же умением, но будучи женщиной, она не смогла развить эту черту, поэтому довольствовалась примитивным издевательством. Она тыкала вязальной спицей в болевые точки таких в точности клушек, как и сама. Тогда как Фрол жил кочевником, и ладони его отвердели от оружейной рукояти. Он не видел смысла в понимании посторонних, и не ценил жалости.

Весело играя в охрану Домны, Фрол пытался решить серьёзную личную задачу: в каком конкретно направлении ему следует двигаться дальше? По сути, безопасность Домны мог с лёгкостью обеспечить один Виталий, но Фрол взял отпуск и был принудительно послан вместе с ним. «Если я дам тебе нормальный отпуск на побережье, ты сдохнешь от тоски», – прокомментировал Аскольд, провожая его сюда.

– Второй вопрос. – Вклинилась Кузяцкая, меняя тему. – Все провели осенние балы. Мне особенно хочется отметить Веру Александровну и Валерию Тимофеевну. Прекрасные утренники, дорогие мои! К остальным у меня вопросы. Герда Николаевн, почему вы не выступали? Анисия Сергеевна, вон у нас чуть Осень не потеряла, организация у вас сильно хромает, знаете ли. Много лет работаете, а родителям показать нечего. Позор! Альфия Рашидовна, зачем вы пели на вступительном слове? Вам же в прошлый раз объяснили, приучите воспитанников улыбаться и аплодировать по сигналу. Вовсе не обязательно рекламировать своё музыкальное образование. Такого нет в сценарии. Людмила Борисовна, вы сделали четыре танца и не одного хоровода. Непорядок.

– У нас дети подготовительной группы, – отозвалась Людмила Борисовна. – А хороводы водят малыши.

– А, ну да, – кивнула Кузяцкая. – Что касается Лебедевой и Батькиной…

Кузяцкая резко осеклась и схватилась за горло. Лицо её покраснело до оттенка варёнойсвёклы. Заведующая потрогала её за плечо, но Кузяцкая мешком повалилась лицом вниз, изо рта её хлестала кровь, сливаясь в маленькую лужу. Глаза остекленели. Хриплый рычащий звук послышался из глотки старшей воспитательницы и она окаменела, подобная чудовищному сдувшемуся шарику.

Домна потеряла дар речи, вцепилась пальцами в сидение своего стула и уставилась на застывшую Кузяцкую. Общее судорожное «Ах!» стоном отчаяния прокатилось по залу.

Фрол поднялся.

– Никому не двигаться! – Он пересёк зал в несколько шагов, привычным движением дотронулся до шеи Кузяцкой, молча констатируя смерть, сфотографировал на телефон диспозицию присутствующих, положение тела, встряхнул оробевшую Ксюшу и заставил её быстренько записать имена и адреса присутствующих, наспех обыскал каждую и приказал не покидать здание детского сада до приезда полиции.

Первой из музыкального зала вытолкалась Правищева, аккуратно обойдя тело бывшей помощницы, она спешила позвонить покровителям из министерства. Чтобы это грязное происшествие повредило её статусу как можно меньше, следует вести себя тихо и правильно. Ах, как же неудобно ей будет работать без своей сговорчивой вышколенной Кузяцкой.

Следом унылой чередой потянулись подавленные увиденным воспитательницы: жизнь приучила их молчать и ещё раз молчать, прежде чем подать голос.

Оставшись в относительной тишине, Фрол принялся за детальный осмотр тела: кожные покровы, ногти волосы, зубы, губы, слизистая… он резко обернулся. На диване шевельнулась Анисия. Она сжалась в ком, неотрывно глядя на мёртвую коллегу. Её колотило. А он и не заметил, что она всё ещё здесь. Домна тоже была здесь, но она своя – тем более стоит спиной у распахнутого настежь окна и не лезет.

Фрол медленно поднялся, не решаясь приблизиться и не зная, что говорить: посторонняя женщина смотрела, как он работает, и он ничего ей не объяснит ни сейчас, ни потом. Выгнать? Надавать по щекам? Смысл?

Он подошёл и поднял Анисию за плечи.

– Посмотри на меня.

Она и так смотрела на него, но, он чувствовал, близка к истерике.

– Кто сейчас работает у тебя на группе?

– Я. – Прошептала Анисия.

– Домна иди сюда. – Позвал Фрол. – Идите обе в её группу и… – Он протянул Домне спрей. – Виталий сейчас присоединится к вам. Переночуете у тебя.

– О! Моя Лена, – проснулась Анисия Сергеевна. – Нужно позвонить. Нет. Муж в отъезде. Ключи. А что скажет Веста Самуиловна?

– Я сказал, переночуете у Домны. – Фрол встряхнул Анисию за плечи. – Кто такая Лена?

– Моя дочка. – Заплакала Анисия навзрыд.

– Лена в «Бабе Яге»? – Уточнила Домна.

Анисия кивнула, сглатывая слёзы.

– Забери Лену в «Теремок». Вас допросят первыми, Виталий увезёт. Пошла. – Фрол практически прогнал Домну, прижимая к себе Анисию так, словно её могло унести ветром.

Из-за открытого окна в помещении становилось всё прохладнее. Ветер гнал по небу пелену холодных всклокоченных туч. Солнечный свет пробивался урывками на десятки секунд, затем исчезал, уступая осенней печали и сырости.

Фрол ещё раз внимательно посмотрел на положение тела старшей воспитательницы, крошечная искра узнавания мелькнула в памяти и потухла. Интуитивно он выключил электрический свет, прикрыл окно и отдёрнул тяжёлые шторы, впуская свет естественный. Передвигаясь, он всюду волочил за собой плачущую Анисию. Она попыталась ему что-то сказать, но в этот момент солнечный свет озарил комнату на десять или пятнадцать секунд и Фрол сделал стойку. Глубоко вздохнув, он набрал номер по памяти и состоялся короткий диалог. Анисия, бормочущая что-то ему в рукав, была на время забыта. В уме он выстроил несколько вопросов по степени важности и ему совершенно не нравились предположительные ответы на них.

По роду деятельности он неоднократно полагался на чутьё, знал, оно основано на опыте и многократном анализе фактов. Сейчас, совмещая наспех выдвинутые гипотезы, сравнивая их по весу и правдоподобию, он испытывал мучительное чувство падения спиной вниз. Это чувство родилось в год смерти его жены много лет тому назад. Она… Наташа… тоже работала воспитателем, ей очень нравилась её профессия. А потом, вернувшись однажды из командировки, он застал её мёртвую, переодетую, в гробу. «Покончила с собой». – Сообщили ему. И он, онемевший от горя, думал, думал, думал, думал и понимал через силу, что сказанное правда. Дней за двенадцать до этого мрака, Наташа провожала его на самолёт, причём выглядела затравленной, а он порадовался, что воспитанники-детишки наконец-то стали её выбешивать и она, возможно, уволится и будет всё своё время посвящать ему одному. Его не было две недели. Все их телефонные разговоры протекали вяло. Он решил, что увезёт её отдохнуть в Европу. Им нужно было побыть вдвоём. В те тягостные дни он вообще ничего не почувствовал, видя её двойника в гробу. Фрол так и не заплакал, провожая её в последний путь – он медленно падал спиной вперёд каждую ночь и пытался представить себе, что могло заставить Наташу так жестоко его бросить.

И сегодня он падает спиной вперёд наяву посреди дня. Отчего это повторилось?

Полиция не заставила себя ждать. Почти одновременно с дежурными приехал человек в штатском, по виду ровесник Фрола. Перед мужчиной почтительно расступились.

– Здорово, – сказал он, пожимая руку Фрола. – Какими судьбами?

– Здорово, Гаврила.

– Что скажешь?

– Почти уверен, её накачали ЭН две тысячи. – Вполголоса сказал Фрол.

– И кто нам сделает химический анализ в этой дыре?

– Мои ребята сейчас приедут. Поспособствуешь?

– Поспособствую, – прищурился Гаврила Сергеевич. – Скинешь мне все фотки.

– Ок.

– Мне показалось, я заметил Виталика. – Продолжал Сашкин.

– До лета мы отиремся здесь. – Ответил Фрол, направляясь к выходу.

– Если понадоблюсь, звони.

Фрол кивнул.

Глава 4. Рабочие моменты

Будильник на телефоне вибрировал как сумасшедший, а Домна спросонок едва могла разлепить глаза и сориентироваться. Мебель, заказанная Виталием, всё ещё лежала горой длинных свёртков вдоль восточной стены, перегораживая выход на балкон. Квартира-студия пахла новизной, духами Домны и свежим кофе. Оказывается, Анисия уже суетилась у плиты. Спали они на просторном надувном матрасе, и перед сном долго говорили обо всём подряд, словно желая помянуть добрым словом покойную старшую воспитательницу и, не найдя хороших воспоминаний о Кузяцкой, заменили их словами про любимые вещи.

– Я так благодарна тебе за кофе, – улыбнулась Домна, выходя из ванной. – Вчера я проснулась в шесть утра и размышляла о ссылке в Сибирь. Помнишь, особо опасных преступников ссылали при царе Петре, кажется? У меня холодные батареи, за окном противно так, мокрый туман стелется, – Домна подошла к широкому окну. – Вот и раз. Сегодня тумана ещё больше, как будто все люди одновременно затянулись сигарой и выдохнули.

– Я тоже ненавижу раннее утро. – Согласилась Анисия. – Она сосредоточенно жарила крошечные оладьи.

– Ты добавила в них мой кефир? – Подошла Домна.

– О да. Тебе придётся есть калорийный завтрак. – Засмеялась Анисия.

– Я не против. В вашем садике еда чистый яд. – Скривилась Домна. – Жарь всё, мы их с собой возьмём.

– В саду всё жарят на сливочном масле. И если учитывать, что начальство на продуктах экономит, то слово «масло» заменяем словом «спрэд».

– А что это?

– Маргарин дешёвый.

– Постой, это же и дети едят? – Насторожилась Домна.

Анисия молча выразительно посмотрела ей в глаза. Понятное дело.

Домна решила проглотить свои комментарии. Здесь все глотали свои чувства и изображали, что жизнь идёт своим чередом. Но человеческое тело сконструировано и собрано Богом, тело порой говорит само за себя: губы могут улыбаться, голова может гордо сидеть на плечах, да и плечи распрямить не велика проблема – выражение глаз подделать несоизмеримо труднее. И если, оказавшись рядом с человеком, внимательно посмотреть в его глаза, можно получить честные ответы на очень важные вопросы.

Домне, успевшей уловить общее чувство тоски, нравилось, что Анисии так легко у неё в гостях: вдвоём не слышно пустых комнат. Без Даниэля Домна испытывала болезненную необходимость слышать возле себя суету, чтобы не лезть на стену, выкрикивая его имя. Он так силён, что мог бы вызволить её из этого кошмарного городишки, но есть ли у него желание видеть её снова?

– Твоя мама очень хорошая. Она так просто согласилась забрать Лену. – Проговорила Домна.

– Да, я часто думаю, что вырастив троих дочерей, она могла бы сильно устать от воспитания, – улыбнулась Анисия. – Но баба Ирина просто молодец.

– «Баба» это оскорбление или нет? – Нахмурилась Домна.

– Зависит от интонации. – Развеселилась Анисия, хитро прищуривая васильковые глаза.

– Стоп. Ты сказала у тебя две сестры?

– Да. Старшая и младшая.

– Это невероятная удача. – Задумчиво произнесла Домна. До встречи с Даниэлем она была одна во всех делах. И дружила в школьные годы только с Ладой, которая тоже была единственным ребёнком.

На работу они отправились пешком. Моросил мелкий дождь и путь был неблизким, но свежий воздух приободрил молодых женщин, вся улица, сырая и тихая спросонья была в их распоряжении.

– Ты ещё пожалеешь, что связалась со мной, – прямо сказала Анисия, пользуясь молчаливым безлюдьем вокруг. Шесть тридцать пять утра. Желающих прогуляться в это время в конце октября в сильный туман не нашлось.

– А что мне может угрожать?

– Пару лет назад я на педсовете защищала молодую воспитательницу. Нужно было освободить место и девчонку тупо оклеветали, а Правищева не терпит противодействия, она внесла моё имя в чёрный список. У нас если начальство хочет из кого-нибудь высосать душу, распространяет слушок: «Она у нас тварь. Избила ребёнка. А я, добрая начальница, держу её из жалости, кому ещё такая нужна?». Достаточно напеть эту песню нескольким знакомым или малознакомым родительницам или бабушкам, и хоп! Дело сделано: раз заведующая говорит, значит правда. Она же заведующая. И знаешь, что забавно? Все этому верят! Родителям плевать, что их дети довольны воспитательницей: слово Правищевой закон, люди под гипнозом её чернушной убедительности. Исчезновение Красавицы Осени во время утренника и ругань на педсовете только цветочки. Как только она узнает, что мы с Борисом решили развестись, травить будет по-настоящему.

– У вас такие бешеные условия труда, междоусобицы, крепостного права только не хватает. – Проговорила удивлённая Домна. – Борис это твой муж?

– Да, мы сразу договорились, что у нас будет свободный брак. Так, что если он хочет секса на стороне…

Ни подруг ни родных Анисия не собиралась посвящать в свои семейные дрязги: был, конечно, и мат, и крики, и её отчаянные слёзы, но при желании можно почти всё впихнуть в ёмкое понятие «договорились».

– Не верю своим ушам! – Домна покачала головой. – Я считала тебя такой спартанкой. Такой скрупулёзной и всё такое, а ты согласилась на эту гадость… Прости.

– Нет, ничего.

– Прости, – искренне огорчилась Домна. – Я недавно сбежала от человека, которого до сих пор люблю. Мне бывает ужасно грустно в этой деревне. Я сама виновата, конечно. Ну, не будем обо мне. Обещаю, что буду молчать о твоём секрете, в надежде, что ты не выдашь мой.

– Первые годы мы горели как пламя и не могли оторваться друг от друга, говорили про абсолютное доверие. Клялись во всякой ерунде… – Анисия решила быть к мужу справедливой.

– Кто изменил первым?

– Я.

– Не-е-ет.

– Борис так достал меня с разговорами о величии своей матери, что я назло им обоим записалась на курсы парикмахеров. Там был один барбер, он показывал мастер-класс и рассказывал про лучшие марки ножниц. Мы стали видеться время от времени. Обедали, гуляли по городу. И он поделился, что любя жену, в сексе считает её предсказуемой и это его напрягает. Я рассказывала ему, как занятия любовью видит женщина, он мне рассказывал о мужской стороне вопроса. Мы так увлеклись, что решили попробовать друг с другом ради спортивного интереса. До оргазма дело не дошло, мы поняли, что совершили глупость и расстались. Видимся иногда как приятели.

– И ты конечно сразу призналась.

– Нет, – возразила Анисия. – Борис не знает до сих пор. Но чувства не обманешь. Всё происходящее между нами стало совершенно не то. Мы не смотрим друг на друга с вожделением. Перестали бывать вместе. Мне так нравилось, что меня оставили в покое и можно учиться стричь! Я неимоверно радовалась, а Борис… встретил ЕЁ. Не знаю, кто она, но он просто ослеплён. Скоро бросит меня. Это греет.

– Серьёзно?

– Да, ведь после развода Лена останется со мной. – Пожала плечами Анисия.

– Ну ты и стерва, – с восхищением проговорила Домна.

– А ты вернёшься во Францию?

– В Италию. – Поправила Домна. – Если бы не Даниэль, я бы… нет, до лета я здесь.

Рабочий день всё же наступал тёмным полчищем минут и часов, высокой волной смертельной схватки первого дня войны. Визиты смерти громко напоминают о битве за время для живых.

Совершенно никто не собирался пускать детей на утреннюю зарядку в перепачканный кровью зал.

Правищева употребила старые связи – детский сад не закрыли, но репутация заведующей была подмочена – ни чем-нибудь, смертью. Елена Самуиловна ещё вчера обзвонила сотрудниц и строго настрого приказала им держать язык за зубами. Родители ужасались, сплетничали, но покорно привели детей с утра пораньше. Куда деваться? На местах их работы никто не умер, и скупые будни требовали дань.

Каждого воспитанника Правищева встречала собственной персоной на парадном крыльце, в такие минуты она всегда представляла себя знатной помещицей, оказывающей крепостным крестьянам милость в виде краткого приветствия и снисходительной улыбки. Отёчные глазки блестели азартным огнём. Пока в администрации желают мира и тишины, она, грозная Правищева, будет им необходима в качестве кувалды демократии. Кто здесь кроме неё может угомонить горластые орды доверчивых родителей? Кто тридцать четыре года мастерски держит коллектив в страхе? Кто маскирует железные когти в засохших кровоподтёках внутри пушистых лапок доброй бывалой безобидной растолстевшей старухи?

Её массивное медузообразное тело с миниатюрными стопами, широкими плечами и непропорционально маленькой головой должно было выглядеть символом незыблемого благоденствия детского сада. Правищева с вами! Правищева близка к народу! Правищева будет на вашей стороне, на кого бы из воспитателей вы ни пожаловались! Любите Правищеву и она во всём вас поддержит. Потому что аксиома власти говорит о численном превосходстве родителей над воспитателями. А Правищева хороший политик, её место на стороне большинства. «Доброе утро, моё любимое, моё доверчивое большинство. Я буду оберегать ваших малюток точно так, как вы в своих сплетнях оберегаете моё доброе имя. Идите же ко мне, я ваш друг. Старуха Правищева поддержит вас в трудную минуту».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.