# Второй ошибки не будет

Мария Воронова

Ирине предстоит судить коллегу, прокурора Макарова, виновного в ДТП со смертельным исходом. Сам он не помнит, что произошло, но свидетели единодушны – Макаров на большой скорости выехал на полосу встречного движения. Народ требует самого сурового наказания для зарвавшегося чиновника, да и сама Ирина считает, что прокурор заслуживает кары, как никто другой, только в деле, как всегда, есть нюансы, с которыми надо разобраться…

© Воронова М., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

## Часть 1

Ноябрь

Днем Федор держался, а ночами с тоской смотрел в темный больничный потолок, пытаясь осознать, что человек погиб по его вине. Осторожно, стараясь не разбудить соседей, он вставал, пил воду и тихонько выходил в длинный коридор, где под потолком бездушно мерцали вполсилы лампы дневного света.

Федор садился на банкетку, смотрел в темноту окна и думал, что его жертва ничего уже не видит и не слышит, и никаким раскаянием изменить это нельзя.

Иногда к нему подходила постовая медсестра, спрашивала, не плохо ли ему и не помочь ли чем, а Федор отвечал, что все в порядке, а в палате просто душно.

Сестричка убегала по своим делам, исчезая в полумраке бесконечного коридора и оставляя Федора на растерзание памяти.

Он видел Мишу Воскобойникова последний раз летом, когда приезжал к его отцу на дачу. Миша, растянувшись в плетеном кресле на веранде, ел яблоко, хищно кусая это яблоко белыми зубами, и Федор помнил, как остро тогда то ли восхитился, то ли позавидовал Мишиной молодой силе.

Зная, что делать это не нужно, он все-таки посоветовал парню быть осторожнее, потому что возможности прокурора не безграничны, а юный Воскобойников посмотрел на него, как на насекомое, хмыкнул и снова вгрызся в свое яблоко. Глаза у него были серые, стальные и холодные.

А теперь по его, Федора Константиновича Макарова, вине это сильное красивое тело мертво, лежит в земле и ничего не изменишь.

Как, зачем его понесло на встречную полосу? Федор хмурился, тер лоб, пытаясь вспомнить последние секунды перед аварией, но тщетно. Память молчала. Последнее, что было ясно – это как он обогнал автобус, действительно по встречке, но Федор совершенно отчетливо помнил, как после этого маневра перестроился на свою полосу. Или нет? Или это он додумал, а на самом деле только собирался вернуться на свою сторону, но мозг записал это намерение, как свершившееся событие?

Наверное, так и было, но непонятно, с чего это он решился на рискованный маневр? Федор был водитель опытный, а потому аккуратный, и лозунг «не уверен – не обгоняй» принимал как непреложную истину.

В тот день он не выпил ни рюмки и держал себя в руках, хоть и ехал с похорон любимой женщины и своего нерожденного ребенка. Тосковал по Глаше так же, как и сейчас, но до аффекта и психоза ему было очень-очень далеко.

Стоял прекрасный сентябрьский день, ни дождя, ни гололеда, и ям на том участке дороги тоже не было, это Федор знал точно, потому что до этого часто ездил с Глашей на залив. Резко спустило колесо или вообще отвалилось? Бывало такое в его шоферской практике, и Федор умел вовремя заметить неполадку, и знал, как действовать. Не заставила бы его подобная мелочь потерять управление и оказаться на встречке.

Что же случилось такое, за что поплатился жизнью Миша Воскобойников, наглый мажор, обалдевший от безнаказанности сынок, и удивительно красивый парень, перед которым простиралась широкая дорога интересного будущего, а Федор перечеркнул ее одним движением руля?

Да, Воскобойников-младший натворил много плохого, но разве от этого легче? Разве можешь ты судить человека, которого собственной рукой лишил возможности раскаяться?

Миша был еще очень молод и мог бы измениться, стать порядочным человеком, если бы Федор его не убил. Ну а когда ты лишил юношу будущего, то беспокоиться о своем собственном как-то неловко и даже гнусненько. Поэтому Федор отмахивался, когда жена говорила, что пора искать хорошего адвоката, чтобы хоть как-то защититься от папы Воскобойникова.

Тот лютовал, но ярость его была Федору понятна, он даже немного стыдился, что сам не чувствует ненависти к человеку, убившему Глашу, и не жаждет отомстить.

Наверное, легче пережить горе, когда ненавидишь, но Федор слишком во многом был виноват сам, чтобы позволить себе такую роскошь.

Он возвращался в палату, ложился, закрывал глаза и жалел, что не ушел в небытие. Он ведь почти умер в аварии, и эта смерть была не страшной, безболезненной, он совсем ее не помнил, а в следующий раз умирать придется наверняка мучительнее и труднее. Может, забьют на зоне уважаемые воры в законе, или вдруг повезет, и он умрет естественной смертью, но так легко уже точно не будет. А главное – ради чего он вернулся? Ради пустой и горестной жизни, в которой из чувств остались только тоска по Глаше и мучительное чувство вины?

Несколько дней назад сосед по палате, уже почти поправившийся и собиравшийся на выписку, внезапно умер от тромбоэмболии легочной артерии, и Федор, помогая медсестрам переложить труп на каталку, подумал: как жаль, что смерть выбрала не его, а этого симпатичного мужичка, который был счастлив и хотел жить.

Забываясь под утро тяжелым сном, Федор мечтал не проснуться, но медсестра давала ему холодный мокрый градусник – и приходилось начинать новый пустой день.

Федор пытался занять себя чтением, но взгляд равнодушно скользил по страницам любой книги, будь то классика или детектив. Периодическая печать тоже не радовала – он никогда не любил газет и журналов, а в последнее время они к тому же слишком много внимания уделяли его скромной персоне. В стороне остался, пожалуй, только «Юный натуралист», остальные издания почли своим долгом вылить ушат помоев на зарвавшегося лихача-прокурора и напомнить советским гражданам, что у нас перед законом все равны и никакие должности и регалии не помогут тебе избежать уголовной ответственности. Федор мог бы, не вставая с койки, привести множество примеров, доказывающих, что это совсем не так, поэтому обличительный пафос журналистов скорее веселил его, чем расстраивал.

Наряду с публичной поркой прокурора газеты прославляли какую-то девочку, которая, находясь в непосредственной близости от места аварии, не растерялась, а спасла ребенка, который иначе погиб бы под колесами потерявшей управление машины, а потом отважно оказывала пострадавшим первую помощь до приезда «Скорой».

Только думая об этой отважной девчонке, Федор немножко оживал. Ему хотелось познакомиться с нею, поблагодарить за свое чудесное спасение, а главное, за то, что выхватила ребенка из-под колес и избавила его от груза, слишком тяжелого даже для его выносливой совести.

Когда его навестил следователь, Федор спросил, как можно связаться с героической девочкой, но тот ответил, что она – ключевой свидетель, поэтому общаться с нею до суда нельзя.

Что ж, делать нечего, оставалось только мысленно желать девочке всего счастья, которое только возможно в этом мире.

Хоть Федор понимал, что после суда его ждет зона, что в его случае означает смерть, все равно хотелось поскорее покончить с этой неопределенностью.

Пока он не поправился, его нельзя ни судить, ни уволить, но больничная койка уже осточертела, да и противно, если люди думают, что он не только лихач, но еще и трус, скрывающийся от правосудия за мнимой болезнью.

Жена навещала его каждый день, строгая и спокойная, как всегда, и Федор не спрашивал, понимает ли она, что жизнь ее навсегда изменилась. Не будет больше ни личных шоферов, ни спецраспределителей, ни закрытых секций магазинов, ни помощницы по хозяйству, даже таких мелких номенклатурных привилегий, как доступ к хорошим книгам, не останется. Если Таньку после суда над ним не выселят из квартиры, это можно будет считать огромной удачей.

Она приходила, вежливая и сдержанная, как мятный «Холодок», доставала из сумки разную полезную еду и свежее белье, а Федор ни о чем ее не спрашивал, не мешал ей выполнять свой долг жены до конца (ведь ничего нет лучше сознания, что ты сделал все, что мог, нигде не смалодушничал и не уклонился).

Однажды она принесла ему очередную филиппику на тему его лихачества. Толстый ежемесячный журнал тоже решил отметиться во всеобщей травле и напечатал длинный очерк, в котором автор поставил перед собой сложную задачу вывести обобщение из одного-единственного случая, отчего произведение его получилось одновременно и занудным, и кликушеским. Федор не слишком разбирался в литературе, но полагал, что очеркист-профессионал мог бы называть его не только зарвавшимся хамом, а поискать еще какие-нибудь хлесткие эпитеты для выражения своего негодования.

Пожав плечами, он вернул журнал Татьяне.

– Только я подумала, что проблема утратила остроту, как вот опять, – процедила она.

Федор поморщился:

– До суда теперь будут нагнетать, будоражить народное сознание, чтобы судьи не подумали вынести мягкий приговор.

– А такие публикации разве не противозаконны?

– Немножко. Но кто считает, когда раз в кои-то веки призвали к ответу чинушу и бюрократа?

Жена усмехнулась:

– Ну да, у меня на работе все рады, как дети. Тетки прямо трясутся от счастья, ах, наконец-то и моя корова тоже сдохла, и я дерьма похлебаю, как они.

– Ты уж прости, Таня, что так получилось…

– Федор, я не верю, что ты виноват в этой аварии, – вдруг сказала жена.

Он вздрогнул, так неожиданно это было услышать.

– Правда?

– Да. Но не из сентиментальных соображений, а просто я слишком часто ездила с тобой и знаю, какой ты осторожный и ответственный водитель. Ты просто не мог устроить такое даже на подсознательном уровне.

– Однако…

Жестом остановив Федора, Татьяна наклонилась к нему поближе и заговорила очень тихо, чтобы не слышали соседи по палате:

– Федор, я знаю, что в тот день ты ехал с похорон своей любовницы, к которой, очевидно, питал сильные чувства, но все равно не верю, что ты от горя настолько обезумел, чтобы так грубо нарушать правила движения.

– Таня, я… – похолодев, проговорил Федор, но Татьяна резко оборвала его:

– Не трудись оправдываться и тем более лгать. Что было, то было.

Федор опустил глаза и прошептал:

– Знаешь – и все равно не веришь, что я виноват?

– Не верю.

– Ах, Таня, вера против фактов – слабое оружие.

– Ты лучше постарайся вспомнить, как все было.

– Да уж пытался.

– Никак не вспоминается?

– Никак.

– Что ж, у тебя из памяти выпало всего несколько секунд, – покачала головой Татьяна, – а некоторые после травмы забывают всю предыдущую жизнь и вообще, кто они такие. Тебе еще грех жаловаться.

– Что да, то да, – вздохнул Федор и подумал, что если бы мог выбирать, то скорее всего предпочел бы последний вариант.

– Возможно, – сделала предположение Татьяна, – автотехническая экспертиза найдет аргументы в твою пользу. Например, выяснится, что руль внезапно отвалился или тормоза…

Федор засмеялся:

– Об этом даже мечтать нечего. Слушай, Тань, раз ты все знаешь, давай разведемся? Тебе-то зачем вместе со мной пропадать?

Татьяна посмотрела на него сурово:

– Федя, мы с тобой жили плохо, давай хоть напоследок не опозоримся?

– Ладно, давай.

Федор улыбнулся, хотел погладить ее по коленке, но не решился.


Сентябрь

Жизнь Ксюши Кругликовой круто изменилась как раз в тот день, когда она окончательно и бесповоротно пришла к выводу, что ничего и никогда в ее жизни измениться в принципе не может.

Каждый год Ксюша ждала первое сентября как начало новой эпохи, где она больше не будет незаметной серой мышкой, а, похудевшая и загоревшая, с новой прической, враз превратится в популярную девчонку. Каждый год Ксюша готовилась к этому резкому повороту судьбы, весь август голодала, потому что популярными могут быть только очень стройные и худенькие девочки, и каждый же год ничего не происходило. После первых будоражащих минут встречи школьная жизнь возвращалась на круги своя, в которой Ксюше отводилась скромная роль никого.

Мальчики не провожали ее заинтересованными взглядами, учителя, давно убедившись, что Ксюша всегда внесет свою четверку в статистику успеваемости, смотрели сквозь нее, а девочки были тоже не такие дуры, чтобы дружить с пустым местом.

Вот если бы у нее были хотя бы джинсы… Или кроссовки, или модная импортная сумка…

Если бы прийти на линейку первого сентября в кроссовках «адидас» и в яркой розовой курточке с лейблом, небрежно закинув на одно плечо маленький джинсовый рюкзак, так сразу бы все повернулись в ее сторону!

Мама талдычит, что дело не в шмотках, но это справедливо только для первых красавиц Лены Трифоновой и Оли Кудрявцевой. У них узкие бедра, красивые волнистые волосы, им, да, можно хоть в почтовых мешках рассекать, а остальным как быть, чтобы пользоваться успехом?

Взять хоть ее тезку Ксюшу Михайлову. Она вообще страшная, морда кошельком, однако с ног до головы упакована в импортные шмотки, потому что папа – капитан дальнего плавания. И вот, пожалуйста, царица класса. Ее даже не по имени зовут, а называют Кисой, хотя рожей она явно смахивает не на кошечку, а на картошечку.

Ксюша явно симпатичнее Кисы, но только вместо джинсов получает дома трехчасовые нотации, что материальные блага – это низко и недостойно. Мама любит вести подобную трансляцию такого из своего волшебного мира, где главное – это честность, порядочность и возможность заниматься любимым делом и приносить пользу людям. В этом мире встречают сразу по уму, и, кроме мамы, там еще живут хорошие молодые люди, которые смотрят не на шмотки, а на то, чтобы девушка была чистая, скромная, добрая и аккуратная, а, главное, помогала маме и хорошо умела справляться с хозяйством. А такие мальчики, которым важно, во что девушка одета, – просто дураки и никому не нужны, потому что ограниченные и узколобые, и вообще мещане.

Все это прекрасно, если жить в маминых фантазиях, а в реальности Ксюша сильно сомневалась, что, если принесет в школу кастрюлю идеально почищенной картошки, это как-то поможет ей добиться успеха. Равно как и аккуратная штопка на колготках вряд ли поразит парня в самое сердце.

А теперь последний класс, и у мамы новый аргумент, что надо думать об учебе, а не о мальчиках. В институт ведь поступать!

Ксюша вздохнула. Институт – это, конечно, хорошо, только последний год в школе пролетит быстро, и никогда уже не сбудется в Ксюшиной жизни того, самого важного. Первой любви не будет, приключений, таких, как в книжке «Вам и не снилось», тоже. Школа кончится, не оставив ни одного яркого воспоминания, кроме сожалений о бездарно и попусту проведенных годах.

Ну, поступит она в институт, и что? Явится туда чучелом в скороходовских ботинках и юбке, перешитой из папиных штанов, и где окажется? Правильно, на скамье изгоев, и дай бог, если выйдет замуж за такого же замухрышку, как и сама…

Никак ты судьбу не переломишь, особенно когда всем на тебя плевать…

Так что сегодня, в один из теплых сентябрьских дней выйдя после уроков из здания школы, Ксюша, в очередной раз придя к такому горестному выводу, решила себя хоть как-то развлечь. И задумалась, куда бы пойти. Но кроме как домой идти было некуда. Дома бабушка. Она или дуется, или ищет, на что бы обидеться, а друзей у Ксюши нет. Ее и во дворе гулять не звали, и в школе она не входила в круг комсомольских активистов, которые то и дело заседают по какому-то важному вопросу (а на самом деле весело проводят время), и в секции она не ходит, потому что «нет данных».

Пустое место, вообще непонятно, для чего родилась.

И Ксюша просто отправилась домой пешком, чтобы хоть немного отсрочить возвращение.

Она шагала по тротуару, а впереди, размахивая лопаткой и далеко оторвавшись от матери, бежала девочка лет шести. Видимо, ей не терпелось попасть в парк, который был неподалеку.

Ксюша сама любила там гулять, когда была маленькая, особенно зимой. Через этот парк они с папой доходили до залива, и папа бросал большие камни в тонкий лед, и Ксюша с восторгом смотрела, как вздымается столб воды, будто взрыв, – и жизнь казалась интересной и увлекательной, такой же, как представляется сейчас этой малявке.

Хотя у малявки, может, все и сбудется – вон у нее какая коса, не то что Ксюшин, как выражается бабушка, «крысиный хвостик», и ноги тонкие, и одета она в фирму.

Пожирая завистливым взглядом девочкины кроссовки, Ксюша вдруг уловила боковым зрением, что происходит что-то неправильное, чего ни при каких обстоятельствах происходить не должно.

Быстро несущийся автомобиль резко свернул на встречную полосу, и Ксюша поняла, что сейчас для них с девчонкой все закончится.

Страха не было. Она схватила ребенка и побежала прочь от дороги прямо по заросшей высокой травой полосе, не оборачиваясь на грохот и лязг позади.

Когда остановилась и обернулась, машины еще крутились, будто в страшном и величественном танце.

Подбежала мать девочки, забрала ребенка, то ли смеясь, то ли плача, расцеловала сначала дочь, потом Ксюшу, а та постеснялась сказать, что ей неприятно, когда ее трогают посторонние люди.

Ей было слегка стыдно за то, что она так спокойна, что сердце не колотится, и коленки не подгибаются, и руки не трясутся, как у девочкиной мамы. Правильно бабушка говорит, что она холодная и неженственная, нормальные люди при таких ситуациях в обморок падают, а ей хоть бы что.

На колготках и подоле школьной формы налипло множество сухих репейников, но Ксюша не стала отряхиваться, все равно сейчас топать обратно к дорожке через заросшую сорной травой целину.

К сожалению, в школьном учебно-производственном комбинате она училась на младшую медсестру. Ей хотелось быть секретарем-машинисткой, но на эту специальность выделили всего два места, и Ксюша, естественно, ни на одно из этих мест не попала. Пришлось выбирать между слесарем-сборщиком и медсестрой. Последний вариант показался Ксюше поинтеллигентнее, но она, как всегда, ошиблась. Те, кто выбрали слесаря, весело проводили время на заводе, катались там в лифтах и на цеховых кранах, а несчастные медики мыли полы в больницах. Но все-таки за прошлый год было у них штук пять лекций по первой помощи, и преподаватель говорил, что медработник не имеет права уклоняться от своего долга, вот Ксюша и побрела обратно к месту аварии.

Было не страшно, но стыдно, что она суется ко взрослым людям, и Ксюша хотела уже убежать, но в последний момент заставила себя подойти к суетящимся вокруг мужикам и признаться, что она учится на медсестру и готова помочь пострадавшим.

Усатый дядька посмотрел так строго, что Ксюша решила: сейчас он пошлет ее кое-куда подальше, но дядька неожиданно сказал:

– Иди сюда, дочка.

И улыбнулся так, что смущение ее прошло.

– Кто вызывает «Скорую помощь»? – спросила Ксюша строго, вспомнив лекцию, на которой преподаватель говорил, что в острых ситуациях при скоплении народа каждый думает, что это сделал кто-то другой, поэтому прежде всего надо послать кого-то к телефону, а потом уже все остальное.

Мужчина в костюме сказал, что позвонит ноль три из первого же автомата, сел в красные «Жигули» и уехал, с трудом пролавировав между пострадавшими машинами. Один автомобиль вылетел на обочину, а второй, как говорят водители, «поцеловался» с автобусом, из которого выходили пассажиры, кто спокойно, кто плача, а кто возмущаясь.

– Этому ты уже ничем не поможешь, – сказал усач.

– Я посмотрю.

– Не надо тебе смотреть на такое, дочка, уж поверь. Второй вроде еще дышит. Смотри его.

С этими словами дядька развернул Ксюшу ко второй машине.

– Будь осторожна, – сказал он и взял огнетушитель на изготовку.

Ксюша заглянула в салон «Волги». У мужчины за рулем был совершенно мертвый вид. Сквозь разбитое стекло в боковой дверце Ксюша просунула руку и пощупала пульс на сонной артерии. Он был слабый, но бился.

Дверь со стороны водителя заклинило, а пассажирская открылась. Ксюша заглянула внутрь. На левом бедре пострадавшего быстро расплывалось кровавое пятно. Она положила сверху перевязочный пакет из аптечки, но он очень быстро пропитался кровью, которая на ощупь оказалась густая, горячая, липкая, и останавливаться не собиралась. Тогда Ксюша сняла школьный фартук, свернула его в валик и крепко прижала к кровоточащему месту. Вроде кровь стала идти медленнее, а больше Ксюша не знала, чем помочь. Наложить жгут и затянуть его так, чтобы перекрыть артерию, – у нее силы не хватит. Но главное – запрещается перемещать пострадавшего до осмотра врача, а то можно ему сильно навредить.

Из той же аптечки она взяла нашатырный спирт, открыла и поднесла к лицу пострадавшего, но только расчихалась сама, а мужчина никак не отреагировал.

Ксюша приказала себе испугаться, что он умрет у нее на руках, но снова ничего не вышло. Полное спокойствие, характерное для бездушной сволочи, и больше никаких чувств. Обидно.

Усатый нервно расхаживал возле машины с огнетушителем, и Ксюша сообразила, что он боится пожара, и даже тогда ей не стало страшно. Дверь открыта, она успеет выскочить, да и дядька страхует. Вроде бы надо разговаривать с умирающими, как-то их приободрять, Ксюша нахмурилась, но не смогла придумать ничего такого, что доставило бы радость этому полумертвому незнакомцу или побудило его выжить.

Только долг есть долг, и Ксюша выдавила из себя: «Ну, вы это, держитесь, пожалуйста…»

Наконец, прибыла «Скорая», и Ксюша передала пострадавшего бригаде. Фельдшер с длинными волосами и бородой оказался поразительно похож на Иисуса Христа с бабушкиной иконы.

Медики быстро погрузили мужчину на носилки, широким бинтом примотали к его ране Ксюшин фартук и уехали, завывая сиреной.

Ксюша собралась уходить с места происшествия, но тут ее перехватила милиция. Сначала похвалили за активную помощь, потом отругали, что не носит с собой ученического билета, которого, к слову сказать, у Ксюши вовсе не было, а потом снова похвалили и подкинули на своей машине до дома, весело запугав: «А то ты пойдешь, как жертва изнасилования, без фартука и вся в кровище».

Милиционеры были симпатичные молодые парни с открытыми лицами, совсем не похожие на тех зловещих упырей, образы которых, не жалея красок, рисовали школьные гопники. Никто вроде бы не собирался отбивать Ксюше почки, а совсем наоборот, тот, что постарше, заметив, что руки у нее все в крови, притормозил у ближайшей аптеки и заставил свирепую старушку-провизоршу пустить Ксюшу умыться.

Оттирая с рук засохшую кровь, она немного помечтала, как милиционер влюбится в нее, но парни только сказали, что она боевая девчонка, и пусть обязательно приходит к ним на службу.

«Нам нужны такие крепкие фронтовые ребята!» – процитировал милиционер и засмеялся, а Ксюша тоже улыбнулась, но на самом деле огорчилась, что ее, как всегда, держат за ударную силу, а не за прекрасную даму.

К счастью, бабушка отдыхала в своей комнате, и Ксюше удалось незамеченной прокрасться домой.

Она быстро приняла душ, постирала форменное платье, повесила его на балконе и полезла в дальний ящик стола, где хранила свои невеликие накопления.

На новый фартук, пожалуй, не хватит. Ладно, пока сентябрь, пару деньков можно в белом походить (типа она в восторге от учебы), а в пятницу надо взять у мамы недельный рубль на обеды и топать в универмаг за самым дешевым фартуком, иначе на нее обратят внимание в школе, но совсем не в том смысле, как бы хотелось.

Ксюша вздохнула. Еще одна мечта так и отвалится в прошлое, не сбывшись. Так ей хотелось красивый фартук с широкими крылышками, но в магазинах подобная красота не продается, а про ателье даже заикаться нечего – Ксюше сразу дома объяснят, кто она есть такая и что ей положено.

Ладно, главное сейчас, чтобы предки не узнали о ее приключении. Ксюша пока не могла сообразить, за что именно ей попадет, если откроется правда, но в том, что попадет обязательно, не сомневалась ни одной секунды.

Стало немножко грустно, что вот произошло с нею что-то интересное, а рассказать некому. Единственная подруга прямо первого сентября укатила на спортивные сборы и вернется только через месяц. А в школе даже смысла нет рот открывать – если вдруг и послушают, то уж точно не поверят, поржут над ней только, и все.

Ксюша еще подумала о пострадавшем, поправится ли он, и о том, втором. Тут на душе у нее стало кисло, и Ксюша мысленно поблагодарила усатого за то, что не позволил ей увидеть труп, и он так и остался для нее абстрактным пострадавшим. Милиционеры сказали, что он умер мгновенно, так что сам не заметил, и Ксюша ничем бы ему не помогла. Упрекать себя вроде как не в чем, но все равно было тоскливо от мысли, что жизнь может прерваться от одного неосторожного движения.

Был человек, дышал, чувствовал, может быть, любил, а потом неосторожно повернул руль – и все закончилось. И ничего не исправить.

Только ближе к вечеру до нее дошло, что это неосторожное движение могло прервать и ее собственную жизнь. Даже ноги подкосились от этого внезапного понимания, и Ксюша впервые почувствовала, что холодный пот это не просто фигура речи, а вполне себе реальное явление.

Улегшись на свой диванчик, Ксюша спрятала голову под подушку и попыталась представить, как это – не быть, но тут бабушка позвала ее помогать с ужином.

– Я чищу картошку, следовательно, существую, – вздохнула Ксюша и поплелась в кухню.

За ужином Ксюша нетерпеливо ждала, когда диктор ленинградских новостей закончит свой нудный бубнеж и покажут какую-нибудь киношку, как вдруг в бравурном речитативе ей послышалось собственное имя. «Да нет, не может быть», – подумала она, но машинально взглянула на экран.

В комедиях герои всегда узнают ошеломляющую новость в процессе чае- или винопития и от удивления плюются, как будто гладят пересохшее белье.

Теперь Ксюша выяснила, что это просто штамп. При виде большой фотографии Ксюши во весь экран не поперхнулись ни мама, ни бабушка, ни она сама.

В какой-то прострации они слушали восторженный рассказ журналиста, как Ксюша, настоящая комсомолка и верная наследница пионеров-героев, закрыла своим телом ребенка, а потом действовала, как настоящий санинструктор на поле боя. Фотография исчезла, на несколько секунд в кадре появилась физиономия классной руководительницы, сообщившей, что Ксюша, оказывается, ядро класса и все на нее равняются, и в телевизоре начались новости спорта, а за столом воцарилось гробовое молчание.

Понимая, что это конец, Ксюша все-таки попыталась непринужденно улыбнуться и сделала глоток чаю. Звяканье чашки о блюдце прозвучало как колокольный звон.

– Позволь спросить: и как же ты относишься к вдруг свалившейся на тебя славе? – наконец процедила мама.

Ксюша пожала плечами.

– Или теперь, когда ты стала звездой, мне придется узнавать о том, чем занимается моя дочь, исключительно из телевизионных новостей?

– Ну мам, какая я звезда, так… – пролепетала Ксюша, краснея.

– В самом деле, Ксения, – включилась бабушка, – ты обязана была все нам рассказать. Сколько раз повторять, что ты ничего не имеешь права от нас скрывать, пока находишься на нашем содержании?

– Да я просто чуть-чуть помогла, самую капельку, – заныла Ксюша, – откуда я знала, что они так все преподнесут…

Мама прервала ее, наставительно подняв палец:

– И тем не менее ты обязана была во всем признаться! Представь, что мы бы не посмотрели сегодня новости, а завтра коллеги стали бы узнавать у меня подробности, а я ничего не знаю. Подумай, как бы я выглядела перед ними?

– Да, Ксения, ты очень огорчаешь нас своей скрытностью, – вставила бабушка…

– Я просто забыла…

– Забыла про то, что тайное всегда становится явным, – усмехнулась мама.

– И в самом деле странно, что сделали сюжет про аварию на дороге, – заметила бабушка, – все же у нас стараются не освещать такие вещи, все больше про рекордные надои сообщают трудящимся. Вот Ксения и не подумала, что правда выяснится таким неожиданным образом.

– Нет, это просто возмутительно, что ты утаила от нас такое событие! Убирайся в свою комнату!

Когда в голосе мамы появлялись визгливые нотки, Ксюшу два раза просить не приходилось. Она выскочила из-за стола.

– И хорошенько подумай над своим поведением, – напутствовала бабушка.

Усевшись за письменный стол, Ксюша послушно приступила к размышлениям. Ведь знала же, что попадет, и вот, пожалуйста, предчувствия ее не обманули. Чертовы телевизионщики, кто их только за язык тянул! Что, за целый день реально ни одного повышенного надоя, выплавленного чугуна или там съезда какого-нибудь партийного? Не о чем людям рассказать, кроме как о ее приключениях? Да еще такими заскорузлыми штампами, настоящая комсомолка, верная наследница…

Теперь точно все, к нормальным людям вообще будет не подойти без того, чтоб не оборжали.

После этой дурацкой передачи мечты сбудутся, но только не так, как планировалось!!! Ксюша в самом деле перестанет быть незаметной серой мышкой – зато превратится в юродивую, вроде Лены Сониной. Училась у них в школе такая девочка, которая реально любила коммунизм и все такое прочее, за что ее, естественно, называли Соня Ленина. Но, простите, Соня Ленина много лет старалась заслужить репутацию местной сумасшедшей: то на комсомольском собрании двинет страстную речугу, то возглавит поход по местам боевой славы, то добровольно вызовется в почетный караул. Из-за нее Ксюшу с первого раза в комсомол не приняли, потому что на собеседовании она спросила, что делать со знаменем, если вдруг найдешь его в лесу, а Ксюша не знала. И вот интересно, ржать-то над Леной все ржали, а на собрании никто спорить не стал, хотя у этой дуры разве что красная пена изо рта не шла, когда она вещала, что таким, как Ксюша, не место в комсомоле. Пришлось еще месяц ждать следующего комсомольского собрания. В прошлом году Лена закончила школу, что ж, Ксюша, добро пожаловать на вакантное место школьной юродивой, а, говоря точнее, долбанутой. Хватило одного телевизионного репортажа, чтобы занять эту почетную должность.

Ксюша протяжно вздохнула, вспомнив, что вместе с фартуком уехал в больницу и комсомольский значок. Сплошные убытки, черт возьми.

До сегодняшнего дня пословица «не делай добра – не получишь зла» представлялась ей глупой и мещанской, но вот выяснилось, что это очень даже правда.

Нечего было соваться со своей помощью, и девчонку можно было не хватать, не уносить. Не так уж и далеко, если честно, машины съехали с дороги. Никого бы не задело, только испугались бы чуть-чуть сильнее, и все.

И уж точно без нее догадались бы придавить рану тому мужику, и «Скорую» вызвали бы. Правильно мама говорит: «Большая ошибка думать, что ты можешь обойтись без людей, но еще большая – считать, что люди не могут обойтись без тебя».

Надо быть скромнее, и тогда тебя на весь город не выставят дурой.


Ноябрь

Татьяна пришла в платье цвета красного вина, которое очень ей шло, и с новой прической, от которой еще чуть пахло парикмахерской. Мужики в палате оживились и приосанились, как только она появилась на пороге, и Федор улыбнулся:

– Прекрасно выглядишь.

– Спасибо, но это не для тебя.

– Ясно.

– Для сотрудниц. Хоть чуть-чуть омрачить их радость по поводу моего впадения в ничтожество.

– Таня, не могу ничего тебе обещать, но одно знаю совершенно точно – уволить тебя не могут. Трудовой кодекс в нашей стране – это святое, так сказать, последний оплот справедливости. Воскобойникова боятся сильно, но все-таки меньше, чем нарушить Трудовой кодекс, это я тебе как специалист говорю. Ломать на увольнение по собственному, возможно, будут, но если ты выдержишь, то сделать с тобой ничего у вас там не смогут.

Татьяна засмеялась:

– Господи, да кого волнует, доцент я или не доцент? Была жена прокурора, а стала жена зэка, вот где счастье!

– Меня еще не посадили вообще-то, – нахмурился Федор.

– Извини, – смягчилась Татьяна и сменила тему. – Я тебе зразы принесла, поешь, пока теплые?

Федор с радостью пристроился возле тумбочки. Два дня назад ему отменили антибиотики, и сразу вернулся аппетит.

Он быстро заработал вилкой и не заметил, как сожрал все.

– Лучший комплимент повару, – сказала жена, убирая маленькую алюминиевую кастрюльку, в которой носила в больницу обеды.

Федор давно не ел так много за один раз, поэтому устал и лег поверх одеяла.

– Просто божественно, – сказал он, – официально заявляю, что в котлетах ты достигла совершенства, Татьяна.

– Спасибо.

– Слушай, – спросил вдруг Федор, – а почему ты не пошла учиться на повара?

Татьяна, кажется, собиралась уходить, но присела на краешек кровати.

– Правда, Тань, у тебя же реальный талант, – искренне проговорил Федор.

– Да я хотела, – жена улыбнулась краешком рта, – собиралась даже в училище после восьмого класса, но родители не пустили.

– А, ясно… – кивнул Федор, вспомнив своих тестя и тещу.

А Татьяна вдруг разоткровенничалась:

– У нас в роду, сказала мама, прислуги не было и не будет. Я расстроилась, конечно, но делать нечего. Доучилась в школе, потом думала в институт легкой промышленности поступить, только куда там… Во-первых, буду та же самая кухарка, только с дипломом, а, во-вторых, девочка из хорошей семьи должна получить университетское образование, а не абы что.

– А почему поступила именно на исторический?

Татьяна пожала плечами:

– Точные науки отпали сразу, естественные – в полуфинале, география и геология не подошли, потому что там экспедиции, то есть пьянство и разврат, для филфака у папы была слишком скромная должность, вот и осталось – исторический… А мне было все равно. Я тогда мечтала, что выйду замуж, рожу много детей, буду готовить для своей большой семьи – так какая разница, где учиться. Но вот не сбылось…

Федор вздохнул и промолчал, подумав о дочери.

– Но все-таки кормила я вас с Леной хорошо, – жена фальшиво рассмеялась.

– Бесподобно, – без всякой иронии произнес Федор. – На уровне мировых стандартов, а иногда и повыше.

– Спасибо за комплимент, – жена начала быстро выкладывать из сумки пакет с домашним печеньем, рулон туалетной бумаги, чистое белье, прочие мелочи и размещать все это в тумбочке у кровати Федора, – яблоки и кефир я отнесу в холодильник, вот, смотри, синий пакет, подписанный.

– Я тоже в юности мечтал совсем о другом, – вдруг признался Федор, – хотел быть летчиком, совершать подвиги… Даже, наверное, какое-то время был хорошим человеком… А потом оно как-то разменялось на всякую ерунду. Гонялся я всю жизнь за мишурой, а настоящее бросил, ну а теперь что ж… Не вернешься.

– Да, не вернешься.

– А сейчас уже и не понять, когда свернул… Я иногда думаю, что должен был сдохнуть давным-давно – сразу, как война началась. Подумаешь, какой-то дом малютки, да пропади они пропадом, эти дети, своим родителям не нужны, так посторонним людям тем более. Однако нас вывезли в эвакуацию, а после войны обратно вернули.

– Ты помнишь? – удивилась Татьяна.

– Нет, конечно, – отрицательно покачал головой Федор. – Воспитатели рассказывали. Так, какие-то картинки деревенской жизни иногда всплывают – я думаю, что оттуда. Главное, я реально хотел трудиться на благо своей родины, которая меня уберегла, искренний был порыв, без шуток. А теперь сам не пойму, куда все подевалось.

– Повзрослел просто.

– Нет, Таня, – вздохнул Федор, – тут другое. Когда человек в сорок лет брызжет во все стороны комсомольским задором, это выглядит по-идиотски, не спорю. Но есть же люди, которые работают не только ради денег и карьеры.

Татьяна усмехнулась:

– В нашей стране на таких условиях вынуждено трудиться подавляющее большинство.

– Не в этом смысле.

– В таком случае, может быть, для тебя еще не все потеряно. Еще выйдешь из сумерек своего мелкобуржуазного сознания. А со мной все уже кончено.

– Таня… – Федор попытался взять жену за руку, но Татьяна руку отдернула, резко вскочила.

– Не хочу об этом говорить, – отрезала она.

И через минуту покинула палату, наскоро простившись.


Сентябрь

Столкнувшись в холодном низком вестибюле, мы с Алиной Петровной вместе выходим в теплый сентябрьский вечер. Сильный дождь, ливший весь день, прекратился перед самым концом работы, будто по расписанию, оставив в воздухе мелкую водяную пыль, отчего все вокруг кажется немного зыбким, а желтый свет автомобильных фар дробится в маленькие радуги. На пустыре за железной дорогой стелется белесый туман, и одинокие деревья кажутся призрачными существами. После череды солнечных дней приятно посмотреть на слегка потусторонний пейзаж и подышать мокрым и теплым, как парное молоко, воздухом, но тут раздается короткий автомобильный гудок.

Я вздрагиваю, а Алина Петровна грациозно бежит к красным «Жигулям», сверкающим, как пасхальное яичко.

Прежде чем открыть дверцу, она оборачивается ко мне и одаривает милостивой улыбкой:

– До завтра, Инночка! Хорошего вечера!

Всегда интересно, кем она себя воображает в такие минуты, императрицей Екатериной Второй или, скромненько, белой госпожой, мем-сахиб на индийской плантации? Или издевается простенько, без затей?

Какая разница… Не хочется, а все равно смотрю на нас глазами водителя «Жигулей». Вот мы рядом на крыльце, красивая женщина с тонкими щиколотками и тяжелая обрюзгшая баба. У нее порода, элегантность, а у меня стрижка, короткая шея и куртка цвета трупных пятен, уж я-то знаю, о чем говорю.

Дождавшись, пока счастливые отъедут подальше, бреду к остановке автобуса. Автобуса долго нет, так что мы всей толпой еле влезаем, когда он подходит, и, зажатая на площадке между такими же тетехами, как сама, я передаю за проезд. Можно бы и сэкономить пятачок, народу столько, что билетик просто не успеет до меня дойти, а, с другой стороны, ни один контролер сюда не втиснется.

Между тем Алина Петровна с комфортом едет в компании любимого мужа. Интересно, они обсуждают прошедший день или молча слушают музыку? Они любят классику, я знаю это очень хорошо. В особенности дражайший супруг неравнодушен.

Последняя остановка перед метро, здесь всегда садится много народу, всем хочется домой, так что люди штурмуют площадки, а водитель призывает граждан пройти в салон, хотя они там максимально утрамбованы и без его советов.

Наконец, двери захлопываются, прищемив кому-то клок пальто, мы едем, не шевелясь, как брикет замороженной рыбы. В такие минуты я почти уверена, что завтра напишу заявление об уходе и найду работу поближе к дому.

Вот наконец и метро. Перехожу дорогу, и вдруг меня едва не сбивает красивая новая машинка. За рулем молодая женщина, и, кажется, она не знает, что должна пропустить человека, идущего по пешеходному переходу на зеленый свет, потому что успеваю поймать ее взгляд, злобный и презрительный. «Какая-то падаль будет мне мешать!» – читаю я в ее глазах и запоминаю номер, вдруг есть какая-то служба доносов при автоинспекции, куда граждане сообщают о нарушениях правил такими вот распоясавшимися дамочками?

Задаюсь этим вопросом, чтобы скоротать время в дороге, воображаю вытянувшуюся рожу автомобилистки, когда ее по моему навету поймают доблестные сотрудники ГАИ, но знаю, что никуда звонить не буду, я еще не готова опуститься до уровня безумной старой склочницы, хотя недалеко осталось.

Наконец я дома. Снимаю удобные и практичные мокасины, удачно отхваченные весной в Кировском универмаге, настоящий подарок судьбы, и думаю, что скоро похолодает и придется влезать в осенние сапоги, которым уже три года, да и в молодости своей они тоже не блистали. Голенища узковатые, а я не худею, и вообще похожа в них на деревенскую почтальоншу, а не на врача.

В тысячный раз обещаю себе в выходные не валяться на диване с книжкой, а, как все порядочные люди, гонять по магазинам в поисках дефицита. Вдруг выбросят сапоги или еще что-нибудь?

Первым делом включаю телевизор, чтобы хоть немного разбавить затхлую тишину. Не вслушиваясь в голос диктора, переодеваюсь в халат и иду на кухню.

По-хорошему, надо выпить стакан кефира и до утра забыть о еде, но сегодня был грустный день и я заслужила маленькую поблажку. Пока закипает чайник, делаю себе два бутерброда с маслом и колбасой, достаю из хлебницы ароматную пушистую слойку, понимая, что это слишком калорийно, убираю обратно, но тут же снова достаю, разрезаю пополам и смазываю маслом.

Сегодня еще позволю себе, а завтра точно начну худеть. Такое обещание я себе даю, но знаю, что завтра будет точно такой же грустный день, и как сегодня, и как вчера, и как послезавтра. То завтра, в котором я сяду на диету и начну делать зарядку, не наступит никогда. Его не существует. И в выходные я никуда не пойду, а проваляюсь весь день на диване перед телевизором, потому что какой смысл дергаться, если выхода нет? А кто считает, что безвыходных положений не существует, тот просто не был некрасивой одинокой тридцатидвухлетней женщиной без влиятельных родственников.

Телевизор бубнит, я читаю за едой, чего, как известно, приличные люди себе не позволяют.

Слойка очень вкусная, мягкая, хоть и вчерашняя, а читаю я журнал «Юность», хотя эта пора моей жизни давно миновала. По-хорошему надо взяться за монографию, которую я купила на прошлой неделе, но, с другой стороны, зачем? Повышение мне не светит, а свою работу я и так знаю прекрасно. Тем более там половину текста составляют разные юридические тонкости, которые мне вряд ли понадобятся.

Я себе противна, и бывают минуты, когда мне кажется, что я по-прежнему стройная энергичная девчонка, каким-то колдовством очутившаяся в теле квашни, а иногда, наоборот, думаю, что этой девчонки никогда и не существовало. Точно знаю только, что апатия – это единственная преграда между мной и самоубийством.


Ноябрь

Федора выписали в четверг, и жена забрала его на такси. Сидя на заднем сиденье, он с интересом смотрел на быстро сменяющуюся за окном машины череду домов с карнизами, присыпанными, точно солью, первым снегом, на голые ветки чахлой городской растительности.

Нева, которую они переехали по мосту Лейтенанта Шмидта, уже потускнела. Город готовился к зиме, а Федору Макарову после двух месяцев в больнице все увиденное казалось новым.

Видимо, он еще не совсем поправился, потому что, поднявшись по лестнице, страшно устал и захотел лечь.

Татьяна отвела его в спальню, где оборудовала поистине царское ложе: кровать застелена новым бельем, подушки со всего дома сконцентрированы на ней, а на тумбочке вазочка с конфетами, бутылка минералки и стакан. На Татьяниной половине кровати лежали книги и журналы, чтобы Федору не было скучно.

– Ничего себе, – воскликнул Федор, ложась, – после больнички это просто заграничный отель, элементы сладкой жизни. Спасибо, Таня.

– Не за что. Лежи, поправляйся.

Впервые за два месяца очутившись на мягкой постели, а не на панцирной сетке с комковатым и тощим ватным матрасом, Федор почти мгновенно уснул, а жена уехала на работу.


Он проснулся ближе к вечеру, потянулся и вздохнул, сообразив, что наслаждается комфортом и одиночеством последние денечки. После суда его ждет в лучшем случае шконочка, а в худшем и реалистичном – небытие, адский котел или райское облако, ведь до сих пор доподлинно неизвестно, что происходит с душой человека после смерти.

Федор повалялся, потом вернувшаяся со службы жена покормила его ужином. Немного волнуясь, он взял с полки первый том «Войны и мира», понимая, что это его последний шанс ознакомиться с великим произведением, открыл и неожиданно для себя увлекся. Очнулся только в одиннадцатом часу и удивился, почему Татьяны нет. Она обычно в это время уже ложилась.

Выглянув в коридор, он увидел за матовым стеклом двери в кабинет тусклый огонек настольной лампы.

– Можно? – слегка приоткрыв дверь, Федор увидел, что Татьяна лежит в постели на разобранном диване. – А ты что здесь?

Жена фыркнула:

– Объяснить?

– Не обязательно. Хочешь, давай я тут лягу?

– Иди уже спи.

Он присел на краешек дивана. Татьяна надела на ночь его старую футболку и то ли от этого, то ли от мягкого света настольной лампы казалась совсем молоденькой. Федор улыбнулся:

– Серьезно, Тань, пойдем в кровать? Все-таки мне не пятнадцать лет уже, чтобы ночевать в обнимку с книжками.

Она отрицательно покачала головой.

– Я просто не усну в роскоши, когда ты тут ютишься на диване. Давай хоть местами поменяемся.

– Я тут ночую с того дня, как ты попал в аварию, так что привыкла, не волнуйся.

– Почему?

Татьяна промолчала.

– Правда, Тань.

– Слушай, Федя, я понимаю, что тебе сейчас трудно, и не хочу, как выразилась бы Ленка, доставать тебя, но и ты меня тоже пойми. Мне физически тяжело ложиться в нашу супружескую постель после того, как ты был с другой женщиной. И ты ведь не просто гулял на стороне.

– Нет, не просто.

– Ты ушел от меня, Федя, и я знаю, что, если бы твоя любимая не погибла, ты бы ни за что не вернулся, правда?

Федор кивнул.

– И вспоминал бы обо мне с одним только чувством – с облегчением, что ты от меня избавился навсегда. Не спорь. Так что, Федя, прости, но женщины остро воспринимают такие вещи.

– Я был уверен, что тебе абсолютно все равно, чем я занимаюсь, – произнес Федор.

– И ты не ошибся, – подтвердила его слова Татьяна. – Почти.

– Так что ж ты не хочешь разводиться?

Татьяна хмыкнула:

– Успокойся, Федя, разведемся, как только все закончится. Освободишься из тюрьмы, и тут же пойдем в загс, никуда не сворачивая. В ту же секунду, клянусь тебе.

– Таня…

– Успокойся, женишься еще на хорошей женщине, и родит она тебе. Все образуется.

– А ты?

– А для меня, в сущности, что изменится? Разве что придется готовить тупыми ножами – и все.

– Кстати, пойду поточу, – оживился Федор, плечи которого во время этого тяжелого разговора опускались ниже и ниже.

– Давай.

Он вышел в кухню и достал тяжелый серый брусок. За много лет использования в нем образовалась глубокая ложбинка, и Федор долго на нее смотрел, будто это имело какой-нибудь смысл, потом очнулся, достал из буфета ножи и взялся за дело. После двух месяцев неподвижности даже такая легкая работа была приятна. Он быстро водил лезвием по точильному камню, насвистывая, чтобы заглушить противный скрежещущий звук, и пытался вспомнить, откуда взялся этот брусок: он ли его купил, или Татьяна принесла в приданое, или он просто перекочевал к ним от ее родителей. Так или иначе, за двадцать лет он его почти полностью сточил, еще немного – и разломится на две части. Надо по краям работать, что ли…

Закончив, Федор снова постучал к жене:

– Таня, ножи острые, так что смотри, будешь готовить, не порежься.

– Спасибо, – донеслось до него.

– И насчет развода… Если не завтра, то никогда.


Ноябрь

В тесной кухоньке хрущевки четыре человека с трудом умещаются за столом, но семейный ужин – это святое. Анатолий с удовольствием принял из рук жены тарелку с жареной картошкой и двумя круглыми котлетами и хищно взглянул в центр стола, тесно заставленного мисочками с закусками. Доска с хлебом уже не помещалась, мостилась на подоконнике. Тесно, тесно, но в комнатах тоже не поешь, там мебель и ковры.

Ну да ничего, скоро все изменится, подойдет очередь на квартиру, и в этот раз без обмана, никто не перебежит, не уведет из-под носа вожделенную жилплощадь. Анатолий вздохнул и подцепил соленый огурчик.

Дочка сосредоточенно трясла над своей тарелкой высокую и узкую бутылку кетчупа, и Анатолию стало интересно, что у нее получится, ведь бутылка была почти пустая.

– Главное, резко остановить, – улыбнулась жена, – остальное доделает инерция.

– Так? – дочка энергично махнула рукой, и на тарелку шлепнулась кирпично-красная субстанция.

– Великолепно.

Засмеявшись, жена села на свое место, от тесноты располагавшееся немножко на углу. Очень давно, когда они даже не встречались, а Анатолий просто был влюблен, Лиза свято верила в ужасную примету, что сидеть на углу – семь лет без взаимности, а теперь ничего не поделаешь. Он сам слишком крупный мужчина, у дочки вся жизнь впереди, ей важнее, а мама – это мама.

– Как огурчики?

– Умереть не встать!

Для убедительности Анатолий показал большой палец.

– А что ты картошку не ешь, Лиза? – вдруг спросила мама.

– Спасибо, Анна Сергеевна, не хочется.

– Все фигуру бережешь?

– Просто не хочется.

– И Олечке воробьиную порцию положила.

– Мне кажется, вполне достаточную.

Мама встала и, с трудом поворачиваясь в тесном пространстве между столом и плитой, добавила Оле еще картошки.

– Вот так, солнышко, кушай, бабушка лучше знает.

– Анна Сергеевна, пусть Оля сама решит.

– Ты бы лучше последила, что ребенок у тебя напихивается кетчупом. Вот что вредно!

– Оля, слышала?

Дочь насупленно молчала, и Лиза погладила ее по голове.

– А то химию всякую едят, а картошка им не годится! – сварливо проговорила мама.

– Но ведь это действительно тяжелая пища, – попыталась возразить Лиза.

– Не выдумывай! Мы ели и нормальные выросли, а все эти ваши новомодные диеты – чушь собачья! Да, Олечка? Смотри, какого бабушка папу красивого вырастила и тебя вырастит.

Оля промолчала, а Лиза поморщилась:

– Давайте сменим тему.

– А ты ешь по-человечески!

– Я ем столько, сколько нужно.

– Я бы на твоем месте, Толенька, задумалась, что это у тебя жена все худеет и худеет. Все фигуру бережет и бережет. Других забот, что ли, нет? Мы в наше время беспокоились о семье, а не о фигуре.

– Я справляюсь со своими обязанностями, – процедила Лиза.

– Это тебе так кажется, потому что ты эгоистка.

Лиза пристально взглянула на мужа.

– Мам, ну что ты такое говоришь, – промямлил Анатолий.

Мама ничего не ответила, но поджала губы очень красноречиво.

Чай пили в гробовом молчании.

После ужина жена вышла на лестницу, Анатолий последовал за ней.

Одна из узких железных полосок лестничных перил оказалась отогнута и торчала в пролет, видимо, у кого-то из соседей взыграла удаль молодецкая.

Анатолий с усилием вернул полоску на место и огляделся. Краска на стенах облупилась, оконные стекла в змейках трещин, кашляни возле них посильнее – и осыплются. Почтовые ящики в языках черной копоти, на подоконнике пустая консервная банка, набитая окурками. Уныние и запустение, но скоро они переедут в новый дом. Интересно, какой он будет? Хорошо бы кирпичная девятиэтажка, но это он раскатал губу. Блочный скорее всего дадут, и он не станет отказываться от первых и последних этажей. Что предложат, то и возьмет, потому что в следующий раз шанс неизвестно когда выпадет.

Заметив, как глубоко Лиза затянулась сигаретой, Анатолий покачал головой:

– Уж это точно вреднее, чем картошка.

– А я вообще-то не курю. Только нервы успокаиваю, когда меня твоя мамаша выведет, но поскольку она занимается этим постоянно, то могу и пристраститься. Толя, ну скажи ты ей!

– Что?

– Не знаю. Вот что ты сидел, как в рот воды набрал, вообще за меня не заступился?

– Лизочка, но это все-таки мама…

– А это все-таки я, жена твоя! А то все-таки Оля, твоя дочка! Сколько ты еще будешь позволять маме сосать из нас энергию?

Анатолий пробормотал, что мама хочет им всем только добра.

– Ага, сейчас! Ха-ха два раза! Я зря, конечно, тебя про огурцы спросила, а ты тоже хорош, не сообразил. Надо было сказать, что мои огурцы отстойные, жрать невозможно, не то что у любимой мамули. Умилостивить наше домашнее божество хоть так.

– Ну, конечно, я во всем виноват, кто бы сомневался, – обиженно засопел Анатолий.

– Поговори с ней, Толя, пожалуйста! Мы же все делаем, как она хочет. Отдельную комнату – пожалуйста, после одиннадцати не шуметь – будьте любезны, гостей не водить – извольте. Как королева во дворце, казалось бы, что еще тебе надо? Живи и радуйся, но нет! Для полного счастья необходимо задолбать домочадцев, чтобы всех трясло от ненависти к тебе. Вот тогда день удался!

– Ты преувеличиваешь.

– Да неужели? Толя, поговори или я сама это сделаю.

Анатолий неопределенно кивнул, надеясь, что это сойдет за обещание. Не сошло.

– Трус несчастный! Конечно, тебе что, не твои нервы километрами на кулак наматывают.

– Лиза, но она ж не слушает. Сразу скажет, что мы неблагодарные и ее не любим, и заплачет – и тут уж либо утешать ее, либо повеситься.

Анатолий вздрогнул. Но не нашел, что сказать.

Жена с силой затушила сигарету и резко обернулась к нему:

– Ну, раз вторая сигнальная система не работает, надо перейти на уровень рефлексов, – шепотом прокричала она, – как собаку дрессировать. Здесь можно, а здесь фу, нельзя. Место! Полезет, куда не звали, сразу по рукам! Раз, два, а на третий она уже подумает, но все равно полезет. А на четвертый подумает и не полезет.

– Лиза, ты говоришь о моей матери, – взмолился Анатолий.

– Извини, – Лиза резко замолчала. А потом пристально посмотрела мужу в глаза и сказала: – Слушай, Толя, давай уедем?

– Куда?

– Да куда угодно! Учителя и водители везде нужны. Хоть под Томск вернемся. Точно, – воодушевилась жена, – напиши ребятам, они будут только рады тебе помочь.

– А Оля?

– С нами поедет.

– Лизочка, а как же ее музыка? Учительница говорит, что у Оли настоящий талант, и она станет выдающейся пианисткой, если не забросит.

– Слушай, музыкальная школа есть в любой дыре.

– Но ей нужны педагоги высокого класса. Или ты хочешь, чтобы она нас потом проклинала, что мы лишили ее блестящего будущего?

Лиза фыркнула:

– Я, Толя, хочу пожить нормально, пока мы молодые, а твоя мамаша еще не старая, потому что когда мы будем еще не старые, а она уже дряхлая бабка, кто будет выносить за ней горшки, если не я? Дерьма от нее я еще успею нахлебаться, дай хоть сейчас нормально подышать. Давай уедем, прошу тебя.

Анатолий притянул ее к себе, уткнулся носом в рыжую макушку. Аромат ее волос всегда сводил его с ума, и горький привкус табачного дыма ничего не испортил.

– Все будет хорошо, – прошептал он, – скоро мы получим квартиру.

– Ой, – отмахнулась Лиза.

– Нет, правда. В этот раз точно.

– И в тот раз было точно, и в позатот.

– Правда, Лизочка, совсем чуть-чуть осталось потерпеть.

Когда легли спать, то долго ждали, пока Оля в своем углу начитается и угомонится, и потом еще долго притворялись, что спят, чутко прислушиваясь к шорохам в квартире, как хищники в ночном лесу.

– Вроде тихо, – шепнул Анатолий, осторожно обнимая жену так, чтобы не скрипел диван.

Лиза еле слышно засмеялась и прижалась к нему, теплая, родная.

– Тише, тише…

Только он просунул руку под ночную рубашку жены и погладил теплое бедро, как в соседней комнате послышалась возня, через секунду отворилась дверь, и по полу расстелился длинный прямоугольник мягкого света. Анатолий еле успел откинуться на подушку.

– Чаю нужно попить, а то никак не уснуть, – сказала мама и проследовала на кухню.

– Здрасте, потрахались, – фыркнула жена и, отвернувшись, натянула одеяло на голову.

Анатолий лежал, слушал шум воды, потом хлопок включившейся газовой конфорки, звон посуды и прочие привычные звуки.

Вздохнул. Ему завтра во вторую смену, он может подождать, пока мама уснет, а Лизе на работу к восьми. Придется отложить на завтра, ибо выспаться важнее, только завтра маме снова чего-нибудь захочется среди ночи… Естественно, это не может быть не чем иным, как совпадением, но по странной случайности, как только он хотел заняться любовью с женой, мама тут же начинала колобродить. Почему так? Они с Лизой наловчились до такой степени, что их бесшумности позавидовали бы подводники и японские ниндзя, а мама все равно просыпалась.

Пару лет назад они заикнулись, что хорошо бы им переехать в маленькую комнату, а маме с Олей поселиться в большой, но проходной. От этого робкого намека сдетонировал такой мощный скандал, что Анатолий до сих пор вздрагивал при одном воспоминании. «А дальше что? – орала мама. – В дом престарелых меня сплавите или сразу на улицу?» И долго еще потом мама не отказывала себе в удовольствии при случае заметить, что она пустила в дом змею беспорточную, лису хитровыделанную, словом, не девушку, а какой-то ужасающий фольклорный персонаж.

Анатолий прижался к жене, она сердито дернула плечиком. Имеет право обижаться, с другой стороны… Ему легко вскрикивать: «Это же моя мать!», зная, что такое восклицание нечем парировать приличному человеку. Ну да, это его мама, она жизнь положила, чтобы его вырастить, души в нем не чаяла, всем пожертвовала ради него, и он должен быть ей благодарен, но Лиза-то ничем ей не обязана. Тут можно возразить, что именно мать мужа создала человека, с которым жене теперь так хорошо живется, поэтому надо ей поклониться в ножки. Наверное, справедливо, но конструкция умозрительная, ее можно понять, но трудно прочувствовать. Мораль моралью, а уживаться приходится двум посторонним женщинам, вот и все. Лиза еще хорошо держится, не хамит матери в глаза, только ему выплескивает обиду, а мама… Мама это мама.

Странное дело, она постоянно говорит, как любит сына, обожает внучку, и хоть жену он взял явно неудачную, свиристелку и неумеху, но она мирится с его выбором и изо всех сил поддерживает в семье лад и мир. И вроде бы так и есть, но почему-то в доме всегда царит какое-то напряжение, как будто гудит трансформатор. Со временем привыкаешь к его гулу, перестаешь обращать внимание, но все равно испытываешь огромное облегчение, когда его отключают.

Иногда мама уезжала к сестре погостить, и сразу будто открывалась форточка в затхлом помещении, дышать становилось радостно и свободно, Оля приводила домой подружек, а Лиза варила пельмени и суп из рыбных консервов, а Анатолий вспоминал о своем давнем хобби – выжигании по дереву, покупал в хозяйственном хлебную доску, доставал с антресолей верный приборчик «Узор-1» и приступал к работе, а жена и дочка с удовольствием нюхали сладковатый дымок тлеющего дерева и вспоминали, что так же пах костер, когда они в прошлом году ходили в настоящий поход с палаткой и варили в котелке кашу, вкуснее которой ничего не бывает. А потом мама возвращалась и говорила, как страшно по ним по всем соскучилась, и Анатолий на минуту верил, что и дальше жизнь пойдет уютно и хорошо, но тут же за чаем мама заводила заезженную пластинку о том, что сестре несказанно повезло, у нее-то невестка чудная девочка, уважает свекровь, большая редкость по нынешним временам, и вроде бы ни одного обидного слова, но будто химический состав воздуха менялся. Снова появлялись в доме обстоятельные солидные обеды, салат, суп, второе и десерт, воцарялись порядок и тишина, потому что не куролесили больше в доме Олины подружки, а «Узор-1» отправлялся обратно в ссылку на антресоли вместе с недоделанной доской.

И ведь кому пожаловаться – засмеют, мол, с жиру бесишься. Четыре человека в двух комнатах, пусть и смежных, считай, роскошь по нынешним временам. Мать здоровая, не лежачая после инсульта, дочь – отличница, жена – золото. Чего тебе еще надо? Зачем бога гневишь? Радуйся, дурак, тому, что есть, а то хуже будет!

Ах, тебе кажется, будто воздух пропитан какой-то непонятной отравой? Будто посреди дома установлена заряженная мина, и вы все ходите бочком, лишь бы ее не задеть? А ты вообще кто, мужик или истеричка? Все так живут, а ты что, сахарный?

Сахарный он или нет – вопрос спорный, а хочется, чтобы жена и дочка жили в радости, и самому приходить в уютный теплый дом, а не на минное поле. И второго ребенка хочется, чтобы сын родился, если, конечно, повезет, но и дочка тоже ничего. А может, сразу следом и третьего малыша стругануть, пока он еще сравнительно молод и силен.

Анатолий вздохнул. Когда вернулись в Ленинград, перед ним открывались широкие перспективы, но он специально пошел водителем на автопредприятие, чтобы получить квартиру. Мама с большим скрипом и скандалом согласилась прописать жену и дочь, плюс тут еще числилась сестра, жившая у мужа. Пять человек на сорок четыре метра – вполне весомый аргумент, чтобы встать на очередь и получить жилье без лишних проволочек. Он передовик производства, ударник коммунистического труда, победитель соцсоревнований, имеет государственные награды, в конце концов, не пьет, господи, да кому давать квартиру, как не ему? Анатолий думал, что получит квартиру года через три, и тогда можно будет слегка расслабиться, пойти доучиться в институт, а там выбиться в хоть небольшие начальнички. Прекрасный план у него был, только время шло, а очередь не двигалась. Иногда казалось, что вот-вот, уже начинала кружиться перед носом бумажка с ордером, только руку протяни и возьми, но находился кто-то попроворнее, и на долю Анатолия снова оставались неопределенность и ожидание.

…Мама наконец напилась чаю и проследовала в свою комнату. Подождав немного, Анатолий прислушался к дыханию Лизы. Нет, спит по-настоящему, и будить – свинство.

Он осторожно выбрался из-под одеяла, прокрался в кухню и тоже заварил себе чайку, не зажигая света. В темноте было не видно всякого хлама вроде старых банок, от которого мама категорически запрещала избавляться. Не вы покупали – не вам выбрасывать. Логично, конечно, только квартира, к сожалению, не резиновая.

Тут он вспомнил, что получит ордер совсем скоро, и повеселел. Буквально пару месяцев осталось помучиться, и все. И заживут, как сами хотят. Конечно, для этого придется ему совершить не совсем хороший поступок, отяготить совесть, но, с другой стороны, разве те, кто выхватывал у него квартиру из-под носа, поступали хорошо? Но они как-то договорились со своей совестью, поселившись на его законных метрах, значит, и у него тоже получится.

Мужчина прежде всего должен думать о своей семье, вот и все. Он просто не имеет права отнимать у них годы счастливой и спокойной жизни ради постороннего мужика, совесть которого уж точно не белее горного снега, если учесть, кто он такой.


Сентябрь

Алина Петровна вызывает меня к себе. Могла бы позвонить по местному телефону, но ей нравится раздавать указания лично. Приходится идти, хоть я ненавижу бывать в ее кабинете, который мог бы быть моим, но стал настолько ее, что и выглядит, как она сама, по-деловому и одновременно изящно. В громоздкой юбилейной вазе стоит букет роз, совсем свежий. Интересно, муж или коллеги? И по какому поводу?

Завидев меня на пороге, Алина Петровна ослепительно улыбается и встает мне навстречу.

– Инночка, дорогая, проходите, угощайтесь.

Она протягивает мне коробочку конфет, не иначе, белая госпожа знакомит дикарей с достижениями цивилизации.

Коробка действительно мудреная, в форме сердца, каждая конфетка завернута в яркую фольгу. В магазине такое не продается.

Я отказываюсь, но Алина Петровна настойчива. «Берите-берите!»

И все-таки нет. Я предлагаю перейти к делу.

– Ах, Инночка, проблемка пустяковая, – смеется начальница и тщательно закрывает дверь, – нужно всего лишь слегка поправить ваше заключение по той аварии.

Я делаю виноватое лицо, вспоминая, где могла напортачить. Вроде бы все по шаблону написала, данные перепроверила… Работа у меня скучная и однообразная, но я стараюсь, потому что это единственное, чем я могу еще чуть-чуть гордиться.

– Совсем капельку, – журчит Алина Петровна, – надо просто написать, что в крови пострадавшего не содержится следов алкоголя.

– Простите? – Я не так уж сильно удивлена этим предложением, но изображаю сильнейший шок, как викторианская старая дева, случайно увидевшая обнаженного мужчину.

– Ах, Инночка, не надо так остро реагировать, – начальница дарит мне одну из самых ослепительных своих улыбок, – просто вместо двоечки поставьте нолик, и все. Нужно, чтобы бедняга оказался трезв.

– Но анализ показывает, что он был пьян, как сапожник.

– Тише-тише, Инночка, успокойтесь и поймите, что это необходимо сделать.

– Вы предлагаете мне сознательно сфальсифицировать результат экспертизы? – теперь я изображаю праведное негодование и, в общем, не так уж сильно наигрываю.

– Ах, Инночка, здесь задействованы серьезные, можно сказать, политические интересы. Вам трудно это понять, вы исполнитель, а я руководитель и вижу всю картину в комплексе.

– Зато я вижу два промилле алкоголя, и долг запрещает мне сделать вид, будто я их не вижу.

Алина Петровна хмурится:

– Не получается у нас разговора, Инна Александровна.

– Не получается.

– Вы ведете себя, как ребенок. Ну хорошо, если вы не видите дальше своего носа, я скажу, что поддержка на таком уровне откроет большие возможности перед всем нашим отделением.

Я пожимаю плечами.

– Да, это и новое современное оборудование, и научная работа, в конце концов, новое здание. Все это у нас появится, если вы поправите в заключении одну-единственную цифру.

Знаю, что не стоит, но не могу удержаться:

– А зачем нам новое современное оборудование, если мы будем в заключениях писать не то, что есть, а то, что надо? Пишущими машинками обойдемся.

Начальница морщится и поправляет свою безукоризненную прическу.

– Ах, как все-таки с вами трудно, Инна Александровна! Видимо, придется вам напомнить, что вы – моя подчиненная и обязаны выполнять мои распоряжения.

Господи, как же хочется запустить руку в безупречную прическу и приложить эту самодовольную рожу об стол… Раз пятнадцать, пока нос не встретится с затылком. Сил у меня хватит. Видение настолько сладостное, что я на несколько секунд выпадаю из действительности, смакуя его.

– Что вы молчите? Согласны?

– Что? – вздрагиваю я. – Ах, да. Да-да, Алина Петровна. Все сделаю, только пишите приказ.

– В смысле?

– Вы же начальник, вот и пишите: я такая-то такая-то, приказываю такой-то и такой-то сфальсифицировать результаты экспертизы по делу такому-то. Срок исполнения – сегодня. Контроль за исполнением приказа оставляю за собой. Впрочем, вы, руководитель, лучше меня должны знать, как это делается. Обещаю, что, как только получу приказ, немедленно его исполню, буквально в ту же самую секунду.

– Вы издеваетесь надо мной?

Улыбаюсь как можно простодушнее и развожу руками:

– Что вы, Алина Петровна… Как можно?

– Вы обязаны делать то, что я говорю, – чеканит начальница, – а поучать меня вы никакого права не имеете.

Она думает, что это звучит внушительно и грозно, поэтому я опускаю глаза.

Алина Петровна подходит ко мне ближе и шипит в самое ухо:

– Предупреждаю, или вы сделаете, что я говорю, или очень сильно пожалеете.

Я молча выхожу из кабинета. Навык сожаления о своих поступках и упущенных возможностях развит у меня очень сильно, поэтому я не боюсь ее угроз. Подумаешь, в общей куче я эту свою ошибку даже не замечу.

Весь день размышляю, не лучше ли сделать, как говорит Алина Петровна? В конце концов, если бы меня попросил о таком прежний начальник, то… Задумываюсь, согласилась бы я или нет, и успокаиваюсь только, когда понимаю, что Олег Иванович ни при каких обстоятельствах не предложил бы мне подобного. Если бы уж совсем край, то сам бы взял грех на душу.

С другой стороны, кому хуже от того, что пострадавшего признают трезвым? Вот если бы наоборот, трезвому нарисовать среднюю степень опьянения, тут да, а так-то…

Благое дело сделаю, принесу успокоение родным и, как утверждает Алина Петровна, пользу нашей лаборатории. Ответственная руководительница и заботница о подчиненных хочет чужими руками жар загребать, потому что если все откроется, то в тюрьму сяду я, а она ничего не знала.

Нет, не буду ничего исправлять. Профессиональная честь – единственное, что у меня осталось в этой жизни, если я и ее пущу на ветер, как все остальное, то можно сразу в петлю.

По дороге домой притормаживаю возле кондитерского отдела. Нечего мне там делать, но надо же как-то вознаградить себя за пережитое волнение, поэтому захожу внутрь и покупаю небольшой квадратный тортик с розочками. В программе телевизора сегодня вечером заявлен хороший фильм, буду смотреть его под чай с тортом, и хоть полтора часа отдохну от глухой ненависти, бесплодных сожалений и смутных тревог.

Дома переодеваюсь в любимый фланелевый халат, ставлю чайник и, пока он закипает, пробегаю глазами по книжным полкам. Фильм начнется только через час, а пока единственное спасение от беспросветности бытия – это книга.

Смотрю на корешки, но ничего не вдохновляет. Вздыхаю. Нет мужа – значит некому собрать двадцать килограммов макулатуры, чтобы получить талон на хорошую книгу, и подруг нет, обмениваться не с кем. Тоска…

Вдруг раздается резкий звук. Черт, ко мне так редко ходят гости, что я не сразу соображаю, что это дверной звонок. Я заглядываю в глазок, и сердце екает. На площадке нетерпеливо переминается с ноги на ногу Мануйлов, дражайший супруг Алины Петровны. Когда-то я мечтала об этом, но сегодня слишком хорошо понимаю, зачем он здесь, поэтому отбрасываю мысль переодеться и открываю прямо так, в халате.

Войдя, он озирается и тяжело вздыхает. Красивое лицо мудро, печально и доброжелательно. Я выдавливаю из себя ностальгическую улыбку, хотя знаю, что единственное, что он сейчас испытывает, это сожаление, что проблему нельзя обсудить по телефону.

– Ничего не изменилось, – произносит он, садясь на старый венский стул.

Я остаюсь стоять. Делиться с ним своим тортиком не собираюсь.

Выдержав эффектную паузу, гость насупливает брови, отчего становится особенно похож на артиста Тимоти Далтона из многосерийного фильма «Джен Эйр», который недавно показывали по телевизору.

– Что это за выходки ты себе позволяешь? – сурово спрашивает он.

Пожимаю плечами.

– Алина – твоя начальница, нравится тебе это или нет, и ты обязана делать то, что она говорит.

– Извини, но в данном случае это не работает. Она может поручить мне провести экспертизу, при соблюдении определенных правил может приказать мне сделать это сверхурочно, может по производственной необходимости перевести меня на другую работу, словом, довольно много всякого Трудовой кодекс позволяет ей со мной сделать, но влиять на результат экспертизы она не может никак, уж прости. Тут я должна довериться биосредам и реактивам.

Мануйлов закидывает ногу на ногу, глядит на меня исподлобья и бурчит, что не надо притворяться дурой и объяснять ему прописные истины.

Я пожимаю плечами и не понимаю, больно мне или нет. Вроде что-то ноет, как старые шрамы на непогоду, но не тянет даже на тень былых страданий.

– Ты где вообще живешь? В хрустальном замке?

– Как сам видишь, нет.

– Так какого черта выделываешься, как вошь на гребешке? Можно подумать, ты ни разу не мухлевала с результатами!

– Ни разу.

– Да ладно! – Он смеется, раздельно выговаривая каждое «ха», будто выбивает азбуку Морзе, – никогда в это не поверю.

– Дело твое.

– Ты вообще понимаешь, какие это люди и что они с нами сделают, если мы не пойдем им навстречу?

Я смеюсь:

– Да? И как, интересно, они собираются сделать мою жизнь еще хуже, чем сейчас? Лично мне такой способ неведом.

– Будешь дальше выделываться, так немедленно узнаешь.

– Слушай, дорогой, – говорю я, – ты так хорошо по мне проехался, что уверяю тебя – даже если меня расстреляют, будет только лучше.

Мануйлов морщится:

– Знаешь что, Иннуля, не надо песен! Мы оба знаем, кто из нас виноват.

Пожимаю плечами. Видимо, имеюсь в виду я, что ж, ничего нового. Одинокие люди всегда сами во всем виноваты. Мой гость шарит по карманам и, не спросясь, закуривает. Я молча смотрю, как он привычным, машинальным жестом подвигает к себе хрустальную пепельницу. Да, она стоит там же, где и шесть лет назад, я не выкинула ее и не разбила, хотя сама не курю. Он закидывает ногу на ногу, стул под ним тоскливо скрипит. Потяжелел седок, заматерел…

– Сейчас не время сводить старые счеты, – бросает Мануйлов между затяжками, – и от твоего ослиного упрямства пострадаешь, кстати, прежде всего ты.

– Спасибо за заботу, но не волнуйся обо мне. Я привыкла к неприятностям.

– Значит, нет?

– Нет.

Мануйлов с силой тушит сигарету в моей пепельнице и встает. Глаза белеют, лицо искажается. Он гневлив, я помню.

Он подходит близко, как для поцелуя, и смотрит сверху вниз.

– Значит, так! Завтра ты пойдешь на работу и напишешь то, что тебе говорят, – шипит он.

Я смотрю, как в уголках его рта мелко пузырится слюна, и думаю, что нужно обещать все что угодно лишь бы только он ушел, но какой-то черт толкает меня под руку, и я говорю, что фальсифицировать заключение не стану.

– Да что ты о себе возомнила, корова! – орет Мануйлов. – Ты никто и звать тебя никак. Завтра передадим другому эксперту, а тебя пинком под зад.

Я делаю вид, что смеюсь:

– Простите, а у нас разве вернули крепостное право?

– Для таких как ты и не отменяли его, уж не сомневайся. Три опоздания, и полетишь по статье, а мы еще тебя дерьмецом польем так, что никуда в приличное место на работу не возьмут.

Мануйлов успокаивается, снова опускается на стул и закуривает новую сигарету.

– Вывела меня, дура!

– Тебя сюда никто не звал.

Обида легонько колет мелкими иголочками, как бывает, когда восстанавливается кровоток в замерзших руках или ногах, но я знаю, что поддаваться ей нельзя. Не дай бог выйти из равновесия, встретиться лицом к лицу с собой и понять, как чудовищно ты изуродовала своими собственными руками свою собственную единственную и неповторимую жизнь. Если осознать, что с тобой на самом деле происходит, то рухнешь в бездну, на дне которой или самоубийство, или беспросветный алкоголизм, что по большому счету тот же суицид, только растянутый во времени.

Нет, если думать, вспоминать и сердиться, то пропадешь. Только апатия и чай с тортиком, ибо единственное спасение – это анабиоз.

– Господи, какое счастье, что я на тебе не женился, – вздыхает Мануйлов, – а ведь хотел.

– Не ври!

– Хотел, но, слава богу, вовремя понял, что с тобой что-то не так.

– И что же? – спрашиваю, хотя ясно, что не надо.

Мануйлов смеется:

– Да ты в зеркало на себя посмотри! Раскисшая баба! Ну что ты лезешь со свиным рылом, что строишь из себя, я же помню, что ты дерьмо готова была жрать с лопаты ради лишнего рубля, а тут вдруг принципиальность взялась не пойми откуда.

Нет, нельзя его слушать, он специально так говорит, от злости.

Тем временем Мануйлов достает из внутреннего кармана пиджака бумажник и вынимает оттуда розовую купюру:

– Хочешь?

– Убери.

– Ты же за копейку удавишься!

– Ничего подобного.

– Неужели? А что ж магнитофон мне не отдала? Кстати, я через полгода уже купил новый, так что не думай, что ты сильно меня тогда уела.

Точно, магнитофон, серебристый «Шарп», чудо техники, последний на тот момент писк моды, лежит у меня в дальней кухонной тумбочке вместе с тяжелой латунной ступкой, туркой и формочками для печенья. Это утварь для семейных людей, поэтому тумбочка не открывалась уже много лет.

Тогда я думала, что он откладывает деньги на нашу свадьбу, а он купил магнитофон и женился на Алине Петровне.

Я не отдала «Шарп» не потому, что он был куплен на мои средства, хотя, в сущности, дело обстояло именно так, все бытовые расходы лежали на мне, нет, я притырила его из совсем других соображений. Все было сказано, точки над «и» расставлены жестко, но я почему-то надеялась, что он придет за магнитофоном и тогда я найду какие-то волшебные слова и смогу уговорить его остаться.

Это японское техническое чудо, приобретенное у какого-то морячка, было моим последним шансом на счастье.

Не сработало. Так, может, швырнуть его Мануйлову в лицо?

– Ну что, – скалится он, – вижу, разгорелись глазки. Может, мало десятки?

Пожимаю плечами. Главное сейчас – не поддаваться, не думать, что в его словах есть хотя бы доля правды.

– Могу дать и четвертной, я человек не бедный.

Ему весело, я помню, что после вспышек ярости у него всегда приподнятое настроение.

– Посиди, я сделаю тебе кофе, и поговорим, как взрослые люди.

Я выхожу на кухню.

Сквозь тонкую стенку слышу, как Мануйлов расхаживает по комнате, напевая себе под нос. Вот и появился повод открыть забытый шкафчик с утварью для семейных людей. Половицы скрипят у него под ногами, а я, гремя посудой, стараюсь приготовить кофе именно так, как он любил, крепкий, с щепоткой соли и перца, и снять с огня за миллисекунду до закипания.

Интересно, варит ли ему кофе Алина Петровна?

Маленькую чашку костяного фарфора беру из серванта в комнате, заодно прихватываю шаль, потому что от волнения меня всегда знобит.

– Итак, ты готов заплатить за нужный тебе результат? – ставлю кофе на журнальный столик. – По-прежнему без сахара?

Он берет чашку и делает маленький глоток:

– Что ж, неплохо. Хотя бы кофе варить ты еще не разучилась.

– Спасибо, – я кутаюсь в шаль, – давай к делу.

– Так я все сказал. Четвертной билет устроит?

– То есть ты даешь мне двадцать пять рублей, а я рисую нолик вместо двух промилле в экспертизе крови Воскобойникова?

– Ну да, – Мануйлов раздраженно пожимает плечами, – или так, или получаешь крупные неприятности.

– Непростой выбор, – улыбаюсь я.

Мануйлов говорит, что думать тут нечего, и требует, чтобы завтра в одиннадцать часов готовое заключение лежало на столе у Алины Петровны.

Я молча протягиваю руку и забираю у него двадцать пять рублей не столько потому, что люблю деньги, сколько потому, что их любит он.

Оскорбления мои на него не действуют, так хоть по кошельку ударю, и то хлеб.

Раз он так легко расстался с деньгами, значит, рассчитывает получить за эту экспертизу что-то очень важное, ибо я никогда не поверю, что им движет светлое желание укрепить в сознании народа веру в непогрешимость его вождей.

Интересно, что обещали дружному семейству? Повышение по службе или путевку за границу? Или улучшение жилищных условий? Что-то очень серьезное, иначе Мануйлов сюда не приперся бы.

Закрываю дверь за неожиданным визитером, смотрю на часы. Фильм начнется через пять минут, слава богу, я ничего не пропустила. Гад Мануйлов не заставит меня отказаться от моих вечерних планов. Ставлю чайник, несу тортик к своему любимому креслу перед телевизором. Сладкое вкупе с интересным неплохо заглушают гнев и тоску, на себе проверено.

Главное сейчас – не смотреть на себя его глазами. Не думать о том, что я никто и звать меня никак, потому что это правда. Как там в романе «Мастер и Маргарита»? «Теперь его уносил, удушая и обжигая, самый страшный гнев, гнев бессилия». Хочется спросить: ах, Пилат, что ты знаешь о бессилии, если никогда не был простой советской женщиной средних лет?


Сентябрь

Худшие опасения Ксюши сбылись на следующее же утро. Обычно первые красавицы класса Лена с Олей и примкнувшая к ним упакованная Киса даже не смотрели в ее сторону, но сегодня бросились ей навстречу, как только она вошла в класс.

– Здравствуйте, настоящая комсомолка, – воскликнула Лена, восторженно всплеснув руками, – как вы только до нас снизошли?

– Девчонки, да я просто… – пробормотала Ксюша, но ее перебила Киса, согнувшись в поклоне, как это делают мужики в мультфильмах по мотивам русских народных сказок.

– Исполать тебе, героиня!

– Взошла путеводная звезда, – засмеялась Оля, – ой, а где же ваша повязка с красным крестом и полевая сумка?

Ксюша огляделась. Остальные ребята молчали, но видно было, что им весело и они ждут, когда девочки скажут что-нибудь еще смешное.

– А может, вы не санинструктор, а ППЖ?

Все засмеялись. Ксюша не знала, что такое ППЖ, но догадалась, что что-то обидное.

Дернув плечом, она прошла мимо девочек и села за свою парту.

Начался скучный урок обществоведения. Учительница будто сама понимала, какая тоска ее предмет, поэтому не слишком налегала на дисциплину, и два друга с третьей парты, Дима и Паша, всю первую половину урока что-то рисовали, пригибаясь от смеха к парте, а потом пустили по рядам листочек, на котором, когда он достиг соседней парты, Ксюша, присмотревшись, узнала себя. Она была изображена ползущей по полю боя почему-то в сетчатых чулках и с вытянутыми трубочкой красными губами, а из гимнастерки вываливалась такая пышная грудь, какой у Ксюши отродясь не было, и в будущем тоже не приходилось рассчитывать на подобное великолепие.

Еле сдерживая слезы, Ксюша попыталась убедить себя, что картинка не слишком обидная и вообще это ненадолго, скоро появится что-то более интересное, и о ней снова забудут. И вот когда поверить в это почти удалось и забрезжила надежда на спасение, в ту же секунду открылась дверь, и в класс величественно, как авианосец, вплыл директор собственной персоной, а секретарь комсомольской организации и пионервожатый держались у него в кильватере. В руках директор держал букетик красных гвоздик.

Все нехотя и разрозненно встали, грохоча стульями.

– Садитесь, ребята, а ты, Ксюша, подойди сюда, – повелел директор.

Она вышла к доске на ватных ногах.

Директор с чувством пожал ей руку, вручил цветы и произнес небольшую речь о том, как он рад, что вверенная ему школа воспитала такую замечательную и героическую девочку, как гордится Ксюшей и уверен, что ее, смелую, сообразительную и отзывчивую, ждет большое будущее.

Речь была очень хорошая, и Ксюша, ей-богу, прониклась бы, если бы не знала, как ей это «слово отзовется».

– Я благодарен тебе не только как педагог, но и как автолюбитель, – улыбнулся директор почти совершенно по-человечески, – ведь гораздо приятнее ездить, когда знаешь, что есть на свете люди, готовые прийти на помощь в критический момент. Молодец, Ксюшенька! Так держать!

Директор положил руку ей на плечо, и Ксюша чуть не расплакалась от неловкости. Директор был глыба, матерый человечище, что-то такое из области мифологии, титан и гиперборей (Ксюша не сильно знала, кто из них кто), и видеть, что этот исполин сошел с пьедестала и превратился в обычного добродушного дядечку ради такой ничтожной козявки, как она, было страшновато.

Секретарь комсомольской организации и вожатый тоже пожали ей руку, затем делегация удалилась так же величаво и в том же порядке.

Листок с карикатурой на нее возобновил свое неумолимое движение по рядам. Еще две парты, и он попадет в руки Вани Корнеева, и тогда… Плохо тогда.

Учительница, ласково улыбаясь, проводила Ксюшу к ее парте, а цветы поставила в вазу, чтобы не завяли.

Это было Ксюше все равно. Главное, что она сейчас окончательно опозорится в глазах Вани, и это будет конец, потому что Корнеев – ее первая любовь.

Строго говоря, не совсем первая. Впервые она влюбилась еще в седьмом классе в мальчика на три года старше. Сердце екало, когда она его видела, а он даже не подозревал не только о ее чувствах, но и о том, что вообще на свете существует человек по имени Ксюша Кругликова.

Она мечтала, как вдруг в один прекрасный день он наконец ее разглядит и тоже влюбится, как и она в него. Описаны же, черт побери, такие явления в мировой литературе, и фильмов вон сколько на эту тему, за всю жизнь не пересмотришь. Она смогла, а он почему нет? Всем же известно, что красавицы – дуры, эгоистки и вообще ненадежные люди, настоящие мужчины выбирают скромных девушек, мама так прямо не устает повторять этот тезис. А вдруг оно и правда так?

Сердце замирало от сладких видений, но время шло, и ничего не происходило. Мальчик закончил школу, оставив Ксюше свой светлый образ для упоительных фантазий, которые, как она теперь знала, никогда не воплощаются в реальность.

Иногда она встречала его на улице, не совсем случайно, потому что старалась ходить через квартал, где он жил, и душа все так же трепетала в ожидании чуда. А он все так же смотрел сквозь нее. Ксюша читала новеллу Цвейга «Письмо незнакомки» и представляла себя на месте героини, и думала, что могла бы так же самоотверженно служить предмету своей любви, потому что прекраснее этого ничего нет, но прошел еще год, и пришла пора взрослеть, то есть понимать, что жизнь – скучная и тяжелая штука, в которой великая любовь начинается вымученной свадьбой «по залету», а кончается разводом и дележкой имущества.

Мальчик попадался на улице все реже и постепенно выветрился из Ксюшиной головы, и она сначала обрадовалась освобождению из плена страсти, но очень скоро оказалось, что без любви жизнь какая-то неполная. Ксюша огляделась, и лучшим юношей, по которому приятно страдать, показался ей Ваня Корнеев, новичок, в этом году переехавший с семьей из Благовещенска.

Если Ксюша за десять лет не смогла стать в школе сколько-нибудь заметной девчонкой, то Ваня завоевал популярность за десять минут. Очень красивый парень, он чем-то напоминал артиста Столярова, только артист Столяров такой прямо хороший-хороший, что и на человека не очень похож, а в Ване чувствовалась чертовщинка, адская глубина. Уже этого бы хватило, но Ваня еще и прикинут был круто, и кандидат в мастера спорта по большому теннису. О ком мечтать, как не о нем?

Ксюша поежилась, глядя, как листок неумолимо подползает к Ваниной парте. Ребята разглядывают, хихикают, что-то подрисовывают, наверняка унизительное и неприличное.

Хоть бы учительница отобрала, но она, как всегда, делает вид, что ничего не замечает, долдонит свой бред про господство финансовой олигархии, Ксюша понятия не имела, что это такое и вникать не собиралась.

Конечно, надеяться на взаимность глупо. Ваня сразу начал тусоваться с нормальными ребятами, Ксюша для него никто, но с этой ролью она давно смирилась. Но господи, так не хочется превращаться в объект насмешек! Пусть бы не замечал, лишь бы не ржал!

Она с замиранием сердца следила, как листок неумолимо доползает до Ваниной парты. Вот сидящая перед ним Киса обернулась и, подмигнув, передала ему листок. Ваня взглянул и вдруг сложил его и спрятал в карман.

Ксюша едва не застонала вслух. Теперь Ваня будет долго над ней глумиться. Сам посмотрит, а потом покажет друзьям из своей теннисной секции, смотрите, какая у нас в классе учится сумасшедшая. Та самая дебилка, про которую в телике рассказывали.

Ох, лучше бы она тогда на автобусе поехала!

Остаток дня прошел ужасно. Девчонки не унимались, называли ее «ваше геройшество» и «ваше комсомольшество», Киса на перемене склонилась в реверансе: «Там в сквере статуя вам свой постамент уступила, не желаете ли занять?»

Острили про мемориальную доску и бюст на родине героя, каковой из-за величия Ксюшиного подвига сделают не нулевой, а четвертый размер.

Ксюша отмалчивалась. Если бы Ленка была рядом, а не на спортивных сборах, вдвоем они нашли бы, что ответить, но сама она не могла придумать ничего достойного, сил хватало только не расплакаться.

На большой перемене захотелось поесть, но Ксюша не пошла в столовую. Еще неизвестно, даст ли мама денег на новый фартук, и лучше сэкономить, а, главное, ребята наверняка устроят представление из покупки ею коржика. Не стоит рисковать.

Во время перемен полагалось гулять по коридору. На втором этаже, где малышня, стоял ор и броуновское движение, а на третьем старшеклассники чинно наматывали круги, объединившись в пары и тройки. Без Ленки Ксюше ходить было не с кем, а в одиночку это бы выглядело совсем ужасно, поэтому она подпирала подоконник и думала, не перейти ли в другую школу. В Ваню она, конечно, влюблена с первого взгляда, но, с другой стороны, знакома с ним всего неделю, наверное, получится забыть. Все равно она для него клоун несуразный, бесноватая дура.

Перейти в новую школу, где не знают, как она отличилась, и не станут издеваться. Хорошо бы, но мама не позволит, потому что выпускной класс. Надо готовиться к поступлению и получить хороший аттестат. Здесь учителя нормально к тебе относятся, четверку всегда выведут, а в другой школе еще неизвестно… Здесь английский, а там что? В общем, нечего и думать о переводе, надо терпеть. Железное правило такое – если не реагируешь на насмешки, то тебя оставляют в покое в два раза быстрее.

Главное, почаще проверять спину, чтобы не приклеили какой-нибудь гадостный плакатик. И купить уже нормальный черный передник, а не рассекать, как белая ворона.

Тут Ксюша вспомнила, как в новостях недавно говорили, что появилась новая школьная форма для старшеклассниц. Не дурацкое платье, а синие костюмы в двух вариантах, классический и спортивный. В первом юбка и пиджак, во втором – юбка и куртка с пояском и множеством карманов, кажется, такие называются френч. Пока это на стадии эксперимента, но форма уже продается в магазинах. А если попросить у мамы вместо фартука купить такой комплект? А у бабушки одолжить под него любимую блузку с кружевным бантиком и так явиться в школу? Сразу все забудут, что она настоящая комсомолка и геройская героиня.

План, конечно, утопический, но ради восстановления репутации стоит рискнуть.

Вернувшись домой, она сделала генеральную уборку, вылизала до блеска плиту и сковородки, надеясь, что это существенно повысит шансы на субсидию, а после для гарантии взяла бидон и банку под сметану и отправилась в гастроном. Пока стояла в очереди, репетировала разговор и продумывала доводы, способные убедить маму, что форма нужна не из дурацкой прихоти, а по-настоящему. Достойных аргументов не нашлось, и Ксюша решила уповать на «ну пожалуйста-пожалуйста», но, войдя в квартиру и увидев лица мамы с бабушкой, сразу поняла, что о новой форме нет смысла даже заикаться.

Замогильным голосом мама сообщила, что звонил человек, который представился следователем и хочет поговорить с Ксюшей насчет аварии, а бабушка заметила, что до сих пор их семья не имела ничего общего с правоохранительными органами и что подобная бойкость девушку не красит. Они хотели бы оградить Ксюшу от этого ужасного опыта, но следователь был очень настойчив. Одна надежда, что Ксюша наконец поймет – никогда не нужно лезть, куда тебя не просят.


Ноябрь

Федор лежал на кровати поверх покрывала и смотрел, как за окном льет черный ноябрьский дождь, мелкий, скучный и безнадежный. Солнце давно зашло и опустились сумерки, тяжелые, как асфальт. Стемнело, но он не зажигал света. Так, в сумраке, среди неясных очертаний, легче было предаваться самому бесполезному занятию на свете – представлять то, что могло бы быть.

Он думал, что сейчас животик у Глаши уже стал бы немножко заметен, и он бы подолгу держал на нем ладонь, в ожидании, пока малыш шевельнется, и они гадали бы, кто там, мальчик или девочка, и спорили, как назвать.

На глаза накипали едкие слезы, и тут же в голову непрошеными вторгались мысли о том, как меняется человеческое тело после смерти. Федор гнал их от себя, но ужасные видения вновь и вновь вставали перед глазами.

Дверь спальни слегка приоткрылась.

– Федор, ты не спишь? – тихонько спросила Татьяна.

– Нет.

– Как ты себя чувствуешь? Может, что-нибудь принести?

Он сел, зажег свет и сказал, что с ним все в порядке.

Жена тихонько подошла и села на край кровати. Федор прикрыл глаза и почувствовал на своем плече легкое прикосновение ее руки.

– Ты все-таки скажи, если я чем-то могу помочь, – негромко проговорила Татьяна.

– Да чем тут поможешь…

– Ну да. Время только если, и то навряд.

– Ты прости меня, Таня, что так вышло.

В неверном свете уличного фонаря Федору показалось, что она улыбается.

– Не за что прощать. Я не сержусь на тебя, Федя.

– Правда?

– Конечно. Я знаю, что ты меня никогда не любил.

– Почему?

– Знаю, и все.

– И за это прости.

– Я тоже тебя не любила.

– Правда?

– Да.

Федор сел на кровати:

– А зачем тогда замуж за меня вышла?

Татьяна пожала плечами и усмехнулась:

– От стыда и отчаяния. Мне было все равно куда, хоть к черту в зубы.

– Почему?

– Федя, я принесла в подоле, как ты думаешь, родители простили мне такой позор? Как же, девочка из такой семьи и вдруг мать-одиночка! Папа еще ничего, а мама вела себя со мной как с последней шлюхой. Самоубиться я не имела права из-за Ленки, уйти из дома боялась из-за нее же, оставалось два варианта – или психушка, или ты.

– Да, нелегко тебе пришлось. А я-то думал, что понравился тебе.

– Вообще нет.

– Нисколечко? Я же красивый.

Татьяна покачала головой:

– Ты мне показался мрачным, напыщенным и невоспитанным дураком.

– Спасибо.

– Как есть. Но это было не важно, главное, что, выходя за тебя, я из паршивой овцы и позорной бабы превращалась сразу в уважаемую матрону, а уж кто ты там, какой ты там – плевать с высокого дерева. И потом…

Татьяна вдруг опустила глаза и махнула рукой.

– Что потом, Танюша? Скажи.

– Потом главное было удержать тебя не ради тебя, а ради положения замужней женщины, а когда стало понятно, что у меня не получается родить тебе, я каждый день ждала, что ты уйдешь и я снова упаду на дно, где в качестве брошенки буду полной ложкой хлебать презрение и фальшивую жалость.

– Прости…

– Да ты-то в чем виноват? – Татьяна засмеялась. – Это я жила в страхе, как дура, а когда ты попал в аварию, то даже не знаю, как сказать, будто озарило, что ли… Прозрением бы назвала, если бы это не звучало так пафосно. Короче, я внезапно поняла, что очень мало чем могу в этой жизни управлять. Как ты ни старайся, а мир сильнее, и невозможно защитить любимых от всех его опасностей и соблазнов. И любить себя тоже не заставишь, так что остается? Только молиться за вас, вот и все.

Федор молча смотрел в окно. Ветер усилился, гудел, громыхала старая жестяная крыша на сарае. Скоро должен перестать идти дождь, выпадет снег, слегка присыплет асфальт и фасады, ляжет узкими гирляндами на карнизах и сразу растает – но ждать зиму станет уже веселее. Таня права, у любви слабые руки, ничего она не может ими сделать. Долг может, а любовь – нет.

– Если уж у нас зашел такой откровенный разговор, – усмехнулась Татьяна, – то должна тебе признаться, что я действительно на какой-то момент подумала, что было бы лучше, если бы ты погиб.

Федор засмеялся:

– На какой-то момент?

– И не на такой уж короткий, если честно, – хмуро сказала Татьяна.

Федор притянул ее к себе:

– Ничего, Таня, я тебя прощаю, тем более все жены в глубине души только об этом и мечтают. Мой наставник так прямо говорил, что женское счастье – это похоронить своего мужика, а потом ходить к нему на могилку вместе с подружками.

Татьяна аккуратно сняла его руку со своих плеч:

– Не волнуйся, как только вся эта история закончится, сразу разведемся, обещаю.

– Ты не сможешь простить мне измену?

– Федя, я сама все разрушила. Мучила вас с Ленкой так, что вы меня возненавидели, и совершенно закономерно осталась одна. И теперь у меня есть два пути – или пытаться снова привязать вас к себе силой, против вашей воли, или принять, как есть, и жить с тем, что осталось. У меня интересная работа, любимое хобби, может, котика заведу. Не пропаду, короче.

– Таня, у нас деньги есть?

Татьяна недоуменно взглянула на мужа:

– Есть немного, но все отложено на хорошего адвоката.

– Возьми оттуда и съезди к Ленке в Иваново.

Татьяна встала, и теперь Федор видел только темный силуэт на фоне темного окна. Шумел дождь, а Татьяна барабанила пальцами по стеклу:

– Я думала об этом, – наконец сказала она, – но нет, нельзя.

– Да почему, Тань?

– Получится, снова я у нее что-то вымогаю: «Видишь, Лена, я раскаиваюсь, а если не простишь, то ты уже получаешься плохая, а не я…» Но прощения-то мало, Федя, за поруганное детство и разрушенную психику.

– Какие слова…

– А что, не правда разве? И Ленка полное право имеет сказать: ваше раскаяние, дорогая мама, это, конечно, хорошо, но чем вы компенсируете нанесенный мне ущерб? Вы можете так сделать, чтобы я прожила свои детские годы так, как положено ребенку, без ваших истерик и несправедливых наказаний? Или вы можете исцелить раны, которые мне нанесли, так, чтобы от них не осталось и следа? Ах, не можете? Тогда идите, мама, на хрен.

– Таня, ты перебарщиваешь с самобичеванием.

– Да при чем тут я? Обычная логика – если моя взрослая дочь решила отказаться от меня, то я должна принять это решение, а не пытаться ее принудить пряником, раз уж кнутом больше не выходит.

– Помириться-то всегда можно.

– К сожалению, нет. Прошлого не исправить, по себе знаю. Моя мама тоже, знаешь ли, не сидела сложа руки.

– Верю.

– У меня просто не хватило смелости уйти из дому, но многое я маме так и не простила. Просто я об этом молчу. Как и ты.

– Что я? – не понял Федор.

– Тоже не прощаешь, только виду не подаешь.

Федор покачал головой:

– Нет, Таня. С Ленкой да, ты объективно пережала, а мне обижаться не на что. Ты была хорошей женой.

Татьяна отмахнулась.

– Это правда, Таня, – продолжал Федор. – Ты не изменяла мне, и вообще я всегда мог на тебя положиться. А что любви там какой-то не было, так, с другой стороны, я тебя о ней и не просил.

– Ну да…

– А попросил бы, так дала бы.

Федор подошел к жене и обнял ее. В этот раз она вырываться не стала, но и не обняла его в ответ.

– Поезжай к Ленке без всякого прощения. Просто покорми там ее, принаряди, скажи, что скучаешь, да и все.

– Думаешь, этого хватит?

– А что еще? Вы ж родные люди, еще вся жизнь впереди ссориться и мириться.

– Как все у тебя просто.

– А что сложного? Уверен, она тоже адски скучает, просто не хочет делать первый шаг, чтобы не потерять завоеванных позиций. И надо уважать, потому что они ведь ей нелегко дались. Кстати, Таня, надо бы ее подготовить к тому, что папаша скоро загремит на нары.

Татьяна вздрогнула, и Федор прижал ее к себе чуть крепче.

– Ты же ничего ей не рассказывала, что у нас происходит?

Татьяна отрицательно покачала головой.

– Наверное, до Иванова новости нашей культурной столицы не докатываются, но после суда пойдет новый вал газетных публикаций, а может, и репортаж дадут по Центральному телевидению, какая скотина этот бывший прокурор, и получится нехорошо, если Лена узнает обо мне таким образом. Я бы сам сгонял, но у меня подписка.

– Ты прав, для нее это будет шок, – согласилась Татьяна. – Поеду, Федя, да?

– Ну, конечно.

Татьяна мягко отстранилась и вышла из комнаты. Вскоре в кухне послышались привычные звуки: зашумела вода в кране, глухо звякнула о решетку плиты сковорода, по доске быстро и равномерно застучал нож. Татьяна занялась ужином.

Федору было грустно, что он сквозь тоску все-таки думает о том, что она приготовит, и по-настоящему хочет есть.

Все-таки странно устроен человек. Велик, когда приходит настоящая беда, а если все благополучно, то мучает и себя и других из-за такой мелочи, что в микроскоп не разглядишь.

Эти двадцать лет – что мешало им жить дружно и счастливо? Федор вдруг понял, что не знает ответа на этот простой вопрос, хотя до аварии он казался ему очевидным.


Ноябрь

В квартире стояла гнетущая тишина. Тщательно намыливая руки в ванной, Анатолий вдруг подумал, что в юности часто встречал это словосочетание в книгах, но только приведя в дом жену, осознал истинный его смысл.

– А кто это папку не встречает? – Он выхватил Олю из-за письменного стола, как морковку из грядки. – Кто не здоровается?

Дочь хмуро посмотрела на него, Анатолий подбросил ее осторожно, насколько позволяло тесное пространство.

– Мне нельзя вставать, пока уроки не сделаю, – буркнула она.

Анатолий усадил ее обратно, взглянул на страницу учебника и вздохнул. Бедному ребенку надо переписать длинный текст, вставляя пропущенные буквы, адски скучное задание.

– Учись, учись, конечно, солнышко.

Он лег на диван, сделал вид, что спит, а сам сквозь ресницы посматривал на Олю. Так было ее жаль, а чем помочь, непонятно. Ребенок попал строго по пословице: паны дерутся, а у холопов чубы трещат.

Из своей комнаты вышла мама:

– Попьешь со мной чайку, сынок?

Он согласился, чувствуя себя то ли послом мира, то ли подлым коллаборационистом.

Мама подлила кипятку в старую заварку, подождала минутку, нацедила ему чашку этих помоев и горестно покачала головой:

– Все-таки неподходящую девушку ты себе выбрал, сыночка. Не наша она, чужая.

– Когда дочери восемь лет, уже поздновато об этом сокрушаться.

– Вот именно, дочери восемь лет, а мать так и не обтесалась. Вот где она ходит?

– На курсах, – удивившись, ответил Анатолий. Курсы Лизы были в самом разгаре.

– А зачем? Выучилась уже, слава богу, семейная женщина, на первом месте должны быть муж и дети, а она гоняется где-то, задравши хвост!

Анатолий положил в чай сахар и размешал, чтобы не отвечать. Мама сокрушалась так, будто жена посещала не государственные курсы иностранных языков, а подрабатывала на панели, и он уже раз двадцать пытался объяснить ей разницу между этими учреждениями, но успеха так и не добился.

– Квалификацию она повышает, а ребенка на бабушку бросила! – не унималась мама. – Ну а раз бросила, так уж терпи, а не диктуй тут свои условия, чай, не королева.

Анатолий поморщился, как от зубной боли.

Вчера между женщинами состоялось первая открытая стычка, не настоящее сражение, а так, разведка боем.

Внезапно вскрылось, что бабушка разрешает Оле не делать сольфеджио, потому что никому это не надо, вон, у соседки внучка отстрадала восемь лет в музыкальной школе, света белого не видела, а потом закрыла пианино и с тех пор ни разу к нему не подошла.

Такое самоуправство вывело всегда сдержанную Лизу из себя, она на повышенных тонах заявила, что бабушка может только контролировать уроки, но никак не отменять, потому что ребенок с детства должен на подкорку записать себе принцип, что если что-то надо сделать, то это надо сделать.

Помимо собственного желания понаторевший в женских разборках Анатолий понимал, что сегодняшнее Олино великое сидение за уроками – это наш ответ Чемберлену. Раз не получилось переманить на свою сторону поблажками, будем демонизировать оппонента. Я бы и рада тебя отпустить, но мама сказала, пока уроки не сделаешь, с места не сдвинешься, и надо ее слушаться, потому что она сильная и злая.

– Знает она, – бросила мама, – а я дура, не знаю. Как только для нее хорошего мужа воспитала, непонятно. Вселилась, голодранка, и давай права качать! Ты уж поговори с ней, урезонь, объясни, что это моя квартира и я тут хозяйка.

– Она это знает, мама.

– Что-то не похоже.

Анатолий нахмурился. Вчера у них с Лизой снова был серьезный разговор на лестнице. Она снова курила, глубоко и отрывисто затягиваясь, сигарета дрожала в тонких белых пальцах. Жена сказала, что так жить дальше просто невозможно, надо разъехаться уже не ради них, а ради Оли, у которой от метаний между мамой и бабушкой мозги вывернутся наизнанку. Ребенок должен расти в радости и спокойствии, а не в вечном напряге, это азы педагогики, и, если ему так дороги Ростральные колонны, Этнографический музей и прочие достижения культуры, то пусть он и дальше с ними обнимается, а они с Олей уедут в первое же место, где Лизе дадут работу и приличное жилье. Анатолий пытался убедить ее, что ждать осталось совсем немного, квартиру вот-вот дадут, но Лиза оборвала его довольно резко. Вот-вот может растянуться на двадцать лет, и в новую квартиру они ступят глубокими стариками с расшатанной психикой, и почти наверняка – с парализованной мамой под мышкой.

– Второй жизни не будет, если ты вдруг не в курсе, – отрубила Лиза, – поэтому я начинаю искать работу и уеду с тобой или без тебя.

Может, и правда не ждать? Он высококлассный водитель, а жена учительница, знает два языка, да ей в любом населенном пункте ковровую дорожку расстелют. Может, сразу дадут хорошее жилье, может, обманут, тогда будут снимать, на периферии это недорого.

Ему так хотелось, чтобы у дочери было культурное ленинградское детство, чтобы экскурсии, музеи, Дворец пионеров, ледоход по Неве… Но стоит ли это того, чтобы расти в невыносимой обстановке?

Гарантий-то ведь никаких нет, что все получится, да и это не главное. Ведь придется солгать, оговорить хорошего человека.

Анатолий поморщился. Согласившись лжесвидетельствовать, он довольно быстро убедил себя в том, что раз это для спасения семьи, то уже простительно, и в конце концов он просто скажет то, о чем его просят. Совесть его прогнулась и вывела за скобки тот факт, что он своими показаниями определит чужую судьбу, заставит человека принять незаслуженное наказание.

Услужливая совесть шептала, что от него ничего не зависит, его правда никому не нужна и ничего не решит, мужика так и так осудят, а он утратит последний шанс получить квартиру. Если он пытался что-то возразить, то совесть ласково обнимала, убаюкивала тем, что он поступает так не ради выгоды, а для спасения семьи. Если бы они жили в коммуналке в одной комнате, но без мамы, он даже не подумал бы улучшать жилищные условия, терпел бы, как есть, но ситуация совсем другая. Мама отравляет им жизнь, не дает дышать, а любой уважающий себя мужик должен идти на все, на любое преступление, лишь бы его семье было хорошо.

Только чем ближе к суду, тем чаще посещали его сомнения, совесть хотела освободиться, как цыпленок из яйца, и с большим трудом получалось загонять ее обратно.

Так, может, и правда не надо? Рвануть куда-нибудь на Север, там хорошие зарплаты и прописка сохраняется, через пару лет получится вступить в жилищный кооператив. Климат? Суровый, да, но здесь ведь тоже не курорт, участковый педиатр на каждом приеме сокрушается, какие болезненные ленинградские дети.

Оля зачитывалась книжкой Анатолия Членова «Как Алешка жил на Севере», обожала просто. Если ей сказать, что можно испытать такие же приключения, как Алешка, так понесется впереди родителей.

Оля – маленькая девочка, Лиза – молодая, а он тоже еще не старый, самое время для авантюр, чтобы на склоне лет вспоминать интересное, а не собственные подлости.

Уедут, и не придется грех на душу брать, ведь это же такое дело – раз примешь и вовек не избавишься. Может, верующие в церкви отмаливают, а ему деваться некуда. До смерти будет мужик этот сниться, которого он так по-царски собирается отблагодарить за свое спасение.

Задумавшись, Анатолий не сразу услышал звонок телефона, а когда подошел, то сердце екнуло. Вкрадчивый голос попросил спуститься в сквер.

Анатолий повиновался. В небе растворялись последние остатки ясного дня, и издалека казалось, что в неосвещенном садике гуляют призраки.

Он ступил на гравиевую дорожку, стал озираться, но звонивший сам подошел к нему. На поводке он держал маленькую собачку, похожую на черта. Собачка тявкнула, энергично завиляла хвостом, Анатолий присел на корточки и почесал ее за ухом. «Собаку, кстати, заведем, Оля давно просит», – подумалось ему.

– Как вы поживаете? – собеседник аккуратно взял его за локоть мягкой пухлой рукой. – Все ли в порядке?

– Да, спасибо.

– Наша договоренность в силе?

Анатолий замялся.

– Что такое, уважаемый?

Вдруг вспомнилось, как Лиза сердилась на такое обращение, потому что, оказывается, так обращались господа к разным холопам типа официантов и извозчиков, и это пренебрежительный термин, единственная приемлемая форма которого «глубокоуважаемый». Так что, с одной стороны, можно и обидеться, а с другой – если он готов лжесвидетельствовать за подачку, чего его глубоко уважать-то?

Вместо ответа Анатолий пожал плечами.

– Понимаю ваши колебания.

– Правда?

– Разумеется, дорогой, разумеется.

– Все-таки он нам жизнь спас, а я его потоплю… Нехорошо же.

– Согласен. Если вы уверены, что так и было. Может, он просто испугался?

– Да какая разница?

– Такая, дорогой, что если бы Макаров не полез на таран, то парень вернулся бы на свою полосу и был бы сейчас жив и здоров.

– Да нет, не успел бы он.

– Вы в этом точно уверены?

– Да.

– Неужели? Прямо голову дадите на отсечение?

– Нет, ну…

– Вот именно. Вам кажется, что Макаров – это некий капитан Гастелло, а на самом деле он просто запаниковал и своими бессмысленными действиями убил человека. А у вас сработал стереотип, мол, раз вылетел на встречку, значит, сам виноват. Ну да, да, виноват, никто не спорит, вопрос в том, что Макаров повел себя в острой ситуации как полный идиот. Истинный виновник аварии именно он, поэтому своими показаниями вы практически не погрешите против истины.

– Но все равно это будет ложь.

Собеседник протяжно вздохнул, как человек, вынужденный объяснять дуракам самоочевидные вещи, снова взял Анатолия под руку и предложил сделать кружочек. Собака, имени которой Анатолий так и не спросил, весело скакала вокруг них, иногда напрыгивая на хозяина и оставляя следы лап на его брюках, но он только посмеивался и от этого становился симпатичным.

Некоторое время шли молча, как старые друзья.

– Я вижу, что вы хороший и порядочный человек, – сказал собеседник так грустно, будто сочувствовал тяжелой болезни Анатолия, – и понимаю, как вам тяжело решиться на такое дело.

– Очень тяжело.

– Тогда подумайте вот о чем: вы знаете, кто такой Макаров?

Анатолий отрицательно покачал головой.

– Я имею в виду, какую должность он занимает?

– Ах, это…

– Как вы думаете, он на своем месте был образцом честности? Уверяю вас, что нет. Вы до сих пор не получили квартиру именно благодаря таким беспринципным бюрократам, как он. Знаете, сколько под его руководством сфабриковано уголовных дел? Сколько людей несправедливо осуждены, а сколько настоящих преступников гуляет на свободе? О, страшное количество! Дорогой вы мой, поверьте, Макаров не заслуживает справедливого правосудия.

Анатолий пожал плечами.

– Это правда, уважаемый. Просто взвесьте на одной чаше весов мразь и подонка Макарова, которого все равно признают виновным, несмотря ни на какие ваши показания, а на другой – будущую жизнь вашу и вашей семьи. Уверен, что вы примете правильное решение. А засим, как говорится, не смею задерживать.


…Только в вестибюле метро, где он ждал Лизу с курсов, Анатолий сообразил, что обходительный собачник угрожал ему.


Октябрь

Ксюша не любила литературу, и из всего школьного курса прочитала только «Войну и мир», и только где про мир. Она так сильно волновалась за героев, что когда в конце выяснилось, что Соня так и не вышла замуж, то Ксюша несколько дней тосковала, как о себе или о близком человеке.

После этого она решила читать поменьше – ну на фиг, и так полно в жизни проблем, чтобы еще над выдумкой сокрушаться.

Впрочем, незнакомство с предметом совершенно не мешало ей получать пятерки, достаточно было знать, кто официально считается положительным, а кто отрицательным, и что прогресс и революция – это хорошо, а консерватизм и угнетение народных масс – очень плохо. На этой шаткой конструкции всегда можно было вырулить куда нужно.

Не слушая учительницу, она разглядывала портреты великих, развешанные в простенках, которые были знакомы уже до тошноты. В круглых очочках – Чернышевский, с бородой веником – Толстой, бакенбарды – Пушкин, а в гусарском мундире нахохленный, будто озябший и злой, – это Лермонтов. По центру над изумрудно-зеленой доской, которая иногда очень противно скрипит под мелом, понятное дело, Ленин. В кабинете математики, например, он нормальный, симпатичный такой дядечка в костюмчике, а здесь профиль, типа смелое решение. Понятно, художник хотел изобразить устремленность в будущее, полет, всякое такое, а вышла отрубленная голова, будто только с гильотины. Жутковато даже смотреть.

Ксюша вздохнула. Вот талантливые люди, все чего-то добились. Кто поэму написал, кто роман, кто показал небывалую стойкость духа, а Ленин так вообще изобрел коммунизм и Великую Октябрьскую революцию. А она дай бог если замуж выйдет, о большем нечего и мечтать. Мама так и говорит, что ты налегай, конечно, Ксюша, на учебу, старайся, чтобы в педагогический институт хотя бы приняли, а на другое даже не замахивайся. Блата у нас нигде нет и денег на взятку тоже. А самое обидное, что «нет данных» ни к рисованию, ни к музыке, ни к чему такому. Впереди скучная учеба, потом нелюбимая работа, дай бог, если любовь, но и там, говорят взрослые, пара месяцев восторга, а потом очень быстро скука и быт. Может, у красавиц класса и примкнувшей к ним Кисы сложится как-то иначе, а Ксюше надо готовиться к жизни вьючной лошади, серой и измочаленной советской бабы. Но лучше уж так, чем остаться одной. Старая дева – это хуже, чем смерть.

Вдруг дверь класса открылась, прервав учительский бубнеж, и на пороге возникла завуч по внеклассной работе по кличке Пылесос с известием, что Ксюшу вызывают к директору.

– Иди, Ксения, – разрешила учительница.

– А с вещами или без? – спросил Дима, и все засмеялись.

Завуч велела взять сумку.

– Там, наверное, кого-то надо вынести с поля боя, – предположила Лена Трифонова, и Ксюша выходила в коридор уже под громовой хохот.

Ей не приходилось раньше бывать в кабинете директора, поэтому, оказавшись там, Ксюша с любопытством осмотрелась, хоть и сильно волновалась по поводу причины вызова.

Увиденное ее разочаровало. Кабинет как кабинет, ничего особенного, просто небольшая комнатка со стеллажами. На подоконнике ползучее растение в горшке, длинные ветки с темными твердыми листьями, у бабушки тоже есть такое, называется восковое дерево.

– Садись, Ксюша, – директор указал на стул возле маленького журнального столика. Напротив сидел какой-то незнакомец средних лет, грузный, с тяжелой большой головой, похожей на мешок, который поставили на другой мешок, побольше. Одет в фирму с ног до головы, джинсы, кожаная куртка, все на месте, но выглядит каким-то непромытым. При виде ее незнакомец привстал и улыбнулся радушно, но большие темные глаза с желтоватыми белками оставались холодны и пусты. От него чуть уловимо исходил странный запах, не пота, нет, и не перегара, а чего-то сладкого и пронзительно-кислого одновременно.

Она послушно села, рядом в стареньком жестком креслице устроилась Пылесос, а директор внезапно подмигнул Ксюше, с грохотом вытащил стул из-за своего стола и уселся рядышком, заняв последние сантиметры свободного пространства.

– Это Марат Михайлович, Ксюша, – сказал директор, – а кто ты такая, он прекрасно знает.

Привстав, Ксюша пробормотала «очень приятно».

– Марат Михайлович – сотрудник журнала «Костер» и хочет сделать о тебе большой материал. Ты как, согласна?

Ксюша похолодела от ужаса. Материал, где угодно, – это уже позор, а в пионерском журнале для малышни – позор в кубе. Никто в руки не берет эту чушь, но как только появится там статья о ней, об этом тут же каким-то таинственным образом станет всем известно. Немедленно, еще типографская краска не просохнет. А этот сотрудник наверняка там такого настрочит, что ребятам до конца года хватит над ней стебаться.

Был еще один момент, в котором Ксюша не спешила самой себе признаться. Почему-то мысль, что о ней будет писать непромытый Марат Михайлович с жабьими глазами, вызывала почти физическую гадливость. Чувство было похоже на то, что она испытывала, столкнувшись в прошлом году с эксгибиционистом. Ничего не случилось с нею страшного, просто прошла мимо, но несколько дней после этого была будто больная.

– Да зачем обо мне писать, – заныла она, – я же ничего такого не сделала…

– Не скромничай, – оборвала Пылесос, – сейчас ответишь на вопросы Марата Михайловича, а завтра придет фотокорреспондент, поэтому сделай сегодня дома генеральную уборку, чтобы не стыдно было.

– Послушайте, но я же правда ничего такого… Любой на моем месте поступил бы так же.

– Ксюша, если тебе кажется, что твой поступок ничем не выдающийся, то это делает тебе честь, – мягко заметил директор, – а в действительности, пока ты, рискуя жизнью, оказывала человеку помощь, мимо проехало много людей с гораздо более серьезной медицинской подготовкой, чем у тебя, но они даже не подумали остановиться.

– Не так-то там много проехало, – огрызнулась Ксюша, – и ничем я не рисковала, меня страховали. Прошу вас, пожалуйста, не надо ничего писать.

Директор тяжело вздохнул и сказал, что она совершила достойный поступок и заслужила славу и почести, а кроме того, ее история станет достойным примером для молодежи.

– Не все же на трудных подростках перья оттачивать, надо иногда и про хорошее, верно, Марат Михайлович?

Кивнув, тот залпом выпил стакан воды. Видно было, что ему глубоко наплевать, на чем точить свое перо.

– Все так случайно получилось, – ныла Ксюша, в отчаянии подыскивая аргументы поубедительнее, – я даже подумать не успела, что вот типа иду на подвиг. Чистый автопилот.

– Вот и надо написать, чтобы у всех он срабатывал, как у тебя.

– Ну пожалуйста…

Она едва не призналась, что ребята над ней смеются, но сообразила, что выдавать товарищей – последнее дело.

– Все, Ксения, хватит выделываться, – прикрикнула Пылесос, – это что такое, три взрослых человека ее уламывают, а она кочевряжится!

Директор многозначительно кашлянул.

– Нет, сколько можно цацкаться! Ты комсомолка или нет?

– Галина Васильевна…

– Пусть ответит!

– Комсомолка.

– Так делай, что тебе велят старшие товарищи, а хочу – не хочу для мамы оставь! И скромницу вселенскую хватит тут из себя корчить. Уж поверь, журналист приехал не для того, чтобы тебя прославить, а ради воспитания молодежи на твоем примере.

– Но я же…

– Закрой рот и отвечай на вопросы Марата Михайловича! Пойдемте, я отведу вас в пионерскую комнату.

Ксюша встала, изо всех сил стараясь не разреветься. Статья уже не так ее пугала, как перспектива остаться наедине с этим журналистом. Вдруг директор остановил ее:

– Погоди-ка, Ксюша. Ты правда не хочешь, чтоб о тебе печатали статью? Говори, как есть, не бойся.

– Простите, но не хочу.

– Хорошо, не будем, – твердо проговорил директор.

– Николай Матвеевич! – вскинулась Пылесос.

– Галина Васильевна, я, конечно, знаю фундаментальный принцип нашего бытия, что гении и герои должны быть мертвыми, чтобы с ними можно было делать все что угодно, но у нас с вами редкий случай – герой живой, и с ним приходится считаться. Верно, Ксюша?

– Она обязана…

– Нет, Галина Васильевна, она ничего вам не обязана, потому что совершила не проступок, а подвиг. Не хочет давать интервью – имеет полное право этого не делать и даже не объяснять почему. Иди, Ксюша, в класс и помни, что ты всегда можешь обратиться за помощью лично ко мне.

Ксюша выбежала из кабинета, чуть не забыв поблагодарить директора и извиниться перед журналистом за напрасное беспокойство. На душе вдруг стало легко и хорошо. Господи, неужели так бывает, что ты можешь настоять на своем, сделать не то, чего от тебя ждут, и при этом не превратиться в отвратительное эгоистичное чудовище?


Сентябрь

Спокойно сижу на рабочем месте и наблюдаю, как стрелка часов приближается к одиннадцати. Лаборантка тетя Саша забирает у меня использованные пробирки, проверяет, достаточно ли реактивов, и сообщает последние сплетни из мира искусства, потому что ее соседка по коммуналке работает в консерватории и держит руку на пульсе эпохи. Я делаю вид, будто слушаю, в нужных местах ахаю и округляю глаза, хотя добрая половина имен для меня пустой звук. Такое уж хобби у тети Саши, надо уважать. Делать мне особо нечего, поэтому помогаю лаборантке сложить пробирки в бикс. Одиннадцать ноль пять, стрелка с натужным щелчком преодолевает еще одно деление. Я напрягаюсь, кошусь на местный телефон, который почему-то не звонит. Бикс готов, помогаю защелкнуть крышку и возвращаюсь за свой стол, но тетя Саша еще не высказала свое возмущение по поводу очередной сплетни о том, что С. М. Киров любил балерин не только в эстетическом смысле, и театр называется Кировским очень даже не зря. Тетя Саша с полной ответственностью заявляет, что это клевета и полная чушь, потому что ее соседка танцевала в балете как раз в тридцатые годы, и если бы что-то такое случилось хоть разок, то ей бы это было доподлинно известно. Соглашаюсь. Соседка там такая, что, чего она не знает, того и не было.

Телефон все молчит, я начинаю слегка волноваться, но тут дверь распахивается, и в кабинет влетает Алина Петровна. Что ж, так даже лучше. Много лучше. Изображая бурную деятельность, выдвигаю средний ящик стола и проверяю лежащие там бумаги. Тетя Саша не уходит, она еще не все поведала о соседкиной бурной юности.

– Вышла отсюда, – бросает Алина Петровна, – не мешай врачам работать.

– Я просто…

– Просто – не просто, неинтересно! Соблюдай субординацию!

Ах, кто бы ей рассказал, что субординация – это не только относиться ко всем нижестоящим как к дерьму.

Мне повезло, прежний начальник четко показал границу, которая отделяет уважение, с одной стороны, от самодурства, а с другой – от панибратства. У Алины Петровны, похоже, такого наставника не было.

– В одиннадцать ноль-ноль заключение должно было лежать у меня на столе, – чеканит она, когда за тетей Сашей закрывается дверь.

Я пожимаю плечами и говорю, что не понимаю, о чем она.

– Заключение по Воскобойникову!

Она морщит верхнюю губу, как собака, собирающаяся зарычать. Видимо, это символизирует глубокое презрение.

– Вы что-то путаете, Алина Петровна, – я улыбаюсь максимально ослепительно, – эту экспертизу я выполнила и отдала вам еще позавчера. Посмотрите у себя, пожалуйста.

– Хватит прикидываться! Мне нужно нормальное заключение, давай, люди ждут.

Молчу и подравниваю бумаги на своем столе. В центре лежит монография, которую я все-таки осилила, и ничуть об этом не пожалела.

Алина Петровна нагибается к самому моему лицу:

– Давай сюда заключение!

– Зачем же так нервничать? Если вы его потеряли, я выпишу вам дубликат, вот и все.

Начальница чертыхается.

– То есть вы хотите, чтобы я совершила подлог и дала вам заведомо ложное заключение по Воскобойникову, согласно которому в его крови не было бы обнаружено следов алкоголя?

– Да, сколько можно повторять!

– Простите, мне просто очень трудно поверить, что вы действительно хотите заставить меня совершить уголовное преступление. Вы же порядочный человек!

– Господи, да какое это преступление, чистая формальность!

– И все же я откажусь.

Она таращится на меня, как краб, и я с удовольствием замечаю, что красота ее куда-то исчезла. Есть лица, которые привлекательны даже в гневе, но Алине в этом смысле не повезло. Впрочем, ей и улыбка не идет, такое свойство.

– Ты вообще, что ли, страх потеряла, дура тупорылая? – шипит она.

Я отвечаю, что страх перед законом при мне, почему и отказываюсь. Стыдно признаться, но я с огромным удовольствием наблюдаю, как она бесится, смакую каждую секунду, ведь обычно все ровно наоборот. Бессильная злоба – это мой конек.

Узнаю кое-что любопытное о себе и своих дальнейших перспективах. Они и вправду весьма неутешительны, но никто не отнимет у меня этих кратких минут торжества.

Ничего не добившись, начальница покидает поле боя, треснув дверью так, что в вытяжном шкафу долго еще звенит лабораторная посуда. Несколько минут я наслаждаюсь послевкусием, а потом выглядываю в коридор и зову тетю Сашу. Она ведь не успела рассказать всю историю соседки, да и чайку невредно бы попить после таких потрясений. Ну и еще кое-что по мелочи сделать по работе.


Ноябрь

До аварии Федор любил и ценил моменты, когда оставался дома один. Жена с дочерью уезжали в дом отдыха или погостить к родителям. Иногда надолго, но он все равно не успевал соскучиться и думал, хорошо бы они задержались еще на недельку.

Он варил сосиски и пельмени, иногда готовил себе суп, но чаще ел в столовой, а вечером только пил чай и радовался одиночеству. Смотрел телевизор, радуясь, что никто не требует переключить на другую программу и не замечает, что такую дрянь смотреть могут только идиоты. Например, ему нравился фильм «Коммунист», а жена считала это произведение безжизненной агиткой, и, наверное, это и в самом деле было так, потому что все-таки не сделал из Федора этот фильм пламенного борца за дело трудящихся, да что там, даже на стезе честности и порядочности не удержал, несмотря даже на то, что внешне он был сильно похож на главного героя.

В общем, Федор любил быть один и, провожая жену в Иваново, предвкушал несколько приятных дней, небольшой подарок судьбы перед посадкой, но, странное дело, на следующее же утро понял, что скучает по Тане и хочет, чтобы она скорее вернулась.

Это было новое, немножко странное ощущение, и оно слегка напоминало ему крепатуру, когда наработаешься, и на следующий день мышцы болят так, что не шевельнуться, но все равно приятно.

Он переживал, что суровая Ленка, вкусив самостоятельности, даст матери отпор, и это сильно подкосит Татьяну, которая и так настрадалась. Дочь ушла из дома, муж чуть не сдох – казалось бы, чего больше, но она получила еще один серьезный удар, о котором в суматохе все забыли. Он изменил и ушел от нее к молодой женщине, а вернулся только потому, что эта женщина трагически погибла.

Как только он попал в аварию, доброжелатели тут же сообщили Татьяне, что ехал он не откуда-нибудь, а с похорон своей любовницы, и потерял управление, потому что был вне себя от горя.

Тане пришлось переваривать это самостоятельно, пока он лежал в реанимации почти мертвый.

Он не был доволен своим браком, считал жену жесткой и холодной женщиной, но в итоге она не предавала его, а он ее – да. А что это была не просто интрижка, а глубокое чувство, так от этого Таньке еще больнее.

Она так и не вернулась в спальню, и Федор не настаивал, хотя от пустоты на ее половине постели становилось тоскливо.

Глубже он не пытался разобраться в себе, зачем, ведь Глаши больше нет, и его самого скоро не станет. Уважаемые люди просто не поймут коллег, если они у себя на зоне оставят живого прокурора, это попрание всех законов и нравственных норм уголовного мира.

Если осудят, он обречен, и надо только найти в себе мужество не цепляться за жизнь, а с достоинством шагнуть навстречу смерти. Гуманное советское правосудие и так дало ему время привести в порядок дела и проститься с близкими; в Средние века или в древности он за убийство сына вождя давным-давно болтался бы на виселице.

Татьяна, уезжая, просила его взять хорошего адвоката, но Федор знал всех адвокатов в Ленинграде и ничего хорошего не ждал ни от одного из них. Ни у кого нет столько сил, чтобы пойти против чиновника такого ранга, как Воскобойников, чьи возможности не позволяют ему только одно – убить Федора два раза.

Дергаться не только бессмысленно, но и опасно для семьи. Сейчас вроде бы Воскобойников хочет уничтожить только его, но если начать бороться, то он проедется танком по Ленке и по жене.

Понимая, что проживает последние дни, Федор хотел наполнить их смыслом, но не знал как. Что делать на пороге вечности? Читать, молиться, развратничать? Любоваться красотами природы, которая на пороге зимы темна, печальна и призрачна?

Он съездил на могилу к Глаше, посидел возле осевшего песчаного холмика с фанерной табличкой, удивился, что лежат на нем свежие, хоть и тронутые заморозками гвоздики, помечтал, и вернулся домой на такси, весь мокрый и чуть живой от усталости.

Все-таки травмы и осложнения давали о себе знать. Федор без сил рухнул на постель, но решил, что больничный все равно пора закрывать, и возвращаться в отпуск, за время которого он успеет отсудиться, так что унизительных приказов о его отстранении от должности издавать не придется. И потом, когда ты слаб и болен, то не только тебя легче убить, но и ты сам охотнее миришься со смертью.

Он не заметил, как задремал, но резко проснулся от звонка в дверь.

Сначала подумал, что приснилось, но звонок повторился, и Федор поплелся открывать, недоумевая, кому и что от него может быть нужно. Разве что жена вернулась раньше срока, вторично проклятая Ленкой, но она открыла бы своим ключом.

Или следствие решило сделать приятное Воскобойникову и запихнуть Федора в СИЗО, а то дома он не сильно страдает?

На пороге стоял Сережа Кузнецов, молодой коллега и практически ученик.

Федор молча пригласил его на кухню и поставил чайник. Кузнецов так же молча положил на стол сетку с апельсинами. Федор засмеялся:

– С этим ты малость опоздал, ибо я выздоровел. Давай-ка обратимся к другим дарам природы.

Он принес из барной секции «стенки» бутылку отличного армянского коньяка, а из горки захватил две тяжелые хрустальные рюмки от парадного набора. Пить не особо хотелось, но надо же побаловать себя напоследок.

Холодильник ничем не порадовал в плане закуски, и Федор нарезал апельсин тонкими кружочками.

– На меня не смотри, – сказал он, едва пригубив коньяк, – после травмы я уже чуть понюхал – и пьян.

Сергей кивнул, выпил до дна и съел кружочек апельсина вместе с кожурой.

– Ничего себе.

– С детства так обожаю.

– А у меня жена цукаты делает.

Открыв нижнюю секцию буфета, Федор среди множества пакетов с пряностями, банок с орехами и других запасов нашел небольшой холщовый кисетик с цукатами, открыл его и высыпал часть на блюдечко. В воздухе остро пахнуло Новым годом.

– Угощайся.

– Мировой, кстати, закусон, – одобрил Сергей.

– А то, – с гордостью улыбнулся Федор. – Рад тебя видеть, Сережа, но вообще ты зря ко мне пришел.

– Почему?

– Я все. Сбитый летчик.

– Суда ведь еще не было.

Федор многозначительно скосил глаза.

– Нет, правда, Федор Константинович! Если взять грамотного адвоката…

Усмехнувшись наивности молодого коллеги, Федор разлил по новой.

– Не приходи больше, а главное, не вступайся за меня, Сережа. Как бы ни хотелось, молчи. Это приказ.

– А вы так и не вспомнили?

Федор постучал себя по голове и развел руками.

– Жаль. Если бы знать, как оно на самом деле было…

– Да так, наверное, и было, как они говорят.

Сергей поморщился:

– Очень сильно в этом сомневаюсь.

– Ты только не вздумай ляпнуть такое в приличном обществе, – совершенно серьезно произнес Федор. – Правда, Сереж, мне будет грустно знать, что я утоплю твою карьеру.

– Вообще-то я не один за вас.

– Так передай своим соратникам, чтобы заткнулись. Ты только представь себе могущество Воскобойникова, умножь на его отцовское горе и прикинь, станет ли он спокойно смотреть на людей, которые сочувствуют убийце его единственного сына?

– Но…

– И я его, в общем, понимаю. Наверное, если бы некому было мстить, он бы просто застрелился, а так в жизни остался хоть какой-то смысл.

– А вы?

– Что я? – не понял Федор.

– Вы не хотите отомстить убийце вашей… – Сергей замялся, – Глафиры?

Федор покачал головой:

– Я сам виноват. И в аварии, кстати, тоже. Знаешь, сколько раз я отмазывал Мишу, когда его ловили пьяным за рулем? Если бы хоть каждый третий раз его наказывали по закону, парень давно на трамвайчике бы катался и был бы сейчас жив и здоров. А если уж совсем по чесноку, то зону бы топтал, и был не так, может быть, здоров, но хотя жив был бы точно. Так что, Сережа, каждый человек не только кузнец своего счастья, но и плотник своего гроба, и обижаться-то не на кого, кроме самого себя, если вдумчиво оглядеться.

– Звучит как тост, – мрачно сказал Сергей.

Федор налил ему, освежил себе и подсыпал на блюдечко еще Таниных цукатов, с опозданием вспомнив, что делались они не просто так, а для каких-то возвышенных кулинарных целей вроде рождественского кекса. Оставалось надеяться, что жена обнаружит пропажу уже после его посадки.

Выпив, он спросил о судьбе Глашиного убийцы, и Сергей сказал, что он сидит в психушке, откуда, видимо, уже не выйдет, потому что врачи признали его душевнобольным и невменяемым[1].

Федор пожал плечами. Что ж, невменяемый так невменяемый, специалисты вынесли официальное заключение, и теперь нравственное чувство требует от него признать, что сумасшедший – это явление природы, он не сознает своих действий и не может ими руководить, поэтому нельзя испытывать к нему ненависти и жаждать мести, точно так же, как нормальному человеку не придет в голову мстить, например, урагану или землетрясению.

Остается только скорбеть и оплакивать потерю.

Ладно, он сам виноват, а что делать другим людям, чьи близкие стали жертвами маньяков, когда им говорят, что убийцу ваших самых любимых людей надо не наказывать, а лечить? Мстить вам некому, так что утешайтесь христианской идеей всепрощения и слухами о том, что в психушке хуже, чем на зоне.

Как у них получится поверить, что человек, с дьявольской хитростью и холодным расчетом выслеживавший своих жертв, прекрасно оценивающий обстановку и грамотно избавляющийся от улик, изворотливый настолько, что его двадцать лет не могли поймать, вдруг, оказывается, все это время не ориентировался в окружающей действительности, не отдавал себе отчета в своих действиях и не был способен ими руководить?..

С другой стороны, человека, убивающего ради удовольствия, нормальным тоже не назовешь. Язык не повернется.

Прав был известный психиатр и крупный специалист по маньякам Витя Зейда – проблема эта требует тщательного изучения, межотраслевого исследования, в которое должны включиться и врачи, и криминалисты, и юристы, особенно законодатели. Возможно, потребуется ввести особую категорию вменяемости для преступников этого рода, потому что расстреливать вроде как не годится, если их толкает на преступления сила, которой они не в состоянии сопротивляться, а оставлять в живых – оскорбительно для родственников жертв. Возмездие не исцеляет, оно даже не облегчает боль, но все же позволяет человеку дышать, а это уже немало.

До аварии Федор относился к наглому Виктору Николаевичу Зейде и его инициативам с прохладцей, а сейчас вдруг остро пожалел, что все кончено и не придется с ним работать. И создать что-то интересное и новаторское тоже не получится. Точнее, получится, но не у него. Пока Зейда покоряет научные вершины, Федор в самом лучшем раскладе будет топтать зону, а вернее – лежать где-то в вечной мерзлоте под безымянным крестом.

Черт, сколько интересного он пропустил, прошел мимо, разменял свои способности, энергию и полномочия на лакейское прислуживание вместо того, чтобы делать по-настоящему хорошие вещи! А теперь поздно. Жизнь прошла, ничего не исправить.

Наскоро чокнувшись с Сергеем, он замахнул полную рюмку коньяка.

– Если ты действительно хочешь мне помочь, – сказал Федор и на слегка подгибающихся ногах отправился в коридор, где возле телефона лежала семейная записная книжка, – то после суда позвони вот этой бабульке, Гортензии Андреевне. Она на вид очень страшная, но ты ее не бойся, а попроси телефон некоего Виктора Зейды, в узких кругах известного, как Фригмунд Зейд.

– Ясно, – охотно кивнул Кузнецов. – Ключ в яйце, яйцо в утке, утка в больнице…

– Не перебивай. Поговори с ним про его научные устремления.

– Зачем?

– Может, заинтересуешься. Может, вы вместе горы свернете, откуда я знаю. Главное, не разменивайся на всякую ерунду и гниль, как это сделал я.

– Федор Константинович, что вы такое говорите…

– Что было, то было. Главное, Сережа, я успеваю улыбнуться, я видел, кто придет за мной.


Октябрь

Движимая нехорошим предчувствием, Ксюша купила в киоске «Союзпечати» свежий номер журнала «Костер» и, когда он сам услужливо открылся на нужной странице, застыла в ужасе.

Ее отказ отвечать на вопросы не помешал журналисту накатать огромный очерк про комсомолку Кругликову, героическую героиню, и прямо возле киоска Ксюшу чуть не стошнило от патетики, коей сверху донизу был пронизан сей опус. Придя домой, она прочла статью еще раз внимательно, надеясь, что она окажется не так плоха, как представилось на первый взгляд, и действительно, оказалась не так, а гораздо хуже.

Барабанного боя и кумача в тексте было столько, что стало ясно – непромытый Марат Михайлович откровенно над нею поглумился. Трескучие фразы «Невзрачная девчушка Ксюша делом доказала, что в жизни всегда есть место подвигу», и «Комсомолка Кругликова закрыла своим телом ребенка, как когда-то комсомолец Матросов бросился на вражеский дот», ясно показывали, что журналист над ней стебется, уж в чем-чем, а в этом Ксюша разбиралась отлично.

В очерке поместили ее снимок из прошлогоднего школьного альбома, отчего статья напоминала некролог, и Ксюша совсем расстроилась. Как там сказал директор – гении и герои должны быть мертвыми? Вот и ее вроде как убили, только понарошку.

Ксюша тяжело вздохнула. Что ж, надо приготовиться к тому, что завтра ей расскажут, что именно, как и в каких позах она закрывает своим телом. У троих ребят из класса есть младшие братья пионерского возраста, они наверняка выписывают «Костер», и, черт возьми, даже интересно, что подрисуют к ее фотографии.

С другой стороны, и без младших братьев обойдутся, ведь Пылесос не дремлет, там и ее фотография тоже есть, с восхвалениями, которые она, старая лоховица, наверняка приняла за чистую монету, и завтра прямо с утра, лопаясь от гордости, прикнопит статью на стенд «Ими гордится школа». Или на «Наши чемпионы», если на первом месте вдруг не окажется. Может, ради такого дела даже школьное радио включит, которое обычно оживает только по большим праздникам.

Самое лучшее, что можно придумать сейчас, – это заболеть. Недельку хотя бы профилонить, а там ребята про нее забудут, потому что над тем, кого нет, издеваться неинтересно.

Надо сказать, что у нее болит голова и тошнит, и мама разрешит не ходить в школу, насчет здоровья она уступчивая. Только сначала придется посидеть с кислым видом за ужином, чтобы точно поверили.

Пока Ксюша прикидывала, как разыграть свою симуляцию, мама сама вошла к ней в комнату.

– Ксения, нам надо поговорить. Помнишь, ты ходила к следователю?

Ксюша кивнула.

– Так вот, это была, оказывается, неофициальная беседа. Чтобы закрепить твои показания, тебе нужно расписаться в них в моем присутствии. Следователь оказался так любезен, что сам заедет к нам сегодня вечером.

– Хорошо.

– Тебе надо расписаться, где он укажет, и все.

– Ладно.

– И ни в коем случае не задавай лишних вопросов.

– И не собиралась.

– Он указывает тебе ручкой, ты молча расписываешься, и на этом ваше общение заканчивается.

– А что еще-то? – удивилась Ксюша.

– Учти, в протоколе будет написано не совсем то, что ты говорила.

– В смысле?

– Ксения, я приложу все силы к тому, чтобы тебя не вызывали в суд для дачи показаний, но, если вдруг без тебя будет все-таки не обойтись, учти, что ты должна будешь говорить по протоколу. Следователь встретится с тобой еще раз и проинструктирует…

– Да я и так прекрасно помню, как все было!

– А надо будет говорить, не как было, а как надо!

Ксюша удивилась. Она хоть и не особенно внимательно слушала на уроках обществоведения, но все-таки уяснила, что ложные показания давать нельзя, это не только плохо и аморально, но и является уголовным преступлением. И мама всегда учила ее говорить правду, строго наказывала, если Ксюша пыталась что-то от нее утаить, и вдруг предлагает такое… Нет, она, наверное, неправильно просто поняла. Ведь следователь не стенографист, он не дословно записал Ксюшин сбивчивый рассказ, а придал ему стройный и лаконичный вид, и на суде, наверное, тоже надо говорить коротко и по существу, чтобы не задерживать и не путать людей. Вот что мама имеет в виду…

Оказалось, нет. На суде надо будет сказать все наоборот, поменять местами виноватого и жертву. Ксюша смотрела на маму во все глаза, не веря, что она предлагает это всерьез.

– А другие? Я же там не одна была…

– И что?

– Другие скажут правду, и меня посадят за лжесвидетельство.

– Не посадят, ты еще маленькая.

– Все равно как-то стремно…

– Фу, что за выражения! Следи за языком! – воскликнула мама.

Ксюша потупилась и ничего не ответила.

– Другие тоже скажут то, что надо.

– Мама, – удивлению Ксюши не было предела, – там была куча народу, не могут же все они соврать.

– Ксения, это уже не наша забота. Следователь обещал, что все свидетели дадут одинаковые показания.

– Почему?

– Потому что так надо! – отрезала мама.

Ксюша нахмурилась. Она не считала себя образцом честности. Другой раз могла и приврать насчет больной головы, чтобы не ходить в школу, и плохие оценки утаить, и насчет забытых тетрадок и потерянных ключей втирала учителям с большим удовольствием. Бабушка так частенько называла ее лгунишкой и говорила, что она соврет – недорого возьмет. Но одно дело сочинять про себя, а наговорить на чужого человека – совсем другое.

– Ксюша, деточка, пойми одно – твои слова ничего не значат и ничего не решат. Все уже определено, свидетели будут говорить одно и то же, а если ты выступишь с противоположным мнением, результат будет ровно один – над тобой посмеются, скажут, что маленькая и глупенькая, испугалась и от страха не поняла, что происходит, вот и все.

– Мам, но я все видела и все поняла, и вообще даже не испугалась. Там и бояться-то было нечего, я с этой девчонкой отбежала чисто на всякий случай.

Вздохнув, мама притянула ее к себе и поцеловала в макушку, совсем как в детстве. Ксюша поняла, что мама не сердится, и сразу стало легче.

– Этот мужик не виноват, а наоборот, – сказала она.

– Ксюша, сколько раз повторять, что слово мужик грубое, и употреблять его нужно только в определенном контексте.

– Хорошо, только он все равно не виноват.

– Деточка, с ним уже все решено, его признают виновным с тобой или без тебя, разница только в том, что, если ты подпишешь, у тебя появляется шанс.

– Какой? – горько усмехнулась Ксюша. – Сесть в тюрьму?

– А ты знаешь что, ты не хами! – взвилась мама. – Ты вот фанаберии свои демонстрируешь, журналистов посылаешь, против завуча идешь и думаешь, что так тебе с рук все и сойдет?

– Мне директор разрешил.

– Он разрешил и забыл, а завуч будет тебе характеристику писать и оценки в аттестат ставить. Последний год, а ты выпендриваешься! И я еще должна выслушивать от этой малахольной училки, – мама поморщилась, – получила от нее «ну и характер у вашей девочки!», думаешь, приятно матери такое слушать? Мы с бабушкой не стали тебя ругать за это самоуправство, поняли, что оно продиктовано твоей скромностью, но сейчас, Ксюша, прошу тебя, соберись и пойми, что эти показания – твой единственный билет в интересную жизнь. У меня нет ни связей, ни денег на взятку, а у тебя нет уникальных способностей, и я уже смирилась, что твой потолок – это пед, но теперь мне твердо обещали, что тебя примут в любой институт по твоему выбору, а еще по комсомольской линии продвинут. Тебя секретарем комсомольской организации школы сделают, если только захочешь, а с такой биографией и без блата в престижный вуз берут.

– Но у нас есть уже секретарь.

– Подвинется, – выплюнула мама.

– Мам, мне кажется, это вранье.

– Я думала об этом, но там такие серьезные люди, что им это ничего не стоит. Гораздо проще выполнить свои обещания, чем гадать, а не отчебучат ли что-нибудь эти ничтожные обманутые людишки.

– Но я же этому дядьке жизнь сломаю.

– Ксения, запомни, пожалуйста, что если ты сама о себе не позаботишься, то никто о тебе не позаботится. Раз и навсегда это выложи золотыми буквами в своем сознании, чтобы постоянно было на виду. Дядька этот десять раз бы через тебя переступил, и любой другой человек переступит, если перед ним замаячат такие возможности, какие сейчас открываются перед тобой. Да и ничего ты ему особенно-то и не сломаешь, максимум, дадут пару лет условно, так он этого даже не заметит, зато если ты сейчас не воспользуешься шансом, то второго не будет никогда.

Ксюша почувствовала, что уже сдается, что в маминых словах – истинная правда, а она, действительно, просто упрямится:

– Мам, ну я не знаю… Вроде как врать нехорошо.

– Ксюша, милая, посмотри на меня, – вдруг сказала мама.

Ксюша повиновалась. Серая от усталости женщина, на лице застыло брюзгливое выражение, глаза потухшие… Когда они ругаются, мама часто орет, что она выжатая мочалка и ломовая лошадь. А в молодости была прямо очень, когда Ксюша рассматривала старые альбомы, то остро жалела, что внешностью пошла не в маму, а в невзрачного отца.

– Тебе нравится то, что ты видишь?

– Ну да, ты же моя мама.

– И ты хотела бы прожить такую же жизнь, как у меня? На нудной работе, едва сводить концы с концами, ни на что не влиять, ничего не решать, и бессильно наблюдать, как твою дочь держат за второй сорт, потому что ты не можешь достать ей нормальной модной одежды, и она тебя за это ненавидит?

– Ничего я не ненавижу…

– Не об этом сейчас речь. Ты хочешь через двадцать лет не спать ночами от мысли, что не можешь устроить дочь в нормальный институт, потому что у тебя нет блата, одновременно понимая, что твой ребенок в три раза умнее тех, кто будет там учиться? Так ты хочешь провести жизнь?

Ксюша предпочла не отвечать на этот скользкий вопрос.

– Да, я ничтожество, – продолжала мама, – и умру, не поцарапав земной коры, но это не потому, что я глупая или ленивая. Нет, Ксения, я трудилась дай бог каждому, но никто и никогда ничем мне не помог и не поддержал. Все, кто был рядом со мной, только брали и оценивали беспристрастно, но руки помощи никто не протянул. Ах, трудись, ах, добивайся! Да, это прекрасные лозунги, но даже если ты идешь очень быстро и не останавливаешься, ты преодолеешь меньшее расстояние, чем тот, кто едет на машине. Сейчас, Ксюша, у тебя появляется шанс в эту машину сесть, и, если ты им не воспользуешься, транспорт уедет и никогда не вернется.

Ксюша привалилась к маминому боку. Так давно они не сидели вместе, что она уже и подзабыла, как это приятно. Да, хорошо бы сесть в эту машину… Можно представить себе, как вытянутся рожи у одноклассников, когда ее сделают секретарем комсомольской организации, а Славик Вавилов кубарем слетит со своего насиженного места… Он хороший парень, ну и что? Его выбрали не за заслуги, а потому, что мама у него директор мебельного магазина, и подвигов никаких он отродясь не совершал, и в журналах про него непромытые Мараты Михайловичи не писали. Дураку ясно, что Ксюша достойнее Славика, и будет только справедливо, если она займет его должность. На институт плевать с высокого дерева, но поступить на филфак университета – это реально билет в другую жизнь. Во-первых, там можно захомутать нормального перспективного парня, а в педагогическом институте выбрать не из кого, туда идут последние обсосы, которых мамы боятся в армию отдать. После филфака есть шанс по распределению не загреметь в школу, а поехать в загранку, или хотя бы устроиться работать во Внешторг, можно будет хоть одеться нормально, ну и вообще, мир посмотреть, всякое такое.

Ксюша вспомнила, как сидела с тем дядькой, зажимая ему рану, и думала, что он умрет у нее на руках, и ругала себя, что ей не страшно, хотя нормальный человек должен бояться трупов. И жалко ей особенно его не было, так чего сейчас начинать? Мама права, ему два года условно, а ей – пожизненное уныние и беспросветность.

– Знаешь, Ксюшенька, почему коммунизм никогда не победит и до социализма мы тоже вряд ли доберемся? – вдруг спросила мама.

Ксюша вздрогнула, озадаченная такой резкой сменой разговора.

– Ну и почему?

– Потому что лозунг «от каждого по способностям, каждому по труду» не выполняется именно в первой его половине. Страшно именно то, что берем мы не по способностям. Одному надо в дневном стационаре психиатрической больницы коробки клеить, а он оборонным предприятием руководит. Другому бы в опере петь на радость всему миру, а он во дворце культуры ведет хоровой кружок. И получается в итоге «от каждого по блату и каждому по блату», и воевать с этим бесполезно, если у тебя нет волосатой руки, в твою сторону никто даже не посмотрит. Так что выбирай: или ты сейчас обзаводишься влиятельным покровителем, или так всю жизнь и будешь биться лбом об стенку.

Мама обняла ее рукой в шали, как крылом. От шали чуть пахло французскими духами, которые давным-давно кончились, а аромат остался.

– Ксюшенька, – продолжала мама, – я знаю, что бываю с тобой слишком строга, но это только для твоей пользы, я ведь хочу, чтобы ты выросла у меня хорошим человеком, чтобы жизнь твоя сложилась интересно и радостно, и если для этого нужно, чтобы ты меня возненавидела, что ж, оно того стоит. Я думаю только о твоем счастье.

– Я знаю, мама.

– Моя жизнь, к сожалению, не задалась. Карьера – ноль, личное счастье – ты сама знаешь, но, если ты выбьешься в люди, я буду знать, что жила не зря.

– Мам, я постараюсь! – изо всех сил пообещала Ксюша.

– Надо просто подписать бумагу, и все. Знаешь, можно вообще не читать, что там написано. Ты рассказала следователю все, как было, а что он записал – это уже его проблема. Ты нормальная советская школьница, привыкла доверять людям, особенно милиционерам, и тебе просто неудобно показалось за ним проверять, да еще в его присутствии. Ведь есть же такое правило, что неприлично пересчитывать деньги в присутствии того, кто их тебе дал, и здесь тот же самый принцип. Ты подписываешь, а остальное целиком на совести следователя.

– Ну это ж типа самообман! – ахнула Ксюша.

Мама усмехнулась:

– А ты честно мне скажи, если бы я не начала этот разговор, стала бы читать или нет? Наверняка бы не глядя подмахнула. И вот еще о чем подумай – где этот мужик?

– В смысле?

– Ты спасла человеку жизнь, так, где он? Спасибо хоть сказал? Нет! Ни разу не объявился, мол, дорогая Ксюша, как мне тебя отблагодарить, а ведь он прокурор, а не хрен собачий! Или, может, жена его, доцент, между прочим, университета, пришла к нам в дом и спросила, не хочешь ли ты туда поступить, потому что за спасение любимого мужа она легко пристроит тебя на любой факультет? Не было такого? Ах, а почему? А потому, доченька, что это номенклатура, цари, а мы для них быдло и ничтожество. Подумаешь, какая-то чернь не дала мне истечь кровью, так это ее прямая обязанность, она для этого на свет родилась. Почему-то мама той девочки нашла возможность тебя отблагодарить, репортаж по телевизору устроила, в газете статью, цветы мне принесла на работу, ах, какую я прекрасную дочку воспитала. А этот – нет. И ты его еще ценой своего будущего покрывать должна, ага, разбежались, как же.

Ксюша вздохнула. Действительно, могли бы как-то… Просто позвонить хотя бы или встретиться, она бы посмотрела, как этот дядька выглядит живым.

Похоже, ему на Ксюшу действительно плевать, а раз так, то и ей на него тоже. Подпишет что надо, если это единственный шанс на нормальную жизнь.


Ноябрь

Последние дни Анатолий смотрел в будущее с оптимизмом. Следствие – дело долгое, особенно по ДТП. Пока автотехническая экспертиза, пока то се, они успеют уехать, и никто их не найдет, да и искать не станут, обойдутся показаниями других свидетелей, а он вроде как и обещание не нарушит, и греха на душу не возьмет. И совесть чиста, и мстить ему не за что, прекрасно!

Поскольку в семье высшее образование у Лизы, то именно она должна первая найти себе место, а он уж последует за нею, потому что водителю нет проблем устроиться, тем более он умеет управлять всем, что имеет гусеницы или колеса. Всем, что движется, короче говоря. В крайнем случае, если жена выберет работу там, где вообще нет дорог, пойдет на стройку или куда-нибудь еще. Он здоровый крепкий мужик, много чего умеет, свои триста рублей везде поднимет.

Может, и удобства окажутся во дворе, ну и пусть, зато не будут они каждый день видеть мамину скорбную улыбочку и надрывные вздохи тоже до их ушей не долетят. И телефона не будет, не смогут родственники дозвониться с нравоучениями о том, что Толя, это же твоя мама, а вы так по-свински к ней относитесь, урезонь жену.

Анатолий был однолюб, такое уж свойство организма. Девчонки нравились, конечно, но как-то все скопом, и та хороша, и эта отличная, и непонятно, кого выбрать. В такой растерянности он пребывал до двадцати шести, пока командира взвода не приехали навестить мать с сестрой. Он как увидел тоненькую рыжую девушку, так и пропал.

В то время он был бравый прапорщик, инструктор-парашютист, и знал, что девушки его очень любят, но к Лизе подойти так и не смог. Просто смотрел, как она гуляет с братом по территории части и с любопытством все рассматривает, или читает книжку, устроившись в шезлонге в саду, и старая яблоня бросает на нее кружевную тень, и вся она будто из фильма про прежние времена, легкая, тонкая, серьезная.

Не познакомившись, они поссорились, когда Лиза захотела прыгнуть с парашютом, и брат привел ее на аэродром, а Анатолий так испугался, что категорически запретил об этом даже мечтать, и накричал, что здесь воинская часть, а не парк аттракционов, и что такие прыжки из любопытства ничем хорошим не кончаются. Лейтенант, кажется, тоже был не в восторге от желания сестры, потому что посмотрел на Анатолия с благодарностью, сказал, что раз товарищ прапорщик запрещает, то сделать ничего нельзя, и увел Лизу.

Потом она уехала, но Анатолий ни на секунду не прекращал о ней думать, и скучал так, будто они уже двадцать лет были женаты. Он даже лейтенанта как-то полюбил, хотя и не перестал считать хлюпиком и салабоном.

В отпуск он поехал домой, и, узнав, что Лиза учится в институте имени Герцена, стал там целыми днями околачиваться, надеясь ее встретить. Какой же огромной оказался этот институт, в три дня не обойдешь! Анатолий носился по коридорам, страдая от мысли, что злая судьба только что заставила его разминуться с Лизой, а она так никогда об этом не узнает.

Очень не скоро он догадался навести о ней справки в деканате, и, подкараулив ее возле аудитории, он разыграл случайную встречу, и сразу же с небрежной улыбкой заметил, что вот подумывает тоже поступить, и вообще-то пошел в армию не просто так, а со второго курса корабелки. Ну а потом небо затянуло…

И вышло у них все просто и ясно, через неделю подали заявление, а через две их уже поженили, достаточно было Анатолию показать в загсе отпускное свидетельство и обратные билеты.

Мама, конечно, была в шоке, наверное, скандалила, но Анатолий пребывал в таком счастье, что не замечал ничего вокруг.

Он уехал, а Лиза осталась жить в общежитии, и больше полугода они общались только по телефону, а потом она взяла академку и приехала к нему уже на сносях. Год они жили, снимая комнату в избе, и Лиза, тонкая и интеллигентная, отлично справлялась с деревенским бытом, до такой степени хорошо, что подбивала Анатолия купить дом и завести корову.

Оля росла щекастым жизнерадостным ребенком, Лиза собиралась переводиться на заочный, и целый год они были счастливы так, как редко у кого получается, а потом Анатолий совершил прыжок в адски сложных погодных условиях, знал, что ничем хорошим это не кончится, но не посмел ослушаться приказа, тяжело приземлился и получил сложный перелом голени, такой, что врачи всерьез собирались делать ампутацию, и с большим трудом согласились подождать. Вопреки их прогнозам нога не отвалилась, а, наоборот, срослась, но стала короче, так что о прыжках пришлось забыть навсегда. Заведовать складом Анатолию не очень хотелось, в высшее военное училище поступать было поздновато, он демобилизовался и привез жену с дочкой домой в Ленинград, к радости мамы, которая без конца повторяла, как она истосковалась одна и как счастлива, что теперь они наконец все вместе заживут дружной и счастливой семьей.

И Анатолий верил, что так оно и будет, и даже какое-то время думал, что так оно и есть, но вскоре стал замечать, что все неуловимо изменилось. Внешне они остались, что называется, благополучной семьей: добытчик-отец, ласковая заботливая мама, дочь красавица и умница, и любящая мудрая бабушка, всегда готовая прийти на помощь и последнюю нитку снять с себя ради счастья детей (как она неоднократно и заявляла).

Образцовое семейство, но только Лиза больше не распевала песен в душе и за мытьем посуды, а когда Анатолий приходил с работы, Оля не неслась к нему со всех ног, раскинув руки и басом крича: «Я истребитель, иду на таран!», а вскоре он заметил, что все еще спешит домой, но уже без прежней безоглядной радости.

Анатолий встревожился, решив, что это он сам что-то делает не так, испугался, что Лиза его разлюбила, или началось неминуемое охлаждение между мужем и женой – явление, о котором все говорили и в которое он не верил, будучи убежден, что они с Лизой никогда не надоедят друг другу. Во всяком случае, она ему точно.

Он приуныл, но тут мама уехала погостить к сестре, и опытным путем стало ясно, откуда возникло это угнетенное состояние – а жить всегда становится проще, когда понимаешь причину. Анатолий уже стоял в очереди на квартиру, смотрел в будущее с оптимизмом, просто ждать стал немного нетерпеливее, и все.

Тогда он был еще молод, наивен и думал, что распределение жилья осуществляется справедливо, для тех, кто в нем нуждается, по очереди и немножко по заслугам, и только через шесть лет сообразил, что в ход идут несколько другие аргументы, и козыри не в медалях и почетных грамотах, а в нужных знакомствах. Тогда же он впервые услышал, что слово «нужник», оказывается, обозначает не только туалет, но и человека, умеющего достать то, что тебе необходимо. Увы, таких людей у него в друзьях не водилось, и привлечь их было нечем.

Анатолий возвращался с вечерней смены, работать в которую не очень любил. Было неловко, что Лиза ждет его, не ложится, а когда кормит ужином, то из своей комнаты сразу появляется мама, садится пить чай, и жене приходится мельтешить перед ними обоими на манер официантки. А мама меж тем степенно и со вкусом расспрашивает, как прошел его день и что интересного было на работе. Лиза обижается, что ее опускают, но, с другой стороны, не прогонишь же маму из-за стола! Нет, утренняя смена гораздо лучше, он уходит, пока все спят, а возвращается после обеда и многое еще успевает сделать до вечера.

Он тихонько провернул ключ в замке и отворил дверь осторожно, как только мог, вдруг удастся не разбудить маму. Шагнул в прихожую, не зажигая света, и сразу наткнулся на теплый бок жены. Так же молча она вытолкнула его обратно на лестницу и заставила спуститься на несколько ступеней.

– Что случилось? – прошептал он. – Ты нашла работу?

Лиза покачала головой и зябко повела плечами. Она была в одном халатике, Анатолий быстро снял куртку и укутал ее.

– Так что случилось?

– Толя, я беременна.

Выдохнув от счастья, Анатолий притянул жену к себе. Они вроде как не хотели спешить со вторым ребенком, но, и чтобы его не было, особо не старались, и в последнее время Лиза встревожилась, что никак не залетает, и даже собиралась сходить по этому поводу к врачу. И он уже приготовился к тому, что не судьба, будет у них одна Оля, а тут такой подарок судьбы!

– Это прямо точно?

– Точнее не бывает, – буркнула жена, – и срок такой, что совсем чуть-чуть и будет поздно.

– В смысле?

– Аборт делать поздно будет. Надо срочно решать.

– Так, а какие сомнения?

– Такие, что тут или ребенок, или уехать. Не могу же я устроиться на новую работу и сразу в декрет? Люди не поймут.

– Мало ли как бывает…

– Приличные люди так не подставляют коллектив.

– Я могу один работать, а ты просто в декрет пойдешь со старого места.

– Слушай, с младенцем можно переться в глухомань, только когда тебе двадцать лет и нет мозгов, но сейчас я взрослый и ответственный человек. А мало ли что случится?

Анатолий со вздохом кивнул.

– Если мы ребенка оставляем, то придется терпеть.

Анатолий обнял Лизу покрепче и прошептал:

– Не придется.

Они прокрались обратно в дом, как преступники, и от волнения Анатолий не стал есть, сразу лег в постель и положил руку на совершенно пока еще плоский живот жены. С Олей он не знал, как это происходит, пропустил момент, когда животик становится заметен, и первое шевеление, и токсикозы все тоже пропустил, Лиза делила все эти радости с подружками по общежитию. Но в этот раз он будет рядом.

Надо взять справку в консультации и отнести в местком, чтобы им с учетом прибавления дали квартиру побольше и поскорее. И, конечно, на суде он скажет все, как его просят, и повторит десять раз, и поклянется, и ничего нигде не дрогнет у него, потому что ради семьи.

В конце концов, с какой радости он должен уезжать? Он – коренной ленинградец, бабушка пережила блокаду, отец, как вернулся с фронта, не в институт поступил, хотя имел все возможности, а пошел простым строителем восстанавливать разрушенный Ленинград, работал в три смены, лишь бы только поскорее вернуть Северной столице ее уникальный облик. И мама тоже честно трудилась на Кировском заводе, так с какой стати его теперь выпихивают из родного города? Разве он и его дети не достойны здесь жить, ходить по этим улицам и смотреть на эти прекрасные дворцы, которые его отец восстанавливал из руин? Да и он сам, пусть не профессор и не видный деятель культуры, но тоже приносит пользу Ленинграду, возит горожан на работу и обратно и делает это очень хорошо. А Лиза, змея подколодная, лимита, втершаяся в семью коренных ленинградцев, учит детей иностранному языку и тоже очень неплохо у нее получается. Почему же они не имеют права жить достойно? Почему не могут получить квартиру, которая им полагается давным-давно? Ответ прост, и дал его симпатичный собачник: именно потому, что всем управляют бюрократы, и Макаров, яркий их представитель. В конце концов, существует очень большая вероятность, что именно кто-то из его протеже получил полагающуюся Анатолию квартиру, и можно быть уверенным, что, когда Макаров звонил из своего просторного кабинета, положа ногу на ногу и крутясь в удобном начальническом кресле: «Иван Иванович, тут нужно срочно сообразить жилье одному моему человечку», он не думал, что этим коротеньким разговором лишает Анатолия нескольких лет счастливой жизни. Даже в лоб ему такое не влетало!

Нет уж! Виноват он там или нет, а Макаров свое получил от жизни: вкусно ел, сладко спал, наслаждался просторным жилищем, катался на служебной машине… Сам пожил, дай теперь пожить другим.


Сентябрь

Сегодня я почти не замечаю дорожных неприятностей. Ни давка в автобусе, ни толчея на входе в метро не отвлекают меня от прекрасных воспоминаний о бессильной ярости Алины Петровны. Как мучительно было ей, наверное, сознавать, что она может сделать со мной многое, но не все…

Нет, сегодня я определенно молодец! С удивлением ловлю себя на том, что улыбаюсь, хотя, кажется, давно забыла, как это делается. И вкус победы, пусть и такой крошечной, мне не приходилось пробовать уже много-много лет…

А еще у меня есть четвертной, нагло вырванный из их семейного бюджета. Пытаюсь подсчитать, сколько пар колготок не купит на них уважаемая Алина Петровна, но математика не мой конек, и успокаиваюсь на том, что немногим меньше десяти. Семь или восемь… Ах, не быть какое-то время Алине Петровне шикарной советской женщиной, не носить под брюками целые колготки, пустячок, а приятно.

Смеюсь, и встречный прохожий оглядывается на меня с интересом. Я подмигиваю и иду дальше. Так, а мне что делать с этими деньжищами? Потратить на салон красоты, то есть выбросить на ветер, потому что красоту мне уже ни за какие деньги не вернуть, или порвать на мелкие кусочки и швырнуть в морду Алине Петровне? Получится эффектно, но слегка дешево. Пусть пока полежат.

Захожу в булочную за чем-то вкусненьким к чаю, вдыхаю упоительный аромат свежего хлеба, у служебного входа хмурые мужики как раз выгружают вечерний завоз, подхожу к кондитерскому прилавку, смотрю на пирожные, сегодня трубочки и дефицитные буше, и вдруг понимаю, что не хочется.

Встаю в очередь, но нет, не хочется. Выхожу на улицу, хоть и знаю, что вечером остро пожалею об этом своем решении.

Радость победы испаряется быстро, а, кроме нее, я ничего не приобрела, жизнь осталась дерьмом, как была вчера и будет завтра.

На подходе к дому меня вдруг окликает плотный мужчина. Внимательно смотрю на него, но не узнаю, наверное, фонарь дает слишком мало света.

– Вы меня не знаете, – улыбается он, подходя, и довольно бесцеремонно подхватывает меня под локоток, – не трудитесь вспоминать.

Вырываю руку. Слава богу, я работаю в судебно-химическом отделении бюро судебно-медицинской экспертизы, вскрытий не делаю, но знаю, в какой фарш могут превратить женщину такие вот обходительные мужички.

– Не бойтесь меня, Инна Александровна, – улыбается он.

Пожимаю плечами, а он предлагает выйти на проспект и поговорить там, если мне комфортнее на виду у людей.

– А зачем мне вообще с вами разговаривать? – хамлю я и тут раскаиваюсь. Дядечка очень приличный, лицо располагающее, манеры приятные, и вообще не сделал мне пока ничего плохого. С чего я вдруг окрысилась?

Он хитро улыбается и делает приглашающий жест, а я между одиноким вечером и пугающей неизвестностью предпочитаю последнее и иду в арку между домами, за которой шумит проспект.

Он снова берет меня за локоток, и мы неспешно прогуливаемся, будто семейная пара. Мне почему-то приятно, что встречные прохожие видят нас вместе.

– Не с того с вами начали решать вопрос, – вздыхает незнакомец, – ох, не с того. Начальство ваше сильно погорячилось.

Я изображаю недоумение, хотя все понятно.

– Ваши усилия, Инна Александровна, будут должным образом вознаграждены.

Недоумение мое усиливается, надеюсь, в вечернем свете фонарей не сильно заметно, как я переигрываю.

– Вы нам поможете, мы вам. Взаимовыручка прежде всего.

Смеюсь.

– Наверняка у вас есть какие-то нерешенные вопросы?

– Как у всех.

– Так мы посодействуем.

– Слушайте, у меня такое чувство, будто я с золотой рыбкой разговариваю, – даже задорно говорю я.

Теперь смеется он, и я против воли отмечаю, как обаятельно он это делает, редко кто так умеет, люди в основном хихикают, или ржут, или гогочут, а его приятно слушать.

– А ведь так оно приблизительно и есть, дорогая Инна Александровна. Можете представить меня с плавниками и хвостом и сообщить мне свое желание.

– Спасибо, но насколько я помню сказки, это редко когда кончается хорошо.

– Новые сказки придумала жизнь, – улыбается он.

– Извините, но я не могу рисковать своей репутацией эксперта.

– Понимаю вас, поэтому и приехал договориться об адекватном возмещении всех ваших рисков.

Я молчу. Не хочется признаваться незнакомцу, что профессия и репутация – это все, что у меня осталось, последний спасательный круг, не позволяющий утонуть. Чем его заменишь, как адекватно возместишь, и не знаю даже.

– Не стесняйтесь, Инна Александровна, у нас широкие возможности, – незнакомец улыбается.

Хочу сказать ему, что он искуситель, но боюсь, что поймет превратно, как пошлое заигрывание, поэтому молчу.

Незнакомец спокойно идет рядом. Впереди мигает надпись «Кафе-мороженое», сплетенная из голубых неоновых трубочек, и мой спутник вдруг приглашает зайти.

Пожимаю плечами. Внутри пусто, только возле окна смеется компания совсем молодых ребят, а за столиком в углу сидит влюбленная пара.

Он галантно помогает мне сесть и направляется к стойке, где скучает дюжий парень с казацкими усами.

Я расстегиваю куртку, вспоминаю, что под ней у меня старый свитер с дурацким туристским рисунком и застегиваю обратно, но жарко, и я вообще снимаю куртку, маскирую вытершуюся горловину свитера шейным платком. Он у меня красивый и яркий, с лошадьми.

Рукава тоже обтрепались, и я быстро закатываю их. Берет не снимаю. Он мне идет, а что с прической, даже думать не хочется.

Тем временем незнакомец приносит мне кофе в общепитовской чашке и два шарика мороженого и возвращается за своей порцией.

В помещении он кажется еще симпатичнее, чем на улице, интересное сочетание пухлости щек и решительной линии орлиного носа, круглые серые глаза смотрят испытующе, и понятно, что внутри там много всего.

Как переливной календарик, с одной стороны посмотришь – тюфяк тюфяком, а с другой – опасный мужчина. Даже жалко, что такой интересный человек занят столь позорным промыслом.

– Значит, готовы купить мою душу задорого? – усмехаюсь я.

– А это уж вы сами скажите.

– Хотите сказать, для вас невозможного мало? – блещу я эрудицией. Все-таки один плюс есть у одиночества – много читаешь и всегда можешь ввернуть подходящую цитатку.

Он смеется и подмигивает. Восхищаюсь его самообладанием. Тратить свое время, смотреть, как страшная баба набивает себе цену, и ничем не выдать раздражения – это надо иметь поистине железные нервы.

– Чтобы вас не утомлять, – говорю я, съев шарик мороженого, – мне нужно, чтобы вы втоптали в говно Алину Петровну.

– Простите?

– Такое мое желание, золотая рыбка. Чтобы выволокли ее из кресла заведующей, выкинули из экспертизы коленом под зад, так, чтобы она больше в своей жизни ничего не видела, кроме анализов мочи в районной поликлинике. Как только вы это сделаете, результат экспертизы немедленно станет таким, как вам надо, равно как и все другие экспертизы, о которых вы меня попросите.

Собеседник смеется:

– Подумайте еще.

– Тогда то же самое, только с товарищем Мануйловым. Чтобы летел из прокурорского кресла дальше, чем видел, и закончил свои дни в должности участкового мента.

– Вы не хуже меня знаете, что это разные ведомства.

– Ах, пардон, тогда следователя в каком-нибудь Мухосранске.

Змей-искуситель пожимает плечами:

– Тут не уверен, что получится.

– Нет так нет. Ни с чем другим даже не подъезжайте.

– А если серьезно?

– Я серьезно. Либо это, либо никак, и дальнейшая дискуссия бесполезна.

– Давайте хоть мороженое доедим.

Я неторопливо пью кофе, незнакомец быстро и аккуратно поглощает свое мороженое, искоса поглядывая на меня. Хочу спросить, как его зовут, но неловко, да и вряд ли он скажет настоящее имя. Вдруг он предлагает взять вина. Я отказываюсь – не хватало еще, чтобы он меня упоил и подсунул на подпись фальшивый акт.

Он идет меня провожать. Заходим в темный двор, сердце екает, ведь вполне логично от посулов перейти к угрозам, но он молча доводит меня до парадного и прощается.


Ноябрь

Федор проснулся внезапно, но будто от чего-то хорошего. За окном было еще совсем темно, впрочем, в это хмурое время года не поймешь, когда кончается утро и начинается день. Он взглянул на часы. Половина седьмого, раньше, чем он обычно вставал на работу.

Через секунду он понял, что его разбудило, – в квартире слышались шаги.

Федор выглянул в коридор – так и есть, жена вернулась.

– Извини, что разбудила, – сухо сказала она.

– Во-первых, здравствуйте, – он потянулся обнять ее, но Татьяна отстранилась.

– Нет-нет, я с дороги.

– Что ж не позвонила, я б встретил.

– Еще не хватало тебя гонять.

Аккуратно отодвинув Федора, жена скрылась в ванной, довольно недвусмысленно захлопнув дверь перед его носом.

Притащив из кухни табуретку, он сел возле двери.

Зашумела вода, а он некстати вспомнил, как сидел почти так же под дверью Глашиной ванной и просился войти, а она не пустила.

Федор улыбнулся, чтобы не заплакать.

– Как съездила? – прокричал он.

– Ты знаешь, нормально. Выйду – расскажу, а ты поставь пока чайник.

Он зажег газ, и пока вода закипала, вернулся в спальню и надел треники и футболку, потом умыл лицо холодной водой над кухонной раковиной и причесался пятерней.

Таня вышла минут через пятнадцать, Федор успел не только заварить чай, но и пожарил яичницу.

– Как ни удивительно, но ты был прав, – улыбнулась жена, принимая у него тарелку, – Ленка приняла меня даже безо всяких разговоров. Я думала, придется все время извиняться и оправдываться, а нет… Все-таки она лучше меня.

– Таня, да какая разница, кто лучше, кто хуже, у нас же семья, а не выставка лошадей. Как она восприняла, что скоро станет дочкой зэка?

– В шоке, конечно, была. Так плакала… Хотела со мной ехать, но я отговорила. Соврала, что тебя скорее всего оправдают, в крайнем случае дадут условно. Не хочу, чтобы она изводилась раньше времени.

– Правильно.

– Ну и про твои травмы тоже поделила на три. Ладно, это лирика, ты, главное, как?

Федор рассказал, что закрыл-таки больничный и теперь со дня на день ждет, когда его ознакомят с делом и назначат дату суда.

– Адвоката нанял?

– Нет, зачем? Или я не знаю, как дела делаются? Самый распрекрасный адвокат может изойти на самую пышную пену, а Воскобойников по-любому заставит суд вынести максимально суровый приговор, так зачем напрасно тратить силы и деньги?

– Деньги есть.

– Они вам с Ленкой будут далеко не лишними, пока я сижу.

– Я сама хорошо зарабатываю.

Федор засмеялся:

– Это тебе так кажется.

– Мы возьмем хорошего адвоката, и это не обсуждается.

Он покачал головой:

– Тань, я понимаю, ты готова заплатить эти деньги, чтобы не просыпаться по ночам от угрызений совести. Ах, я пожалела средств, и теперь из-за этого муж мотает срок. Нет, Таня, не из-за этого, а потому, что мощности Воскобойникова позволяют ему закатать в асфальт кого угодно, с адвокатом или без. Сколько у нас рублей, тысяча?

– Полторы.

– Можно год жить, а ты хочешь отдать их какому-то левому мужику, который при первом намеке от Воскобойникова сдаст меня, как стеклотару.

Татьяна поморщилась:

– Фу, как вульгарно ты выражаешься.

– А что делать, – Федор развел руками, – изучаю диалект своей будущей среды обитания.

– Не слишком-то увлекайся, – Татьяна поднялась из-за стола и собрала тарелки. – Ладно, ты не хочешь адвоката, так я сама найму, и уж не обессудь, если неудачно.

– Или выкинь деньги в форточку, так будет проще и быстрее.

Татьяна усмехнулась и вдруг потрепала Федора по макушке:

– Слушай, Федь, что бы там ни было, а за Ленку я тебе все простила.

– В смысле?

– Спасибо, что надоумил к ней съездить. Ты просто не представляешь, что для меня сделал, какой камень с души снял. Поэтому я прощаю тебе все-все, прошлое, настоящее и даже будущее.

Федор встал и хотел поцеловать жену, шагнул к ней, и она не отпрянула, но съежилась так, будто он на нее замахнулся. Улыбка погасла, и Федор отступил. Простить не всегда значит принять обратно.

* * *

Ирина вышла на полставки, но все равно, передавая утром сонного Володю нянечкам в ясли, она чувствовала, что предает и сына, и семью, и вообще все мероприятие сильно напоминало не просто сидение на двух стульях, а балансировку на двух грузовиках, о которых ты точно знаешь, что на ближайшем перекрестке они разъедутся в разные стороны. Не успеешь запрыгнуть на один – свалишься с обоих.

Ее муж Кирилл изо всех сил помогал, набрал максимальное количество вечерних смен, чтобы сидеть с Володей первую половину дня, пока она на работе, Егор после школы выходил гулять с младшим братом во двор, чтобы она успела прибраться и сготовить еду, а Гортензия Андреевна вообще обещала выпустить в этом году свой класс и выйти на пенсию, чтобы сидеть с, как она называла Володю, молодым человеком. Осталось продержаться буквально несколько месяцев, а после Ирина возьмет полную ставку и развернется во всю небывалую мощь своих судейских талантов.

Это был прекрасный план, и Гортензия Андреевна утверждала, что сама только об этом и мечтает, потому что всю жизнь провела в одиночестве и на склоне лет хочет насладиться семейным уютом, и Ирина ни в коем случае не должна чувствовать себя обязанной, а, наоборот, благодетельницей, пригревшей старую ополоумевшую бабку, и вообще долг Ирины перед родиной максимально реализовать себя на рабочем месте.

Настоящая советская женщина выдерживает все, это аксиома. Если ты вытянула только карьеру – мымра, посвятила себя семье – курица, а хочешь быть полноценным гармоничным существом – будь любезна преуспеть и там, и там. Все могут, а ты что, хуже других? Не выдумывай, а делай, не ленись – и все получится. Кто хочет, всегда найдет способ, кто не хочет – оправдание.

Вспоминая, что с маленьким Егором она прекрасно вдохновлялась этими постулатами, Ирина недоумевала, теперь-то почему не так?

Наверное, расслабилась просто, потому что первый муж и мама никак не помогали, а только стыдили и покрикивали: то не так, это не эдак, да что ты за мать такая, вот Маша Соколова диссертацию в декрете написала, а ты пол лишний раз не подметешь. Этим они обеспечивали Ирине нужный уровень спортивной злости, она, стиснув зубы, покоряла все новые вершины, побивала рекорды Маши Соколовой и не заметила, как Егор вырос, пошел в садик, а потом и в первый класс.

А сейчас что? Не жизнь, а курорт какой-то – муж помогает, Гортензия Андреевна на подхвате, и все только и делают, что благодарят да нахваливают. Где тут взять сил для великих свершений? Или просто она постарела, нет уже той юной бесшабашности, которая происходит от незнания жизни и убежденности в собственном бессмертии?

С другой стороны, с Егором она была молодой специалист, и груз ответственности за чужую судьбу казался гораздо легче. Знала, что за ней всегда перепроверят, подстрахуют и подскажут, ну а теперь она опытный работник, сама может наставлять молодежь и подтирать за ней некому.

Приходя на работу, Ирина терзалась, как там ее сынок в яслях, под присмотром чужих теток, прикидывала, что приготовить на обед, и обязательно ли сегодня пылесосить или можно отложить, с ужасом вспоминала про гору постиранного белья, подпирающую потолок в ожидании глажки, а, возвращаясь домой, тут же начинала задаваться рабочими вопросами, констатируя, что это она не успела, тут недопоняла, там проворонила.

В общем, как говорит приятель Кирилла Змей, шофер в похоронной конторе, когда ты одновременно ведешь машину и ласкаешь женщину, и то и другое ты делаешь одинаково плохо.

Нет, тунеядничать, конечно, не годится, но хорошо бы найти такую работу, о которой сразу забываешь, покинув рабочее место.

За лето она похудела даже чуть сильнее, чем была до беременности, на радостях сшила у портнихи жемчужно-серый деловой костюм, брюки, черные в элегантную белую полосочку, и юбку из шотландки, немного ярковатую для суда, но иногда можно.

Накануне первого рабочего дня Ирина путем сложной цепочки знакомств и рекомендаций попала к модной парикмахерше, которая уговорила ее на короткую стрижку. Ирине не хотелось расставаться с длинными волосами, но она испугалась, что своим отказом обидит этого профессора парикмахерского искусства и тем самым подведет тех, кто ее рекомендовал, и согласилась скрепя сердце. Весь процесс стрижки она ужасно страдала, в душе оплакивая потерю, но, когда увидела в зеркале результат, чуть не вскрикнула от восторга. Стрижка непостижимым образом сделала ее одновременно и взрослее, и моложе, и в целом интереснее. Парикмахерша не особо налегала на лак, волосы лежали свободно, и от этого голове было весело, и даже думалось как-то бодрее.

Короче говоря, возвращение на работу оказалось триумфальным, женщины ахали с преувеличенным восторгом, мужчины молчали, но поглядывали с интересом, а прежнего куража все равно не было. Не хотелось судье Ирине разбирать интересные случаи и докапываться до истины, так что она с завистью поглядывала на стенографистку и секретаря. Вот работа – зафиксировали, записали, проверили, сдали документы и домой с пустой головой. Сказка просто. И кой черт понес ее за высшим образованием? Много оно ей счастья принесло?

Ирина надеялась, что председатель станет отписывать ей самые скучные и простые дела, не интересные другим судьям ни по фактуре, ни в плане карьерных перспектив, и пару недель так и было, пока он не вызвал ее к себе и не поручил дело Макарова.

Она, впрочем, догадывалась, что это случится, и заранее продумала оборонительную тактику.

– Почему я? – заныла она. – Пусть Иванов или Табидзе. Они оба матерые автомобилисты и даже участники ДТП, а я ничего в этом не понимаю.

Председатель состроил вдохновенное лицо, как на партсобрании, и страстно сказал, что Ирина Андреевна – грамотнейший и компетентнейший специалист, судья справедливая и мудрая, буквально эталон, светоч и маяк советского правосудия, вот что важно, а с техническими деталями она без труда разберется.

В переводе на правду это означало, что дело Макарова скользкое, непредсказуемое и с хреновой доказухой, и человеку с карьерными амбициями браться за него крайне опасно, а дорогая Ирина Андреевна, светоч и маяк, достигла пика своей деятельности, родив второго ребенка, она закрыла перед собой все перспективы и теперь выше судьи городского суда никогда и никуда не прыгнет. Зато и понизить ее невозможно, поскольку она мать и защищена гуманным советским законодательством со всех сторон. Она может себе позволить рассматривать дело Макарова непредвзято, остальные – нет.

– Но мы с Макаровым сталкивались по работе… – выкатила она следующий шар, на что председатель демонически расхохотался.

– А кто с ним не сталкивался, он же на минуточку прокурор! Наоборот, вы из всех судей наиболее непредвзяты, потому что год находились в декретном отпуске, у остальных гораздо более свежие, а у многих так и неразрешенные конфликты. Нет, Ирина Андреевна, не просите избавить вас от этого бремени. Вы – идеальный кандидат.

Ирина притянула к себе скоросшиватель и взвесила на ладони. Совсем легенькое… Что ж, учитывая, кто оказался жертвой Макарова, следствие могло ограничиться запиской «виноват, и все!».

– Вы учтите, Павел Михайлович, что бойца под танк можно бросить только один раз, – положив дело на стол, сказала Ирина.

– Ирина Андреевна… Откуда такой пессимизм, господи?

– А вы не знаете?

Председатель встал, прошелся по кабинету и по-отечески нажал ей на плечо:

– Дорогая моя, вы действительно самый достойный кандидат, только с вами я спокоен, что Макаров получит справедливое правосудие. Если хотите, это ваш долг, не противьтесь ему, а вспомните догмат, что господь в своей великой любви посылает нам только те испытания, которые мы в состоянии преодолеть.

На такое высокопарное заявление возразить было нечего, и Ирина вернулась на свое рабочее место в крайнем раздражении.

«Сам сунул папку в руки, а теперь господа приплетает, мракобес несчастный. Откуда только взялось это поветрие, что интеллигентный человек должен немножечко как бы верить и вообще признавать всякое такое потустороннее? Кто на господа ссылается, кто на йогов, а самые передовые в буддизм подались, Павел Михайлович еще хоть с православия не съехал, и на том спасибо, – мрачно думала она, – и вообще, что это за любовь такая – все время испытывать человека на прочность? Сначала приводить к вере, насылая всякие беды и мор, а потом добивать: а ты точно меня любишь? Да? Ну на тебе бубонную чуму! Преодолел? Любишь меня еще? Есть подозрение, что недостаточно сильно, получи-ка ты еще пожарчик и гибель всей семьи! Все еще веришь в меня? Давай, что ли, изуродуем тебе лицо, а то я как-то сомневаюсь в силе твоего религиозного чувства. Такая, что ли, логика у бога? А почему бы и нет, ведь он создал человека по образу и подобию своему, а люди в своих отношениях частенько придерживаются именно такого стиля. Одни, как бог, все время испытывают, а другие заслуживают, и доказывают, и верят, что дождутся каких-то милостей от своего сурового идола. Может, кстати, поэтому одна из заповедей гласит не сотворить себе кумира? Ладно, хватит богохульствовать, посмотрим, что там мне подсунул чертов председатель, выразитель воли высших сил».

Увиденное настолько потрясло ее, что Ирина в нарушение субординации понеслась обратно к председателю, хоть наступил обеденный перерыв, и она имела полное право отправляться домой.

Павел Михайлович мирно пил чаек за приставным столиком и кушал бутербродик с домашней котлеткой, распространявшей аппетитный мясной аромат.

– Приятного аппетита, – опомнилась Ирина, – я тогда завтра…

– Нет-нет, не будем откладывать, – председатель положил бутерброд на тарелочку с изображением незабудки, аккуратно промокнул губы бумажной салфеткой и вытер пальцы, – я понимаю и отчасти разделяю ваше негодование.

– Да что вы? Дело – воздушная петля…

– Именно, именно, – председатель улыбнулся, – хотите чаю?

Ирина покачала головой.

– Ах, я и забыл, что вы у нас полставочница, и сейчас идете домой, счастливая вы женщина!

– Нет, ну куда это годится! Автотехническая экспертиза не дала ни одного категорического вывода, текст так испещрен «не представляется возможным», что у меня глаза заболели.

– К сожалению, подобное встречается довольно часто при рассмотрении такого рода дел, – развел руками Павел Михайлович.

– Нет, ну что это, ни следов юза они не смогли определить, ни места столкновения!

– Попались не слишком компетентные гаишники, не повезло.

– Слепые и умственно отсталые?

– Ирина Андреевна, вы ведь редко рассматривали дела об автомобильных авариях?

– Никогда раньше, – покачала головой Ирина. – Говорю, надо было Иванова назначить.

Павел Михайлович кашлянул и остро посмотрел на нее. Ирина поняла, что перегнула палку: возмущаться нерадивым следователем и экспертами – сколько угодно, но указывать председателю суда, как ему делать свою работу, кому какие дела расписывать – это явный перебор даже для светоча, маяка и кормящей матери.

– Извините, – буркнула она.

– Ничего.

– Я говорю, что в экспертизе не чувствуется внутренней убежденности. Пустые слова вокруг пустоты.

– Ирина Андреевна, там оживленное движение, люди спешили по своим делам, проезжали мимо и неминуемо раскатали те осколки, частицы краски, землю из-под стоек, которые являются маркером места столкновения. Следы юза тоже, к сожалению, определяются не всегда… Потом учтите, что в первые минуты после столкновения первоочередной задачей являлся не осмотр места происшествия, а спасение людей, подъехали «Скорая», пожарная машина, потому что Макаров оказался зажат в автомобиле, и пришлось его по сути дела вырезать, рискуя, что в любую секунду все может вспыхнуть. Естественно, что, когда прибыли гаишники и следователь, смотреть там было уже не на что. Экспертиза автомобилей тоже затруднительна, когда столько повреждений. Это же не человек, у которого почти всегда можно сказать, какие раны нанесены прижизненно, какие посмертно и что именно послужило причиной смерти. А когда тебе приносят груду металлолома, так пойди пойми…

– Но, простите, выносить приговор, основываясь только на свидетельских показаниях… – Ирина развела руками, – это все равно, что в наше время ставить диагноз без анализов и рентгена. Кстати, у Макарова даже нет результатов исследования крови на алкоголь.

– О, этот момент я проглядел. Как это получилось?

– А вот так это. Подшиты объяснительные сотрудников приемного отделения, что они были так деморализованы тяжелым состоянием нашего прокурора, что в суматохе забыли взять кровь на алкоголь, и показания какого-то хмыря, что Макаров в тот день был на похоронах своей любовницы и сел в машину в состоянии сильного душевного волнения.

– Ну вот…

– Кого волнует его волнение, простите за дурацкий каламбур! Сильное оно было или не очень, душевное или не душевное? Есть четкий критерий: трезвый – можешь ехать, выпил – сиди дома! Все! И вот этого важнейшего критерия мы лишены из-за халатности медиков!

Павел Михайлович усмехнулся:

– Вы еще скажите, что лучше бы они у него кровь на алкоголь взяли, чем жизнь спасли.

Ирина поняла, что сегодня точно не сможет пробить стену благодушного настроения своего руководителя, но не остановилась:

– Ничего у нас нет, кроме свидетелей и бюрократических вывертов экспертизы.

– Вот и оценивайте, – подводя итог, проговорил Павел Михайлович. – Насколько свидетельские показания сходятся, в чем разнятся, какова их достоверность и объективность. Я понимаю ваше возмущение, но, с другой стороны, чудес не бывает, и новых технических данных у нас не появится, зато свидетели забудут, как было, станут ориентироваться по тому, что когда-то записал за ними следователь, а не по собственным впечатлениям, чем лишат нас непосредственности восприятия. Не забывайте и о том, что подсудимый у нас прокурор, грамотнейший специалист и умнейший человек, за годы службы сколотивший команду единомышленников, и если кто знает, как развалить дело и дискредитировать свидетельские показания, а то и, простите, заставить людей отказаться от своих слов, то это именно Федор Константинович Макаров. Надо спешить, Ирина Андреевна, и работать с тем, что есть. Если вам интересно мое мнение, то извольте: Макаров похоронил любимую женщину, выпил, помянул, и поехал, но что-то перемкнуло в голове, может быть, заснул за рулем, а не исключено, что сердце прихватило, все-таки он уже не мальчик. А может быть, кстати, он как раз не выпил, потому и стенокардия от стресса. На секунду потерял сознание, нога рефлекторно надавила на педаль газа, рука крутанула руль, и он вылетел на встречку, пришел в себя, хотел резко вернуться на свою полосу, но не успел, а Воскобойников несчастный не сумел быстро среагировать, ни затормозить, ни уклониться, вот и въехал со всей дури в бочину. «Победа» – отличная машина, но по массе как танк, там инерция такая, что при всем желании не остановишь.

– Если бы еще Макаров помнил, как все было…

– В общем, Ирина Андреевна, давайте не будем делать скоропалительных выводов. Берите дело и рассматривайте с чувством, с толком, с расстановкой, как вы это умеете. Только учтите, что условно дать нельзя.

– Простите?

– Условный срок вам не простят, Ирина Андреевна. Вы газеты читаете?

– Да, честно говоря, не очень, – вздохнув, призналась Ирина.

– А жаль. Надо посвящать часть своего досуга знакомству с периодической печатью, и вы узнаете много интересного. В частности, что народ возмущен произволом бюрократов, которые давят честных граждан почем зря, и требует справедливого возмездия.

– Простите, но я назначаю конкретное наказание конкретному человеку, а не бюрократам в целом.

– Вы слышали, – сухо заметил Павел Михайлович и демонстративно взглянул на часы, – о, рабочее время-то летит, Ирина Андреевна, особенно для полставочников. Пора домой, к ребенку. А демагогией позаниматься мы с вами еще успеем на досуге.


Сентябрь

Прихожу на работу в хорошем настроении. Нет, я знаю, что чудес не бывает, и не жду, что сейчас Алину Петровну за волосы проволокут мимо меня и выкинут с крыльца прямо в лужу, никогда не просыхающую до конца из-за глубокой трещины в старом асфальте. Не жду, но все-таки немножко жду.

Ах, прекрасные мечты и призрачные надежды, вы единственное утешение в моей погубленной жизни…

Завариваю себе кофеек и медленно пью, во всех подробностях представляя себе эту картину. Интересно, плюнула бы я ей вслед? Насчет себя не уверена, а тетя Саша точно, еще и пинком бы вдогонку угостила. А уборщица Вика, адски хохоча, вылила бы Алине Петровне на голову ведро с отработанной мочой, утилизировала бы таким образом биосреды. С Викой вообще опасно иметь дело, это двухметровая дама с официально признанной легкой степенью дебильности, но она прекрасно может отличить, кто относится к ней нормально, а кто – как к животному.

Тут в мои сладостные видения врывается сама их героиня. Наяву она не по уши в грязи, а, наоборот, чистенькая и ухоженная, как пасхальное яичко.

– Чем это вы занимаетесь в рабочее время? – цедит она. – Кофе пьете?

Пожимаю плечами.

– На работе надо работать, – изрекает этот оплот трудолюбия, – делаю вам первое официальное замечание.

Я демонстративно делаю глоток и лезу в ящик стола за бумагами.

– Государство платит вам деньги не за то, что вы целыми днями чаи гоняете!

– Я знаю, Алина Петровна, спасибо.

– Если так будет продолжаться, нам придется с вами расстаться.

– Хорошо, учту.

Интересно, хватит ли у нее выдержки? Спорю сама с собой, что нет, и выигрываю.

Алина Петровна подходит вплотную ко мне и шипит:

– Ты на кого хвост подняла, корова тупая? Да ты никто и звать тебя никак, и подпись твоя на хрен не сдалась. Без тебя обошлись прекрасно.

# Примечания

1

Подробно об этой истории читайте в романе М. Вороновой «Жертва первой ошибки», М., издательство «Эксмо».