Рональд Черноу
Титан. Жизнь Джона Рокфеллера

Моему брату, доктору Барту Черноу, вытащившему меня из пропасти в последний момент; и очаровательной Валери

Ron Chernow

Titan

The life of John D.Rockefeller, Sr

Russian translation rights arranged with Melanie Jackson Agency, LLC through AJA Anna Jarota Agency

(Публикуется с разрешения Melanie Jackson Agency, through AJA Anna Jarota Agency

© 1998 by Ron Chernov

© ООО «Издательство АСТ», перевод на русский язык, 2020

В создании современного мира первостепенную важность имеют два человека: Рокфеллер и Бисмарк. Один в экономике, второй в политике отвергли либеральные мечты о всеобщем счастье через индивидуальное соревнование, заменив их монополией и корпоративным государством или, по меньшей мере, предприняв шаги к ним.

– БЕРТРАН РАССЕЛ

«Свобода против организации, 1814–1914»

В Америке должно было произойти что-то сходное с Дж. Д. Рокфеллером, и для мира только к лучшему, что он оказался немногословен, последователен и поразительно свободен от грубого тщеславия, чувственности и вздорности. Его холодное упорство и безжалостность, возможно, вызывают нечто вроде ужаса, но при этом он был движущей силой, творческим могуществом.

– Г. ДЖ. УЭЛЛС

«Труд, богатство и счастье рода человеческого»

Когда история вынесет свой окончательный приговор Джону Д. Рокфеллеру, вполне возможно, что его вклад в научные исследования будет признан вехой в прогрессе человечества… Сегодня наука не меньше обязана щедрости и прозорливости богатых людей, чем искусство Ренессанса обязано покровительству пап и государей. Из этих людей Джон Д. Рокфеллер первый.

– УИНСТОН ЧЕРЧИЛЛЬ

«Сент-Льюис пост-диспэтч», 8 июля 1935 г.

Рокфеллер, как ты знаешь, считается самым богатым человеком в мире, и он определенно самая сильная и значительная личность, из всех, кого я видел. Человек невероятной глубины и для меня достаточно непостижимый. Лицо Пьеро (ни волоса на голове и лице), подвижный, лукавый, квакерский, на первый взгляд не производит иного впечатления, кроме великодушия и совестливости, хотя говорят, что он величайший негодяй в коммерции, какого только порождала наша страна.

– УИЛЬЯМ ДЖЕЙМС

из письма к Генри Джеймсу, 29 января 1904 г.

Предисловие

Жизнь Джона Дэвисона Рокфеллера-старшего была в исключительной степени полна безмолвия, таинственности и недосказанности. Хотя он возглавлял крупнейшие коммерческие и благотворительные предприятия своего времени, о его личности известно мало. Он мастерски менял обличия и жил, окутанный многочисленными легендами и прикрываясь многочисленными масками. Поэтому в нашей национальной духовной культуре его личность присутствует в виде разрозненных образов, от ненавистного создателя «Стандард Ойл», гениального, но холодного, до мудрого чудаковатого старого скряги-филантропа, экономящего каждый цент, но при этом занимающегося благотворительностью и произносящего заготовленные речи для кинохроники. Часто оказывается сложно соединить столь разные образы в общую картинку.

Нельзя сказать, что никто не пытался. В начале века Рокфеллер вдохновлял писателей более, чем любой другой гражданин Америки, книги о нем появлялись практически каждый год. И он был самым знаменитым американцем своих дней, пресса поминутно докладывала и анализировала его заявления и действия. Но даже на волне подъема общественного интереса к нему он иногда казался раздражающе мутным, значительная часть его жизни разворачивалась за стенами его владений и дверями его кабинета из матового стекла.

Возникает ощущение, что Рокфеллера нет в его собственных биографиях, что он проходит сквозь них призрачной бестелесной фигурой. Основные «разгребатели грязи», подобные Генри Демаресту Ллойду и Иде Тарбелл, видели в нем символ треста «Стандард Ойл», погруженного в махинации. Даже в двухтомной биографии Аллана Невинса, который стремился отстоять репутацию Рокфеллера, Рокфеллер исчезает, иногда сразу на несколько страниц, теряется в водовороте обвинений и встречных обвинений. Постепенно в литературе возникла тенденция уделять все внимание грабительским действиям «Стандард Ойл», не уделяя внимания остальной жизни Рокфеллера. Г.-Д. Уэллс отстаивал такой биографический подход: «История жизни Рокфеллера это история треста; он создал трест, а трест равным образом создал его… так что кроме этой истории едва ли представляется необходимым детально описывать его личную жизнь в хронологическом порядке»¹. Биографы так твердо придерживались подобного взгляда, что у нас все еще не существует повествования об этом крупнейшем промышленнике XIX века, в котором бы исследовался его внутренний и внешний миры и синтезировал бы их во всесторонний портрет.

При таком количестве типографской краски, потраченной на Рокфеллера, его биографии портят примитивные повторы. Независимо от принятого ими политического уклона они, в целом, следуют одной и той же хронологии, повествуют об одних и тех же спорах, о его деловых методах, перепевают все те же старые анекдоты. Складывается впечатление, что смотришь одну и ту же постановку снова и снова, пусть и с разных мест в зале. Отчасти это связано с тем, что у нас меняется подход к жизнеописаниям. За исключением «Джон Д.», тонкого томика Дэвида Фримена Хоука, опубликованного в 1980 году, все биографии Рокфеллера изданы до середины века, и в них присутствует викторианская сдержанность относительно частных дел. Это прекрасный репортаж о событиях, но в них почти отсутствует постфрейдистское любопытство. Они лишь мельком затрагивают, например, историю отца Рокфеллера, двоеженца и шарлатана, который оказал неизгладимое влияние на жизнь своего сына. Даже обстоятельный Невинс показал весьма сдержанный интерес к женитьбе Рокфеллера и к его трем дочерям. Феминистские влияния наших дней позволили появиться на свет двум книгам – «Эбби Олдрич Рокфеллер» Бернис Керт и «Женщины семьи Рокфеллеров» Кларис Сташ, – которые начали вскрывать герметично закупоренный мир семьи. Общественная жизнь Рокфеллера за пределами его кабинета – его друзья, хобби, спорт и т. д. – равным образом пострадала от явного невнимания авторов биографий. В числе прочих вопросов, требующих изучения, политические взгляды Рокфеллера и теория трестов, его отношение к связям с общественностью, его вложения за пределами «Стандард Ойл», передача денег его детям и его династические амбиции, его неослабевающее увлечение медициной и след, который он оставил на многих благотворительных учреждениях, получивших его пожертвования. Также примечательно отсутствие любопытства относительно сорока с лишним лет, которые он провел после ухода от дел, некоторые биографы опускают эти десятилетия полностью. Но именно в эти годы Джон Д. Рокфеллер-младший увековечил и радикально изменил наследие своего отца, и я этому предмету уделяю значительное внимание.

Когда издательство «Рэндом Хаус» предложило мне написать первую полную биографию Рокфеллера со времен Аллана Невинса в 1950-х годах, я, откровенно говоря, засомневался, будучи убежденным, что предмет исчерпан писателями, которые мечтали извлечь выгоду из его славы. Как можно писать о человеке, который возвел секретность в такой культ? В существующей литературе он производит впечатление в лучшем случае одаренного пустого автомата, а в худшем – злонамеренной машины. Я не мог сказать, был ли он бездушным человеком, опустошенным погоней за деньгами, или человеком большой глубины и силы, но со сверхъестественным самоконтролем. Если правда первое, я бы с уважением отказался; в маловероятном случае, если окажется правдой последнее – что ж, тогда я заинтригован.

Чтобы разрешить вопрос, я провел день в Архивном центре Рокфеллеров в Слипи-Холлоу в штате Нью-Йорк, хранилище миллионов семейных документов. Я рассказал кураторам о своих опасениях и объяснил, что не могу писать о Рокфеллере, пока не услышу его внутренний голос – «музыку его мыслей», как я выразился. И они принесли мне запись интервью, взятого частным образом в 1917–1920 годах в доме Рокфеллера Уильям О. Инглис, нью-йоркский журналист, расспрашивал Рокфеллера для неопубликованной авторизованной биографии. Я корпел над этой рукописью из тысячи семисот страниц и был поражен: Рокфеллер, которого стереотипно считали молчаливым и пустым, как оказалось, обладал аналитическим складом ума, четко выражал свои мысли и мог даже вспылить; он был довольно остроумен, с суховатостью, характерной для среднего запада. Этого человека я не встречал ни в одной биографии. Вернувшись домой, я сказал Энн Годофф, моему редактору в «Рэндом Хаус», что теперь я очень хочу написать эту книгу.

Погружаться во внушительный массив бумаг Рокфеллера все равно, что раскапывать исчезнувший континент. Но даже при таком обилии документации в начале исследования у меня появилось досадное ощущение, что я стою перед сфинксом. Рокфеллер приучил себя раскрывать как можно меньше, даже в личных письмах, и писал их так, будто они могут однажды попасть в руки стороны обвинения. С инстинктивной секретностью он превосходно использовал странные эвфемизмы и туманные фразы. Поэтому двадцать тысяч страниц писем, которые Рокфеллер получил от своего более откровенного делового окружения, оказались неожиданной удачей исторических масштабов. Написанные еще в 1877 году, через семь лет после образования «Стандард Ойл», они дают живой портрет скрытых сделок компании с производителями, переработчиками, транспортировщиками нефти и закупщиками, а также с руководителями железнодорожных компаний, директорами банков и политической элитой. Картина жадности и коварства заставила бы вздрогнуть даже самых предвзятых исследователей Позолоченного века. Мне также невероятно повезло получить доступ к бумагам пяти моих выдающихся предшественников, каждый из которых оставил полные материалы исследований. Я проштудировал множество документов Иды Тарбелл в Музее скважины Дрейка в Титусвилле, штат Пенсильвания, Генри Демареста Ллойда в Историческом обществе штата Висконсин и Аллана Невинса в Университете Колумбия, в дополнение к бумагам Уильяма О. Инглиса и Реймонда Б. Фосдика (автора официальной биографии Джона Д. Рокфеллера-младшего) в Архивном центре Рокфеллеров. Эти собрания содержат огромное количество интервью и других материалов, которые их авторы использовали лишь частично.

Рокфеллера, как и многих магнатов Позолоченного века, либо восхваляли биографы, являющиеся его приверженцами и не видящие ничего дурного, либо поносили злобствующие критики, не видящие ничего хорошего. Подобная однобокость особенно вредна в случае с Рокфеллером, в котором безупречно сочетались грех и святость. Я старался действовать в пространстве широкого коридора между спорщиками и защитниками, убежденный, что жизнь Рокфеллера была единым целым и что набожный, страстно проповедующий христианство Рокфеллер это не просто хитрый фасад для грабежей корпорации. В его характере тесно сплелись религиозность и страсть к наживе. По этой причине я подчеркнул его баптистский евангелизм как ключ, открывающий многие тайны его жизни. Те, кто хотел бы видеть, как на этих страницах Рокфеллера либо демонизируют, либо канонизируют, будут разочарованы.

Сейчас время кажется благоприятным, чтобы воскресить дух Рокфеллера. С падением торговых преград и движением к экономике свободного рынка, мир объединился в глобальный рынок, который затрагивает семь миллиардов душ, а многие страны еще только выходят из марксистских или меркантилистских систем и пробуют капитализм на вкус. История Джона Д. Рокфеллера переносит нас в те времена, когда промышленный капитализм был еще сырым и новым в Америке, а правила игры еще не были написаны. Рокфеллер больше, чем кто-либо другой олицетворял собой капиталистическую революцию, которая последовала за Гражданской войной и трансформировала жизнь американцев. Он воплощал в себе все ее добродетели – бережливый расчет, уверенность в себе, упорный труд и неослабевающую предприимчивость. И все же, как человек, презиравший правительство и ни во что не ставивший конкурентов, он символизировал и многие из ее наиболее отталкивающих пороков. В результате вокруг его карьеры сосредоточились споры о подобающей роли правительства в экономике, которые не прекращаются и по сей день.

Вступление: ядовитый язык

«Чтение этой книги воскрешает в моей памяти факты и события, о которых я не вспоминал годами, – размышлял Джон Д. Рокфеллер. – Вещи давно прошедшие и умершие вновь оживают передо мной. Я рад этому, очень рад»¹.

Несколько месяцев Рокфеллер слушал, как его официальный биограф зачитывает вслух книгу Генри Демареста Ллойда «Богатство против Содружества», беспощадное описание его делового пути, опубликованное в 1894 году. Самый богатый человек мира, давно отошедший от дел, которому уже было далеко за семьдесят, нехотя согласился уединиться и вспоминать прошлое. Начиная с 1917 года, по часу каждое утро, Рокфеллер отвечал на вопросы, устроившись в удобном кресле или полулежа на диване в своей спальне в Кайкате, георгианском особняке среди красивых лесов Покантико-Хиллс округа Уэстчестер. Со спокойной совестью, убежденный, что Бог благословил его карьеру и что суд истории оправдал бы его, Рокфеллер покорился этому занятию, только чтобы доставить удовольствие сыну, желавшему очистить семейное имя от всех спорных моментов. Как Рокфеллер напомнил своему биографу, учтивому Уильяму О. Инглису, газетчику, нанятому «Уорлд», старом враге Рокфеллера, только «по настоятельному требованию моего сына, который не знаком с этой историей… сам я бы не стал тратить время и силы на опровержение этих вопросов»².

Несмотря на первоначальные сомнения, Рокфеллер не мог устоять перед предложением вновь пережить свои бурные первые годы в нефтяной промышленности, и гигантская задача вспомнить заинтересовала его. За сотни часов интервью, растянувшегося на три года, он возвращался к прошлому и открыто высказывал все, что у него на уме. Временами он говорил о своей жизни в мягких интонациях проповедника, обращающегося к братству родственных душ. В другое время он был сухо язвителен и нещадно насмешлив в адрес своих критиков – хотя все это время, как добрый христианин, старался подавить мстительные чувства к ним.

Инглис с изумлением наблюдал, как волна воспоминаний оживляла старика, его голос из высокого хрипловатого старческого переходил в глубокий мягкий молодой баритон. Его шаги становились пружинистыми и мягкими, когда он мерил шагами пол, излагая славные битвы его карьеры. Рокфеллер не пытался уклоняться от спорных вопросов и предложил совершенно новую структуру разговора о прошлом: Инглис будет зачитывать куски текста из книг двух главных антагонистов Рокфеллера, Генри Ллойда и Иды Тарбелл (их поток упреков был опубликован в начале 1900-х годов и сильно повлиял на общественное мнение), а Рокфеллер будет опровергать их, абзац за абзацем. Когда эти обвинительные акты только появились, он не соизволил прочитать их, сочтя это ниже своего достоинства. Теперь, с отважной самоуверенностью, он решил напрямую подойти к самым трудным обвинениям. «Восемь месяцев я не был расположен отвечать что-то этим глупым писателям, – отметил он, – но теперь я нахожу это интересным»³. А раз уж Джон Д. Рокфеллер-старший что-то надумал, он проявлял невероятную способность к концентрации.

Когда Рокфеллер предпринял эту отсроченную оборону, он ясно верил, что его правота доказана временем, так как эти журналисты очернили его репутацию в начале 1900-х годов, и он стал самым ненавидимым бизнесменом Америки. «Все, кто сегодня в деле, работают по современным направлениям, следуют планам, которые первыми предложили мы», – сказал он с гордостью⁴. Общество перестало относиться к нему с прежним ожесточением, считал он, а противодействие его нефтяной империи «практически сошло на нет и не поднималось многие годы, и теперь уже перестало быть модным громить «Стандард Ойл компани»⁵. Действительно, в Первую мировую войну американское общество оценило промышленную мощь компаний «Стандард Ойл», и Рокфеллер рассчитывал, с долей справедливости, что соотечественники теперь рассматривают его как благодетеля, а не как корпорацию-грабителя. Огромные благотворительные вклады, сделанные им в последние годы, также смягчили неприязнь публики к нему.

Как всегда с Рокфеллером, затянувшиеся в ходе интервью паузы оказывались красноречивее слов. Подготовленный Айви Ли, своим специалистом по внешним связям, Рокфеллер говорил о «Стандард Ойл», воздерживаясь от таких нагруженных терминов, как трест, монополия, олигополия и синдикат и предпочитал выражение «совместная работа». Он выказывал презрение к книжному миру свободных рынков, порожденному Адамом Смитом: «Каким это стало благословением, когда мысль о совместной работе с железными дорогами, телеграфами, сталелитейными компаниями, нефтяными компаниями появилась и заняла место хаоса, в каком доблестные ученые, ничего не знающие о деле, как они считали, оказывали Богу услугу, поедая друг друга»⁶. За три года беседы Рокфеллер ни разу не упомянул свою самую болезненную неудачу: в 1911 году федеральное правительство разделило «Стандард Ойл» на десятки подконтрольных компаний. Вычеркнув благодаря причудам памяти вердикт Верховного суда, Рокфеллер говорил о «Стандард Ойл», как будто прежний монолит все еще стоял невредимым.

Из всех занятых им позиций, вероятно, сложнее всего было поддерживать утверждение, что он не держит зла на своих недоброжелателей. Рокфеллер приправлял речь отсылками к своей великодушной натуре. «Представители «Стандард Ойл компани» питают самые добрые и дружеские чувства даже к тем, кто сильнее всех поносил их, и готовы отнести это к их слабостям и незнанию и всему остальному, что ими руководило»⁷. Более того: «А на тех, кто произносил резкие слова, мы не держим зла. «Грешить, как люди, и, как Бог, прощать»⁸. И даже более примирительно: «Я испытываю радость, что мы доброжелательны и приветливы по отношению к этим ревнивым мелочным людям, во главу своей жизни поставившим попытки утянуть нас вниз, потому что не видели ничего дальше кончиков собственных носов».

Тем не менее со временем проповеднический тон Рокфеллера начал колебаться. Он не мог вообразить, что кто-то искренне и принципиально не одобряет его деловой путь и все чаще прибегал к личным выпадам, высмеивая критиков как каркающих, плакальщиков, ворчунов, жалобщиков, шантажистов, пиратов, избалованных детей, нытиков, авантюристов, волков и грабителей. Очевидно, обвинения причиняли боль, особенно со стороны Иды Минервы Тарбелл, чей невозмутимый, проницательный стиль исследовательской работы превратил его имя в олицетворение корпоративной жадности. Вместе с приближенными по гольфу Рокфеллер подшучивал над ней, называя «мисс Тарбаррел», «мисс бочка с дегтем», но то была прозрачная попытка извлечь жало из ее слов.

За время долгой беседы Инглис всего два раза видел, как рушится железное самообладание и сдержанность Рокфеллера, и оба раза, что показательно, это была реакция на Тарбелл. Первый – когда Инглис зачитывал вслух ее утверждение, что в 1872 году тридцатидвухлетний Рокфеллер захватил кливлендские нефтеперерабатывающие заводы, угрожая сокрушить конкурентов, если они не присоединятся к его синдикату. Именно с 1872 года начался его целеустремленный путь к главенству в нефтяной промышленности. Если этот год запятнан, то все остальное тоже. Инглис ярко описал реакцию Рокфеллера на заявления Тарбелл:

«Это абсолютная ложь!» – воскликнул господин Рокфеллер так громко, что я поднял голову от записей. Он удобно сидел в большом кресле, но на этих словах вскочил и подошел к моему столу. Его лицо покраснело, глаза горели. До сих пор я видел с его стороны только приветливость, а теперь, впервые не возникало сомнений, что он охвачен гневом и негодованием. Его голос гремел громко и четко. Он не стучал по столу, но стоял, сжав руки в кулаки, и было заметно, как сложно ему сдерживаться. Ему не удалось сразу же вернуть равновесие. «Это абсолютная ложь! – выкрикнул он. – Ни одному человеку такого не говорил ни я и ни один из наших представителей. Можете так и записать. Это заявление абсолютная ложь!»⁹

После этой вспышки Рокфеллер успокоился, но выпад причинил боль. Позже он бродил с Инглисом по дорожкам его огромных владений, среди холмов и полей для гольфа. «Как смехотворны все эти разговоры! – воскликнул он. – Это вздор, ядовитый вздор, сказанный с какой-то целью. По сути, мы все находились на тонущем корабле, пока продолжалась яростная конкуренция, и мы пытались построить шлюпку и добраться до берега. Нет нужды угрожать людям, чтобы те сели в шлюпку и покинули тонущий корабль»¹⁰. Захват фирм конкурентов проходил не так благожелательно, как преподносил Рокфеллер, но его память была сильно избирательна.

Самые едкие эпитеты Рокфеллер приберег для другого текста, где Тарбелл разбирала деликатный вопрос о его личной жизни: характер его колоритного беспутного отца, Уильяма Эйвери Рокфеллера. В июле 1905 года она завершила свое повествование о «Стандард Ойл» разделом «Портрет» Рокфеллера из двух частей, полным ядовитых описаний его отца, странствующего торговца патентованных лекарств, ведущего таинственную бродячую жизнь. Уильям Эйвери Рокфеллер был из тех умеющих убеждать дельцов, которые процветали в приграничных сообществах Америки начала XIX века, и Тарбелл подробно описала его проступки. В одном случае она гневно написала: «Право, он обладал всеми грехами, кроме одного – он никогда не пил»¹¹.

Нападка на его умершего отца затронула какую-то затаенную, все еще незажившую рану, и Рокфеллер неожиданно взорвался. «Что за гнусные изречения от женщины, которая называется историком, – съязвил он, ошибочно предположив, что Тарбелл ожесточилась после того, как ее публикация не смогла навредить империи «Стандард Ойл». – И тогда она прибегла к жалкой выдумке, со всеми издевательствами, злобой, скользкими намеками и искажениями, в которых она мастерица, и с еще большей злобой напала на моего отца»¹². Рокфеллер не сразу пришел в себя: его знаменитое гранитное самообладание совершенно рухнуло. Он очень редко позволял себе выпустить поток несдержанных оскорблений. Захлебываясь от ярости, он бранил «ядовитый язык этой ядовитой женщины, которая хочет отравить общество всеми мерами… бросить подозрение на все хорошее, плохое или обычное, связанное с именем, до сих пор не разрушенным ее выпадами». Сознавая, что он нехарактерным для него образом утратил бдительность, Рокфеллер вскоре вернулся к прежнему образу философского спокойствия, успокаивающе заверяя Инглиса: «Все же, если на то пошло, я благодарен, что даже к этому «историку» я не испытываю ожесточения, только жалость»¹³. Титан вновь обрел свое достоинство и позаботился о том, чтобы эта плотно сидящая маска никогда больше не соскальзывала в присутствии его биографа.

Глава 1
Мошенник

В начале 1900-х годов, когда Рокфеллер соперничал с Эндрю Карнеги за звание самого богатого человека в мире, жаркий спор разгорелся между Францией и Германией, каждая из стран заявляла, что является землей предков Рокфеллера. Всевозможные специалисты были готовы, за приличное вознаграждение, составить великолепное родословное древо и показать королевские истоки нефтепромышленника. «У меня нет ни малейшего желания искать свое происхождение от знати, – честно сказал Рокфеллер. – Я вполне доволен своими старыми добрыми американскими корнями»¹. Самый претенциозный поиск отследил происхождение Рокфеллера до французской семьи IX века по фамилии Рокфёй, предположительно живших в лангедокском замке – очаровательная история, но ее, к сожалению, опровергли последние исследования. Что касается немецкой линии, подтвердилось, что предки Рокфеллера, по крайней мере к началу 1600 годов, жили в долине Рейна.

Около 1723 года Иоганн Петер Рокфеллер, мельник, вместе с женой и пятью детьми, приплыл в Филадельфию и осел на ферме в Сомервилле, а затем в Амуэлле, штат Нью-Джерси, где он, судя по всему, начал процветать и приобрел большие земли. Через десять с лишним лет его кузен, Дилл Рокфеллер, перебрался из юго-западной Германии в Джермантаун, штат Нью-Йорк. Внучка Дилла Кристина вышла замуж за своего дальнего родственника Уильяма, внука Иоганна. (Не будучи особо сентиментален по отношению к своим европейским предкам, Джон Д. Рокфеллер все же воздвиг памятник патриарху, Иоганну Петеру, на месте его захоронения во Флемингтоне, штат Нью-Джерси.) В браке Уильяма и Кристины родился сын, Годфри Рокфеллер, дедушка нефтяного титана и человек меньше всего подходящий на роль основателя клана. В 1806 году в Грейт-Баррингтоне, штат Массачусетс, Годфри женился на Люси Эйвери, несмотря на серьезные возражения ее семьи.

Люси, по мнению родителей, вышла замуж за неровню, и ее судьбу позже повторила мать Рокфеллера. Предки Люси эмигрировали из Девона, Англия, в Салем, штат Массачусетс, около 1630 года, влившись в волну пуритан. Когда они осели и обжились, из рода Эйвери вышли люди самых разнообразных талантов – священники, солдаты, общественные деятели, первопроходцы и торговцы, не говоря уже о храбрецах, воевавших с индейцами. Во время Американской революции одиннадцать представителей клана погибли в битве при Гротоне. Для описания «благородных» корней Годфри Рокфеллера требовалась некоторая поэтическая вольность и приукрашивание, и Люси по праву претендовала на происхождение от Эдмунда Железнобокого, провозглашенного королем Англии в 1016 году.

Низенький и жалкий Годфри Рокфеллер совершенно не был похож на свою деятельную жену. Рядом с ней он казался обнищавшим и безнадежным неудачником. Люси, властная женщина, ревностная баптистка, худощавая, уверенная в себе, с решительной походкой и внимательным взглядом голубых глаз, до замужества работала учительницей в школе и была лучше образована, чем Годфри. Даже Джон Д., не имевший привычки отпускать обидные комментарии о родственниках, тактично признавал: «Моя бабушка была решительной женщиной. Ее муж таким решительным не был»². Своим потомкам Годфри передал серо-голубые глаза и русые волосы, Люси – стройное телосложение, особенно проявившееся у мужчин. Энергичная, наделенная крепким здоровьем, Люси родила десятерых детей. Третий из них, Уильям Эйвери Рокфеллер появился на свет в Грейнджере, штат Нью-Йорк, в 1810 году. Дату рождения отца Рокфеллера определить несложно, но толпы измученных репортеров однажды выбьются из сил в поисках даты его смерти.

Дела Годфри, фермера и дельца, шли с переменным успехом, и из-за его начатых и заброшенных предприятий семья постоянно переезжала. Они были вынуждены перебраться в Грейнджер и Анкрам, штат Нью-Йорк, затем в Грейт-Баррингтон, потом обратно тем же маршрутом в Ливингстон, штат Нью-Йорк. В детстве Джону Д. Рокфеллеру рассказывали множество поучительных историй о слабых мужчинах, сбившихся с пути. Вероятно, Годфри часто упоминался как пример, которого следовало избегать. По всем описаниям дед был веселым добродушным человеком, но незадачливым и любившим выпить, отсюда и стойкая ненависть к спиртному у Люси, которую она, вероятно, передала и внуку. Дедушка Годфри стал первым примером, сформировавшим в сознании Джона Д. стойкую связь между общительностью и расхлябанностью, в связи с чем наш герой предпочитал общество трезвых, немногословных мужчин, умеющих владеть собой.

В бумагах описываются различные предположения о том, почему в 1832–1834 годах Годфри и Люси собрали пожитки в перегруженный фургон и отправились на запад. По одному мнению, возник правовой спор с англичанами, и Рокфеллеры и несколько их соседей лишились земель. По другим сведениям, беспринципный делец надул Годфри, предложив обменять ферму на якобы более плодородные земли в округе Тайога. (Если заявленное действительно имело место, налицо жестокий обман.) Некоторые родственники позже рассказывали, что Годфри собирался в Мичиган, но Люси отвергла такой далекий переезд, предпочитая диким местам Мичигана культуру Новой Англии на севере штата Нью-Йорк.

Каковы бы ни были причины, Рокфеллеры воспроизвели исконный американский обычай и отправились искать новые возможности. В 1830-х годах многие поселенцы из Массачусетса и Коннектикута толпами двинулись в необитаемые земли на западе Нью-Йорка – Алексис де Токвиль назвал такие перемещения «азартной игрой», любимой «в равной степени и ради переживаний, которые она вызывает, и ради выигрыша»³. В 1820-х годах многих привлекло в те края строительство канала Эри. Годфри и Люси сложили вещи в фургон с полотняным верхом, с впряженными волами и двинулись к пустынным землям. Две недели они ехали по пыльной горной дороге, ведущей из Олбани в Катскилл, крались через леса, мрачные и пугающие, как в сказках братьев Гримм. Вещей было много, а мест для пассажиров мало, и Рокфеллерам приходилось почти всю дорогу идти пешком, Люси и дети (кроме Уильяма, который с ними не поехал), по очереди сидели в фургоне, когда уставали. Наконец, они добрались до Ричфорда, штат Нью-Йорк; последние три с половиной мили (около 6 км) дались особенно тяжело, волы с трудом преодолевали каменистый разбитый путь. Изможденных животных приходилось хлыстом гнать вверх по почти отвесному холму, чтобы добраться до новых земель, невозделанных шестидесяти акров (24 га). Как гласят семейные предания, Годфри взошел, тяжело ступая, на вершину холма, оглядел владения и скорбно сказал: «Видно, ближе к Мичигану мы уже не подберемся». Так, в память о крушении надежд, холм получил грустное название Мичиганский.

Даже сегодня Ричфорд малопримечательный городок на перекрестке дорог, а тогда это была просто почтовая станция в лесистой местности, юго-восточнее Итаки и северо-западнее Бингемтона. Коренных обитателей этих мест, индейцев-ирокезов, прогнали после Американской революции, и на смену им пришли ветераны революционной армии. Когда сюда прибыли Рокфеллеры, это безлюдное местечко на границе только стало именоваться поселком, деревенская площадь датируется 1821 годом. Цивилизация только начала добираться сюда. В густых лесах вокруг было полно диких зверей и птиц – медведей, оленей, пум, индеек и кроликов, – и люди вечером ходили с факелами, чтобы отпугивать рыскающие волчьи стаи.

К 1839 году, когда родился Джон Д. Рокфеллер, Ричфорд начал обзаводиться атрибутами небольшого городка: появились первые предприятия – лесопилки, мельницы и винокуренный завод – и вдобавок школа и церковь. В большинстве своем здесь зарабатывали на жизнь тяжелым фермерским трудом, но приезжающие люди были полны надежд. Они привезли с собой сдержанную пуританскую культуру Новой Англии, примером которой станет Джон Д. Рокфеллер.

С земель Рокфеллеров на вершине крутого холма открывался широкий вид на плодородную долину. Весной склоны усеивали дикие цветы, а осенью в изобилии появлялись каштаны и ягоды. Среди этой красоты семье приходилось нести тяготы спартанской жизни. Рокфеллеры занимали маленький простой дом из распиленных вручную досок и бревен, двадцать два фута вдоль и шестнадцать поперек (около 7ґ5 м). Склоны плотно поросли сосной, тсугой, дубами и кленами, а почва оказалась скудной и каменистой. Требовались невероятные усилия, чтобы просто расчистить участок от кустарника и деревьев.

Насколько можно судить по немногим дошедшим до нас семейным рассказам, Люси умело управлялась и с семьей, и с фермой и никогда не избегала тяжелой работы. Взяв пару молодых волов, она сама сложила каменную ограду, и ее смекалка и хладнокровная находчивость позже проявятся в ее внуке. Джон Д. с удовольствием рассказывал, как однажды ночью в амбаре она поймала вора, крадущего зерно. Лицо незваного гостя в темноте было не различить, но Люси не растерялась и оторвала кусок ткани от его рукава. Позже, встретив мужчину в порванном сюртуке, она подошла к нему и молча предъявила недостающий лоскут; мысль свою она донесла, но обвинений выдвигать не стала. Еще один момент достоин упоминания в связи с Люси: она питала большой интерес к лекарственным растениям и готовила домашние снадобья из «лечебного куста», растущего на заднем дворе. Годы спустя ее внук отправил образцы куста в лабораторию, чтобы выяснить, имел ли он действительно медицинскую ценность. Возможно, именно от бабки он унаследовал восхищение перед медициной, которое пронес через всю жизнь, и в результате создал всемирно известный медицинский исследовательский институт.

К моменту, когда Уильяму Эйвери Рокфеллеру исполнилось чуть больше двадцати, он уже был заклятым врагом общепринятой морали и предпочитал образ жизни бродяги. Еще подростком он надолго исчезал из дома в середине зимы и пропадал неизвестно где. Всю жизнь он придумывал разные махинации и схемы, лишь бы избежать обычного нелегкого труда. Но Уильям обладал такими нагловатыми обаянием и привлекательностью – здоровяк, под шесть футов ростом (1,8 м), широкая грудь, высокий лоб и густая рыжеватая борода, скрывающая упрямый подбородок, – что легко вводил людей в заблуждение. Такая выгодная внешность смягчала недоверчивых и обезоруживала придирчивых, по крайней мере, на время. Неудивительно, что такой бродяга не пошел с родителями на запад в Ричфорд, а объявился в этих землях около 1835 года в собственной неподражаемой манере. На жителей окрестных поселений он сразу же произвел сильное впечатление своим неординарным стилем. Уильям изображал глухонемого торговца, продающего дешевые мелочи, а к петле для пуговицы у него за нитку была привязана дощечка с надписью мелом «Я глухой и немой». С помощью этой дощечки он переговаривался с местными и позже хвалился, как хитро выведал все секреты городка. Еще он таскал с собой калейдоскоп и предлагал людям заглянуть в него, так он завоевывал доверие незнакомцев, перед тем как навязать свой товар⁴. За свою долгую карьеру мошенника Большой Билл всегда рисковал, что люди неожиданно раскроют его обман, и едва избежал разоблачения в доме некоего диакона Уэллса. Дьякон и его дочь, миссис Смит, пожалели бедного торговца, постучавшего однажды субботним вечером в их двери, и приютили его. На следующее утро они пригласили его в церковь. Большому Биллу понадобилась вся его изобретательность, так как он сторонился толпы, где его могли узнать и раскрыть обман. «Билли сказал [диакону], написал, что ему нравится ходить в церковь, но на него пялятся из-за недуга, поэтому ему стыдно, и он не пойдет, – вспоминал один из горожан. – Он и правда боялся, что его раскроют»⁵. Семь месяцев спустя диакон тоже перебрался в Ричфорд, и миссис Смит увидела давешнего глухонемого на общественном сборище и была поражена его чудесным исцелением. «Я вижу, ты теперь говоришь много лучше, чем когда мы виделись в последний раз», – сказала она. Большой Билл безмятежно улыбнулся, нисколько не смущаясь: «Да, мне стало получше»⁶. Как только он появился в Ричфорде, горожане сразу смогли ознакомиться с его приемами: он без слов показывал табличку с нацарапанным вопросом «Где дом Годфри Рокфеллера?»⁷

Билл редко сообщал правду о себе и своих товарах, поэтому ему приходилось работать на большой территории, чтобы избежать проблем с законом. Со своей будущей женой, Элизой Дэвисон, он познакомился на ферме ее отца, когда скитался за тридцать миль (около 50 км) к северо-западу от Ричфорда, вблизи Найлса и Моравии. Билл любил привлекать к себе внимание и себя рекламировать и потому обычно носил парчовые жилетки и другие яркие одежки, которые, вероятно, ослепили простую девочку с фермы. Как многие торговцы, забредающие в глухие места, он умел преподнести не только яркие побрякушки, но и мечты, и Элиза увлеклась романтичным бродягой. Она поверила его притворству и невольно воскликнула в его присутствии: «Не будь он глухонемым, я бы вышла за него замуж»⁸. Какие бы молчаливые сомнения ни закрались в ее душу, когда она обнаружила его обман, как и другие женщины, вскоре она поддалась его гипнотическому обаянию.

Джон Дэвисон, осмотрительный и добропорядочный человек, баптист, с шотландско-ирландскими корнями был глубоко привязан к дочери. Он, вероятно, чувствовал, какая бездна неприятностей ждет Элизу, если она свяжется с Большим Биллом Рокфеллером, и решительно препятствовал этому браку. В зрелом возрасте Элиза Рокфеллер могла произвести впечатление высохшей старой девы, но в конце 1836 года она была стройной энергичной девушкой с ярко-рыжими волосами и голубыми глазами. Со своей набожностью и сдержанностью она представляла собой полную противоположность Билла и, скорее всего, именно поэтому нашла его столь притягательным. Кто знает, какое уныние развеяла бойкая болтовня Билла. Мать Элизы внезапно умерла, когда той было всего двенадцать лет – приняла пилюлю, выданную проезжим доктором, – и Элизу, оставшуюся без советов матери, растила ее старшая сестра Мэри Энн.

18 февраля 1837 года, несмотря на решительное несогласие Джона Дэвисона, эта самая невероятная пара – Биллу было двадцать семь лет, Элизе двадцать четыре – обвенчалась в доме одной из подруг Элизы. Свадьба стала главной сплетней жителей Ричфорда, любивших поглядывать за похождениями Билла. По сравнению с Дэвисонами, Рокфеллеры считались сельскими бедняками, и не исключено, что Билл повелся на разговоры о приличном состоянии Джона Дэвисона. Еще в 1801 году бережливый Дэвисон приобрел сто пятьдесят акров (около 70 га) земли в округе Кайюга. По словам Джона Д., «Мой дед был состоятельным человеком для своего времени. В те дни человек, ферма которого окупалась и еще давала немного денег, считался богатеем. Четыре, или пять, или шесть тысяч считались богатством. У деда было втрое или вчетверо больше. Он мог ссуживать деньги»⁹.

Жители Ричфорда сошлись во мнении, что встреча с Элизой была не такой уж случайной, а заранее подстроенной попыткой получить деньги ее отца. Большой Билл пользовался недоброй славой подлеца, который на каждую привлекательную молодую женщину смотрит, как на добычу. До ухаживания за Элизой у него был, по меньшей мере, один серьезный роман. Как вспоминал Ральф П. Смит, долгое время проживший в Ричфорде: «Билли не был женат, когда пришел сюда. Поговаривали, что он женится на Нэнси Браун, своей экономке, но он порвал с ней и, как говорят, заплатил около четырехсот долларов, когда решил добиться расположения дочери богатого Джона Дэвисона там в Найлсе, на краю Моравии»¹⁰. Историю подтверждает кузина Джона Д., миссис Джон Уилкокс: «Нэнси Браун из Харфорд-Миллз была красивой девушкой, поразительно красивой. Уильям влюбился в нее. Она была бедной. Уильям предпочитал деньги. Отец Элизы, Дэвисон, собирался дать ей пятьсот долларов на свадьбу; поэтому Уильям и женился на ней»¹¹.

Брак, заключенный обманом, соединил жизни двух совершенно непохожих людей и положил начало душевной боли, семейным ссорам и постоянному отсутствию стабильности. Атмосфера оказала сильнее влияние на формирование противоречивой личности Джона Д. Рокфеллера.

Когда Билл привез молодую жену в Ричфорд, в дом, который построил в полумиле от родителей, Элиза, вероятно, задумалась, что запрет отца, возможно, был мудрым: жизнь здесь обещала быть безжалостной и суровой. Сохранились фотографии места, где родился Джон Д. Рокфеллер – невзрачный дом из подогнанных досок стоит на голом склоне холма и неуютно выделяется на фоне неба. Грубая постройка напоминала два составленных вместе вагона, суровую простоту нарушал только маленький козырек над дверью. Сколь бы примитивным дом ни казался снаружи, он был удобным и прочным, из местной древесины. На первом этаже располагались две спальни и гостиная, а наверху – еще одно помещение с невысоким потолком, где можно было спать, и под самой крышей кладовая; небольшая пристройка служила амбаром и сараем. (Должно быть, идиллическое место рождения будущего керосинового короля освещалось китовым жиром или сальными свечами.) Земельный участок с яблоневым садом, гораздо просторнее дома, занимал пятьдесят акров (ок. 20 га), а у подножия холма бурлила речка Овего-Крик, полная форели.

Если у Элизы были возвышенные романтические представления о семейной жизни, Большой Билл довольно быстро и грубо их развеял. Он совершенно не собирался порывать со своей подружкой, Нэнси Браун, привел ее в тесный дом как «экономку», и жена, и любовница по очереди начали рожать детей. В 1838 году Элиза родила их первого ребенка, Люси, а через несколько месяцев появилась на свет незаконнорожденная дочь от Нэнси, Клоринда. Ночью 8 июля 1839 года Билл и Элиза вновь позвали повитуху, и в простой крохотной спальне с голыми стенами, восемь на десять футов (2,4х3 м) в этот мир пришел мальчик. Этому ребенку, родившемуся в эпоху президента Мартина ван Бюрена, судьбой было предназначено стать крупнейшим капиталистом страны и дожить до второго срока Франклина Д. Рузвельта и его «Нового курса». Как и многие другие будущие магнаты – Эндрю Карнеги (1835), Джей Гулд (1836) и Дж. Пирпонт Морган (1837) – он родился в конце 1830-х годов, а значит, достиг зрелости накануне промышленного бума, последовавшего за Гражданской войной. Через несколько месяцев Нэнси Браун родила вторую дочь, Корнелию; другими словами, Биллу, властелину собственного гарема, всего за два года удалось стать отцом четверых детей. Джон Дэвисон Рокфеллер (которого удачно назвали в честь здравомыслящего отца Элизы), известный своими строгими моральными принципами, появился на свет в промежутке между двумя незаконнорожденными сестрами, в доме, пропитанном грехом.

Вряд ли Элиза чувствовала себя комфортно с родственниками мужа. Рокфеллеры были сильно пьющими безграмотными фермерами, компанейскими остряками, любящими музыку, спиртное и шумные гулянки и придерживающимися грубых пограничных нравов. Заметным исключением оставалась Люси, сильная женщина во главе клана, и Элиза тянулась к ней, не одобряя остальную разгульную родню. Пока они жили в Ричфорде, младший брат Билла, Майлз Эйвери Рокфеллер, бросил жену и удрал в Южную Дакоту с Эллой Брасси, молодой женщиной, помогавшей Элизе с работой по дому. Майлз стал двоеженцем, женившись на Элле, а в качестве новой фамилии взял свое среднее имя; в будущем той же стратагемой воспользуется и Билл. Подобный способ начать жизнь заново был довольно распространен во времена, когда обширные пограничные участки Америки еще только появлялись на карте, и оставалось множество мест, позволявших укрыться от закона.

Для неискушенной фермерской девушки, не видевшей ничего, кроме дома, Элиза на удивление терпимо относилась к Нэнси Браун. Вопреки тому, что можно было бы ожидать, она жалела непрошеную гостью и, возможно, считала вынужденную жизнь втроем подобающим наказанием за то, что пренебрегла советом отца. По словам ее племянницы: «Тетя Элиза любила мужа и жалела бедную Нэнси. Но приехали братья тети Элизы и заставили Уильяма прогнать Нэнси»¹². В первые годы брака Элизы заметно бросается в глаза отсутствие господина Дэвисона, и невозможно не задаться вопросом, отвернулся ли он от непослушной дочери или, под грузом вины и стыда, она скрывала от него свои беды. По одному из рассказов, после женитьбы Билла Нэнси начала ссоры с ним, и он, воспользовавшись этим, изгнал недовольную любовницу из переполненного дома. Вняв доводам Дэвисонов, он отправил Нэнси с двумя дочерьми к ее родителям в Харфорд-Миллз неподалеку. Семейная легенда утверждает, что Билл, пусть и не самый порядочный человек, все же не был совершенно бессовестным и тайком подбрасывал ей тюки с одеждой. К счастью, годы с Биллом не разрушили жизнь Нэнси, она вышла замуж за человека по имени Берлингейм, родила ему детей, а старшим двум дочерям обеспечила приличное образование¹³. Из скудных документальных свидетельств известно, что Клоринда умерла еще молодой, а Корнелия превратилась в высокую, умную и привлекательную молодую женщину, стала школьной учительницей и была очень похожа на Большого Билла. Иногда он соглашался дать ей денег, но щедрость Билла имела свои жесткие границы, и, если девушка становилась слишком настойчивой, он отказывал наотрез. Корнелия вышла замуж за некоего Секстона и осталась жить в окрестностях Ричфорда, но лишь немногие местные жители и родственники Рокфеллера знали, что она сводная сестра Джона Д.¹⁴. К чести Корнелии, она никогда не пыталась нажиться на своем родстве с самым богатым человеком мира, возможно потому, что неизбежно вскрылась бы ее незаконнорожденность. Знал ли Рокфеллер, что у него есть две незаконнорожденные единокровные сестры, выяснить невозможно.

Связь с Нэнси Браун стала не единственным унижением, выпавшим на долю Элизы, так как за три безрадостных года жизни в Ричфорде Билл часто уезжал из дома. Он остался непоседливым и несговорчивым одиночкой, предпочитавшим жить подальше от общества. В первые годы брака он попытался остепениться, завел небольшую лесопилку на Мичиганском холме и торговал солью, мехом, лошадьми и древесиной, но вскоре вернулся к вольной жизни коробейника, окутанной завесой тайны. Подобно преступнику, он уходил, крадучись, под покровом ночи и возвращался после заката недели или месяцы спустя и сообщал о своем возвращении, бросая камушки в окно. Чтобы семья продержалась в его отсутствие, Билл договорился о кредите в местной лавке. «Пока меня нет, отпускайте моей семье все, что им понадобится, а я вернусь и оплачу», – оставлял он указания Чонси Ричу, чей отец, Эзекиль, основал Ричфорд¹⁵. Элиза все время боялась, что лавочник отменит кредит и откажет, и стала крайне экономной, постоянно наставляя детей изречениями, такими как «Мотовство до нужды доведет».

Билл внезапно возвращался, улыбающийся, на новых лошадях, хорошо одетый, и размахивал толстой пачкой хрустящих банкнот. Прежде всего он шел в лавку и расплачивался с Чонси Ричем, а потом отправлялся к Элизе и мог с уверенностью сказать ей, что теперь в лавке все улажено. Его обаяние растапливало все накопившееся недовольство; прошло еще много времени, прежде чем длительные отсутствия мужа и его постоянные измены вытравили всю романтику, оставив у Элизы лишь стоическое смирение. Но пока, как бы ей ни было тревожно или одиноко, она, как девочка, тосковала во время его отъездов, все еще без памяти влюбленная в своего мошенника. «Только посмотри, какая луна! – со вздохом сказала она однажды кузине. – Уильям за многие мили отсюда, может быть, тоже сейчас смотрит на нее? Надеюсь, что смотрит»¹⁶.

В разъездах Билл изобретал все более замысловатые способы зарабатывания денег. Будучи метким стрелком, он объезжал места, где проводились состязания по стрельбе, и часто возвращался домой с выигрышем. Радушный торговец, он продавал кольца и разные безделушки по фантастически завышенным ценам. Но чаще всего он назывался «целителем-ботаником» или «лекарем-травником» – эти эвфемизмы преданно повторяли некоторые потомки Рокфеллера. Во времена, когда врачи все еще прибегали к кровопусканию, прижиганиям и сильным слабительным, а во многих селах вообще не было врачей, странствующие торговцы заполняли вакуум. Тем не менее в Уильяме Эйвери Рокфеллере легко заметить и талант заговаривания зубов, и веселость шарлатана. Иногда он продавал пузырьки с домашним эликсиром, а иной раз патентованные средства, купленные у аптекарей, но величайшего успеха он добился с настойками из лечебного куста Люси. Хотя его мать действительно увлекалась снадобьями из трав, Билл серьезно преувеличивал их свойства и приписывал новые. Например, он собирал у нее в саду мелкие темно-красные ягоды, похожие на пилюли, и продавал их женам фермеров как превосходное средство от болезней живота. В своей рекламной кампании он заходил еще дальше. Как много лет спустя рассказал сосед из Ричфорда: «Он предостерегал, чтобы ни в коем случае не давали их женщинам в интересном положении, так как непременно случится выкидыш. И потому продавал свои пилюли за большие деньги. Они были совершенно безвредны, и его торговля закон не нарушала. У него было примечательное воображение»¹⁷.

Полночные вылазки и диковинная торговля Уильяма Рокфеллера вызывали любопытство граждан Ричфорда. Он и пугал, и будоражил воображение, и породил столько сплетен и домыслов, что его окрестили Дьяволом Биллом. По городу ходили слухи, что он игрок, конокрад, головорез. Казалось, он заигрывает с законом, но людям нравился его грубоватый юмор и байки, пусть и тревожило, как он обращался с семьей. «Когда у него шла торговля, он одевался, как принц, и все начинали гадать, – рассказывал один из жителей, участвовавших в игре-«угадайке» об источниках дохода Билла. – Его очень веселили наши догадки, он громко смеялся над ними. Он не пил и, когда был дома, хорошо обращался с семьей, но все знали, что он мало заботится о них и оставляет одних каждый раз на долгие месяцы»¹⁸. Билл раздражал некоторых соседей, страстно желавших, чтобы он понес заслуженное наказание. Однажды он отсутствовал особенно долго, несколько месяцев, счет Элизы у Чонси Рича превысил тысячу долларов, а в городе начали поговаривать, что Дьявол Билл арестован. Но он въехал в город, как сельский помещик, на великолепной повозке, правя прекрасными лошадьми, а на его манишке блестели бриллианты. В магазине он заявил о себе, оплатив счет крупными банкнотами. После отлучек Билл собирал друзей и семью за ужином и, заглатывая горы еды, развлекал их плутовскими рассказами о своих приключениях в западных землях, среди поселенцев и индейцев. Дьявол Билл обладал особым даром превращать свои похождения в захватывающие рассказы так, что Элиза и дети как будто сами побывали в путешествиях. Из-за постоянных паломничеств Билла, соседи жалели Элизу и считали поведение ее мужа недостойным. И все же она оставалась верной женой, не очерняла его и держалась с большим достоинством¹⁹.

Сколь бы ни преувеличивали биографы, описывая нищее детство Джона Д. Рокфеллера, все же известно несколько свидетельств о бедственном положении семьи в Ричфорде. «Не помню, чтобы я видел более жалких и брошенных детей, – заметил один сосед. – Их одежда превратилась в лохмотья, а сами они выглядели грязными и голодными»²⁰. Так велико было отчаяние Элизы, что она искала отдушину в доме своего деверя, Джейкоба Рокфеллера, сквернословящего, шумного, зачастую подвыпившего человека. Широко ходила история о том, как Джейкоб выиграл пять долларов, поспорив, что не будет пить всю дорогу от дома до города²¹. Добрая жена Джейкоба стала двум малышам, Люси и Джону, второй матерью, чинила им одежду и вязала рукавицы из домашней шерсти.

В этой кошмарной ситуации Элиза, казалась, черпала силы в невзгодах. Один уроженец Ричфорда отзывался о ней как о «самой прекрасной женщине, которая несла слишком тяжелую ношу и потому не могла должным образом смотреть за детьми. Ее муж подолгу отсутствовал, и ей приходилось заниматься фермой на шестидесяти акрах, стараться, чтобы расходы окупались. Она боялась, что хозяева лавок в деревне в любой момент откажут ей в кредите, и работала очень много»²².

Когда Джон Д. позже вспоминал о своем идиллическом солнечном детстве на севере штата Нью-Йорк, Ричфорда не было в этих грезах. Когда семья покинула эти места, мальчику было всего три года, и он сохранил лишь несколько смутных образов: «Я очень ясно помню ручей, бежавший перед домом, и что следовало быть осторожным и держаться от него подальше. Маму в Ричфорде я помню смутно и бабушку, она жила в полумиле от нас выше на холме»²³. Заметно, что первые воспоминания Рокфеллера ассоциируются с осторожностью и что он вычеркнул из памяти отсутствующего отца и нетрезвого деда, сохранив образы сильных и выносливых матери и бабушки. Он всегда обладал необычной защищающей его способностью подавлять неприятные воспоминания и поддерживать те, которые укрепляли его решимость.

Насколько можно судить, Рокфеллер ничего не знал о Нэнси Браун и неприглядной стороне пребывания в Ричфорде, но пронес через всю жизнь смутное ощущение инфернальности тех мест. «Я с содроганием думаю о том, что стало бы со мной, если бы я провел в Ричфорде всю мою жизнь, – позже признался он. – Там было много мужчин, которые чуточку охотятся, чуточку рыбачат, чуточку выпивают и добиваются в жизни чуточку успеха, и все из-за того, что им не хватает чуточку религии»²⁴. Решение семьи покинуть Ричфорд Рокфеллер объяснял экономическими причинами, они же, вероятно, служили стандартным предлогом, услышанным в детстве: скудная почва. «Места там красивые, – говорил Рокфеллер, – но поселенцы тратили все силы, пытаясь выкорчевать пни из земли и вырастить урожай на скудной земле»²⁵. Конечно, настоящая причина заключалась в ужасе Элизы перед низкими моральными устоями городка, где стояла одна-единственная церковь. Скорее всего ей очень хотелось увезти детей подальше от громогласных пьющих Рокфеллеров и открыть их влиянию более спокойных Дэвисонов. Не случайно семья перебралась в Моравию и поселилась в трех милях (около 5 км) от фермы Дэвисона, где во время привычных отъездов мужа Элиза могла положиться на охранительное присутствие отца.

Глава 2
Огни пробуждения

Переехав в Моравию на тридцать миль (ок. 50 км) к северу от Ричфорда, Рокфеллеры перебрались из малоразвитого пограничного поселения в спокойный городок с аккуратными деревянными домиками в центре. Здесь располагалась евангелическая церковь Объединенных братьев во Христе, которая позже слилась с Объединенной методистской церковью, и Моравия считалась оплотом трезвости и антирабовладельческих настроений. В городе были свои отель, магазин, хлопкопрядильная фабрика и конгрегационалистская церковь. Даже сегодня Моравия с ее изящными тенистыми улицами, приветливой атмосферой и домами с широкими гостеприимными верандами остается необычным самобытным образцом американского быта.

Рокфеллеры поселились на северной окраине города. Примерно в 1843 году Билл выложил тысячу долларов за участок в девяносто два акра (37 га) на зеленом холме, который мягко спускался к Оваско, одному из самых живописных озер Фингер. Отец Рокфеллера расширил дом на участке, и в нем теперь было семь или восемь комнат, из них открывались великолепные виды на ярко-голубое озеро в обрамлении высоких сосен на фоне лесистых холмов на дальнем берегу. Через дорогу от дома стояли амбары, а в коптильне на заднем дворе можно было заготовливать окорока и бекон. Джон Д. был очарован жизнью в этом двухэтажном дощатом доме, здешние места стали для него идеалом пасторальной красоты. Летом он любил вытаскивать окуней из холодного чистого озера, и даже зимы пленяли его, несмотря на жгучие морозы. Дети Рокфеллеров спали в неоштукатуренной комнате наверху, согреваемой только печной трубой, идущей с кухни; мелкий снег и резкий зимний ветер проникали сквозь щели в стенах. «Как ревел ветер в ветвях на берегу озера!» – мечтательно вспоминал Рокфеллер, когда ему было уже далеко за семьдесят¹. В предрассветной тьме дети часто просыпались от стука топоров дровосеков или скрипа полозьев по плотному снегу. Элиза стояла у подножия лестницы и звала старшего сына: «Ну же, сынок, пора вставать и доить корову!»² В полутемном холодном хлеву, пытаясь погреть ноги, Джон становился на испускающую пар землю, с которой только что поднялась корова.

Первые трое детей Рокфеллеров – Люси, Джон и Уильям – родились в Ричфорде. Теперь, в 1843 году, Элиза родила вторую дочь, Мэри Энн, притом что Большой Билл опять провел в разъездах почти всю ее беременность; через два года появились близнецы. Мальчик, Фрэнк, был здоровым, а Фрэнсис болела с рождения. Местный врач приходил к ней около семидесяти раз, а затем она умерла, немного не дожив до своего второго дня рождения. Событие отпечаталось в памяти семилетнего Джона Д., хотя Элиза и постаралась оградить сына от первого мучительного соприкосновения со смертью. Он приехал в Моравию уже в старости, когда ему было за восемьдесят, и тогда, показав на поле, он воскликнул: «Когда Фрэнсис хоронили, меня послали сюда собирать камни, чтобы я не узнал»³. Джон испытывал ужас перед смертью, пусть и не признавался в этом, и, вероятно, Элиза первой интуитивно это почувствовала.

В Моравии в Уильяме Эйвери Рокфеллере странным образом сочеталось поведение добропорядочного гражданина и обаятельного лоботряса. Как и в Ричфорде, изумленные горожане смотрели, как он, элегантно одетый, проносится на резвых лошадях, из-за его расточительства иногда казалось, что он богаче всех в городе. Мэри Энн позже назвала истории об их бедности в детстве «нелепыми». «Нам всегда было что поесть и что надеть, было и все, что нужно в хозяйстве. Мы не были богаты, разумеется – вовсе нет; но всегда было достаточно, чтобы поесть, и использовать, и отложить»⁴. Моравия стала счастливой порой детства Джона, когда его отец некоторое время пытался остепениться. Один сосед даже назвал Билла «чуть ли ни самым выдающимся человеком в округе»⁵. В этих местах рос девственный сосновый лес, и Билл начал законное и вполне успешное предприятие по заготовке леса. Перед рассветом, при свете звезд и фонарей, он со своей бригадой свозил бревна к берегу озера на санях, а затем сплавлял их на север в Оберн. Неожиданно в нем проснулось чувство долга перед обществом. Билл помогал выбрать место для школы – он проехал на коляске через город и посчитал обороты колес, а затем школу поставили ровно в центре; и он убедил местных налогоплательщиков дать на нее денег, хотя в те времена многие все еще считали, что детей следует учить дома. Будучи человеком изобретательным и пробивным – и позже эти качества передались его сыну, – Билл начал разводить в озеро Оваго щук и даже возглавлял местный комитет по трезвости. «Таким уж он был человеком, – с гордостью говорил Джон Д., – соседи только начинали обсуждать дело, а он уже заканчивал его»⁶. Моравский период позволил узнать о Билле одну важную вещь: в нем жило скрытое стремление к респектабельности, и вряд ли он собирался всю жизнь скитаться и наживаться на легковерах.

Разумеется, Билл никогда не снисходил до тяжелого фермерского труда и считал его ниже своего достоинства. Он нанял служащего железной дороги Хайрама Оделла, чтобы тот работал на ферме и приглядывал за его семьей, так как уезжал все еще часто. Как наставлял его Билл: «Их мать недостаточно сильна, чтобы справляться с ними, а с ними надо справляться. Делай, что сочтешь для них правильным»⁷. Пока Оделл в свободное время работал в саду, Элиза раздавала задания детям. Однажды она протянула через сад веревку и сказала старшим мальчикам: «Джон, ты работай с этой стороны, Уилл, эта сторона твоя»⁸. В отличие от отца, пренебрегающего работой, Джон – всегда называвший себя сыном простых людей – гордился тяготами сельской жизни и считал, что она подготовила его к последующей борьбе в индустрии. Трудности в детстве укрепили природную стойкость Джона и закалили перед будущими невзгодами.

Экономика Америки 1840-х годов была достаточно оживленной, чтобы подстегнуть фантазии любого будущего магната. По всей стране открывались банки, каналы сеткой прорезали сельские районы, по рекам курсировали пароходы, железные дороги и телеграфы соединили первые рынки. Территориальная экспансия висела в воздухе: в 1845 году аннексировали Техас, и казалась неизбежной война с Мексикой. Эти отдаленные события еще только намечались, но Джон Д. Рокфеллер уже казался идеальным представителем homo economicus. Он покупал конфеты на вес, делил на небольшие порции, а потом продавал с неплохим доходом братьям и сестрам. Мать посоветовала семилетнему Джону бросать заработанные золотые, серебряные и медные монетки в синюю фарфоровую вазочку на камине. Первый деловой успех пришел к Джону в семь лет. Он подкараулил индюшку, направившуюся в лес, забрал цыплят из гнезда и вырастил их на продажу. Элиза поощряла его предприятие, давала ему створоженного молока, чтобы накормить индюшат, и на следующий год он вырастил еще бóльший выводок. Уже будучи в возрасте, Рокфеллер сказал: «До сих пор я сохраняю особую симпатию к стаям индюшек и не упускаю случая полюбоваться ими»⁹.

Несмотря на радужные воспоминания, ранние фотографии Рокфеллера показывают, что все было не так уж весело. Его лицо мрачно и ничего не выражает, в нем нет мальчишеской радости и оживления; кожа натянута, глаза пустые и лишены блеска. Окружающим он часто казался отстраненным, о нем вспоминали, что порою он, с каменным лицом, брел по сельским дорогам, погруженный в свои мысли, как будто решал серьезные проблемы. «Он был тихим мальчиком, – рассказывал один из жителей Моравии, – казалось, он всегда о чем-то думает»¹⁰. Во многих отношениях Джон мало запоминался и не выделаяся среди других мальчиков. Когда позже его восхождение ошеломило мир, бывшие соседи и одноклассники с трудом пытались вызвать в памяти хотя бы размытый его образ. В учебе он не преуспевал, но был терпеливым и прилежным, как Дж. П. Морган и Джей Гулд, демонстрировал блестящие способности к математике. «Учиться мне было нелегко, приходилось усердно заниматься, чтобы выучить уроки», – говорил Рокфеллер, точно описавший себя как «серьезного», но не «блестящего»¹¹. Тридцать недель в году (сельским ребятам требовалось время для работ на ферме) он посещал школу, построенную его отцом и состоящую из единственного класса, – скромное белое здание с двускатной крышей и темными ставнями на окнах. За дисциплиной учитель следил строго и требовательно: если ученики плохо себя вели, он угрожающе заносил грифельную доску над их головами. Рокфеллер не был первым в классе и, возможно, отчасти потому, что не испытывал склонности показать себя, как смышленые мальчики, жаждущие похвалы; он был лишен мальчишеского тщеславия, всегда погруженный в свои мысли и равнодушный к одобрению окружающих.

Теперь, имея возможность оглянуться назад, мы замечаем нечто не вполне обычное в том, как этот лишенный эмоций мальчик точно определял цели и следовал им без следа детской импульсивности. В шашки или шахматы он играл с исключительной осторожностью, долго обдумывая каждый ход и прорабатывая каждый возможный ответный ход. «Я схожу, как только разберусь, – отвечал он, если его пытались поторапливать. – Вы же не думаете, что я играю для того, чтобы проиграть?»¹² Джон участвовал только в тех играх, где мог диктовать свои правила и точно выиграть. Несмотря на медлительность и неторопливость, как только план действий был до конца продуман, Джон быстро принимал решения.

Хотя мальчик выглядел печально и много времени посвящал книгам, музыке и церкви, он обладал тем тонким остроумием, какое неожиданно проявляется в конце фразы. По словам его невестки: «У него было чувство юмора или, можно сказать, что он был рассудительно весел. Он увлеченно слушал, но за ним не водилось привычки громко смеяться. Помню, как загорались его глаза, а на щеках появлялись ямочки, если он слышал или видел нечто забавное»¹³. Сестра Мэри Энн вспоминала его как заядлого шутника: «Он всех нас донимал своими шутками, которые произносил с каменным, серьезным лицом»¹⁴. У Рокфеллера всегда подмечали, что ему нравится забавное, но часто он надевал маску серьезности.

* * *

Посещения церкви не стали для Джона Д. Рокфеллера давящим долгом или обязанностью, он считал их чем-то очищающим и освежающим для души. Баптистская церковь его детства раскрывает многие тайны его характера. Он рос, постоянно слыша изречения, характерные для евангелического протестантизма, и следуя им. Многие его пуританские принципы, которые могут показаться старомодными новым поколениям, в его детстве были повседневностью для набожных людей. Сагу о блестящих деловых свершениях Рокфеллера невозможно отделить от атмосферы, царящей во времена его юности на севере штата Нью-Йорк. Даже его отец, имевший привычку заигрывать с дьяволом, знал наизусть много гимнов и призывал детей ходить в церковь. Однажды он пообещал Джону пять долларов, если тот прочтет Библию от корки до корки, и так, непреднамеренно, связал в сознании мальчика Бога и деньги. Билл, бунтарь, сторонящийся общества, так и не присоединился ни к одной церкви – это было бы слишком, – поэтому Джон отождествлял религию с образом любимой матери, находившей в Библии бальзам для своей измученной души.

Джон посещал воскресную школу неподалеку от их дома на холме и запомнил учителя, бывшего нечестивца, который раскаялся и стал ревностным христианином. В религии мальчик видел не столько систему раздачи наград в загробном мире, сколько способ исправиться на земле. Из-за частых отлучек Билла Элиза упросила соседа пресвитерианца по утрам в воскресенье подвозить ее и детей в баптистскую церковь. Семья тесно прижималась друг к другу на церковной скамье, и Элиза призывала детей опускать монетки в блюдо для пожертвований; Рокфеллер часто упоминал альтруизм матери как истоки своей благотворительности. Он с раннего детства усвоил, что Бог хочет, чтобы дети его зарабатывали деньги, а затем жертвовали их, и процесс этот должен быть непрерывным. «Меня сразу приучали работать и сберегать, – объяснял Рокфеллер. – Я всегда считал своим религиозным долгом взять все, что я могу взять честным путем, и отдать все, что могу. Так меня учил священник, когда я был ребенком»¹⁵. Баптисты «низкой церкви» не возражали против накопления богатства, но не одобряли тщеславие и нарочитую пышность, и это противоречие пройдет через всю жизнь Рокфеллера.

Первую баптистскую церковь основал в Род-Айленде Роджер Уильямс в 1639 году, но процветать конфессия начала только после так называемого Великого пробуждения, начавшегося около 1739 года. Религиозное рвение общества набрало силу после поездок по восточному побережью харизматичного английского проповедника методиста Джорджа Уайтфилда. В открытом поле, под звуки рыданий и пронзительные крики, толпы людей были обращены в христианство или восстанавливали угасшую веру, многие падали в обморок или извивались по земле в осознании греха. Бурные эмоции этого периода подстегнули фантастический рост общины баптистов, верящих в добровольное крещение и публичное исповедание веры. Более сотни новых баптистских церквей выросли в одной только Новой Англии. Баптисты, с их лидерами, вышедшими из народа, и автономными паствами идеально подходили для пограничных районов и демократичных обычаев колонистов. Пасторы, набранные из обычных людей, часто не получающие денег и плохо образованные, забредали в далекие земли, куда боялись ступать другие духовные лица. Баптисты не были сторонниками высшего духовенства, не подчинялись епископам и не входили в церковную иерархию, а потому могли создать церковь у любого ручья и в любой лощине. К концу XVIII века они стали серьезной религиозной силой.

С 1800 года и до конца 1830-х годов Второе великое пробуждение вызвало новую религиозную волну в Новой Англии и северо-восточных штатах. Движение достигло пика около 1830 года, когда огни религиозных бдений пылали так жарко, что Рочестер и другие земли северного Нью-Йорка и Огайо окрестили Выжженным районом. Деятели пробуждения – самым знаменитым был Чарльз Грандисон Финни – прибывали в город и проводили молитвенные собрания, часто затягивающиеся на всю ночь. Собрания проходили, как невероятно эмоциональные театрализованные представления с закостенелыми грешниками в главной роли – они сидели на «скамье покаяния», а горожане публично призывали их покаяться. Увидев свет, многие грешники разражались слезами и преклоняли колена в молитве. Проповедники убеждали людей пылкими воззваниями к надежде и страху, говорили о небесных блаженствах и озерах огненных. Один популярный проповедник, Джейкоб Напп, расписывал, как страдающие грешники карабкаются, пытаясь выбраться из горящих ям, а дьяволы с вилами, сидя на краю, садистски спихивают их обратно в пламя. Движение возрождения поддерживало само себя, так как предполагалось, что спасенные помогут остальным вырваться из когтей сатаны. Проповедники ходили от двери к двери, собирая грешников по домам, пока весь город не охватывала истерия.

Следует отметить несколько аспектов движения возрождения, столь разительным образом сказавшихся на жизни Рокфеллера. В конце 1820-х годов в Рочестере воинствующие приверженцы евангелизма выступали против курения, танцев, карточных игр, бильярда и театра и одновременно бойкотировали лавки, открытые в день отдохновения. Рокфеллер вспоминал: «Знакомые мне баптисты, слушавшие голос совести и религиозные наставления, не только не танцевали в публичных местах, но вообще не танцевали, танцы считались непристойными… На театр смотрели, как на источник порока, которого следовало сторониться добросовестным христианам»¹⁶. Так как спиртное считалось сатанинским варевом, верующему не подобало делать его, продавать или предлагать гостям, и подразумевалось, что впускающий Христа в свою жизнь дает обет трезвости. Мальчиком Рокфеллер усвоил, христианин обязан быть солдатом, вооруженным против всех мирских соблазнов, и ему не следует отбиваться от богобоязненных людей.

Евангелические баптисты, выходцы из строгого кальвинизма, придерживались эгалитарных взглядов, что все заблудшие души можно спасти, а не только малую долю предопределенных избранных, и активно погружались в евангелизм и миссионерскую работу. Рокфеллер вырос в убеждении, что ни один человек не может быть безвозвратно потерян, люди свободны в своих действиях и способны искупить грех усилием воли. Представления человека, полагающегося на собственные силы, отразились в его консервативных политических взглядах. Баптистское воспитание предопределило и его следование культу вечного самосовершенствования, который играл заметную роль в американской культуре XIX века. Пресвитерианец Финни, например, увещевал своих слушателей стремиться к совершенству в земной жизни.

Рокфеллер пришел в баптистскую церковь в судьбоносный момент. В мае 1845 года, из-за разногласий по вопросу проповедников-рабовладельцев, делегаты из девяти южных штатов вышли из национальной баптистской организации и создали Южную баптистскую конвенцию. Северные баптисты горячо верили, что аболиционизм согласуется с их неприятием церковной иерархии, популистским духом и в целом с их кампанией по очищению общества от греха. Второе Великое пробуждение ясно связало личное преображение с реформированием общества и породило политическую активность. В колониальный период американцы свободно дружили с зеленым змием, но внимание евангелистов к духовному подъему общества способствовало началу национального движения за трезвость в 1820-х и 1830-х годах. Церковь ограничила общественную жизнь аполитичного Рокфеллера, но расширила его мировоззрение, открыла взгляд на социальные нужды и, в конечном итоге, подготовила к миру филантропии.

Если, несмотря на экстравагантные выходки отца, Джон Д. верил в идиллическое детство, как на гравюрах издательства «Карриер & Айвс», за это можно благодарить компенсирующее влияние Элизы и церкви. В своих тяготах эта простая сельская женщина, с тонким лицом, спокойными манерами и твердым взглядом серо-голубых глаз нашла глубинные внутренние силы и мудрость. «Мама была чудесной, – говорила Мэри Энн. – Она управляла семьей и домом и делала все это очень легко»¹⁷. Элиза должным образом читала Библию, но по нескольким сохранившимся ее записям видно, что она не получила хорошего образования и делала ошибки в самых элементарных словах. (Правописание и грамматика Джона были безупречны.) Она почти не знала грамматики, иногда ее письма состояли из одного непрерывного предложения.

Безропотная храбрость Элизы, смотрящей за пятью детьми при беспорядочных и безответственных порядках ее мужа не может не вызывать сочувствия. Когда Билл уезжал, она не знала, где он, чем занимается и когда вернется. Ей помогал Хайрам Оделл, и на другом берегу озера Оваско жил ее отец, но Элиза часто оставалась ночью одна с детьми на границе дикой незаселенной местности. Перелистывая Библию и попыхивая трубкой из стержня кукурузного початка, она, вероятно, беспокоилась из-за бродящих кругом воров. Ее способность сохранять присутствие духа раскрывает одна из любимых историй Рокфеллера:

Мама заболела коклюшем и не выходила из своей комнаты, чтобы мы не заразились. Она услышала, что воры пытаются пролезть с задней стороны дома, вспомнила, что в доме нет мужчины, и, чтобы нас защитить, тихо открыла окно и начала напевать старую негритянскую мелодию, как будто семья не спит и все в порядке. Грабители ушли от дома, отправились через дорогу в каретный сарай, украли упряжь и спустились по склону к лодке у берега¹⁸.

Благодаря таким случаям Джон Д. проникся глубоким уважением к женщинам; в отличие от других магнатов Позолоченного века, он никогда не относился к ним, как просто к украшению.

Элиза родилась в 1813 году, росла в атмосфере Второго Великого пробуждения и никогда не относилась к дисциплине небрежно. Дьявол Билл раздавал детям подарки, а Элиза, поскольку кто-то и это должен был делать, иного не дано, распределяла наказания и старалась обуздать дикие черты Рокфеллеров в своих детях. Джон, близкий ей по духу, принимал ее суровое сельское правосудие, когда она брала березовый прут, привязывала сына к яблоне и, по ее выражению, «сражалась с Макдуфом». «Я выражал свой протест, а она сочувственно выслушивала с сочувствием и ласково – но [она] все равно сражалась, объясняя, что я заслужил наказание и должен его понести, – вспоминал Рокфеллер. – Обычно она говорила: «Я делаю это с любовью»»¹⁹. В случае сомнений она обычно склонялась к суровости. Однажды она принялась наказывать Джона за плохое поведение в школе, а он начал уверять, что невиновен. «Ничего, – прервала она, – ведь мы уже начали порку, сгодится на будущее время»²⁰. Рокфеллер рассказывал историю из детства, свидетельствующую о последовательности его матери в поддержании строгой дисциплины. Они тогда жили в Овего, и мать запретила детям кататься на коньках по реке Саскуэханна, но искушение покататься при лунном свете взяло верх над благоразумием Джона и Уильяма. Они осторожно шли вдоль реки и услышали отчаянные крики маленького мальчика, провалившегося под лед. Джон и Уильям протянули длинную палку бьющему руками по воде мальчику и спасли ему жизнь. Когда они вернулись домой, Элиза похвалила их за храбрость, а затем быстро перешла к делу. «Мы убаюкивали себя надеждой, что нас оставят без наказания, – сказал Рокфеллер, – но мама все равно хорошенько нам всыпала»²¹. Если Уильям и Фрэнк получили от отца широкие скулы и высокий лоб, то Джон унаследовал узкое лицо Элизы, ее проницательный взгляд и острый подбородок и характер, более близкий Дэвисонам. Он перенял и медлительность матери, и ее способность в течение долгого времени спокойно нести тяжелое бремя. По многочисленным рассказам соседей, Элиза не теряла присутствия духа, никогда не выходила из себя, не повышала голос, никого не бранила – стиль молчаливого авторитета, который унаследовал Джон. От матери он научился экономии, порядку, хозяйственности и другим полезным для среднего класса качествам, сыгравшим столь значительную роль в его успехе в «Стандард Ойл». Вынужденная нести суровое наказание за порывистое решение выйти замуж за Дьявола Билла, Элиза учила детей спокойно обдумывать ситуацию перед принятием решений; ее частое замечание «Дадим этому повариться» Джон применял на всем своем деловом пути.

Столь гордой и набожной женщине, как Элиза, вероятно, было сложно переносить необъяснимые отсутствия ее скитающегося мужа, и она сблизилась, из необходимости, со старшим сыном, который казался осторожным и мудрым не по годам. Она видела в нем качества, еще не заметные всему миру. Так как мать полагалась на него и передала взрослые обязанности, Джон быстро повзрослел и приобрел необычную уверенность; вероятно, ему льстило, что он служил заменой отцу и был необходим для выживания семьи. Его отношения с братьями и сестрами казались скорее отеческими, он часто давал им наставления. По его словам: «Я знаю, что мне значительно помогло доверие, возложенное на меня с раннего детства»²². Необходимость быть ответственным с детства, несомненно, наложила свой отпечаток на Джона Д., он редко испытывал внезапную радость или легкость юности. Он рос, как маленький взрослый, под грузом обязанностей и развил преувеличенное чувство долга, которое будет заметно всю его жизнь. Он привык видеть в себе вынужденного спасителя и в трудных ситуациях брать все в свои руки.

Пока мальчик не смог взглянуть на отца более взрослыми глазами, Джон боготворил его. Уильям Эйвери Рокфеллер, вполне способный на подвиги в стиле героя сказок лесоруба-великана Пола Баньяна, обладал решительностью и мужественностью, которые каждый мальчик мечтает видеть в отце. «Я родом из сильной семьи, мужчин необычной силы, семьи исполинов, – заявил Рокфеллер в пожилом возрасте²³. – Какой яркой улыбкой озарялось лицо отца! Все любили его. Его называли «дядя Билли»²⁴. Все рассказывали, что Билл обладал множеством талантов. Он был таким великолепным атлетом, что мог встать рядом с забором и перепрыгнуть его спиной вперед; таким прекрасным чревовещателем, что создавал полдюжины персонажей, говорящих одновременно; таким превосходным дрессировщиком, что однажды выучил трюкам ручного медведя, которого выиграл в соревновании по стрельбе; и таким умелым гипнотизером, что, по легендам, мог «навести туману» на любого человека или зверя²⁵.

Если образ Элизы у детей ассоциировался с дисциплиной, Билла они отождествляли со смехом, изобилием и добрыми временами. Он был идеальным товарищем по охоте и рыбалке, метким стрелком, способным сбить в полете мелкую птичку. Билл обожал оружие, дома в Моравии он держал великолепный набор вычищенных хорошо смазанных винтовок (в том числе одну с оптическим прицелом). Он мог выбрать сосну на лугу и быстрыми выстрелами очистить ее от коры. Меткость хорошо служила ему при продаже патентованных лекарств, с ее помощью он собирал толпу в незнакомых городах. Он ставил чучело с глиняной трубкой во рту, отходил на две сотни шагов и выстрелом разносил трубку вдребезги, а затем предлагал десятидолларовую банкноту любому в толпе, кто сравнится с ним в мастерстве.

Полный жизни и любящий веселье, Билл создавал вокруг себя заразительное оживление, куда бы ни пошел. По словам его сына: «Он всегда хотел, чтобы дома что-то происходило, – пение, либо музыка»²⁶. Билл был очень практичным человеком и применял свои таланты для собственного удовольствия. Однажды он узнал, что одного скрипача-виртуоза упрятали в городскую тюрьму за пьянство. Нарушителю предоставили выбор – заплатить сто долларов штрафа или сидеть в тюрьме сто дней, по доллару за день. Не имея на руках ста долларов, Билл оставил музыканта потомиться тридцать пять дней, а потом выкупил за шестьдесят пять долларов и забрал в обмен скрипку. Десятилетиями Билл заботливо хранил этот прекрасный инструмент с насыщенным звуком, водил по нему смычком, держа у пояса, как сельский скрипач. Без сомнений, любовь к музыке Джон унаследовал именно от Рокфеллеров.

При том что за окнами дома в Моравии мерцали воды озера Оваско, многие любимые воспоминания Джона Д. о тех временах связаны с рыбалкой с отцом, который и в лодке был способен на из ряда вон выходящие вещи. Во время одного из выездов на озеро, Уильям, тогда еще толстый малыш, не умеющий плавать, имел неосторожность пожаловаться на жару. «Так освежись!» – Отец подхватил ошарашенного мальчика за пояс и бросил за борт. Уильям сразу пошел ко дну, и тогда Большой Билл прыгнул в воду, достал его и начал учить плавать. Джон с оптимизмом рассказывал об этом случае: «Он всегда учил нас быть ответственными и заботиться о себе»²⁷.

Было бы неверно (пусть даже и заманчиво) видеть в Уильяме Эйвери Рокфеллере просто легкомысленного любителя поразвлечься, так как он был по-своему нравственным человеком. Он был убежденным трезвенником – алкоголь сломал жизнь его отца, Годфри, – а однажды, поймав Джона и Уильяма курящими в сарае, устроил им суровый выговор. «Брату было уже за сорок, когда отец узнал, что тот курит, и у него на глазах выступили слезы», – сказал Джон, любивший фокусироваться на добродетелях отца, удобно обходя пороки²⁸.

Ни в одной другой сфере не произвел Билл большего впечатления на своего старшего сына, чем в магическом царстве денег – а может быть его старший сын был более восприимчив именно к этому. Большой Билл любил деньги почти чувственной любовью и обожал покрасоваться, мельком показывая собеседнику пухлые пачки скрученных банкнот. «Джон Д. Рокфеллер унаследовал хватку и любовь к деньгам от отца, – отметил один из приятелей Билла. – Старик обожал деньги почти до помешательства. Никогда не встречал человека с такой любовью к деньгам»²⁹. Билл не сильно доверял банкам и прятал деньги дома, что было типичным для обитателя маленького городка. Это недоверие передалось и Джону, впоследствии он будет держать «Стандард Ойл» подальше от когтей финансистов с Уолл-стрит. Как вспоминал один из соседей Билла: «У него были деньги, много денег. Он держал их в ящике стола. Я видел их, банкноты в один, два, три доллара (тогда были в ходу банкноты в три доллара), пять, десять, двадцать и пятьдесят, все перевязанные, как дрова, и связки, стянутые бечевкой, рядами заполняли ящик» ³⁰. Говорили, что у Билла было ведро на четыре галлона (15 л), полное золота, хотя, вероятно, блестящая поверхность скрывала простой металл. Однажды, на семейном сборище, Билл исчез, а потом неожиданно ворвался из своей комнаты со скатертью, сшитой из банкнот разного номинала. Он испытывал постоянную необходимость поддержать образ важной птицы и тем самым скрыть ничтожность своих достижений. Ни мальчиком, ни во взрослом возрасте Джон не видел ничего патологического в помешательстве отца на деньгах, из чего можно сделать вывод, что он сам имел ту же слабость. Уже став обладателем колоссального состояния, он сказал с восхищением об отце: «Он завел за правило носить при себе не меньше тысячи долларов и держал их в кармане. Он был способен позаботиться о себе и не боялся держать при себе деньги»³¹.

Детство Джона отравляла не столько сама бедность, сколько постоянное беспокойство о деньгах, и неудивительно, что наличные стали казаться даром Божьим, благословенным предметом, избавлявшим от всех невзгод. После недель или даже месяцев, проведенных семьей в тревоге, при растущем кредите и в ожидании Отца, он внезапно появлялся, как веселый Санта Клаус, купающийся в деньгах. Он компенсировал свое долгое отсутствие показной щедростью с детьми. Для Джона деньги стали ассоциироваться с этими краткими, но приятными интерлюдиями, когда непредсказуемый отец был дома, и Рокфеллеры становились настоящей семьей.

В первые годы в Моравии Большой Билл начал учить старшего сына вести дела, посылая восьми-девятилетнего мальчика прицениться и купить дрова в дом. «Я знал, что такое хороший корд хорошего крепкого бука и клена, – сказал Рокфеллер. – Отец говорил брать только крепкие ровные поленья и не подкладывать туда сучья или гниль»³². Из всех уроков отца, усвоенных Джоном, пожалуй, ни один не превзошел по важности умения очень тщательно вести подсчеты. Беспутная жизнь Билла вынудила семью экономно расходовать их кредит, и пристальное внимание к их неустойчивой финансовой ситуации стало вопросом необходимости.

В том, что касается деловой этики, Билл демонстрировал самое своеобразное сочетание качеств, мог быть невероятно благородным в один момент и плутоватым в другой. Его сын негласно усвоил, что коммерция – это жестокая конкурентная борьба, и ты вправе переиграть соперника всеми средствами, честными или нет. Он обучал Джона наблюдательному безжалостному стилю торга, который тот впоследствии сделал знаменитым. (Билл умел торговаться самыми неординарными методами. Однажды он предложил цену за ферму на тысячу долларов меньше, чем просил владелец; и, чтобы уладить вопрос, предложил стрелять по цели. Билл выиграл и получил свою скидку в тысячу долларов.) Будучи странствующим лекарем-шарлатаном, продающим сомнительные средства доверчивым сельским жителям, Билл скептически относился к уму людей и не стеснялся пользоваться их наивностью.

Как работодатель Билл изобрел собственный причудливый способ управления людьми. Во времена, когда он еще был уважаемым человеком и держал предприятие по лесозаготовкам, он хорошо и исправно платил своим людям и, по словам его сына, был очень популярен. Но при этом он завел обычай нанимать рабочих ненадолго, вежливо информировать их: «Вы мне больше не нужны», – а через несколько дней брать их снова: он гордо называл это «правилом расчета и найма». Возможно, из-за этого он казался не таким уж приятным боссом, но сын приветствовал такую обескураживающую тактику. «Люди не ленились; никакого застоя среди них не было»³³. Что довольно странно, Джон описывал, что отец «наиболее великодушен и доброжелателен с подчиненными, но при этом исключительно практичен и проницателен, осмотрителен и находчив»³⁴. Казалось, это один из многих моментов, когда он приукрашал правду о Большом Билле. Назвали бы Билла «великодушным и доброжелательным» рабочие, которых он рассчитывал и нанимал?

Джон Д. Рокфеллер описывал отца как эталон достоинств предпринимателя, и, хотя так он пытался прикрыть сомнительные стороны жизни Билла, крупица правды в этом утверждении была. Билл аккуратно выплачивал долги и свято верил в силу контрактов, не жалея сил на их составление. Как заметил Джон: «Он очень скрупулезно выполнял условия своих контрактов, следил прежде всего, чтобы они были четкими и понятными и аккуратно составлялись, то есть были перенесены на бумагу. И то, как он выучил меня в соответствии с этими принципами, оказалось очень ценным, я убеждаюсь в этом всю мою жизнь»³⁵. За долгий деловой путь Джона Д. Рокфеллера обвиняли во многих грехах, но он гордился тем, что своевременно оплачивает по счетам и строго придерживается контрактов. Его обвиняли и в смешении беззакония и порядочности, в игнорировании этических тонкостей, как и его отца.

Следовал ли в итоге Джон Д. Рокфеллер при управлении «Стандард Ойл» беспринципным приемам отца или строгой респектабельности матери – вопрос, наиболее сурово нависший над его репутацией. Бертран Рассел однажды сказал о Рокфеллере: «То, что он говорил, думал и чувствовал, шло от его матери, а то, что он делал, шло от отца и усиливалось большой осторожностью, порожденной неприятностями в детстве»³⁶. Вопрос, конечно, не так прост, но не вызывает сомнений одно: успех Рокфеллера стал результатом сложного взаимодействия двух противоположных, глубоко укоренившихся в его натуре стремлений – отваги отца и рассудительности матери, – спрессованных вместе под большим давлением.

* * *

Учитывая скудость объективных данных о делах Билла в Моравии, приходится ворошить богатый фольклор, который он оставил после себя. В 1927 году в плотнике Чарльзе Братчере внезапно проснулся талант писателя и он опубликовал книгу «Джошуа: Человек из земель Фингер-Лейкс», с описанием похождений Уильяма Эйвери Рокфеллера, плохо замаскированным под роман. Книга на сто тридцать страниц, отпечатанная по частному заказу, стала даже коллекционным предметом, некоторые ее экземпляры продавались за сотни долларов. Главный герой – некто Уильям Рокуэлл, он же Большой Билл, и автор беспардонно смешивает факты и вымысел, поставив на первых страницах настоящую фотографию отца Рокфеллера. «Джошуа» без особой необходимости заявляет, что это «подлинная история из жизни», и передает легенды о Дьяволе Билле, которые в 1920-х годах все еще приятно волновали городских сплетниц. Значительная часть описанных историй пришла от Мелвина Розекранса, чей отец, Джошуа, сцепился с Большим Биллом в 1840-х годах. Книга необъективно преувеличивает похождения Билла и перечень его предполагаемых неблаговидных поступков, но все же в ней достаточно подробностей, документально подтвержденных другими источниками, и потому ее стоит рассмотреть.

Согласно этому низкопробному чтиву, «непревзойденный и уверенный в себе» Большой Билл стал «грозой земель Фингер-Лейкс», его «злое присутствие чувствовали в каждом доме на мили вокруг». Элиза, «маленькая женщина с грустным лицом», появляется в яркой эпизодической роли, пребывая в неведении о настоящих причинах таинственных отлучек мужа: «Она всегда противилась бродяжничеству «Большого Билла» и его зловредным склонностям»³⁷. Если она и подозревала о его злодеяниях, она держала это при себе, чтобы уберечь детей. Вымышленная Элиза заслужила симпатии общества, и это соответствует тому, что мы знаем о ее настоящей жизни в Моравии.

В книге Рокуэлл связался с толпой головорезов, которые крали лошадей, а затем отдавали их знаменитой банде братьев Лумис. (Тяжкое, ничем не обоснованное обвинение, нависало над Биллом во всех трех городах штата Нью-Йорк, где он жил.) Не менее серьезное обвинение касалось доктора Уильяма Купера, кузена писателя Джеймса Фенимора Купера. Доктор Купер не любил Билла и отказывался иметь с ним дело. Книга утверждает, что Рокуэлл однажды держал на прицеле доктора Купера, не желавшего лечить Элизу, а впоследствии кто-то стрелял, наугад, по занавескам гостиной доктора и чуть не ранил его. Далее Рокуэлл описан, как бессовестный развратник, который соблазняет симпатичных девушек с помощью секретного любовного эликсира и пытается соблазнить молодую женщину, работающую у него в доме. Он открыто разъезжает по Моравии со своими подружками и везет их кататься на лодке по озеру, невзирая на огорчение Элизы. «Эта бедная, перенесшая много страданий маленькая женщина знала о слабостях своего удалого супруга. Она уже давно была сломлена его превосходством и покорилась судьбе»³⁸. Зловещего Билла даже обвинили в подсовывании фальшивых банкнот.

Поначалу местные пришли в такой ужас от грубого бесчестного Рокуэлла, что не осмеливались перечить ему. И все же разгневанные горожане в конце концов разогнали банду Билла, и «Джошуа» заканчивается триумфом правосудия. Происходит кульминация в зале суда, где доказано, что Рокуэлл собирался контрабандой сплавлять бревна по озеру Оваско и заплатил десять долларов негру, чтобы тот украл цепи для плотов. Удача оставила его, и Билл бежит из зала суда, а другой член банды попадает в тюрьму Оберна за конокрадство. В последний раз Большого Билла видят в Овего, где опять подозрительным образом начали пропадать лошади. Братчер заканчивает беззастенчивой рекламой, которую оценил бы и сам Билл, обещая продолжение и добавляя: «Готовятся переговоры, чтобы снять фильм по этой захватывающей истории и вскоре гарантировано его появление на серебряном экране»³⁹.

В начале 1900-х годов Ида Тарбелл отправила на север штата Нью-Йорк ассистента, и он собрал те же слухи о краже лошадей, которыми полны страницы «Джошуа». Как говорилось, лошади начали пропадать после того, как Большой Билл перебрался сначала в Ричфорд, а позже в Моравию. «В окрестностях прошел слух, что «банда Старого Билла» воровала лошадей», – доложил помощник Тарбелл⁴⁰. В 1850 году трое дружков Билла – Калеб Палмер, Чарльз Тидд и некто Бейтс – были арестованы за кражу лошадей. Тидд сдал подельников, его показания были использованы, чтобы посадить за решетку Палмера и Бейтса. Следует подчеркнуть, что не известно ни одной записи этого процесса, которая бы связывала Билла с преступлением, и что биограф Аллан Невинс, тщательно изучив вопрос, охарактеризовал обвинения в конокрадстве как «смехотворные»⁴¹. И все же слухи нельзя так просто сбросить со счетов. Помощник Тарбелл отметил: «Все, с кем я говорил в Моравии, заявляют, что «Старый Билл» был главой банды». Джон Монро Палмер, сын одного из трех севших в тюрьму нарушителей, указал на Билла как на идейного вдохновителя «подпольной лошадиной железной дороги». «Рокфеллер был слишком умен, чтобы попасться, – ныл он. – Он погубил отца, а потом бросил его в беде»⁴².

Другая история, ходившая на севере штата Нью-Йорк на рубеже веков, утверждала, что Билл развращал деревенскую молодежь, уча их азартным играм. Один из старых жителей Хайрам Алли вспоминал, что деревенские мальчишки платили Биллу пять долларов, чтобы тот показал им карточные трюки и потом они могли обдирать других мальчиков. Джон Д. никогда не комментировал подозрения против его отца, но, за всю жизнь не прикоснувшись к картам, презрительно фыркал в ответ на клевету: «Если бы мой отец был игроком, уж я бы что-то понимал в картах, не так ли?»⁴³

Дьявол Билл, несомненно, был яркой личностью, заставлял бурно цвести воображение, и некоторые истории о нем скорее приукрашены. Все же одно из обвинений оставило после себя более убедительный бумажный след. После Нэнси Браун в Ричфорде Элиза всегда нанимала молодую женщину, чтобы помочь с работой по дому, и в Моравии к ней приходила высокая симпатичная помощница Энн Вандербик. 26 июля 1849 года согласно бумагам, поданным в суд Оберна, Уильяму Эйвери Рокфеллеру было предъявлено обвинение, что он напал на Энн Вандербик 1 мая 1848 года и «тогда и там насильно, против ее воли злонамеренно изнасиловал и вступил в половое сношение с ней»⁴⁴. Обвинение в изнасиловании подкрепляет подозрения, что Билл был не просто очаровательным прохвостом и любителем пофлиртовать.

Итоги дела не позволяют прийти к окончательным выводам, все скрывает плотный туман домыслов. Билл не появлялся в здании суда, не представал перед судьями и не был арестован. Все, изучавшие это дело останавливались перед одними и теми же вопросами. Почему прошло больше года со времени предполагаемого насилия, прежде чем было подано заявление? (Одна из исследователей-феминисток с готовностью упомянула труднопреодолимые препятствия, в те дни стоящие на пути женщин, выдвигающих обвинения в изнасиловании⁴⁵.) Почему иск не подписал прокурор? Почему никто не бросился в погоню за Биллом, когда тот покинул округ Каюга? И почему Энн Вандербик так и оставила этот вопрос? По нескольким устным историям можно предположить запутанную местную интригу. Билл совратил молодую женщину по имени Шарлотта Хьюитт, чьи братья, Эрл и Лью, ненавидели его за это. Один из братьев Хьюиттов был среди присяжных, привлекших Большого Билла к суду, и в итоге некоторые сочли обвинение сфабрикованным, вендеттой со стороны братьев. Помощник Иды Тарбелл выдвинул другую теорию: «Я думаю, обвинение отозвали, возможно, понимая, что он уедет из округа. В те дни это было довольно стандартной процедурой»⁴⁶.

Если и существовало некое временное перемирие между Биллом и Джоном Дэвисоном, давно пожалевшем о том дне, когда Билл Рокфеллер околдовал его благоразумную дочь, скандал положил ему конец. Пока семья жила в Моравии, Дэвисон подлатал отношения с Билом и одолжил ему почти тысячу долларов двумя займами – в августе 1845 года и в октябре 1846 года. Теперь, после обвинения в изнасиловании, их и без того непрочные отношения рухнули окончательно – что придает больше достоверности иску. Когда Билл сообщил Дэвисону об обвинении и попросил внести залог, Дэвисон резко ответил, что «уже слишком стар, чтобы идти кого-то выкупать». Обескураженный Билл с горечью ответил, что уедет из округа и никто его больше не увидит. Дэвисон забеспокоился о своих двух непогашенных ссудах, пошел прямо в суд, заявил, что зять планирует надуть своих кредиторов и возбудил иск на одну тысячу двести пятьдесят долларов и семьдесят пять центов⁴⁷. Элиза и ее потомство, вероятно, пережили совершенно унизительный момент, когда шериф и два соседа пришли оценивать их движимое имущество и переписали все на имя Джона Дэвисона. Дэвисон, кроме того, изменил завещание, поместив наследство Элизы в руки попечителей, по всей вероятности, чтобы убедиться, что хваткий зять не приберет его к рукам.

Во второй половине 1849 года Билл покинул семью и шатался по глубинке, разведывал новые поселения и новые города. Весной 1850-го, в год, когда Натаниэль Готорн опубликовал «Алую букву», Билл перевез семью в Овего, недалеко от границы Пенсильвании. Возможно, как человек, скрывающийся от закона, он предпочитал быть ближе к границе штата на случай, если вдруг нарисуются неприятности. Хотя в то время Джону было всего десять лет и он вряд ли был осведомлен о произошедшем – сложно представить, чтобы Элиза делилась такими скандальными вещами с мальчиком, – он позже высмеивал обвинения в изнасиловании и потешался над мыслью, что его отец бежал от закона. «Если [мой отец] уехал «под давлением»… я знал бы что-то об этом. Не было ничего подобного. Мы переехали в Овего, и если и правда бежали от правосудия, то недостаточно далеко»⁴⁸. Склонность Джона в более зрелом возрасте преуменьшать семейный позор скорее всего имеет несколько причин – от сыновьей почтительности до соображений связей с общественностью. Он знал, что люди, нацелившиеся доказать его собственную аморальность, хотят подкрепить свои доводы, сначала запятнав имя его отца. Следует отметить и его привычку отрицать, и впечатляющую способность отфильтровывать неудобные мысли, особенно об отце, в точности как позже он отклонял критику своего спорного поведения в бизнесе. Джон Д. Рокфеллер черпал силы в упрощении реальности и в убеждении, что излишние размышления о неприятных событиях, которые нельзя изменить, только ослабляют решимость человека перед врагами.

В какой-то момент его детства, возможно после бегства из Моравии, к почтению Джона к отцу все же начали примешиваться смутные более враждебные чувства. (Один писатель, склонный к психоанализу, даже предположил, что ледяной самоконтроль Рокфеллера сформировался как реакция на подавленные фантазии об убийстве его отца⁴⁹.) В более поздние годы друзья и знакомые Джона Д. отмечали, что поднимать тему Большого Билла было рискованно, она являлась табу, одной из тех, что Джон бескомпромиссно обходил молчанием. Как отметил один из первых биографов: «С самого начала его карьеры он возвел секретность вокруг своего отца и скрытность вокруг его визитов в разряд религиозного ритуала»⁵⁰.

Мы не можем сказать, когда Рокфеллер впервые начал стыдиться отца, но это чувство оказало столь серьезное влияние на формирование его личности, что следует вкратце остановиться на этом вопросе. В городках, где прошло детство Джона, Билл слыл человеком обаятельным, но пользовался дурной славой и порождал бесконечные домыслы о своих отлучках и источниках дохода. С таким отцом мальчику приходилось отсеивать злобные сплетни и формировать стойкое безразличие к мнению общества. Это воспитало в нем привычку к секретности, дошедшую до автоматизма, страх перед толпой, неприятие пустой болтовни и длинных языков – и она сохранилась на всю жизнь. Он выработал скрытность и испытывал недоверие к незнакомцам. Возможно, из инстинкта самосохранения Билл научил детей быть осмотрительнее с незнакомцами и даже с ним самим. Когда Джон был еще маленьким, у них с Биллом была игра: мальчик прыгал с высокого стула в руки отца. Однажды тот опустил руки и позволил своему изумленному сыну рухнуть на пол. «Запомни, – поучал его Билл, – никогда никому не доверяй полностью, даже мне». Через некоторое время, идя с мальчиками по Кливленду, он наставлял их не бежать вместе со всеми ни на пожар, ни на парады. «Забудьте про толпу, – сказал он им. – Держитесь от нее подальше. Занимайтесь своим делом»⁵¹. Элиза, вероятно, тоже настраивала детей против сплетников и запрещала обсуждать семейные дела с другими людьми. Мальчик, оказавшийся в состоянии выстоять против злых пересудов соседей, конечно же, был прекрасно подготовлен к тому, чтобы пройти целым и невредимым и даже непримиримым сквозь бурные неутихающие споры, позже вошедшие в его жизнь.

* * *

При всей неустойчивости их жизни Рокфеллерам в их беспокойных скитаниях по югу штата Нью-Йорк нравилось ощущение роста их социального статуса, когда они переезжали из Ричфорда в Моравию и в Овего – каждый город был крупнее, более процветающим и вселял больше надежд, чем предыдущий. Овего, главный город округа Тайога, расположенный южнее Ричфорда и западнее Бингемтона, стоял на широком красивом изгибе реки Саскуэханна. Он был определенно многолюднее всех мест, которые молодой Джон Д. видел ранее, это была утонченная деревенька с изящными домами вдоль Фронт-стрит, позволявшей мельком увидеть красивую жизнь. Овего пользовался официальным статусом сельского поселения, здесь стояло величественное здание суда, хорошо укомплектованная библиотека, довольно известная школа и другие зарождающиеся признаки культуры. Городок с населением семь тысяч двести человек славился и необычно большим числом живущих здесь писателей и художников.

Возможно, из-за того, что жили они здесь недолго, Рокфеллер никогда не испытывал такую же нежную привязанность к Овего, как к Моравии, но сохранил приятные воспоминания о нем. «Какое красивое место Овего! – воскликнул он однажды. – Как повезло нам расти там, среди красивой природы, с хорошими соседями, культурными людьми, добрыми друзьями»⁵². Ему забавно было вспомнить, как Овего развенчал его детские провинциальные представления. «Там на вокзале я однажды увидел француза! Только подумайте – настоящего живого француза. И у него были усы – никогда их раньше не видел»⁵³. 1 июня 1849 года, перед самым переездом Рокфеллеров, Овего впервые увидел дым паровоза железной дороги «Эри» – и тысячи зрителей заполонили склоны холмов, чтобы приветствовать поезд, вползающий на станцию под выстрелы церемониальной канонады и звон церковных колоколов. «О поездах мы знали, даже когда я был совсем ребенком, только их было мало, и они были короткие и черные от сажи», – сказал Рокфеллер о транспортных средствах, занявших такое серьезное место в его собственных подвигах⁵⁴. Железная дорога нарушила изолированность и самостоятельность экономических систем в таких небольших поселениях, каким был Овего, сделала их частью региональных и национальных рынков и одновременно обострила аппетиты местных жителей в вопросе материальных благ, приглашая искать удачи в отдаленных городах.

Рокфеллеры жили в трех милях (около 5 км) к востоку от города, среди мягких пасторальных лугов и рощиц у реки. Из двух домов, которые они занимали во время пребывания в Овего, второй был поменьше, поэтому можно сделать вывод, что Билл и Элиза столкнулись с финансовыми проблемами, и им пришлось урезать расходы. Из второго дома – больше напоминавшего коттедж, а не ферму, – открывался прекрасный вид на мутноватые воды извилистой Саскуэханны с лесистым силуэтом Большого острова (позже остров Гайавата) и занавесом из голубых холмов в отдалении. В таком уютном местечке Джон делил постель с Уильямом. «Это был маленький домик, – предавался воспоминаниям Джон спустя годы, – но наш милый домик»⁵⁵.

Возможно, Билл выбрал Овего потому, что для человека, занимающегося лесозаготовками, здесь имелись заметные преимущества. Во время разливов по реке Саскуэханна легко было сплавлять плоты, и в результате в городе появилось несколько лесопилок. Могло иметь значение и то, что 27 сентября 1849 года, прямо перед переездом Рокфеллеров, ужасный пожар уничтожил сто четыре дома в центре Овего, пламя пощадило только три лавки; катастрофа предвещала повышенный спрос на лес, так как город перестраивался. И наконец, город имел репутацию мекки самозваных докторов. По воспоминаниям одного из жителей Овего: «После Гражданской войны их тут жило с десяток»⁵⁶.

За три года в Овего эскапады Билла, казалось, стали еще более непредсказуемыми, чем раньше. Появлялся он в городе редко и ненадолго, но хорошо запомнился изумленным местным жителям. «Он был лучше всех одет на мили вокруг, – вспоминал близкий сосед. – Никогда не появлялся без своего изящного цилиндра»⁵⁷. Элиза уже близилась к сорока годам, многие тяжелые испытания отразились на ней, лицо теряло цветение молодости, становилось суровым и тонким. Горожане говорили о ней как о приветливой, воспитанной, благопристойной леди, днем навещавшей соседей, всегда одетой в черное шелковое платье, похожее на траурные одежды вдовы. Ее хвалили за строгую дисциплину, аккуратный вид и силу духа. При всех ее тяготах она уже не казалось такой отчаявшейся, как в Ричфорде и Моравии, как будто привыкла к своей ноше и смирилась с отсутствиями Билла.

Билл, которого Элиза когда-то считала преисполненным важности властным мужем, теперь был безвозвратно изобличен, как подлец, и упал в ее глазах. Крушение иллюзий о ее красавце муже, возможно, упростило дела дома. «Семью растила именно она, – сказал один из знакомых, – отец, даже когда был дома, не вмешивался в ее порядки. А порядки были строгие»⁵⁸. Другой сосед назвал ее «необычайно ясно мыслящей и толковой христианской матерью. Наверное, сегодня ее наказания показались бы строгими и даже суровыми, но, хотя она заставляла детей слушаться и не позволяла сидеть без дела, дети любили ее, так же, как она любила их»⁵⁹. Шутки с такой матерью были плохи. Однажды Элиза была больна и лежала в постели, и тут выяснилось, что Джон не выполнил ее поручение и приговор не заставил себя ждать: мать отправила его к Саскуэханне выбрать ивовый прут. С молчаливой хитростью, которая станет его характерной чертой, он надрезал прут ножом в нескольких местах, чтобы он согнулся и сломался после первых ударов. Элизу провести не удалось. «Пойди и принеси другой прут, – распорядилась она, – и смотри, чтобы на этот раз он не был изрезан»⁶⁰.

Элиза, должно быть, находила религиозную атмосферу Овего благоприятной. Джон сохранил неизгладимый образ Овего – он стоит за домом и слышит, как Элиза молится вслух в спальне наверху. Местные баптисты были деятельными людьми, евангелистами, каждую зиму они проводили множество раскаявшихся грешников на лед Саскуэханны, вырезали полыньи и крестили людей. По воскресеньям соседи подвозили Элизу и детей в баптистскую церковь в деревне. Детей воодушевило одно из занятий в воскресной школе, посвященное прощению, и они завели обычай, говорящий о том, насколько религия пропитала их жизни. Каждую ночь, ложась спать, дети поворачивались друг к другу и спрашивали: «Ты прощаешь меня за все, что я сделал тебе сегодня?»⁶¹ Когда они засыпали, атмосфера уже очищалась от всех взаимных упреков и отравляющего гнева.

В Овего Элиза все больше стала полагаться на Джона, как будто учила его быть всем, чем так и не стал Билл. Как и мать, без Билла Джон казался сильнее, выходил из его тени и становился самостоятельной личностью. Многочисленные обязанности приучили его к большой нагрузке. Когда он не был в школе, он колол дрова, доил корову, носил воду из колодца, ухаживал за садом и ходил по магазинам, одновременно присматривая за младшими детьми в отсутствие матери. «Я был приучен делать столько дел в возрасте десяти или одиннадцати, сколько было мне по силам», – отметил он позже⁶².

Как временно занявший место Билла, он строго контролировал семейный бюджет и научился трезво оценивать мир. Однажды он потратил три дня, помогая местному фермеру копать картошку и получая тридцать семь с половиной цента в день. А вскоре после этого он одолжил одному фермеру пятьдесят долларов под семь процентов, и в конце года, и пальцем не пошевелив, получил три с половиной доллара. Практичный мальчик увидел наглядный контраст. Такая удачная математика как громом его поразила, стала для него откровением. «Я понемногу начал понимать, что хорошо бы деньги работали на меня, а не я на них»⁶³. Среди местных фермеров гораздо большей популярностью пользовался Уильям, добродушный мальчик, с удовольствием помогавший в работе и не задававший слишком много вопросов, тогда как более рациональный Джон анализировал работу, разбивал ее на составляющие и думал, как выполнить ее наиболее практично.

Всю свою жизнь Джон Д. Рокфеллер-старший язвительно высмеивал обвинения, что еще ребенком он жаждал денег и стремился сказочно разбогатеть. Его, конечно, смущали инсинуации, что им двигала жадность, а не смиренное желание служить Богу и человечеству. Он предпочитал видеть в своем состоянии приятную случайность, непредвиденный побочный эффект упорного труда. Однако известны истории, подтверждающие, что Рокфеллер и правда мечтал о деньгах еще подростком в Овего. Один раз, гуляя у Саскуэханны с другом, он выпалил: «Однажды, когда-нибудь, когда я стану взрослым, я хочу стоить сто тысяч долларов. Когда-то так и будет»⁶⁴. Известно так много похожих примеров, что напрашивается вывод, что Рокфеллер предпочел стереть подобные воспоминания из памяти. Учитывая ту пылкую страсть, какую питал к деньгам его отец, было бы странно, если бы и сына не околдовало золото.

В детских мечтах Рокфеллера не было ничего необычного, времена подпитывали алчные фантазии в миллионах впечатлительных школьников. Для предприимчивых молодых людей Америка перед Гражданской войной была местом смелых начинаний и неограниченных возможностей. После войны с Мексикой, в начале 1848 года страна присоединила огромные территории – Техас, Нью-Мексико и северную Калифорнию. В тот же год на лесопилке Джона Саттера в Калифорнии было обнаружено золото, и в сумасшедшей спешке на запад устремились девяносто тысяч золотоискателей. Как раз когда Рокфеллеры переезжали из Моравии в Овего, толпы оживленных мужчин ехали через континент, огибали Южную Америку на кораблях или с трудом тащились через Панамский перешеек, пытаясь любой ценой попасть в Калифорнию. Десять лет спустя найдут нефть, и такое же светопреставление случится в западной Пенсильвании. Хотя для большинства искателей золотая лихорадка оказалась западней и разочарованием, редкие истории успеха разжигали воображение людей. Марк Твен назвал калифорнийскую золотую лихорадку переломным моментом, благословившим культ денег и принизившим идеалы, на основе которых создавалась страна.

В Овего Джон получил первоклассное образование, тогда редкость для сельской Америки, где детей не было принято отдавать в школу. Поначалу дети Рокфеллеров ходили в школу недалеко от дома; из-за стесненных обстоятельств семьи учебники им купил доброжелательный сосед. В августе 1852 года Джон и Уильям поступили в Академию Овего, основанную в 1827 году, без сомнений, лучшую школу в той части штата Нью-Йорк. Трехэтажное кирпичное здание, увенчанное высоким шпилем и окруженное деревьями, должно быть, внушало благоговение сельским мальчикам Рокфеллерам. Возглавлял академию знающий свое дело шотландец, доктор Уильям Смит. Он заставлял учеников оттачивать речь, и они писали каждые две недели сочинения и выступали на заданные темы; языковые навыки, наработанные в Овего, проявились в сжатых деловых письмах Рокфеллера. Школа выпустила многих выдающихся людей, в их числе Томас К. Платт, позже ставший «Легким боссом» во главе нью-йоркской машины республиканцев, и проповедник Вашингтон Гладден, который выпустил некоторые наиболее резкие обличительные статьи против «Стандард Ойл».

Многие из трехсот пятидесяти учеников происходили из влиятельных семей, и Джон позже одобрительно высказывался об общении с городскими ребятами, говоря, что это «непременно шло на пользу сельским мальчикам»⁶⁵. Школа брала заоблачную плату за обучение – три доллара за семестр, поэтому можно предположить, что через два года в Овего медицинские гастроли Билла наконец-то начали приносить деньги. Джон никогда не высказывал недовольства тем, что являлся, по стандартам академии, бедным мальчиком. Когда в школу пришел фотограф делать снимки класса, Джона и Уильяма исключили, потому что их костюмы были слишком поношены. Другие бы на их месте, возможно, обиделись, но Джон сохранил и всегда ценил дагерротипы товарищей по школе: «Я не расстался бы с этой коллекцией ни за какие деньги»⁶⁶. В доме Элизы Рокфеллер не было принято пережевывать обиду, следовало сосредоточивать взгляд на практических задачах впереди. Джон никогда не стремился к популярности в школе. Как будто после чрезмерного внимания, которое привлекал его отец, он хотел тихо и неприметно слиться с толпой.

Тогда как многие обеспеченные ученики жили в школе, мальчики Рокфеллеры каждое утро проходили три мили (ок. 5 км) и, как многие ребята, в теплую погоду шли босиком по пыльным улицам. Долгий путь проходил мимо красивых солидных домов с хорошо постриженными лужайками, смотрящих на реку Саскуэханна. Джон часто выходил пораньше и неспешно размышлял, пока шел своим медленным шагом, глаза его всегда были устремлены на землю перед ним. Но он был не прочь и срезать путь и иногда сидел у дороги и просил проезжающих возниц подбросить.

Джон был медлительным и непримечательным учеником, без каких-либо выраженных способностей, и только один аспект школьной жизни, казалось, по-настоящему вызывал его интерес. По субботам директор показывал ученикам технические новинки, в корне менявшие тогда американский бизнес, и Джон не отрывал глаз от телеграфного аппарата (изобретенного Сэмюэлем Ф. Б. Морзе в 1837 году), гальванических батарей и других изобретений. Такие вещи захватывали его гораздо больше острых социальных вопросов, которые Гарриет Бичер-Стоу подняла в «Хижине дяди Тома», опубликованной в 1852 году в ответ на Закон о беглых рабах 1850 года.

Ситуация дома была достаточно хаотичной, и детям Рокфеллеров было трудно учить уроки. С пятью подрастающими энергичными детьми маленький коттедж был шумным и тесным. Каждый вечер Элиза отводила мальчиков к соседке Сьюзан Ла Монти, и та присматривала за ними и следила, чтобы они делали домашние задания. Девушка запомнила Уильяма и Фрэнка как типичных проказников, пихающих и дразнящих друг друга, а Джон был странным образом собран, мальчик-мужчина, образец взрослого поведения. «Я не помню, чтобы Джон в чем-то выделялся. Он всегда усердно работал; говорил мало и учился с большой прилежностью… В нем не было ничего, что заинтересовало бы кого-то или заставило задуматься о его будущем»⁶⁷.

На фотографии 1852 года дети Рокфеллеров сидят в чернильном сумраке фотостудии – Джону тринадцать лет, Уильяму – одиннадцать и Мэри Энн девять лет. Они пустым взглядом смотрят в камеру и выглядят достаточно угрюмо. Джон одет в клетчатый костюм, волосы аккуратно зачесаны назад, у него продолговатое бесстрастное лицо, и выражение его непроницаемо. Лицо Уильяма мягче и круглее, а одежда – в том числе жилетка в горошек и цепочка часов – говорят о более легком характере, унаследованном от отца. Мэри Энн одета в простое платье фермерской девочки, волосы разделены пробором и заплетены в косички. Групповой портрет говорит о принадлежности к респектабельному среднему классу, но его безрадостное настроение – отчасти связанное с медленным процессом фотографирования в те дни – показывает, что детство было не таким идиллическим, как любил вспоминать Джон.

Тяжелый повседневный труд часто облегчали игры, а у Джона появились первые возможности флиртовать с девушками, и он демонстрировал вспышки остроумия. Однажды, на воскресном пикнике – ему было лет двенадцать – он проходил мимо группы девушек, сидящих перед кучами еды и заметил: «Помните, девушки, если есть медленно, съедите больше!»⁶⁸ Рокфеллер все больше примечал противоположный пол и все же, помня историю отца, жестко сдерживал свои порывы. Сьюзан Ла Монти видела чувственность в мальчике, не заметную случайным наблюдателям; ее поражало его «большое восхищение красотой. Была девочка, она ходила в школу недалеко от нашего дома, милая крошка по имени Фрир, с красными щечками, сияющими глазами и приветливым личиком. Позже господин Рокфеллер справлялся о ней, а когда она осталась вдовой и нуждалась, он помогал ей небольшой пенсией»⁶⁹. Сьюзан Ла Монти видела, что за поразительной для мальчика самодисциплиной были скрыты глубокие эмоции, и вспоминала, как он прошел через обряд скорби, когда умерла одна из ее сестер. «В день, когда она умерла, Джон пришел к нам и растянулся на земле и не уходил. Ему было так жаль ее, что он не уходил и лежал весь день»⁷⁰. В этих рассказах раскрывается чувствительность, которая всегда присутствовала в Рокфеллере, но которая позже будет тщательна скрываема за безупречным внешним видом динамичного предпринимателя.

Глава 3
Обречен стать богатым

Как странствующий торговец, Уильям Эйвери Рокфеллер быстро превращался в пережиток прошлого, часть прежней Америки, когда рынки росли не за счет новых способов связи или транспорта, а когда торговцы просто охватывали больше территории. Большого Билла, как магнитом, тянуло дальше на запад, подальше от быстро растущих городов и индустрии восточного побережья, к далеким поселениям на американской границе. В начале 1853 года Рокфеллеров вновь закрутило в водовороте жизни Билла, они сорвались с насиженного места, и отец отвез их на поезде в городок в прериях штата Огайо под названием Стронгсвилл, примерно в дюжине миль (около 20 км) к юго-западу от Кливленда. В этот поворотный момент Билл начал потихоньку дистанцироваться от своей растерявшейся семьи и сформировал новую романтическую привязанность, которая оказалась гораздо глубже, чем все предыдущие случаи супружеской измены, и которая, наконец, разорвала его семейные узы.

В Ричфорде, Моравии и Овего Элиза и дети, по крайней мере, любили свои дома и сохраняли некоторую толику собственного достоинства, теперь же Билл бросил их в доме своих сестры и зятя, Сары Энн и Уильяма Хамистона, которые за триста долларов в год изображали родственников, размещали и кормили его клан. После всех скитаний семье Билла это, наверное, казалось ужасно нечестным. Их жизнь всегда была непривычно беспокойной, а теперь они и вовсе скатились вниз по социальной лестнице, на которую с таким трудом взбирались и оказались отщепенцами, париями в странном новом городке в Огайо.

Шестеро Рокфеллеров оказались втиснуты в небольшом доме с шестью или семью Хамистонами, несмотря на то что в то время Билл, похоже, купался в деньгах. Много лет спустя Билли Хамистон утверждал, что Дьявол Билл слыл настолько богатым, что раздавал ссуды под большие проценты, держал три или четыре ружья, имел богатый гардероб и щеголял кольцами с бриллиантами и золотыми часами. Из всего этого следует, что он неожиданно переехал в Огайо не столько из-за стесненных денежных обстоятельств, сколько из соображений собственного удобства¹. Хамистоны необычайно восхищались Элизой, ее великолепной деловой хваткой и умением разумно распоряжаться деньгами, но в переполненном доме скапливалось невероятное напряжение. Билли-младший позже описал двоюродных братьев, Уильяма и Фрэнка, как очень шумных, а Джона как педанта. «Мальчиком Джон был точно таким же, какой он сейчас – святошей и щепетильным»². Ко всеобщему облегчению Рокфеллеры вскоре съехали и поселились на маленькой ферме на окраине Стронгсвилла.

К этому моменту Большой Билл совершенно утратил интерес к лесозаготовкам и другим оседлым видам деятельности и окончательно надел личину бродячего врача или «лекаря-травника», как его вскоре записали в адресной книге Кливленда. В первый год после того, как он оставил семью в Стронгсвилле, Билл возвращался лишь три или четыре раза, но по любопытной случайности горожане прознали о его мошенничестве. Однажды житель Стронгсвилла, Джо Уэбстер, поселился в отеле в Ричфилде, штат Огайо, и поразился объявлению в фойе, возвещавшему о том, что «Доктор Уильям Э. Рокфеллер, прославленный специалист по лечению рака, всего один день. Все случаи рака будут излечены, если не слишком запущены, но и тогда лечение может быть весьма полезным». Вскоре после этого складной театральной скороговоркой, с интонациями многих других торговцев патентованными лекарствами Билл собрал у отеля толпу. Он встал в полный рост на своей коляске с прислоненным к колесам объявлением, как актер на сцене, в цилиндре, черном сюртуке, с темно-рыжей бородой, представился как Док Рокфеллер и предложил высокоэффективные средства от рака за заоблачные двадцать пять долларов; те, кто испытывал финансовые трудности, могли купить пузырьки с лекарством подешевле. По завершении презентации Уэбстер подошел к нему, но Билл нисколько не сконфузился, а даже похвалился, что в последнее время «врачует» до самой Айовы и собирается купить там землю. Когда Уэбстер вернулся в Стронгсвилл и рассказал о своем невероятном открытии, весть быстро разлетелась по городку, и местные жители стали называть своего загадочного непоседливого соседа Доком Рокфеллером – не без доли веселья, конечно. Прозвище пристало.

Осенью 1853 года, после восьми месяцев в Стронгсвилле, Большой Билл решил, что пришло время Джону и Уильяму продолжить образование, и потому отвез их в Кливленд и поселил их в пансионе миссис Вудин на Эри-стрит, где они платили по доллару в неделю за комнату и еду. Из-за частых переездов семьи Джон оказался в кливлендских школах в невыгодном положении. Сохранилось только одно его воспоминание, касающееся этого вопроса, в 1923 году он написал: «Я только что приехал из штата Нью-Йорк и помню мое унижение, когда был вынужден остаться на один семестр в старой Школе на Клинтон-стрит – после нескольких лет в Академии Овего… я предполагал, что сразу пойду в старшие классы»³. Для гордого мальчика переход на ступень ниже, должно быть, стал одним из многих мелких, но болезненных унижений, пережитых за эти тревожные годы.

Когда в 1854 году в возрасте пятнадцати лет Джон наконец поступил в старшую школу (позже ее назвали Центральной), это все еще был скромный одноэтажный дом в тени деревьев, за чисто-белым деревянным забором. В 1856 году школа переехала в гораздо более современное новое здание. Школа следовала прогрессивной теории бесплатного образования для мальчиков и девочек и пользовалась великолепной репутацией. Так как здесь делался упор на сочинения, для перехода в следующий класс Джону нужно было сдать работы по четырем темам: «Образование», «Свобода», «Личность Св. Патрика» и «Воспоминания о минувшем». Во времена, когда страна разделилась по вопросу, будет ли вводиться рабовладение на новых территориях – Закон Канзас – Небраска был принят в мае 1854 года, – Рокфеллер предстает молодым демократом и убежденным аболиционистом. В сочинении «Свобода» он назвал «нарушением законов нашей страны и законов Бога нашего, если человек держит ближнего в неволе». Если рабовладение быстро не пресечь, предрекал он, это «приведет к краху нашей страны»⁴. И только с образованными гражданами Америка добьется успеха, верил он. «В прежние времена, когда к учению допускали лишь монахов и священников, мир стоял на месте, и только когда люди выучились и стали думать самостоятельно, он шагнул вперед»⁵. Подобные взгляды на аболиционизм и всеобщую грамотность были характерны для северных евангельских баптистов, приемлющих деспотизм в политике не более, чем в церкви. Рокфеллер, как человек, всего добившийся сам, всегда порицал аристократию и духовенство как бездельников, препятствующих истинному прогрессу, держащихся за привилегии, и противников простых предприимчивых людей.

Рокфеллер с большой ясностью и точностью выражал свои мысли. (Товарищи по школе звали его «Джон Д.», потому что так он подписывал свои сочинения.) Он был прекрасным участником дебатов, показывая, что за сдержанной манерой кроется человек, способный говорить решительно. Одну речь он начал со слов «Я рад, но мне грустно», и этот прием настолько позабавил его одноклассников, что его прозвали «Старик радостный, но грустный»⁶. Было у него и другое не менее скорбное прозвище – «Диакон», и ему, по сути, оно нравилось, что многое говорит о предпочтениях Джона. Как сказала сестра его будущей жены, Люси Спелман: «Он был старательным мальчиком, серьезным, сдержанным, никогда не шумел и не предавался шумным играм»⁷. Рокфеллер часто прижимал свою грифельную дощечку к груди, эта поза наводит на мысль о сдержанности характера.

Каким бы закрытым или обособленным ни считался Джон Д., своя компания друзей у него всегда была. Одним закадычным другом стал Марк Ханна, потомок зажиточных бакалейщиков и товарных агентов, а позже сенатор США и руководитель Республиканской партии. Триумвират с ними сформировал Дарвин Джонс, которому врезался в память контраст между Ханной и Рокфеллером. «Марк был мужественного вида, всегда активным и принимал участие почти во всех атлетических занятиях, а Джон Рокфеллер был сдержанным, усердным, хотя всегда приятным в общении. Не важно, из-за чего начиналась суматоха, Джон сохранял спокойствие и неизменно улыбался»⁸. Спустя много лет Рокфеллер испытывал раздражение, когда уже после смерти Марка Ханны цитировали, якобы он описывал Джона «разумным во всех отношениях, кроме одного – он помешан на деньгах!»⁹ Как и в Академии Овего, одноклассники в Кливленде вспоминали, как Рокфеллер озвучивал горячее желание однажды стоить сто тысяч долларов.

Мальчишеская серьезность Джона многим взрослым нравилась, но некоторых и беспокоила, они находили в нем что-то странное и неестественное. Одна учительница старших классов с очевидной неприязнью описала его как «самого хладнокровного, самого тихого и самого осмотрительного парня»¹⁰. Даже будучи подростком, Рокфеллер требовал, чтобы с ним обращались уважительно, как со взрослым. Вспоминая директора школы, доктора Эмерсона И. Уайта, Рокфеллер упомянул об отношении к нему: «Господин Уайт был джентльменом. Он обращался со мной, как с джентльменом – и с другими мальчиками тоже»¹¹. Рокфеллер болезненно реагировал, когда взрослые вели себя с ним свысока. Взяв на себя такую долю ответственности дома, он считал себя взрослым человеком. Билл открыл ему отдельный собственный счет в банке, и жизнь Джона была гораздо более независимой, чем у его одноклассников.

В этом стойком собранном мальчике совершенно не было бунтарства. Он, рассматривая свое образование исключительно с практической точки зрения, учился усердно, хотя и не показывал резвости ума. «Я был очень спокойным и серьезным, – говорил он, – готовился выполнять жизненные обязанности»¹². Он проявлял фантастические способности к числам. «Арифметические задачи привлекали его больше всего, – сказала Люси Спелман, – потому что дома его научили точно подсчитывать доходы и расходы»¹³.

Наверное, наиболее удивительной гранью, раскрывшейся в ранней юности Джона Д., стало его серьезное увлечение музыкой. Одно время он даже хотел стать музыкантом и, пока они еще жили в Овего, сводил с ума Элизу, занимаясь на фортепьяно до шести часов в день. Фортепьяно тогда являлось символом приличного дома среднего класса, и, возможно, эти занятия говорили о его светских устремлениях. Человеку, не доверяющему другим формам искусства, считающему их пагубными, вызывающими неуправляемые эмоции и языческую чувственность, музыка давала средство выражения, которым он мог от всего сердца наслаждаться с одобрения церкви.

Для подростка пансион миссис Вудин уже сам по себе становился школой. Ее дочь, Марта, была на несколько лет старше Джона и Уильяма, и они устраивали горячие дискуссии по многим темам, к ним присоединялась и яркая прямолинейная миссис Вудин. Самые оживленные споры вызывало ростовщичество. Когда Джону было пятнадцать лет, у него уже была необычная договоренность с отцом, которому он ссуживал небольшие суммы под процент; не будучи сентиментальным в делах, он просто брал с отца, сколько мог взять – и наверняка Билл с энтузиазмом одобрял эту практику. По словам Рокфеллера, миссис Вудин «бурно возражала против заимодавцев, получавших большие проценты, и мы часто и нешуточно спорили на эту тему»¹⁴. Типичным для Рокфеллера образом, вопрос делового метода и морали занимал его гораздо больше, чем заумные темы в учебниках.

Как будто стыдясь бродячей семейной жизни, Рокфеллер был склонен сильно упрощать свою историю, особенно когда рассказывал о юности. Проведя год в Стронгсвилле, как утверждал Джон, его семья переехала в Парму, в семи милях (11 км) к югу от Кливленда, а затем в собственный дом в самом Кливленде. В действительности он опустил два важных пункта в Кливленде перед перемещением в Парму, что можно по крохам собрать из рассказа директора его школы, доктора Уайта: «Однажды в 1854 году ко мне подошел высокий угловатый мальчик и сказал, что его овдовевшая мать и две сестры переезжают жить в Кливленд и что он просит помочь найти им временный дом». Добродушный Уайт пригласил Рокфеллеров пожить у него и его невесты, и Джону «это понравилось, и он всегда утверждал, что для его матери это было счастливое время»¹⁵.

В этой истории бросаются в глаза два слова – овдовевшая мать. Вероятно, с психологической точки зрения имеет значение, что первый известный пример лжи со стороны Рокфеллера связан с попыткой замолчать существование отца – фактически похоронить заживо. При том, что три-четыре раза в год Билл все же появлялся в Кливленде, эта выдумка требовала от его сына известной смелости. Мелкий эпизод становится особенно интересным, если отметить, что более тридцати лет спустя, когда Элиза умерла – раньше Билла, Джон распорядился, чтобы священник на похоронах называл ее вдовой. Несмотря на любезный ответ директора, Джон, как подросток, должно быть, чувствовал себя совершенно унизительно выпрашивая временное жилье для своей семьи.

Билл вновь объявился и перевез семью в центр Кливленда, на Перри-стрит, в дом, арендованный у господина О. Дж. Ходжа. Джона тот запомнил как «невзрачного юношу, совершенно не показывавшего веселости, которая часто заметна у мальчиков этого возраста. Обычно он тихо сидел на своем стуле и слушал, что говорят»¹⁶. Как то повелось еще в Ричфорде, Билл щепетильно и своевременно выплачивал аренду. «Никогда аренду – двести долларов в год – не платили более исправно, и никогда у меня не было лучшего во всех отношениях жильца», – говорил владелец дома¹⁷. Не прошло и года, как Билл переселил семью на ферму в Парме, на десяти акрах (4 га) у реки, а Джон вернулся к миссис Вудин, которая переехала сначала на Сент-Клер-стрит, а затем на Гамильтон-стрит.

На фотографии того времени Джон, и две его сестры, и два брата опять погружены в похоронный хмурый вид, никто из них не улыбается. Теперь Джон превратился в высокого худого юношу, весил около ста сорока фунтов (63 кг), светло-каштановые волосы были аккуратно причесаны, и одевался он всегда чисто и опрятно. Позже он смеялся над своей юношеской серьезностью: «С четырнадцати и до двадцати пяти я выглядел гораздо более чинным, чем теперь», – справедливо заметил он, когда ему было уже за семьдесят¹⁸. В Стронгсвилле и Парме Элизу беспокоило множество таверн, и она всячески старалась уберечь детей от недозволенных развлечений. Должно быть, она особенно встревожилась, когда ее старший сын подошел к опасному обряду инициации, первой любви. Что интересно, Джон Д. повторил обыкновение своего отца заводить шашни с домашней прислугой. В Стронгсвилле Элиза наняла помощницу по дому, симпатичную дочку фермера Мелинду Миллер, та работала и делила с семьей стол. Когда Рокфеллеры переехали в Парму, Мелинда возобновила работу у них, а Джон, на год младше ее, часто приезжал из Кливленда и ходил вместе с ней на прогулки. Вскоре по городу поползли слухи, что Джон лишил девушку невинности. Правда это или нет, Миллеры подняли жуткий шум. Они заявляли, что не хотят, чтобы их дочь тратила время на молодого человека, не имеющего никаких перспектив – и как же они ошиблись в своих предсказаниях. По слухам, один из родственников Мелинды приехал за ней на коляске. Впоследствии Мелинда вышла замуж за молодого Джо Уэбстера, чей отец наткнулся на представление Большого Билла¹⁹. С точки зрения карьеры Рокфеллера, разрыв этих отношений оказался удачным, так как позднее рядом с ним окажется женщина гораздо более высокого социального положения и умственных способностей, которая даст ему стабильную домашнюю жизнь и поддержку в религии, к которым он так стремился.

* * *

Теперь стоит упомянуть некоторые события в жизни Уильяма Эйвери Рокфеллера в начале 1850-х годов, так как его поведение постепенно менялось от эксцентричного до почти патологического. Будучи человеком множества обличий, он всегда любил брать другие имена; впервые появившись в Ричфорде, он сообщил, что его зовут Рокафеллоу. Пока семья жила в Овего, Билл время от времени появлялся в близлежащих городах и представлялся специалистом по зрению и слуху доктором Уильямом Левингстоном. Теперь мы знаем, что к моменту, когда он перевез семью в Огайо, он уже вел самую настоящую двойную жизнь и как доктор Уильям Э. Рокфеллер, и как доктор Уильям Левингстон – фамилия взята по названию города, где родился его отец, Ливингстон, штат Нью-Йорк. Вероятно, поначалу он взял второе имя просто чтобы оградить семью от своей сомнительной репутации, но к началу 1850-х годов оно уже превратилось в отдельную личность для выездов. Напарник Билла, сопровождавший его много лет спустя, объяснял псевдоним тем, что Билл не имел медицинской лицензии и диплома, а потому постоянно опасался заслуженного наказания со стороны недовольных местных врачей, которые в некоторых случаях даже начинали против него судебные разбирательства²⁰.

В начале 1850-х годов, в последнем рывке своей карьеры по заготовке леса, Билл решился отправиться на север в Канаду, скупал превосходный орех и ясень и продавал с приличной прибылью на лесопилки. Приехав в город Ниагара, Онтарио (его семья наверняка об этом не знала), он начал прочесывать окрестности под видом странствующего доктора. «Доктор Левингстон» был откровенным шарлатаном, но отчасти верил в собственные разглагольствования и у него было достаточно случаев излечений, чтобы обмануть пациентов, а возможно, и себя самого. По словам его будущего подельника: «Он не изучал медицину ни в каком колледже. Но он был целителем от природы и имел большой навык. Он пользовался большой славой в Канаде и северном Нью-Йорке»²¹.

Дьявол Билл безошибочно определял симпатичных, кротких, долго страдавших женщин, которые будут терпеливо сносить его эскапады. Около 1852 года, в Норвиче, Онтарио, когда его ни о чем не подозревающая семья еще жила в Овего, он встретил Маргарет Аллен, очаровательную тихую молоденькую девушку. Биллу было тогда сорок два года, а Маргарет около семнадцати, всего на четыре года больше, чем Джону Д. По небольшой оплошности докторр Левингстон забыл упомянуть свою вторую жизнь как Дока Рокфеллера, не говоря уже о жене и пятерых детях, и ухаживал за Маргарет как привлекательный холостяк. Билл умел располагать к себе и совершенно одурачил доверчивую семью Маргарет. «Он был надежным сдержанным человеком с хорошими манерами, добрый, общительный и всем нравился, – сказала сестра Маргарет о веселом женихе. – Он прославился как меткий стрелок, любил охотиться. Он любил интересные рассказы»²². Семья Алленов, очевидно, любила Дока Левингстона больше, чем семья Дэвисонов Дока Рокфеллера. И у Билла появилось искушение начать все сначала с обожающей его невинной молодой женщиной и при поддержке расположенной к нему семьи. 12 июня 1855 года он женился на Маргарет Аллен в Николсе, штат Нью-Йорк, чуть южнее Овего и до конца дней вел подпольную жизнь двоеженца.

С большой долей уверенности можно утверждать, что Билл каждый раз перевозил семью в другой город в связи со своим тайным донжуанством и скорее всего выбрал Кливленд, потому что Онтарио расположен прямо на противоположном берегу озера Эри. Не изменив привычек, Билл поначалу не жил с Маргарет постоянно. Приучая ее к своим причудам, поначалу он заезжал к ней в Онтарио раз в год и жил у ее легковерной семьи. На первых порах он не планировал покидать настоящую семью и некоторое время в 1850-х годах продолжал балансировать между старой и новой женами, не подозревавших о существовании друг друга.

Судя по всему, второй брак Билла непосредственно сказался на жизни его старшего сына. Все это время Джон планировал поступить в колледж, и Элиза поддерживала его решимость в надежде, что он станет баптистским священником. Затем он получил письмо от отца, разбившее его мечты. Как он вспоминал: «Мой отец… передал известие, что я не пойду [в колледж]. Я сразу почувствовал, что должен начать работать, найти где-то место»²³. Рокфеллер никогда не объяснял, почему бросил школу в мае 1855 года, всего за два месяца до ее окончания и церемонии выпуска 16 июля, но недостающим кусочком головоломки становится повторная женитьба Билла 12 июня. Вероятно, Билл, собираясь вступить во второй брак, ощутимо урезал расходы первой семьи, пусть даже и не раскрывая причин. Как сказал Джон: «Младшим братьям и сестрам требовалось образование, и казалось разумным, чтобы я занялся делом»²⁴. Билл мечтал сделать из старшего сына замену себе, чтобы тот позаботился об Элизе во время его долгих отсутствий.

В те времена люди не связывали высшее образование с более высокими доходами, Билл тоже не особо верил в книжные знания, высмеивая их как разорительное потакание слабостям. Честолюбивые молодые люди чаще посещали так называемые коммерческие колледжи, обучающие бухгалтерскому делу, или дополняли образование на заочных курсах. Последовав совету отца, Джон заплатил сорок долларов за трехмесячный курс в Коммерческом колледже Э.-Г. Фолсома, сетевом заведении с отделениями в семи городах. Кливлендское отделение располагалось на верхнем этаже Рауз-Билдинг, главном конторском здании города на Паблик-сквер. Там обучали ведению бухгалтерии по методу двойной записи, чистописанию и основы банковского дела, финансов и коммерческого права – такие содержательные курсы нравились Джону. Когда летом 1855 года он завершил обучение, ему исполнилось шестнадцать лет и он был готов забыть о травмах своей семьи и направить все силы на поиск перспективного места службы.

* * *

Вероятно, ни одна история поиска работы за все существование Америки не обросла таким количеством мифов, как путь, начатый шестнадцатилетним Джоном Д. Рокфеллером в знойном Кливленде в августе 1855 года. Он рос за городом, но его семья не занималась фермерством постоянно, и, должно быть, это облегчило ему переход от провинциального прошлого к новой рыночной экономике. Приступив к делу, молодой человек изучил городской телефонный справочник и выбрал учреждения с высокой кредитоспособностью – несмотря на суровые времена, он не стал ограничиваться скромными стремлениями. Он уже испытывал инстинктивное уважение к большому бизнесу и точно знал, что хочет. «Я отправился в железнодорожные компании, в банки, оптовые фирмы, – позже говорил он. – Я не ходил по маленьким конторам. Я не гадал, что это будет, но нацелился на нечто значительное»²⁵. Большинство контор, куда он заходил, располагались в шумном районе, известном как Флэтс, у реки Кайахоги, вьющейся мимо звонких шумных лесопилок, литейных заводов, складов и верфей, а затем выливающейся в озеро Эри, где толпились колесные пароходы и шхуны. В подходе Джона слегка проглядывала напыщенность неопытности. В каждой фирме он спрашивал самого главного – тот обычно был занят, – затем сразу переходил к делу с помощником: «Я понимаю в бухгалтерии и хотел бы получить работу»²⁶.

Несмотря на бесконечные отказы, Джон упорно искал место. Он выходил из пансиона каждое утро в восемь часов утра, одетый в темный костюм с высоким воротником и черным галстуком, и приступал к обходу намеченных им фирм. С твердой решимостью он продолжал поиск каждый день, шесть дней в неделю, шесть недель подряд, до самого вечера. На жарких жестко вымощенных улицах, он стирал ноги. Отчасти его упорство подпитывало желание перестать зависеть от своего ненадежного отца. В какой-то момент Билл сказал, что, если Джон не найдет работу, ему придется вернуться за город; как позже говорил Рокфеллер, от этой мысли по спине бежал холодок²⁷. К поиску работы Джон подходил, отбросив все сомнения и жалость к себе, и мог взглянуть в глаза препятствиям. «Я трудился каждый день на своем предприятии – предприятии по поиску работы. Я посвящал этому все свое время каждый день»²⁸. Он определенно был сторонником позитивного взгляда на жизнь.

Кливленд, быстро растущий город с населением почти тридцать тысяч человек, взбудоражил бы любого молодого человека, жаждущего опыта в коммерции. Сюда стекались многие переселенцы из Новой Англии и привозили с собой из родных городов пуританские нравы и торговую культуру янки. Улицы в основном немощеные, канализации нет, но Кливленд быстро расширялся, приезжали иммигранты из Германии и Англии, а также с восточного побережья. Через этот коммерческий перекресток в землях Западного резерва шло изобилие Среднего Запада: уголь из Пенсильвании и Западной Виргинии, железная руда из окрестностей озера Верхнего, соль из Мичигана, зерно и кукуруза из равнинных штатов. Как порт на озере Эри и канале Огайо, Кливленд стал естественной развязкой транспортных сетей. Когда в 1851 году сюда пришла Железная дорога – Кливленд, Колумбус и Цинциннати, – появились превосходные возможности сочетать транспорт на воде и на рельсах, и никто иной не воспользуется ими с таким блеском, как Джон Д. Рокфеллер.

Несмотря на всю процветающую коммерцию в прибрежной части города, перспектив получить работу в настоящее время было немного. «Ученика не было нужно, и лишь очень немногие снисходили до вступления со мной в разговор», – вспоминал Рокфеллер²⁹. Дойдя до конца своего списка, Джон просто начал сначала и посетил некоторые конторы два-три раза. Другой давно бы пал духом, но Рокфеллер относился к тому сорту упрямцев, которых отказ только больше наполняет решимостью.

И вот, утром 26 сентября 1855 года он вошел в конторы оптовых комиссионеров и экспедиторов «Хьюитт энд Таттл», на Мервин-стрит. С ним провел беседу Генри Б. Таттл, младший компаньон, которому требовалась помощь с конторскими книгами, и попросил вернуться после обеда. Рокфеллер ликовал, но сдержанно вышел из конторы, спустился вниз по лестнице, завернул за угол и тогда побежал по улице вприпрыжку, чуть не вопя от радости. Для него этот момент все еще был полон высокой драмы, даже уже в пожилом возрасте: «Казалось, от того дня зависело все мое будущее; и я содрогаюсь, когда задаюсь вопросом: «Что если бы я не получил работу?»³⁰ В «горячке нетерпения» Рокфеллер дождался завершения обеденного перерыва, затем вернулся в контору, где с ним теперь встретился старший компаньон, Айзек Л. Хьюитт. Владелец доброй части недвижимости в Кливленде и основатель «Кливленд айрон майнинг компани», Хьюитт должно быть казался великим капиталистом. Тщательно проверив чистописание молодого человека, он объявил: «Мы дадим тебе шанс»³¹. Фирма, очевидно, срочно нуждалась в помощнике бухгалтера, так как Рокфеллеру сказали повесить пиджак и немедленно приступать к работе, даже не упоминая заработную плату. В те дни не было ничего необычного в том, чтобы подросток отработал некоторый срок без оплаты в качестве обучения, и прошло три месяца, прежде чем Джон получил задним числом свое первое довольно скромное жалование. Всю оставшуюся жизнь он будет отмечать 26 сентября как «День работы» и справлять его гораздо более искренне и весело, чем день рождения. Велико искушение сказать, что настоящая его жизнь началась в этот день, что он заново родился для бизнеса, как будет рожден для Церкви баптистской миссии на Эри-стрит. Вся динамичность, спящая в нем во времена сельского детства, теперь найдет выход в яркой ошеломляющей жизни в деловом мире. Наконец, он был свободен от Большого Билла, бесконечного бегства из города в город, всего сумасшедшего мира детства, перевернувшегося с ног на голову.

* * *

Балансируя на высоком стуле, склоняясь над затхлыми бухгалтерскими книгами в «Хьюитт энд Таттл», новый клерк мог бросить взгляд в окно на оживленные причалы и баржи, проплывающие по реке Кайахоге в квартале от него. Хотя день в конторе начинался на рассвете, в тусклом свете ламп из китового жира, этот мир расчетов Джон никогда не считал сухим или скучным, он «был упоительным для меня – весь метод и система конторы»³². Работа завораживала его, освобождала, обогащала личность. «Круг моей работы был много интереснее, чем обязанности бухгалтера в любом крупном теперешнем деле», – сказал он позднее³³. В зрелом возрасте Рокфеллер любил называть себя «лишь человеком цифр» и не находил в бухгалтерских книгах ничего сухого или наводящего тоску³⁴. Джон имел некоторое преимущество, так как помогал Элизе записывать расходы. «Начав работу бухгалтером, я научился большому уважению к числам и фактам, какими бы незначительными они ни были. …У меня прямо до страсти доходило увлечение деталями, увлечение, которое я после принужден был обуздывать»³⁵.

Исследователи истории предпринимательства и социологи подчеркивают первостепенное значение бухгалтерского дела для капиталистического предприятия. В «Протестантской этике и духе капитализма» Макс Вебер определил «рациональную бухгалтерскую отчетность» как неотъемлемую часть духа и организации капитализма³⁶. Для Йозефа Шумпетера капитализм «превращает деньги в инструмент рациональной калькуляции прибыли и издержек, над которой монументом высится бухгалтерский учет по методу двойной записи»³⁷. Кажется естественным, что у Джона Д. Рокфеллера, архетипа капиталиста, проявилось особое влечение к бухгалтерии и почти мистическая вера в цифры. Для Рокфеллера бухгалтерские книги были священными, они помогали принять решение и уберегали от эмоций, ведущих к ошибкам. Они оценивали производительность, выявляли факты мошенничества и показывали скрытые просчеты. В этом неточном мире они привязывали вещи к прочной эмпирической реальности. Он упрекал небрежность конкурентов: «Даже самые способные держали книги в таком виде, что не знали на самом деле, на какой операции они делают деньги, а на какой теряют».

Когда Хьюитт и Таттл поручили Рокфеллеру оплачивать счета, он подошел к задаче с неподдельным усердием, не по годам развитой виртуозностью и «занялся [ими] с бóльшей ответственностью, чем если бы расходовал собственные средства»³⁸. Он тщательно проверял счета, подтверждал точность каждого пункта и аккуратно подводил итог. Он дотошно выискивал ошибки даже в несколько центов и возмутился, когда хозяин соседней фирмы передал своему клерку длинный непроверенный счет за слесарные работы и беспечно сказал: «Пожалуйста, уплатите по этому счету»³⁹. Рокфеллера, только что уличившего ту же самую фирму на завышении стоимости услуг в несколько центов, потрясла такая легкомысленная беспечность. Можно предположить, что Хьюитт и Таттл сами кое-чему научились в экономии у этого молодого строгого приверженца деталей. «Помню, был один капитан, который вечно выставлял требования о компенсации за повреждение груза, и я решил разобраться. Я изучил все счета, накладные и прочие документы и выяснил, что этот капитан выдвигал совершенно необоснованные претензии. Больше он так не поступал»⁴⁰. По всей вероятности, аккуратность в характере юноши проявилась как необходимость обуздать эмоции, чрезмерная реакция на неупорядоченного отца и суматошное детство.

Помимо написания писем и оплаты счетов молодой Рокфеллер также служил «коллекторским агентством» и собирал арендную плату за недвижимость Хьюитта. Терпеливый и вежливый, он демонстрировал бульдожью хватку, которой от него никто не ждал. Сидя снаружи в коляске, бледный и терпеливый, похожий на сотрудника похоронного бюро, он ждал, пока должник не сдавался. Он напоминал об уплате долга, как будто от этого зависела его жизнь, и опыт, судя по всему, вызывал значительную долю беспокойства. «Сколько раз мне снилось, и снилось до недавних лет, что я пытаюсь собрать эти долги!» – поражался он пятьдесят лет спустя. «Я просыпался, вскрикивая: «Я не могу взять по счету такого-то и такого-то!»⁴¹. Отчасти его тревога была связана с тем, что он только ушел от удручающей семейной жизни, и неудача на работе означала бы возвращение к зависимости от отца. Также можно предположить, что, хотя Джон был настойчив, он был и крайне медлителен; как и в школе, некоторые считали его недалеким олухом, который ничего не добьется, и ему приходилось доказывать обратное.

Сколь бы скромной ни была деятельность фирмы, «Хьюитт энд Таттл» стала превосходной школой для начинающего молодого бизнесмена и открыла перед Рокфеллером необъятную вселенную коммерции. Большинство предприятий перед Гражданской войной все еще специализировались только на одной услуге или товаре. Хьюитт и Таттл, напротив, брали на комиссию широкий ассортимент товаров. Начинали они с продуктов питания, но за три года до прихода Рокфеллера положили начало импорту железной руды с озера Верхнего. Фирма полагалась на железные дороги и телеграф, технологии, которые тогда произвели революцию в американской экономике. Как отметил Рокфеллер: «Это раскрыло мне глаза на транспортные перевозки», – что немало, учитывая последующие спорные отношения «Стандард Ойл» с железными дорогами⁴². Даже простая поставка в Кливленд вермонтского мрамора требовала сложных вычислений затрат на перевозку по железной дороге, каналу и озеру. «Утерю, убытки от порчи товара во время транспортирования надо каким бы то ни было способом разнести по этим трем различным статьям транспортирования. Необходимо было все остроумие юного ума, чтобы решить эту проблему к общему удовольствию всех заинтересованных, среди которых не последнее место занимал мой хозяин»⁴³. Рокфеллер никогда не упускал никакой деловой опыт.

В последний день 1855 года Хьюитт выдал Рокфеллеру пятьдесят долларов за три месяца работы или немногим более пятидесяти центов в день. Он объявил, что с этого дня помощник бухгалтера будет получать двадцать пять долларов в месяц или триста долларов в год. Странным образом Рокфеллер испытал чувство вины: «Я чувствовал себя преступником»⁴⁴. Опять же возникает подозрение, что все-таки внутренне он ликовал, но боялся, из религиозных моральных соображений, собственной жадности. Рокфеллер понимал, что копить деньги это одно, а откровенно желать их – совсем другое.

* * *

Во многих отношениях Джон Д. Рокфеллер являлся примером предприимчивого молодого бизнесмена своей эпохи. Бережливый, пунктуальный, деятельный, горячий приверженец доктрины успеха. Он мог бы стать героем любой из ста девятнадцати воодушевляющих брошюр, вскоре написанных Горацио Элджером-младшим – его книги носили звучные названия: «Стремись и добивайся», «Везение и смелость», «Храбрый и дерзкий» и «Обречен возвыситься». Последнее название, кстати, перекликалось с восторженным гордым заявлением Рокфеллера более старшему предпринимателю: «Я обречен быть богатым – обречен быть богатым – ОБРЕЧЕН БЫТЬ БОГАТЫМ!» Как рассказывали, он усилил этот рефрен несколькими быстрыми выразительными ударами по колену собеседника⁴⁵. Не так много вопросов, по которым Джон Д. так открыто выражал свои чувства.

Рокфеллер постоянно отрицал истории о своей одержимости деньгами в детстве, но о времени, когда он работал в «Хьюитт энд Таттл» он рассказал следующую историю:

Я был молодым человеком, когда впервые увидел банковский билет. В то время я служил клерком здесь во «Флэтс». Как-то раз мой хозяин получил из банка на юге штата банковский билет на четыре тысячи долларов. Днем он показал его и положил в сейф. Едва он ушел, я отпер сейф и достал билет, смотрел на него, широко раскрыв глаза и рот, а потом положил обратно и тщательно запер. Мне казалось это ужасно крупной суммой, неслыханными деньгами, и еще много раз за день я открывал сейф и подолгу жадно разглядывал билет⁴⁶.

В этой истории чувствуется почти эротический заряд, который банкнота пробудила в юноше, ввела его в гипнотический транс. Похоже на то, как Большой Билл сворачивал и прятал купюры, а потом радовался, поглядывая на свое сокровище. Такая страсть к деньгам тем более поражает во флегматичном молодом человеке, утверждавшем, что ему не приходилось бороться с разрушительными порывами. «Я никогда не испытывал влечения к табаку или чаю и кофе, – решительно заявил он однажды. – Я никогда не испытывал влечения ни к чему»⁴⁷.

Даже если жадность оказалась более сильным мотивом, чем он хотел признать, Рокфеллер получал физическое удовольствие от самой работы и никогда не считал ее унылой каторгой. Более того, мир коммерции завораживал его как неисчерпаемый источник чудес. «Несомненно, эти люди деятельного ума работают не только из-за одних денег, часто их захватывает и сама работа, – написал он в мемуарах, опубликованных в 1908–1909 годах. – Вкус к этой работе, несомненно, поддерживает нечто более высшее, чем страсть к простому накоплению средств»⁴⁸.

Американская культура поощряла – нет, даже восхваляла – стремление приобретать, и всегда существовала возможность, что дело дойдет до крайности и людей поработит жадность. Поэтому детей учили следить за своим поведением и контролировать его. В посмертно опубликованной «Автобиографии» Бенджамин Франклин описывает, как он завел маленькую нравоучительную книжечку, позволявшую сразу увидеть свои добродетели и пороки за каждый день. В середине XIX века многие держали подобные журналы учета, помогающие поддерживать бережливость и сделать наглядными свои моральные достижения. Молодые люди вели дневники, нашпигованные напутствиями, наставлениями, вдохновляющими мыслями и предостережениями. Эндрю Карнеги писал себе назидательные напоминания, а Уильям К. Уитни вел небольшую книжечку с нотациями. Действовал противоречивый порыв: в новой конкурентной экономике люди побуждали себя стремиться к лучшему, но при этом старались обуздать свои ненасытные аппетиты.

Джон Д. Рокфеллер довел такой внутренний мониторинг до более высокой стадии. Как добрый пуританин, он тщательно изучал свои поступки в течение дня и сдерживал желания, надеясь изгнать из жизни спонтанность и непредсказуемость. Когда честолюбие уже было готово поглотить его, совесть взывала к сдержанности. Так как в «Хьюитт энд Таттл» его рабочий день был удлиненным, коммерция грозила превратиться в неподъемное навязчивое влечение. Каждый день он приходил на работу в шесть тридцать утра, обед брал с собой в контору, уходил на ужин, а потом возвращался и работал допоздна. Однажды он решил приглушить свою одержимость. «В тот день я заключил с собой соглашение, что тридцать дней не буду появляться [в конторе] после десяти вечера», – написал он себе⁴⁹. Показательно, что молодой человек дал себе такой зарок и не менее показательно, что выполнить это он находил крайне сложным.

Бухгалтерия управляла не только деловой, но и личной жизнью Рокфеллера. Так как цифры своей простотой несли ему такую ясность и успокоение, он применил деловой подход «Хьюитт энд Таттл» к личному хозяйству. Начав работать в сентябре 1855 года, он купил за десять центов маленькую красную книжечку, назвал ее «Книга счетов А» и самым подробнейшим образом записывал в нее приходы и расходы. Подобные записные книжки держали многие его современники, но мало кто с таким придирчивым вниманием ее вел. Всю оставшуюся жизнь Рокфеллер обращался с «Книгой счетов А», как с самой священной реликвией. Более пятидесяти лет спустя он достал ее в Библейском классе и чуть не прослезился, переворачивая ее страницы дрожащими руками, столь сильны были вызванные ею эмоции. В Библейском классе в Баптистской церкви на Пятой авеню в 1897 году растроганный Рокфеллер поднял книжечку над головой и провозгласил: «Я не видел эту книжечку двадцать пять лет. Вы не смогли бы забрать ее у меня в обмен на все бухгалтерские книги Нью-Йорка и то, что они могли бы посулить»⁵⁰. Книжечка хранилась в банковской ячейке, как бесценная фамильная реликвия.

Как подтверждает «Книга счетов А», Рокфеллер теперь сам себя содержал, тратя половину дохода на жилье у миссис Вудин и на прачку и был совершенно независим от отца. Он гордился воспоминаниями о своей небогатой юности. «Я не мог позволить себе модный покрой одежды. Помню, я покупал тогда у дешевого портного. Он продавал одежду дешево, так что я мог за нее заплатить, что было много лучше, чем покупать одежду, которая мне не по карману»⁵¹. Одно отступление от жесткой экономии долго приводило его в недоумение: вместо обычных шерстяных варежек он как-то в молодости купил пару меховых перчаток за два с половиной доллара и в девяносто лет все еще цокал языком от такой шокирующей расточительности. «Нет, по сей день не могу сказать, что заставило меня выкинуть два с половиной на простые перчатки»⁵². Другая статья расходов, впоследствии принесшая проценты повзрослевшему Рокфеллеру, содержала осветительное средство под названием камфин по восемьдесят восемь центов за галлон (ок. 3,5 л). Благодаря эффекту масштаба «Стандард Ойл» продавал превосходящий его по качеству продукт, керосин, по пять центов за галлон – о чем Рокфеллер имел обыкновение напоминать, когда люди впоследствии обвиняли его, что он душит население.

Рокфеллер не преувеличивал ценность «Книги счетов А» в одном важном отношении – она стала авторитетным свидетелем в вопросе, являлся ли он ненасытным человеком, который позже, с помощью благотворительности пытался очистить «запятнанное» богатство. Здесь «Книга счетов А» говорит твердо и однозначно: Рокфеллер был фантастически щедрым с детства. В свой первый год работы молодой клерк отдал около шести процентов заработка на благотворительность, в некоторые недели гораздо больше. «У меня есть моя самая первая книжечка, и в ней записано, когда я зарабатывал всего доллар в день, я отдавал пять, десять или двадцать пять центов на все эти дела», – заметил он⁵³. Джон Д. жертвовал миссии «Файв-Пойнтс» в знаменитых трущобах южного Манхэттена, «бедняку в церкви» и «бедной женщине в церкви»⁵⁴. К 1859 году, когда ему исполнилось двадцать лет, его щедрые пожертвования превысили отметку в десять процентов. Несмотря на явное тяготение к делам баптистов, он рано начал жертвовать на общие вопросы, дал денег негру в Цинциннати в 1859 году, чтобы тот выкупил жену из рабства. В следующем году он жертвовал негритянской церкви, методистской церкви и католическому приюту.

Благотворительные дары клерка были не менее заметны, чем его деловые таланты. О глубоко парадоксальной природе Рокфеллера говорит то, что хотя его и сразил банковский билет в четыре тысячи долларов, не меньшее впечатление произвела книга 1855 года «Избранные места из дневника и переписки покойного Амоса Лоренса». Лоренс, богатый производитель текстиля из Новой Англии, раздал на благотворительность более ста тысяч долларов, обдумав и спланировав свой шаг. «Я помню, как меня заворожили его письма, – рассказывал Рокфеллер, который, возможно, у Лоренса в свое время перенял обычай раздавать людям только что отчеканенные монеты. – Хрустящие банкноты! Я видел и слышал их. Я решил, что, если удастся сделать это, когда-нибудь тоже буду раздавать хрустящие банкноты»⁵⁵. Подобные мысли у молодого человека редки и достойны восхищения, но следует отметить, что и в этом случае магическое воздействие на него оказывали деньги. Он видел, что деньги могут принести величие в моральной и в светской сфере, что волновало его больше, чем модные владения или одежды.

Помощник бухгалтера, будто наверняка зная, что когда-то станет богатым и должен подготовиться к назначенному часу, цепко наблюдал за коммерсантами в порту и отмечал, как они избегают хвастовства. Например, он необычайно восторгался перевозчиком Л.-Р. Моррисом и был поражен тем, «как он ходит, как выглядит, как будто его большое богатство его совершенно не трогает. Я видел других состоятельных людей и с удовольствием смотрел, как они занимаются делом, никак не показывая власть денег. Позже я видел и тех, кто носил дорогие украшения и роскошные одежды. Казалось прискорбным, чтó их привело к такому излишеству». Если Рокфеллер придерживался квакерской сдержанности в одежде и позже противился вульгарному хвастовству Вандербильтов и других магнатов Позолоченного века с их вычурными особняками и яхтами, отчасти это связано с его баптистскими воззрениями, а отчасти с простым строгим стилем богатых кливлендских бизнесменов, которых он так внимательно изучал на этапе своего становления.

* * *

Как неисчислимое множество молодых людей до него, Рокфеллер обратился к церкви за всеобъемлющими ответами на неразрешимые семейные проблемы. Он обладал призванием и в религии, и в бизнесе, христианство и капитализм сформировали два равных столпа его жизни. После публикации в 1859 году труда Чарльза Дарвина «О происхождении видов», вера многих людей начала ослабевать, но воззрения Рокфеллера остались простыми и постоянными. Когда в последующие десятилетия традиционные религиозные взгляды начали оспаривать, он остался верен духовным реалиям своего детства. Из-за часто непорядочного поведения отца молодой клерк был готов к жаркому осуждению греха и разговору о личном спасении и моральной реформации, вокруг которых тогда строились беседы баптистов. С самого начала его баптистская вера служила мощным инструментом контроля запретных чувств и сдерживала необузданную природу отца внутри него. После постоянных переездов в детстве, он стремился обосноваться в церкви, которая заменила бы ему семью, но без постыдных проявлений настоящей семьи.

Пока Джон и Уильям жили у миссис Вудин и ее дочери Марты, они вчетвером начали посещать бедную, переживающую не лучшие времена Церковь баптистской миссии на Эри-стрит неподалеку. Организованная за три года до процветающей Первой баптистской церкви, церковь миссии стояла на пустом месте без деревьев и представляла собой скромное белое здание с колокольней и высокими узкими окнами. В 1850-х годах по Кливленду прокатилось несколько религиозных возрождений, и Церковь баптистской миссии на Эри-стрит была создана после религиозного бдения, длившегося сто пятьдесят ночей подряд.

Церковь дала Рокфеллеру общество друзей, о которых он мечтал, и уважение и расположение, в которых он нуждался. Рокфеллер посещал Библейский класс диакона Александра Скеда, а привел его в церковь сам Скед, цветочник по роду занятий, поэтичный шотландец, любивший декламировать псалмы и пророчества и, казалось, знавший всю Библию наизусть. Скед родился в Шотландии в 1780 году, приехал в Америку в 1831-м и четыре года спустя перебрался в Кливленд. Во время службы он поднимал руки в молитве Богу, его лицо светилось воодушевлением. Этот набожный пожилой человек служил наставником Рокфеллеру, и тот пришел к нему, когда нашел работу в «Хьюитт энд Таттл», чтобы сообщить хорошие новости. Встреча дала неожиданную отповедь, которую Рокфеллер так и не смог забыть. «Прежде чем я ушел, он заметил, что я ему очень нравился, но что он всегда гораздо больше любил моего брата Уильяма. Я так и не мог понять, почему он это сказал. Я не обиделся, но меня это удивило»⁵⁶.

Осенью 1854 года Джон принял решение о вероисповедании, диакон Скед погрузил его в купель, и тот стал полноправным прихожанином. Никогда не будучи снобом, Рокфеллер гордился тем, что «выращен в церкви миссии»⁵⁷. Вне зависимости от своих мирских амбиций, он не искал простых путей к успеху и не пытался присоединиться к процветающим прихожанам или высокой церкви. Его, человека замкнутого и стороннего, привлекло теплое братство верующих, ему нравилась атмосфера равноправия в церкви на Эри-стрит, позволявшая присоединиться, как он выразился, к «людям в самых скромных обстоятельствах» ⁵⁸. Центральный принцип баптизма, автономность отдельных паств и церквей миссии, в которых не доминировали именитые семьи, был самым демократичным из всех. Церковь на Эри-стрит посещали продавцы, помощники в лавках, кондукторы железной дороги, рабочие с фабрик, клерки, ремесленники и другие люди крайне скромного достатка. Даже в более поздний период, когда она преобразовалась в Баптистскую церковь на Юклид-авеню, в пастве осталось больше плебеев, чем патрициев. Много лет спустя Рокфеллер заявил с сердечной теплотой: «Как благодарен я, что это общение дано мне было в раннем детстве, что я был доволен и счастлив… работой в церкви, работой в воскресной школе, работой с хорошими людьми – это было мое окружение, и я благодарю Бога за него!»⁵⁹.

Рокфеллер не просто посещал службы, а выполнял в церкви бесчисленные поручения. Еще не достигнув двадцати лет, он стал учителем воскресной школы, членом совета и бесплатным клерком, державшим в руках протоколы заседаний. Лишенный ложной гордости, он с удовольствием выполнял даже подсобные работы, и одна прихожанка оставила живую зарисовку его вездесущего присутствия:

В те годы… Рокфеллера можно было застать здесь каждое воскресенье – он мел залы, разжигал камин, зажигал лампы, чистил проходы, провожал людей на места, изучал Библию, молился, пел, выполнял все обязанности бескорыстного и исполнительного прихожанина… Он служил простым клерком, и денег у него было мало, но он что-то жертвовал на все дела в маленькой старой церкви. В этом он всегда был очень точен. Если он говорил, что даст пятнадцать центов, ни одна душа не могла сподвигнуть его дать на цент больше или цент меньше… Он регулярно и прилежно читал Библию и знал, что в ней написано⁶⁰.

Заметно, что Джон считал церковь своей, с любовью заботился о ней. Иногда он работал добровольным уборщиком, подметал аскетичную церковь, мыл окна, пополнял свечи в подсвечниках или наполнял угловую печку дровами. По воскресеньям он звонил в колокол, собирая людей на молитву, и разжигал огонь, а затем, когда люди гуськом уходили со службы, для экономии задувал все свечи кроме одной. «Сберегай, когда можешь, а не когда приходится», – наставлял он других и уговаривал носить на работу хорошую воскресную одежду в знак их христианской городсти⁶¹. В пятницу вечером он ходил на молитвенные собрания, а кроме того два раза по воскресеньям на службу и всегда был выдающейся личностью – сидел на скамье с прямой спиной, стоял на коленях или вел паству в молитве. Он ценил особую интенсивность чувств, которую баптисты привносили в веру, это высвобождало эмоции, чего не хватало в другие моменты его жизни. Густым баритоном, ставшим чище благодаря урокам пения в церкви, он с глубокой радостью тянул гимны. Его любимый «Нашел я друга одного» описывал Иисуса как близкого знакомого: «Нашел я друга одного; дороже всех на свете! / Пошел Он на мученье, чтоб дать нам вечной жизни дар»⁶².

В мире, полном ловушек, расставленных для ни о чем не подозревающего пилигрима, Рокфеллер очень старался оградить себя от всех соблазнов. Позже он сформулировал это так: «Мальчику всегда следует быть осторожным и избегать соблазнов, которые окружают его, тщательно выбирать товарищей и равным образом уделять внимание духовным и …умственным и материальным интересам»⁶³. Так как евангельские христиане воздерживались от танцев, карт и театра, Рокфеллер ограничил свою личную жизнь церковными встречами и пикниками, где он мог играть в жмурки и предаваться другим невинным занятиям. Как примерный баптист он пользовался большим спросом у молодых леди. «Девушки необычайно любили Джона, – вспоминал один прихожанин. – Некоторые опасно приблизились к тому, чтобы влюбиться в него. С лица он не был особо привлекательным, да и одежду носил простую и изрядно поношенную. Возвышенно настроенные молодые женщины были о нем высокого мнения из-за его любезности, религиозного рвения, его серьезности и готовности участвовать в церкви и его очевидной искренности и честности намерений»⁶⁴.

За лимонадом и кексами на церковных встречах Рокфеллер сформировал близкую привязанность к симпатичной молодой женщине по имени Эмма Сондерс. Девушка сердилась, что Джон не хочет расширить свою светскую жизнь и настаивает на том, чтобы видеться только в церкви. Для Рокфеллера церковь была не просто набором теологических позиций: это было братство добродетельных единомышленников, и он никогда не решался отходить слишком далеко от ее оберегающих объятий.

В целом сдержанный, Рокфеллер развил компанейские привычки в церкви, которые остались с ним на всю жизнь, и его беспокоило, если люди уходили сразу после завершения воскресной службы. «Церковь должна походить на дом, – настаивал он. – Друзья должны радоваться друг другу и приветствовать незнакомцев»⁶⁵. Даже в более поздние годы, когда толпы людей собирались у дверей церкви посмотреть на самого богатого человека мира, он продолжал пожимать людям руки и грелся в семейном тепле. Рукопожатие приобрело для него значение символа, так как это «дружеская рука, протянутая человеку, который не знает, что его ждут, [что и] приводит многих в церковь. Я сохранил это прежнее отношение к рукопожатию. Всю жизнь я люблю его, оно говорит: «Я твой друг»⁶⁶.

Так же, как он болезненно воспринимал отношение свысока в деловом мире, Рокфеллер не выносил его и в религиозной сфере. Церкви миссии не находились на самофинансировании, поэтому Рокфеллеру и другим попечителям приходилось подчиняться покровительственным уведомлениям главной церкви. «Вот это-то обстоятельство и укрепляло нас в решении доказать всем, что мы и сами сумеем руководить своим духовным кораблем»⁶⁷. При том что Рокфеллер имел сильную религиозную веру, он был значительно вовлечен в мирские дела церкви, которые, по его мнению, следует вести, как в опрятной фирме. Вскоре у него появилась возможность отстаивать кредитоспособность церкви, когда диакон опоздал выплатить проценты на две тысячи долларов по закладной. Однажды в воскресенье пастор объявил с кафедры, что кредитор угрожает продать имущество церкви, и, чтобы выжить, очень быстро нужно собрать две тысячи долларов. Когда пораженная паства покидала церковь, Рокфеллер стоял у дверей, задерживал каждого для разговора и упрашивал внести конкретные суммы. «Я просил, убеждал и, порою, даже грозил. Когда кто-то соглашался, я заносил его имя и сумму взноса в записную книжку и обращался к другому»⁶⁸. Возможно, ничто на раннем этапе его жизни не стало таким предвестником его непреклонности в преследовании целей. «План захватил меня, – признал он. – Я лично пожертвовал на эту цель все, без чего только мог обойтись, а рвение мое как можно больше зарабатывать – сильно поднимали это и другие, подобные этому, начинания»⁶⁹. Всего за несколько месяцев он собрал нужную сумму и спас церковь. К двадцати годам он выдвинулся как наиболее важный, после священника, член паствы.

Учитывая в основном спартанское сельское образование Джона Д. Рокфеллера и слабое знакомство с культурой большого города, ум его был в основном заполнен поучениями и высказываниями из его баптистской фундаменталистской церкви. Всю жизнь он извлекал из христианства практические жизненные уроки и подчеркивал пользу религии как наставника в повседневных делах. Со временем американцы будут удивляться, как ему удалось совместить свои хищные наклонности с религией, но все же церковь его юности, в основном – по крайней мере, как видел это Рокфеллер – поощряла его предрасположенность к коммерции. Религия, с которой он столкнулся, была далека от того, чтобы чинить ему препятствия, а наоборот, казалось, одобряла его действия, и Рокфеллер во многом стал воплощением непростого симбиоза между церковью и бизнесом и определил зарождающиеся идеалы американской экономики после Гражданской войны.

Рокфеллер никогда не сомневался, что его карьера имеет поддержку свыше и утверждал: «Господь дал мне деньги»⁷⁰. За десятилетия преподавания в воскресной школе, он нашел множество примеров в Писании, подкреплявших это заявление. (Конечно, его критики приводили множество цитат, свидетельствующих об обратном и предупреждающих о тлетворном влиянии богатства.) Когда Бенджамин Франклин был мальчиком, его отец внушал ему одну из Притч Соломоновых: «Видел ли ты человека, проворного в своем деле. Он будет стоять перед царями, он не будет стоять перед простыми». Рокфеллер часто объяснял этот текст своему классу. Мартин Лютер увещевал свою паству: «Пусть даже [работа ваша] кажется мелкой и зазорной, смотрите на нее как на великую драгоценность, не по причине вашей ценности, но потому что она имеет место в этом драгоценном и священном сокровище, Слове и Повелении Божием»⁷¹. Многие влиятельные теологи XIX века приняли точку зрения кальвинистов в том, что богатство – это знак милости Божией, а бедность – красноречивое свидетельство небесного неблаговоления. Генри Уорд Бичер назвал нищету оплошностью бедных и провозгласил в проповеди, что «в целом верно утверждение, что там, где сильнее всего религия, сильнее всего и мирское процветание»⁷².

Когда Рокфеллера спрашивали, почему бог отметил его такой ошеломляющей щедростью, он всегда объяснял, что придерживался доктрины управляющего – представления о богатом человеке как простом инструменте Бога, временном управляющем Его деньгами, который отдает их на добрые дела. «Казалось, я был избран и получил прибавку, потому что Господь знал, что я развернусь и все отдам»⁷³. Рокфеллер сказал это, когда ему уже было далеко за семьдесят, и возникает вопрос, не сформировалось ли равенство между получением и отдачей денег в его уме позже. Но даже подростком распределение денег на благотворительные цели ему доставляло осязаемое удовольствие, и он настаивал, что с ранних лет ощущал тесную духовную связь между зарабатыванием денег и пожертвованиями. «Я ясно помню, когда в моей жизни определился план по финансам – если я могу его так назвать. Это было в Огайо в служение дорогого старого священника, который проповедовал: «Получите деньги, получите их честно и отдайте с умом». Я записал это в своей книжечке»⁷⁴. Мысль эта перекликалась с высказыванием Джона Уэсли: «Если те, кто «зарабатывают все, что могут» и «откладывают все, что могут», будут также «отдавать все, что могут», еще больше они получат в милосердии»⁷⁵. Рокфеллер оперировал такой духовной бухгалтерией по методу двойной записи, и его благотворительность послужила, своевременно, неоспоримым доказательством чистоты его богатства. Вполне возможно, что его самоотверженность в благотворительности стала для него своего рода внутренней лицензией, необходимой, чтобы искать богатство с неслыханным – и временами беспринципным – напором.

Как отметил Макс Вебер, аскетичное христианство стало непревзойденной благодатной почвой для мечтающих стать предпринимателями. Практика десятины, например, прививала бережливость, самоотречение и аккуратное планирование расходов – бесценные активы любого начинающего капиталиста. Джон Д. Рокфеллер воплощал собой протестантское отношение к труду в чистейшей форме, и классическое эссе Вебера читается, как духовная биография его жизни. Возможно, стоит отметить некоторые замечания Вебера, которые особенно применимы к Рокфеллеру. Вебер утверждал, что пуритане произвели религию, оправдывающую мирские действия, считая, что «все существование человека направлено на приобретательство, которое становится целью» его жизни⁷⁶. Они подошли к бизнесу рационально и методично, изгнав магию с рыночной площади и сведя все к методу. Так как процветание являлось признаком будущего спасения, избранные работали с особым тщанием, чтобы уверить себя в благоволении Бога. Даже те, кто собрал большое богатство, продолжали работать, так как они трудились, как утверждалось, во славу Божию, а не ради их собственного возвеличивания. Церковь не хотела поощрять жадность и потому обошла эту проблему и узаконила стремление к деньгам, если оно становится призванием – то есть устойчивую самоотдачу продуктивной задаче. Человек, обнаруживший свое призвание, должен был отдать себя ему со всепоглощающей самоотверженностью, а деньги, полученные таким образом, считались знаком божественного благословения.

Побочным эффектом внимания к призванию стало то, что протестанты низводили занятия вне религиозной и экономической сферы в разряд менее значимых. Верующий не должен был искать удовольствий за пределами безопасных границ семьи, церкви и бизнеса, а наиболее тяжкими грехами считались напрасная трата времени, пустая болтовня и наслаждение роскошными увеселениями. Добрый пуританин, нацеленный на зарабатывание денег, должен был сдерживать свои порывы, а не потакать им. Как отметил Вебер: «Безудержная алчность в делах наживы ни в коей мере не тождественна капитализму и еще менее того его духу. Капитализм может быть идентичным обузданию этого иррационального стремления, во всяком случае, его рациональному регулированию»⁷⁷. То есть человеку богатому следует знать цену деньгам. Люди должны регулировать свои жизни, утверждал Вебер, чтобы самопожертвование порождало изобилие. В сердце пуританской культуры таится роковое противоречие, так как добродетели набожных людей сделали их богатыми, а богатства, в свою очередь, угрожали подорвать их набожность. Как высказался Коттон Мэзер о Плимутской колонии в 1690-х годов: «Религия породила процветание, и дочери поглотили мать»⁷⁸. Противоречие представляло собой центральную дилемму для Джона Д. Рокфеллера и его потомков, которые без устали боролись с пагубным воздействием богатства.

Стоит отметить, что из четырех основных групп аскетичных протестантов, проанализированных Вебером, только баптисты отвергали предназначение, а следовательно, не могли истолковать богатство как верный знак милости Бога. С другой стороны, показал Вебер, некоторые постулаты баптистов готовили их последователей к процветанию в коммерции. Баптизм питал отвращение к идолопоклонству и отрицал таинства как средства спасения и тем самым воспитывал рациональное видение мира, прекрасно подходящее для продвижения в капиталистическом обществе. Рокфеллер был убежден, что талант зарабатывать деньги дан ему Богом, он обязан развивать этот талант, и Бог щедро вознаграждает его – все совместимо с баптистской доктриной. По этой причине Рокфеллер находил в религии гораздо в большей степени поощрение, а не препятствие для своих амбиций. Тогда как другие рассматривали его как аномалию в конфессии, радушно принимавшей рабочих людей и затаившей легкое недоверие к богатым, он никогда не видел подобных противоречий.

Прежде чем оставить тему знакомства Рокфеллера с принципами баптистов, стоит отметить, что его религиозные убеждения, вероятно, углубил экономический климат его юности. В 1857 году, когда он еще работал в «Хьюитт энд Таттл», в Америке начался экономический спад. Непосредственной причиной стало завершение в 1856 году Крымской войны, что нанесло удар по американским фермерам, зарабатывавшим на ней. Если смотреть глубже, кризис увенчал декаду бешеных спекуляций на ценных бумагах железнодорожных компаний и на земле, подогреваемых крупными займами. Когда прогорели пять тысяч предприятий, и сотни тысяч рабочих оказались на улице, бьющая через край активность 1850-х годов неожиданно и заметно потухла.

Как и позже, в Великую депрессию 1930-х годов, люди были шокированы тем, что бурлящая экономика могла так ужасающе застопориться. По словам одного современника: «Казалось поистине странным, что в самый разгар видимого здоровья и силы… вся страна… вдруг неожиданно пришла к полной остановке и не может двигаться дальше – и нам вдруг пришлось очнуться от нашей мечты о богатстве и счастье и прозреть, что мы нищие и банкроты»⁷⁹. Последовала волна истеричного показного раскаяния, президент Джеймс Бьюкенен настаивал, что кризис произошел «исключительно из-за нашей расточительной и вредной системы обращения банкнот и банковских кредитов, толкающей людей на дикие спекуляции и покупку сомнительных акций»⁸⁰.

Многие евангельские христиане объясняли спад не столько экономическим циклом, сколько божественным наказанием за то, что общество распустилось, соблазнилось земными благами и развратом. Один сторонник реформ из Бостона выразил надежду на положительные стороны внезапного спада, так как он «преподаст важные и очень необходимые уроки… и сведет все к более трезвым, здравым и здоровым условиям»⁸¹. Национальное самобичевание привело к религиозному подъему известному, как Бдения коммерсантов. В 1857 году предприниматели многих городов пришли на дневные молитвенные собрания и публично поклялись отказаться от спиртных напитков и прочих потаканий своим желаниям. В ходе массовых покаяний евангелистские церкви привлекли десятки тысяч новых членов. Смена эйфории депрессией в деловой сфере – отразившаяся переходом от греха к спасению в религиозной сфере, – вероятно поддержала врожденный консерватизм Рокфеллера как будущего предпринимателя, одновременно закрепив его и без того глубокую расположенность к баптизму. Как он сказал: «Какая школа для мальчика – школа невзгод и давления!»⁸².

* * *

Каковы бы ни были общие невзгоды, вызванные паникой 1857 года, медицинское дорожное шоу Уильяма Эйвери Рокфеллера в тот год процветало, и ему некоторое время удавалось поддерживать и совмещать два брака. Весной 1856 года Билл вновь всплыл в Кливленде и поселился вместе с Джоном и Уильямом у миссис Вудин, подыскивая постоянный дом для своей семьи. Он уже время от времени жил у семьи Маргарет Аллен в Онтарио, называя себя доктором Уильямом Левингстоном, и теперь ему нужно было сделать последние распоряжения перед тем, как окончательно оставить первую жену и детей. Найдя вместительный кирпичный дом в аренду по адресу Седар-стрит, 35, оборудованный такой по тем временам роскошью, как туалет внутри дома и ванной комнатой, он перевез Элизу и детей из Пармы. Джон и Уильям съехали от миссис Вудин и вернулись к семье. Тогда Билл решил, что Джон должен вкладываться в ведение хозяйства семьи и платить ему ту же аренду, какую он отдавал миссис Вудин.

В 1857 году Билл решил построить для своего семейства солидный кирпичный дом на Чешир-стрит в центре Кливленда, прощальный подарок, который позволил бы ему сделать ноги с чистой совестью. «В 1857 году отец сказал мне строить дом, – вспоминал Джон Д., придавая истории позитивный блеск. – Он учил меня быть самостоятельным. Он дал мне денег, сказал, какой нужен дом и передал все дела мне. Я начертил план, достал материалы, нашел строителя и построил дом»⁸³. Рассматривал ли Билл это как своего рода последнюю проверку, экспресс-курс по предпринимательству для Джона, прежде чем он оставит семью на волю случая? Он предупредил сына: «Меня не будет, и я должен полагаться на твое суждение»⁸⁴. Или, возможно, Билл просто хотел, чтобы его избавили от неудобства делать это самому.

Рокфеллер не без оснований гордился своим успехом в надзоре за строительством, прекрасное достижение для мальчика восемнадцати лет, к тому же уже работавшего с жестким графиком в «Хьюитт энд Таттл». Он потребовал сметы у восьми подрядчиков, как будто он всю жизнь имел дело со строительством, и выбрал предложившего самую низкую цену. Он проверил чертежи, договорился о контрактах и оплачивал счета с безоговорочной уверенностью в своем суждении. И он так внимательно смотрел за подрядчиками, с таким рвением перебивал их цены, что они даже потеряли деньги на этом проекте. Если Билл и испытывал способности своего сына, то Дэон прошел проверку с полным триумфом.

По одному из рассказов возникли разногласия, следует ли Джону платить аренду в новом доме. Он, вероятно, полагал, что раз построил сооружение, то заслужил право занимать его без арендной платы, но Дьявол Билл сам устанавливал правила и отклонил протесты Элизы. «Ты купил свое время, не так ли? – сказал он Джону. – То что ты теперь получаешь, твое, так? Так что ты мне должен за жилье»⁸⁵. Опять же неприкрытая наглость Билла поражает не меньше, чем стойкость его сына перед лицом постоянных провокаций.

Теперь, когда Рокфеллеры воссоединились в Кливленде, Джон стал новым главой семьи, так как Билл вновь ушел со сцены и где-то в конце 1850-х годах создал дом в Филадельфии с Маргарет Аллен. Еще несколько лет Билл причудливым образом был втянут в дела Джона и еще пять десятков лет продолжал материализовываться, как бесцеремонный улыбающийся джинн, через случайные промежутки времени. Но с этого момента и далее разрыв между двумя жизнями Билла и двумя женами начал превращаться в непреодолимую пропасть. По тонкой (а для Билла, несомненно, нестерпимой) иронии, этот лукавый, корыстный, помешанный на деньгах шарлатан повернулся спиной к своей семье как раз тогда, когда его старший сын начал собирать крупнейшее состояние в истории. Джон Д. Рокфеллер жил во вселенной стоических людей, где признаком силы и умственного здоровья считалось отогнать заботы и идти вперед, а не болезненно обдумывать неудачи родителей. Но если Джон и питал мстительные чувства к Биллу, он, должно быть, втайне испытывал удовлетворение, что отец ушел на самой заре его триумфа и лишился права претендовать на его богатство.

Элиза, вероятно, так и не узнала, что после того как она вырастила Биллу пятерых детей, он променял ее на гораздо более молодую женщину. Но теперь она была лучше готова к его потере, чем несколькими годами ранее. Джон Дэвисон умер 1 июня 1858 года, оставив ей ренту, которой хватит до 1865 года, затем она унаследует основной капитал. Двое сыновей зарабатывали – Уильям пошел под начало Джона бухгалтером в «Хьюитт энд Таттл» – и время от времени денег давал Билл, теперь Элиза могла выкарабкаться сама. Она особенно полагалась на старшего сына, вундеркинда, который казался способным на все, что угодно, и который был столь же стабильным и надежным, как ее муж никчемен и непредсказуем. Элизе теперь было за сорок, и фотографии показывают строгую, грустную, худощавую женщину. Для набожной женщины XIX века развод не мог рассматриваться как вариант, и ее головокружительный роман с красивым молодым бродячим торговцем преждевременно оставил ее вдовой. Билл был ее единственным шансом, ее безумно потраченной попыткой избежать сельской тоски, и неудачный брак на всю жизнь научил ее и ее старшего сына опасаться беспечных людей и поспешных действий.

* * *

В трилогии романов о Фрэнке Каупервуде, художественной обработке жизни чикагского транспортного магната Чарльза Йеркса, Теодор Драйзер описал, как невероятно прозорливо юный Каупервуд видел своих хозяев на первом месте работы в фирме, занимающейся продажами зерна. «Он видел их слабости и их недостатки, как взрослый мужчина видит недостатки мальчика»⁸⁶. Это замечание как нельзя лучше передает невозмутимо критический взгляд, которым Рокфеллер мерил вышестоящих в «Хьюитт энд Таттл». Он с уважением относился к хозяевам, но никогда не испытывал трепета перед ними и всегда осознавал их недостатки. Внешне он показывал глубокое уважение к Айзеку Хьюитту, мужчине старше его на двадцать пять лет, но в беседах с друзьями был гораздо более язвителен и называл его «озлобленным» человеком, вечно ввязывающимся в тяжбы.

Несмотря на молодость, Рокфеллер вскоре начал чувствовать, что ему платят недостаточно. Когда в январе 1857 году Таттл отошел от дел, Рокфеллера повысили до главного бухгалтера, и в возрасте семнадцати лет он уже выполнял все задачи, ранее закрепленные за ушедшим компаньоном. Там, где Таттл как компаньон зарабатывал две тысячи долларов в год, Рокфеллер получал только пятьсот, и это досадное неравенство сократилось лишь чуть-чуть, когда к 1858 году Хьюитт повысил ему выплаты до шестисот долларов в год. С той же сверхъестественной уверенностью, проявившейся в его кампании по выплате церковной закладной и в надзоре за строительством дома на Чешир-стрит, юноша начал от своего имени заключать небольшие, но прибыльные сделки с мукой, окороками и свининой. Вскоре юного бизнесмена заметили в кливлендских доках, где к нему всегда обращались «господин Рокфеллер».

На его уход из фирмы Хьюитта повлияло сочетание нескольких факторов. Хотя низкая зарплата не устраивала его, он подождал, пока экономика восстановится после спада 1857 года, прежде чем сделать ход. Заведуя бухгалтерией, он видел, что фирма почти обанкротилась и ее ждет мрачное будущее, – подозрение подтверждалось тем фактом, что Хьюитт прозорливо держал свои обширные недвижимые активы отдельно от доли в комиссионном доме. Большой Билл, всегда любивший играть во внештатного банкира, дал в долг Хьюитту тысячу долларов, и, когда Джон проинформировал его о ненадежном состоянии предприятия, ввалился в контору и потребовал (и получил) от Хьюитта выплату немедленно.

Не тем человеком был Джон Д. Рокфеллер, чтобы впустую тратить время на неприбыльные опасения. В его карьере было очень немного упущенных возможностей, и, если приходило время действовать, он никогда не колебался. Он попросил у Хьюитта зарплату в восемьсот долларов, его босс, стесненный в средствах, провел в смятении несколько недель, прежде чем решил, что не может дать больше семисот. Позже Рокфеллер утверждал, что остался бы, если бы Хьюитт выполнил его требование, но добавлял: «Даже тогда я собирался, готовился к чему-то большему»⁸⁷. Пока они с Хьюиттом пререкались, в начале 1858 года вопрос решился сам собой благодаря новой привлекательной возможности. Рокфеллер подружился с молодым англичанином, двадцативосьмилетним Морисом Б. Кларком, который работал дальше по улице в сельскохозяйственной торговой фирме «Отис, Браунелл». Они были одноклассниками в Коммерческом колледже Э.-Г. Фолсома и соседями по Чешир-стрит. Согласно Кларку, Рокфеллер уже имел «репутацию молодого бухгалтера, более обычного способного и надежного», и Кларк предложил ему создать новую компанию по покупке и продаже сельскохозяйственной продукции, чтобы каждый компаньон внес две тысячи долларов – в 1996 году эта сумма соответствовала тридцати шести тысячам долларов⁸⁸. Рокфеллеру, что довольно удивительно, удалось скопить восемьсот долларов, сумму, равную годовому заработку, менее чем за три года на службе, но это все еще было значительно меньше цифры Кларка.

Пока он размышлял, как достать денег, отец сообщил ему, что собирался подарить каждому сыну по тысяче долларов по достижении двадцати одного года, и теперь предложил ссудить деньги Джону. «Но Джон, – добавил он, на случай если сын понадеялся на чудо, – мне надо десять процентов»⁸⁹. Билл только что получил тысячу долларов от Хьюитта и, возможно, искал, как получить высокий оборот с этих неработающих денег. Джон слишком хорошо знал отца, чтобы выпрашивать их в подарок и согласился на ссуду под десять процентов, что было выше существующих ставок. Итак, 1 апреля 1858 года, поддержанный заемными деньгами, Джон Д. Рокфеллер ушел от Айзека Хьюитта и поступил в новую компанию «Кларк и Рокфеллер» на Ривер-стрит, 32. В возрасте восемнадцати лет он взлетел до ранга компаньона комиссионного дома. «Для меня было очень важно стать собственным хозяином и работодателем, – говорил Рокфеллер. – Мысленно я буквально утопал в блаженстве от сознания, что я компаньон в товариществе с основным капиталом в четыре тысячи долларов!»⁹⁰ Этот момент много значил для него, и после первого рабочего дня он вернулся домой на Чешир-стрит, упал на колени и молил Господа благословить его новое предприятие.

Рокфеллер никогда не жалел о своем ученичестве в «Хьюитт энд Таттл» и, как многие люди, самостоятельно добившиеся успеха, глядя назад, отзывался о своих первых годах с нежностью. Если уж на то пошло, весь свой опыт он пропитывал сиропом сентиментальности, который со временем становился только гуще и слаще. Даже в 1934 году, девяноста пяти лет, Рокфеллер пытался вдохновить одного из внуков рассказами о своей героической инициации в «Хьюитт энд Таттл», волнующем крещении в деле. «О, как благословенны юноши, которым приходится бороться за основы и начало в жизни. Я никогда не устану благодарить за эти три с половиной года ученичества и трудности, какие приходилось преодолевать от начала и до конца».

Глава 4
Крещение в коммерции

Вывеску «Кларк энд Рокфеллер» водрузили над складом по адресу Ривер-стрит, 32, и местное деловое сообщество тепло приветствовало вновьприбывших. «Кливленд Лидер» написал: «Это опытные, ответственные и исполнительные деловые люди, и мы рекомендуем их торговый дом любезному вниманию наших читателей»¹. Казалось, в первой компании успех пришел к Рокфеллеру быстро и легко. На Великих озерах увеличивались объемы перевозок мяса, зерна и других товаров, и они с Кларком проворно скупали и продавали партии сельскохозяйственной продукции. Как утверждала амбициозная реклама фирмы, они были готовы заниматься «зерном, рыбой, водой, известью, гипсом, крупной, мелкой, поваренной и кормовой солью»². Неоперившуюся фирму подстерегало немало опасностей, но можно и придать, задним числом, ностальгическое очарование этому начальному периоду. Через два месяца после открытия суровые заморозки уничтожили урожай на Среднем Западе. Компаньоны заключили контракт на крупную поставку бобов и получили партию, порченную более чем наполовину и перемешанную с грязью и мусором. «Когда мы не нужны были в конторе, мы с компаньоном шли на склад и сортировали эти бобы»³. Сбой не повлиял на общие показатели фирмы, так как к концу года она заработала вполне солидные четыре тысячи четыреста долларов, что было в три раза больше дохода Джона в его последний год в «Хьюитт энд Таттл».

Но из-за фиаско с бобами Джону пришлось еще раз обращаться, хотя и крайне неохотно, за спасительным займом к Большому Биллу. Щедрое финансирование необходимо, чтобы преуспеть в торговле, и объявления Кларка и Рокфеллера возвещали потенциальным клиентам, что они были «готовы давать щедрые ссуды и консигнации на сельскохозяйственную продукцию и т. д.»⁴. Билл любил играть с сыном в садистские игры с деньгами, а затем оправдывал свое жульничество некими извращенными воспитательными целями. Он хвалился перед соседом в Стронгсвилле: «Я обмениваюсь с мальчиками и обдираю их, просто разбиваю наголову каждый раз, как могу. Хочу, чтобы они быстро соображали»⁵. Джон уже смирился со странным коммерческим характером сделок с отцом, и в своих воспоминаниях даже идеализировал займовые маневры Билла как дающие ему ценный урок. «За указание мне верного пути в жизни я обязан вечной благодарностью моему отцу. Человек, принимавший участие в целом ряде промышленных предприятий, он любил говорить со мною о них, указывал на их значение и знакомил меня с методами и принципами ведения дела»⁶.

Джону было известно, что в банкирском стиле отца безжалостная веселость сочеталась с суровостью Скруджа. «Наши денежные отношения всегда были для меня источником страхов, хотя я теперь и смеюсь, вспоминая об этом», – однажды Рокфеллер позволил себе проявить толику гнева⁷. Когда Билл предлагал заем под десять процентов, он точно руководствовался не альтруизмом, он имел привычку, приводящую в ярость должников, отзывать займы в самое неподходящее время. «Но за деньгами он являлся обыкновенно в моменты наиболее острой нужды в деньгах. «Сын мой, деньги мне нужны самому», – вспоминал Джон Д. в своих мемуарах. – «Сейчас, сейчас», – говорил я. Я прекрасно знал, что он меня просто испытывает и в случае возвращения денег оставит их лежать у себя, ничего с них не получит и опять ссудит их мне»⁸. По поводу этой длительной психодрамы Рокфеллер позже сказал в другой краткий момент откровенности: «Он не знал, как я внутренне был разгневан»⁹.

Глубокое критическое описание своеобразных отношений Рокфеллера с отцом дал Джордж У. Гарднер, присоединившийся к Кларку и Рокфеллеру на правах компаньона 1 апреля 1859 года. Он работал с Кларком в «Отис, Браунелл» и судя по всему его пригласили в фирму, чтобы укрепить ее капитал. Отпрыск элитной кливлендской семьи, слепленный совсем из другого теста, чем знакомые Рокфеллеру мужчины, добившиеся всего сами, Гарднер позже стал мэром Кливленда и президентом Кливлендского яхт-клуба. С появлением Гарднера имя Рокфеллера убрали с вывески, и новая фирма стала именоваться «Кларк, Гарднер энд Компани», по очевидной и достаточно убедительной причине, что имя Гарднера привлечет больше клиентов. Рокфеллеру всегда было неудобно изливать гнев или эгоистично протестовать, и он сделал вид, что спокойно отнесся к понижению. «Морис Кларк очень порадовался этому, – заверял он позже. – И сказал: «Неважно. Это ненадолго – и пары лет не пройдет, твои дела будут идти лучше, чем у всех нас». Да, он был очень любезен. Я не выдвинул возражений»¹⁰. Все же позже Рокфеллер признал, что удар оказался болезненным: «Я счел это большой несправедливостью по отношению ко мне, поскольку я был равноправным компаньоном, а Гарднер лишь принес часть капитала. Но решил, что лучше уступить»¹¹. То, что Рокфеллер считал не достойным и не подобающим христианину сознаваться в таких понятных чувствах уязвленной гордости, многое говорит о нем.

Рокфеллер был обречен на столкновения с Гарднером и Кларком, так как подходил к работе с неослабевающей нешуточной энергией и оказался «круглоголовым» среди «кавалеров», «сторонником парламента» среди «роялистов». «Твое будущее зависит от каждого уходящего дня», – напутствовал себя он¹². «Задолго до того, как мне исполнился двадцать один год, мужчины обращались ко мне «господин Рокфеллер», – вспоминал он. – В молодости жизнь для меня была серьезным предприятием»¹³. В нем просыпалось юношеское веселье только при заключении прибыльной сделки. Будучи постоянным блюстителем морали, он с негодованием относился к беспечности и непочтительности Кларка и Гарднера, а их присутствие в конторе молодого зануды и радовало, и раздражало.

Опасаясь, что любое легкомыслие понизит их шансы на получение кредитов, двадцатилетний юноша пытался сгладить крайности старших компаньонов. Рокфеллер резко осудил расточительность Гарднера, когда тот с тремя друзьями купил яхту за две тысячи долларов. Однажды в субботу Гарднер намеревался сбежать из конторы после обеда и поплавать на яхте и увидел Рокфеллера, угрюмо сгорбившегося над бухгалтерскими книгами. «Джон, – предложил он учтиво, – у нас небольшая компания собирается сплавать на Пут-ин-Бей, и я бы хотел, чтобы ты присоединился. Думаю, тебе будет полезно выбраться из конторы и ненадолго выкинуть дела из головы». Гарднер задел оголенный нерв и, как он рассказывал репортеру много лет спустя, молодой компаньон набросился на него в ярости. «Джордж Гарднер, – брызгал он слюной, – ты самый расточительный молодой человек, какого я знаю! Только подумать, молодой человек, едва начинающий жизненный путь, интересуется яхтой! Ты вредишь своему кредиту в банках – и своему кредиту, и моему… Нет, я не пойду на твоей яхте. Я даже видеть ее не хочу!» С этим Рокфеллер вернулся к своей бухгалтерии. «Джон, – сказал Гарднер, – я вижу, по некоторым вещам мы, похоже, никогда не придем к согласию. Полагаю, больше всего на свете ты любишь деньги, а я нет. Пока я живу, не все же работать, надо немного и отдохнуть»¹⁴.

Позже Рокфеллер научился прятать беспокойство о деле за напускным спокойствием, но в те годы оно часто ярко проявлялось. Кларк вспоминал одно рискованное предприятие, когда фирма вложила весь свой капитал в поставку крупной партии зерна в Буффало. С нелепой не характерной для него безрассудностью Рокфеллер предлагал не страховать груз и положить в карман сто пятьдесят долларов; Гарднер и Кларк нехотя согласились. В ту ночь ужасный шторм прошел по озеру Эри, и, когда Гарднер появился на следующее утро в конторе, страшно бледный Рокфеллер в волнении мерил шагами пол. «Давай оформим страхование, прямо сейчас, – сказал он. – Еще есть время – если корабль не пошел ко дну». Гарднер выбежал за страховкой. К его возвращению Рокфеллер уже размахивал телеграммой, сообщавшей о благополучном прибытии корабля в Буффало. То ли обессиленный переживаниями, то ли расстроенный из-за ненужной траты денег, Рокфеллер в тот день ушел домой днем больным¹⁵.

Можно предположить, что кутила Гарднер ассоциировался у Рокфеллера с отцом, и сравнение во многом было не в пользу Гарднера. Действительно, Гарднер чувствовал близость с Биллом, получал удовольствие от его дружелюбия и необычайного чувства юмора и называл его «одним из самых компанейских и симпатичных стариков. Он сыпал остротами и говорил больше за одну беседу, чем Джон произнес бы за неделю»¹⁶. Гарднер первым из многих знакомых Рокфеллера заметил, что тот не отвечает на вопросы о Билле, который нерегулярно наезжал в Кливленд, вкладывая или забирая у «Кларк, Гарднер» огромные деньги. «Я удивлялся, что за предприятие может быть у человека, что в один месяц он обходится без тысячи долларов, а в другой так нуждается в них», – вспоминал Гарднер¹⁷.

Благодаря Гарднеру мы можем определить самую раннюю дату, когда с долей уверенности можно утверждать, что Джон знал если не о двоеженстве, то о скандальных отношениях отца. Фирма начинала наращивать деловые связи с Филадельфией, и Гарднер сообразил, что в следующую поездку туда он мог бы обратиться за информацией к Биллу. «Поэтому я спросил у Джона адрес его отца. Тот поколебался и наконец сказал, что не помнит». Гарднер, знавший о феноменальной памяти Рокфеллера, пришел в замешательство и спросил, не мог бы тот в обед взять адрес у Элизы. После обеда Джон так и не вернулся к вопросу, и вечером перед уходом Гарднер вновь спросил про адрес. «Он покраснел и сказал, что забыл спросить, пока был дома. Я больше не настаивал и так и не узнал, где живет его отец» ¹⁸. Когда Джон начал постигать всю глубину двуличности отца по отношению к матери, он, вероятно, был потрясен и отреагировал тем же подавлением эмоций и уклончивостью, которые служили ему в детстве. Для Рокфеллера тема отца уже стала высочайшим табу, положив начало постоянной секретности, которая пропитает и «Стандард Ойл».

Фотографии Рокфеллера периода «Кларк, Гарднер» показывают высокого решительного молодого человека с наблюдательным острым взглядом. Плотно сжатые губы говорят о неудержимой целеустремленности и сдержанном характере. Высокий и широкоплечий, он начинал сутулиться, что придавало ему настороженный вид. Несмотря на редкие педантичные перепалки с Гарднером, он обладал той впечатляющей уверенностью, которая позволяет говорить негромко и весомо. Рокфеллер, аккуратно одетый и подтянутый, каждый день приходил в контору первым и уходил последним. По естественному разделению обязанностей Кларк заведовал покупкой и продажей, а Рокфеллер занимался бухгалтерией. С педантичными привычками и врожденной интеллигентностью Рокфеллера, казалось, суждено добиться успеха. С ненасытностью ретивого аудитора он любил выискивать нарушения и раскрывать ошибки. Морис Кларк считал Джона человеком подходящим, но «слишком точным. Он был методичен до крайности, аккуратен в деталях и въедлив до мелочей. Если нам причитался один цент, он хотел его получить. Если один цент причитался клиенту, он хотел, чтобы его получил клиент»¹⁹. Портрет, если и жутковатый, подчеркивает особо щепетильную честность Рокфеллера на этом этапе его карьеры.

С самого начала Рокфеллеру приходилось бороться с демонами гордыни и жадности. Когда служащий банка пренебрежительно отказал ему в займе, в гневе он резко заявил: «Когда-нибудь я стану самым богатым человеком в мире»²⁰. Всю неделю он предостерегал себя притчами, которым научила его Элиза, подобно такой, как «Погибели предшествует гордость», и духовная внутренняя критика по мере роста его состояния усиливалась²¹. Ночью, склоняя голову на подушку, он предупреждал себя: «Раз ты хорошо начал, ты думаешь, что стал уже изрядным предпринимателем; будь осторожен или потеряешь голову – не торопись. Ты позволишь себе возгордиться из-за денег? Гляди в оба. Не теряй спокойствия»²². Если бы Рокфеллер не опасался, что способен на неумеренность, он бы не занимался таким изматывающим самоанализом. По его словам: «Эти безмолвные разговоры с самим собой имели большое влияние на мою дальнейшую жизнь. Я боялся, что удача меня опьянит, наступит день – и удача кончится, стоит только забрать себе в голову веру в свою удачу»²³. Несложно прийти к выводу, что характерный для Рокфеллера нравоучительный стиль был позаимствован у церкви и отшлифован ночными проповедями, которые он служил сам себе.

Рокфеллер вел безупречную жизнь христианина, и это немало способствовало его деловым достижениям, так как он нравился горожанам постарше. В свой первый год работы с Кларком он нанял человека следить за бухгалтерией, а сам отправился искать клиентов и много ездил в Огайо и Индиану. Вопреки тому, что можно было бы ожидать, как продавец Рокфеллер умел складно убеждать. Вместо того чтобы дерзко отбивать клиентов у конкурентов, он просто перечислял услуги своей фирмы. «Я заходил в контору, давал мою карточку и говорил собеседнику, что, по моим представлениям, его деловые связи вполне удовлетворительны, и я не намерен докучать, но у меня есть хорошее предложение, и я уверен, что для него оно выгодно. Я не жду от него решения прямо сейчас, но прошу подумать, и я зайду еще раз»²⁴. Заказы на торговлю сыпались чуть ли не быстрее, чем он мог их обработать. «Я увидел, что сразу внушаю доверие людям постарше, и меня несколько недель не было в городе, потом я вернулся домой, и поступили товары, и наше дело выросло, и это открыло для меня целый новый мир»²⁵.

Рокфеллер умел обращаться с людьми, он вовсе не был холодным брюзгой, как позже описывали мифы о нем. Тем не менее он был настойчивым, что людям нравилось или не нравилось в зависимости от их предпочтений. Торговые предприятия испытывали те же трудности, от которых впоследствии страдали нефтяные – им постоянно недоставало вагонов для перевозки муки, зерна и свинины, и Рокфеллер так изводил железнодорожного служащего, что старик, в конце концов, погрозил ему пальцем и рявкнул: «Молодой человек, поймите, вы не можете кидать меня туда и обратно, словно мячик»²⁶. Рокфеллер часто рассказывал, как лучший клиент фирмы однажды убеждал его нарушить привычную деловую практику и заплатить авансом до прихода продукции или накладных. Рокфеллер отказал, хотя постарался сохранить клиента. «Но он пришел прямо в бешенство, и я принужден был испытать новое унижение, необходимость сознаться компаньону в том, что дар моего убеждения не доставил мне ни малейшего успеха»²⁷. Лишь позже Рокфеллер узнал, что непреклонность клиента была хитрой ловушкой, подстроенной местным банкиром, чтобы посмотреть, устоят ли молодые люди перед соблазном и продолжат ли придерживаться своих традиционных принципов.

При всем его популистском недоверии банкирам, значительную роль в ослепительном подъеме Рокфеллера сыграла их поддержка. «Величайшей трудностью на всем моем пути коммерсанта было получить достаточно капитала, чтобы сделать все дела, какие я хотел и мог сделать, если бы имел необходимые средства»²⁸. Банковская система тогда была слабой и разобщенной. Многие банки на Мейн-стрит имели небольшой капитал и внушали так мало доверия, что фирма Рокфеллера держала запас наличных в сейфе. Свой первый заем вне семьи Рокфеллер получил у добродушного благожелательного старого банкира Трумана П. Хенди, который согласился засчитать приходы денежных средств склада в качестве обеспечения. Получив ссуду в две тысячи долларов, Джон чуть ли не парил в воздухе! «Представьте себе, – размышлял он, – банк мне доверил две тысячи долларов! Я почувствовал, что я гражданин, что я коммерсант»²⁹. Рокфеллер поклялся Хенди, что не будет спекулировать на этих двух тысячах, и, должно быть, молодой человек понимал, что завоевал первого из многих влиятельных наставников в финансовом сообществе Кливленда. Степенный благовидный Хенди был не только президентом банка, но и возглавлял воскресную церковную школу. Он успел расспросить Айзека Хьюитта о характере и привычках молодого человека. Как осознал Рокфеллер, его кредитный рейтинг зависел от рассказов о его безупречном характере – в точности, как он поучал Джорджа Гарднера, – а его репутация в Церкви баптистской миссии на Эри-стрит гарантировала ему доброжелательный прием в банках. Так, первый заем Рокфеллера свидетельствует о тесном переплетении христианства и капитализма в начале его карьеры.

Рокфеллер, позже прославившийся нежеланием брать в долг, необычайно хорошо справлялся с этим, когда нуждался в капитале. По словам Кларка: «О, Джон был величайшим заемщиком, какого можно было видеть!»³⁰ Торгуясь с банками, Рокфеллер проявлял хитрость своего отца и прекрасное знание психологии толпы. Если ему нужны были пять тысяч, он распускал в городе слух, что собирается вложить десять тысяч долларов. Сплетня подкрепляла мнение о высочайшей надежности его фирмы, а также давала банкирам дополнительный стимул дать ему ссуду. Рокфеллер еще больше нуждался в деньгах во время Гражданской войны, которая стала золотой жилой для торговых предприятий. Как компаньон в кливлендской фирме, поставляющей сельскохозяйственную продукцию, Джон Д. Рокфеллер стратегически находился в нужном месте, чтобы заработать на войне, и до конца века его карьера шла ровно нога в ногу с историей американского бизнеса.

* * *

Гражданская война стала для Рокфеллера, главным образом, возможностью накопить состояние, и все же он проявлял сильную симпатию к делу Союза и горячо поддерживал отмену рабства. Еще в 1854 году в школьном сочинении о свободе он осуждал «жестоких хозяев», которые заставляли своих рабов работать «под палящим солнцем Юга. Как при таком положении вещей Америка может называться свободной?»³¹ Подростком он жертвовал нескольким благотворительным обществам, помогавшим неграм. Его отношение к рабству соответствовало превалирующим в те времена взглядам в Кливленде, куда переселились многие жители Новой Англии и где образовался очаг аболиционистских настроений. Кливленд с его благоприятным политическим климатом и статусом крупного порта на озере Эри, стал «станцией подземной железной дороги», которая переправляла беглых рабов в свободную Канаду, многие из них тайком садились на корабли всего в нескольких кварталах от конторы Рокфеллера. Когда город заполонили охотники за беглыми рабами, сторонники аболиционизма спешили к Каменной церкви на Паблик-сквер и звонили в колокол, чтобы предупредить жителей. В 1860 году, впервые приняв участие в выборах президента, Рокфеллер бросил в избирательную урну свой голос за Авраама Линкольна, а перед самой войной посещал встречи, на которых громогласно обличалось рабство. Аболиционистский жар был особенно широко распространен среди евангельских христиан, осуждавших рабство и католицизм как тирании-близнецы, а северные баптистские конгрегации тепло принимали чернокожих проповедников и лекторов, выступавших в пользу дела аболиционистов.

Так почему же Рокфеллер не последовал своим острым симпатиям, когда в апреле 1861 году, после падения форта Самтер, Линкольн обратился с призывом набрать семьдесят пять тысяч добровольцев? Почему он предпочел не замечать шествия с факелами и вербовщиков, которые той весной толпились в Кливленде на каждом углу? «Я хотел записаться в армию и внести свой вклад, – сказал Рокфеллер. – Но такое просто не обсуждалось. Мы открыли новое дело, и если бы я ушел, все бы встало – а от нашего дела зависели очень многие»³². В последней фразе, вероятно, содержится робкий намек на основную причину его отказа служить: отец ушел, и ему приходилось содержать семью. Хотя правительство Союза не делало исключений от призыва по роду занятий, мужчин освобождали, если они являлись единственными кормильцами братьев, сестер, детей или родителей. Когда разразилась война, Джону Д. был всего двадцать один год, но он фактически выполнял обязанности отца средних лет, ответственного за семью из шести человек.

Как Дж. П. Морган, Гровер Кливленд, Теодор Рузвельт-старший и другие преуспевающие молодые люди, Рокфеллер нанял себе замену за триста долларов и в итоге экипировал небольшую армию. Однажды утром Леви Скофилд, капитан армии Союза и друг Рокфеллера, привел тридцать свежеиспеченных рекрутов в его контору на Ривер-стрит. Они, очевидно, прошли сборы, так как Рокфеллер пошарил у себя в сейфе и выдал каждому по банкноте в десять долларов. «Боже, как он, наверное, богат», – охнул один молодой человек, а другой ему ответил: «Да, поговаривают, что так – что у него целых десять тысяч долларов!»³³ Аллан Невинс отметил, что книга счетов Рокфеллера отражает только сто тридцать восемь долларов и девять центов на военные нужды, и предположил, что его заявление о финансировании двадцати-тридцати солдат преувеличено. Но Грейс Гоулдер, историк, специализирующаяся на кливлендском периоде Рокфеллера, указывает, что к 1864 году Рокфеллер выплачивал около трехсот долларов своей замене и их семьям, не считая общих пожертвований благотворительным обществам военного времени.

Так как торговое предприятие Рокфеллера зависело от сбора сведений о рынке и быстрого потока телеграмм из разных уголков страны, его контора стала клубом, куда стекались последние сводки с полей сражений. Они с Морисом Кларком прикрепили на стену две крупные подробные карты и делали на них отметки с неослабевающим вниманием. «Наша контора превратилась в настоящее место сбора, – сказал Рокфеллер. – Мы все были глубоко заинтересованы. К нам часто заходили мужчины, а мы пристально следили за ходом войны, читали последние депеши и изучали карты».

Уильям, брат Рокфеллера, тоже сумел уклониться от службы и продолжил работать, а младший брат, Фрэнк, получил в сражениях и физические, и психологические травмы. Когда началась война, горячему и темпераментному Фрэнку не было и шестнадцати лет. Широколицый, с высоким лбом и подкрученными вверх усами, он во многом напоминал отца. Тогда как Джон был собранным и самостоятельно мыслящим, Фрэнк легко поддавался порывам – и низким, и благородным. Гораздо общительнее Джона, любитель погулять и довольно развязный, Фрэнк бывал добросердечен и щедр с друзьями.

Фрэнк, как подросток, мечтал о славе на поле боя, но семья с самого начала препятствовала этим его стремлениям попасть в историю. Джордж Гарднер, всегда предвзято относившийся к Джону, утверждал, что Джон холодно отклонил просьбу брата дать ему семьдесят пять долларов, чтобы записаться в Союзную армию. По словам Гарднера, Джон устроил брату выволочку: «Ты будешь сумасбродным глупым мальчиком, если уйдешь и потратишь молодые годы, вместо того чтобы начать дело и зарабатывать деньги»³⁴. Когда Джон остался непреклонен, Гарднер передал Фрэнку нужные семьдесят пять долларов – первую из неисчислимых ссуд, которые Фрэнк постоянно с благими намерениями принимал, но так и не выплачивал. Размолвка стала первой из полных ненависти ссор, многие годы отравлявших отношения Джона и Фрэнка.

Гарднер, возможно, и точно передал слова Джона, но опустил некоторые важные смягчающие обстоятельства. Фрэнк уже пытался убежать и записаться тайком, но отец отчитал его за секретность. «Молодой человек, – сказал Билл, – когда ты отправишься на войну, ты попрощаешься с семьей и выйдешь из передней двери при свете дня»³⁵. (Биллу требовалась определенная самонадеянность, чтобы умничать на тему скрытности и ответственности перед семьей.) На отказ Джона повлиял, скорее всего, и другой фактор: несовершеннолетнему Фрэнку уже отказали, и для вступления в армию требовалось бы прибегнуть к обману. Фрэнк написал мелом на подошвах цифру восемнадцать, и, когда сержант на призывном пункте спросил о возрасте, пискнул: «Свыше восемнадцати, сэр»³⁶. В итоге Джон уступил и оплачивал одежду брата, оружие и другие вещи три года, пока тот был на военной службе.

Во время войны, как рядовой Седьмой добровольческой пехоты штата Огайо, Фрэнк был ранен дважды – при Чанселорсвилле и у Кедровой горы, что не улучшило и без того натянутые отношения с Джоном. Фрэнку, должно быть, казалось ужасно несправедливым, что, пока он сражается на политых кровью полях, его старший брат дома гребет деньги лопатой. Он всегда чувствовал, что с него взяли большую цену за героизм, а Джона вознаградили за его стремление к величию. Никчемный и полный жалости к себе, считая, что его преследуют одни несчастья, Фрэнк завидовал своему блестящему старшему брату, который, казалось, преуспевал в любом деле и шел по своему заколдованному пути предпринимателя с ледяной неотвратимой эффективностью.

Гражданская война ускорила экономическое развитие Севера, подготовив почву для его послевоенных промышленных достижений. Война значительно увеличила его промышленные мощности, расширила инфраструктуру железных дорог и телеграфа, угольных шахт и металлургических предприятий. Экономика становилась все более механизированной, пытаясь справиться с беспрецедентным спросом на сырье. Швейные машинки шили форму солдатам, жнецы собирали зерно, чтобы их кормить. Так как обе стороны быстро перекидывали огромные армии с одного театра военных действий на другой, железнодорожную сеть требовалось модернизировать и соответствующим образом расширить. Чтобы поспособствовать развитию, федеральное правительство начало предоставлять земельные участки, и в результате с десяток железнодорожных компаний получили в собственность ошеломительные сто пятьдесят восемь миллионов акров (шестьдесят четыре миллиона гектаров). Беспорядочный рост сыграл важнейшую роль в карьере Рокфеллера, так как быстрый рост железнодорожных компаний позволил ему получать скидки, стравливая их друг с другом.

Психологически война имела не менее важные последствия, так как открыла возможности коммерческой наживы невиданного ранее масштаба. Непомерные доходы, собранные по правительственным контрактам, привели к денежному исступлению, надолго пережившему войну. Гражданская война не только создала новые состояния, но и породила в огромном количестве людей неутолимую жажду богатства. Когда сельские мальчики в формах попали в города и мельком увидели приятно волнующую роскошь и городскую утонченность, дух потребительства получил невероятный толчок. Да и многие не воевавшие мужчины покидали фермы и деревни и стекались в районы с оживленными заводами, снабжавшими армию.

Война усилила стратегическое значение Кливленда по простой логистической причине. Сражения Север – Юг прервали грузовые поставки по реке Миссисипи, направление восток – запад приняло этот поток на себя и обеспечило соответствующую интенсивность движения по рекам и Великим озерам. Хотя Рокфеллер и его соратники не получили выгодных правительственных контрактов, им был на руку бешеный скачок цен на товары и общий всплеск торговли. Компаньоны торговали по большей части на комиссионной основе и занимались большим ассортиментом продуктов питания и сельскохозяйственным оборудованием. К 1862 году их годовой доход подскочил до семнадцати тысяч долларов, почти в четыре раза выше суммы, заработанной в единственный предвоенный год. Одно из объявлений фирмы 1863 года перечисляло сельскохозяйственную продукцию, теперь в изобилии сложенную на их раздувшемся складе: тысяча триста бочек соли, пятьсот бушелей семени клевера, восемьсот бушелей семени тимофеевки и двести бочек свинины.

В конце 1862 года Рокфеллер избавился от своего главного раздражителя, изгнав из фирмы Джорджа Гарднера. Позже он стер все следы Гарднера из устных и письменных рассказов о своей жизни, навсегда предав его забвению. 1 декабря 1862 года «Кливленд Геральд» напечатала следующее: «М. Б. Кларк и Джон Д. Рокфеллер, до недавнего времени «Кларк, Гарднер энд компани», продолжат торговлю сельскохозяйственной продукцией под названием и как фирма «Кларк энд Рокфеллер», на складах, в настоящее время занятых «Кларк, Гарднер и компани», по адресу Ривер-стрит, номера 39, 41, 43 и 45». То что фирма разрослась и теперь занимала четыре дома по Ривер-стрит, свидетельствует о ее стремительном успехе. Хотя Рокфеллеру было чуть больше двадцати лет, Гражданская война сделала его богатым человеком и дала ему средства, которые можно было наилучшим образом вложить в новую промышленность, процветавшую тогда в северо-западном уголке Пенсильвании. Доходы, занесенные Рокфеллером в бухгалтерские книги во время войны, были значительны, но даже они покажутся лишь разменной монетой в сравнении с прибылью, которую несли реки черного золота, бьющего фонтаном из скважин в окрестностях Титусвилла.

Глава 5
Аукцион

Задолго до того, как полковник Эдвин Дрейк нашел нефть на западе штата Пенсильвания, она сочилась из подземных источников в Ойл-Крик (название реки, в переводе с английского языка означающее «масляный ручей», относится к XVIII веку), покрывая поверхность реки радужной пленкой. Вязкая жидкость оказалась столь вездесущей, что окрашивала колодезную воду и отравляла жизнь местным подрядчикам, занимающихся бурением в поисках соли. Еще в XVIII веке индейцы сенека и Корнплантер придумали множество способов использования нефти, применяя ее в качестве смягчающей мази, в медицине и даже боевой раскраске. Чтобы добыть нефть из ручья, они клали на воду покрывала или мягкие лоскуты ткани, а затем отжимали жидкость, пропитавшую материал. Даже до находки Дрейка «масло сенеков» славилось как верное средство от онемевших суставов, головной боли и других недугов. Около 1850 года Сэмюэль Кир собрал незваную нефть из соляных колодцев своего отца, разлил по маленьким бутылочкам в полпинты (ок. 0,25 л) и продавал ее с этикеткой «Каменное масло Кира». Шарлатан Кир расхваливал универсальные лечебные свойства эликсира, утверждая, что он излечит от болезней печени, бронхита и чахотки – и это только на закуску. Интересно, не впаривал ли Док Рокфеллер «Каменное масло Кира» со своего экипажа?

В 1850-х годах китоловам не удавалось идти в ногу с постоянно растущим спросом на осветительное масло, поэтому цены на китовый жир росли, а освещение становилось слишком накладным для простых американцев. Только богачи могли позволить себе освещать гостиные каждый вечер. Существовало множество других вариантов освещения – в том числе фитили, погруженные в свиной жир, животный жир, хлопковое масло, угольное масло из переработанного сланца, – но не существовало дешевого продукта, дававшего яркий, чистый и безопасный свет. Урбанизация и индустриализация ускорили поиск осветителя, который продлил бы день до ночи и нарушил безвременный сельский ритм, все еще управляющий жизнью и фермеров, и горожан.

Нефтяная промышленность зародилась в результате очень прогрессивного симбиоза предпринимательской дальновидности и научной мысли. В 1850-х годах Джорджу Бисселлу, выпускнику Дартмутского колледжа, немногим старше тридцати, успешно попробовавшему себя в качестве репортера, преподавателя греческого, директора школы и адвоката, пришло гениальное озарение, что «каменное масло», которого полно на западе Пенсильвании, с большей вероятностью, чем угольное можно превратить в первоклассный осветитель. Для проверки этого новаторского предположения, он организовал «Пенсилваниа Рок-ойл компани», арендовал землю вдоль Ойл-Крик, притока реки Аллегейни, и начал отправлять образцы местной нефти на анализ в Йель одному из самых известных химиков тех дней профессору Бенджамину Силлиману-младшему. В поворотном отчете 1855 году Силлиман подтвердил догадку Бисселла, что нефть можно очистить и создать прекрасный осветительный материал, а заодно множество других полезных продуктов. Теперь перед «Пенсилваниа Рок-ойл компани» стояло только одно препятствие, но оно казалось непреодолимым: как найти достаточно большие объемы нефти, чтобы открытия профессора Силлимана можно было превратить в наличные.

Компании Бисселла (которая вскоре превратилась в «Сенека ойл компани») понадобилось около трех лет, чтобы отправить человека в Пенсильванию в поисках крупных, пригодных для продажи запасов нефти. Таунсенд, банкир из Нью-Хейвена, вложивший деньги в проект, обратился к жильцу своих меблированных комнат, Эдвину Дрейку, с предложением поехать в Титусвилл в декабре 1857 года. Дрейк, бывший проводник железной дороги «Нью-Хейвен», тридцативосьмилетний вдовец, был серьезным, довольно учтивым человеком и выбыл с работы из-за невралгии в спине. Фотографии изображают мужчину с окладистой бородой, широким лбом, тяжелыми веками и ясным взглядом. Хотя его вклад в предприятие был чисто номинальным, Дрейк пафосно называл себя президентом, поражая доверчивых провинциалов, и очень кстати обзавелся почтительным обращением «полковник» (с которым навсегда вошел в учебники истории).

Когда Дрейк прибыл в Титусвилл, долина Ойл-Крик все еще была безмятежным местом с лесами из сосен и тсуги, в которых водилось множество диких зверей. Бледный Дрейк в цилиндре и мрачных черных одеждах живописно выделялся на фоне этой девственной природы. Несмотря на манящие следы нефти, запятнавшей поверхность ручья, поиск ее значительных отложений без знания геологии подземных нефтяных структур, оказался долгим и полным разочарований. Хотя местные считали Дрейка приятным и общительным и с удовольствием делились с ним рассказами, они заодно посмеивались над ним, как над слабоумным одержимым фантазером. Сначала он копал в поисках нефти, но стены колодцев обрушивались. Тогда он позаимствовал метод, используемый в соляных скважинах, и попробовал бурить. В этих неприветливых местах, плотно заросших подлеском, собрать необходимое оборудование и возвести странную деревянную конструкцию, известную как буровая вышка, уже было подвигом. В воскресенье 28 августа 1859 года безумие Дрейка было вознаграждено – в колодце, пробуренном днем ранее, запузырилась нефть. Дело было даже не в том, что Дрейк нашел нефть – ее существование едва ли было секретом, – а в том, что он придумал способ добывать коммерческие объемы нефти и контролируемый процесс, позволяющий планомерно качать ее из земли.

Достижение Дрейка вызвало светопреставление, искатели удачи кучками потекли в Титусвилл и его пасторальные окрестности. Дельцы дрались за жирные склоны у ручья, арендуя участки у простодушных, часто неграмотных владельцев; один фермер отказался от предложения отчислений четверти дохода и упрямо отстаивал на доле в одну восьмую. Очень скоро вся темная узкая долина заполнилась вышками, бурение изрезало и оголило когда-то пышно покрытые лесом склоны. Бурение стало первым шагом в длинной производственной цепочке. В течение года с момента открытия Дрейка вдоль крутых отдаленных берегов ручья выросло с десяток захудалых нефтеперегонных предприятий. Неизбежно эта бурная активность привлекла внимание Кливленда, который пользовался преимуществом близости к северо-западу Пенсильвании. Даже в дни медленного транспорта из Титусвилла в Кливленд можно было добраться за день. Несколько кливлендских предпринимателей уже извлекали осветительное масло из каменного угля и, естественно, заинтересовались конкурентным методом. 18 ноября 1859 года, почти через три месяца после находки Дрейка, «Кливленд Лидер» сообщила о безумной шумихе вокруг Титусвилла, говоря, что «нефтяные источники северной Пенсильвании способствовали значительной спекуляции» и что происходит «весьма большой наплыв к маслянистым участкам». Одним из первых кливлендцев, отправившихся в те места, стал поставщик сельскохозяйственной продукции Джеймс Дж. Хасси, бывший начальник компаньона Рокфеллера, Мориса Б. Кларка. Он вернулся домой, восторженно рассказывая о богатствах, которые можно там заработать.

Мы не знаем, что думал Рокфеллер о прорыве Дрейка в то время, но годы спустя, скопив уникальное состояние на нефти, Джон Д. Рокфеллер видел в открытии пенсильванской нефти великий замысел провидения и утверждал, что «эти огромные сокровища были дарами великого Создателя, щедрыми дарами великого Создателя». Он выражал благодарность тому, что «полковник Дрейк и «Стандард Ойл компани» и другие в этой индустрии, получили возможность плодотворно работать, подготавливать и распространять этот ценный продукт для удовлетворения потребности всего мира»¹. Как мы увидим, Рокфеллер всегда рассматривал промышленность через розовые очки духовности, и это существенно способствовало его успеху, так как вера, что Бог дал керосин страдающему человечеству, поддерживала в нем непреклонную убежденность в будущем промышленности и позволила упорствовать там, где менее уверенные люди спотыкались и падали.

Несмотря на евангельское воодушевление Джона Д. Рокфеллера в будущем, потенциал нефти не открылся ему во внезапном озарении, он постепенно перешел к ней от сельскохозяйственной продукции. Кларк и Рокфеллер, возможно, и получали на комиссию первые партии сырой нефти, которая пришла в Кливленд в начале 1860 года, но привела Рокфеллера в дело дружба между Морисом Кларком и Сэмюэлем Эндрюсом, англичанином из родного городка Кларка в Уилтшире. Эндрюс, крепкий мужчина с широким румяным лицом, обладающий мягким характером, был химиком-самоучкой, прирожденным мыслителем и изобретательным механиком. Он приехал в Кливленд в 1850-х годах и работал на заводе по переработке свиного жира у другого англичанина, К.-Э. Дина, где приобрел значительный опыт в изготовлении сала, свечей и угольного жира. Затем, в 1860 году, Дин купил партию из десяти бочонков пенсильванской сырой нефти, из которой Эндрюс первым в Кливленде получил керосин. Секрет очистки нефти серной кислотой – сегодня мы называем это перегонкой – был тогда величайшей тайной, ревностно охраняемой местным жречеством химиков-практиков, и многие любопытные коммерсанты протоптали тропу к дверям Эндрюса.

Эндрюса, эксперта по осветительным материалам, увлекли уникальные свойства керосина, он был убежден, что этот продукт затмит другие источники света и опередит их по продажам. Семья Эндрюса была стеснена в средствах – жена даже брала домой шитье, чтобы дополнить доход, – но к 1862 году Сэм замыслил уйти от Дина и добиться успеха самостоятельно. Подыскивая людей, которые бы его поддержали, он часто останавливался в конторе Кларка и Рокфеллера. Рокфеллер познакомился с Эндрюсом и его женой в Церкви баптистской миссии на Эри-стрит, и это еще один пример того, как его религиозность обернулась преимуществами в обычной жизни. Когда Эндрюс завел разговор о переработке нефти, Кларк, полный сомнений, оборвал его пылкие речи: «Я ответил ему, что возможностей нет, мы вместе с Джоном можем взять из предприятия не больше двухсот пятидесяти долларов; у нас было достаточно оборотного капитала вместе с банковскими кредитами, чтобы выдавать авансы консигнантам, платить страхование и ренту»². Получив отказ от одного партнера, Эндрюс ввалился в кабинет Рокфеллера и вновь начал рекламировать свой товар. Рокфеллер уже разбогател настолько, что смог купить первые железнодорожные акции, и, имея деньги, которые мог бы выделить фирме, оказался гораздо более сговорчивым. Переговорив с Рокфеллером, Эндрюс вернулся на склад донимать Кларка. «Я хотел было остановить его, – вспоминал Кларк, – но когда он сказал «господин Рокфеллер хорошего мнения об этом», – я импульсивно ответил: – Что ж, если Джон в деле, я тоже»³. С подобающей скромностью Рокфеллер позже утверждал, что его участие было более пассивным, он даже был скептично настроен по отношению к судьбоносной нефтяной авантюре. Но братья Мориса Кларка, Джеймс и Ричард, были такими поклонниками нефти, что он, как по рельсам, въехал в переработку под общим давлением трех Кларков и Сэма Эндрюса.

В чем бы ни заключалась правда, Рокфеллер и Морис Кларк обещали выделить четыре тысячи долларов или половину оборотного капитала нового предприятия по перегонке нефти «Эндрюс, Кларк энд Ко». Так, в 1863 году, двадцатичетырехлетний Рокфеллер оказался непосредственно в нефтяном деле. Это был год Прокламации об освобождении рабов и год оглушительных побед Союза при Геттисберге и Виксберге. О первоначальном вложении четырех тысяч он сухо сказал: «Это представлялось очень большими деньгами, очень большими»⁴. Едва ли мечтая, что нефть когда-либо превзойдет их основную торговлю, компаньоны считали ее «небольшим сторонним предметом, мы сохраняли наш интерес в деле как комиссионеры сельскохозяйственной продукции»⁵. Как комиссионер на торговом перекрестке Кливленда, далекий от нефтяных скважин, Рокфеллер естественным образом вошел в промышленность как владелец нефтеперерабатывающего завода. Будучи посредником, он принадлежал новой породе людей в зарождающейся промышленной экономике, которые продавали, перерабатывали или распространяли продукт в расширяющейся пропасти между производителями сырья на периферии и потребителями в городах.

Место, выбранное для нового завода, многое говорит о деловом подходе Рокфеллера. Он взял участок в три акра (1,2 га) на покатых красноглинистых берегах узкого канала Кингсбери-Ран, который впадал в реку Кайахогу и таким образом открывал путь в озеро Эри. Это место в 1,5 милях (ок. 2,5 км) от центра Кливленда, с первого взгляда казалось неудачным для нового перерабатывающего завода, нареченного «Экселсиор-Воркс». В этих пасторальных окраинах за городом мирно бродили коровы, а деревья все еще отбрасывали тень на канал. Но для Рокфеллера неудобство перевешивал тот факт, что здесь скоро будут проложены железнодорожные пути. 3 ноября 1863 года, гордо вывесив цвета Союза, блестящий локомотив Атлантической и Большой Западной железной дороги прибыл на убранный флагами кливлендский вокзал и ознаменовал новую эпоху, открыв городу путь в Нью-Йорк по железной дороге «Эри» и прямое сообщение с нефтяными месторождениями Пенсильвании. Рокфеллер, имея возможность отправлять грузы и по воде, и по суше, получил критический рычаг, необходимый для обеспечения льготных тарифов на перевозки – именно по этой причине он страстно боролся за расположение заводов на протяжении своей деятельности.

Вскоре вдоль Кингсбери-Ран выстроилась цепочка других нефтеперегонных заводов. Кливленд с населением примерно сорок четыре тысячи человек был полон энергичных молодых людей, с трудом пытающихся вырваться вперед, а переработка нефти представляла собой редкий шанс превратить небольшое вложение в огромное состояние. Это стоило гроши – чтобы соорудить заводик по перегонке и нанять людей для работы требовалась всего тысяча долларов, меньше, чем на открытие магазина с хорошим ассортиментом товаров. К середине 1863 года в окрестностях Кливленда работали двадцать нефтеперерабатывающих заводов, отгружающих четверть произведенного ими керосина за границу. Поначалу доходы поступали такие увесистые и так быстро, что все – от мала до велика, талантливые и никчемные – получили значительные барыши без жесткого отсеивания, неумолимого кнута рыночных порядков. Рокфеллер саркастически отзывался об этих славных днях, как «времени жатвы, которое дало приличные барыши и трактирщикам, и священникам, и портным, и людям всех родов занятий, кому посчастливилось найти печь для обработки нефти»⁶. Нефть имела бесчисленное множество применений во время Гражданской войны, исцеляла раны солдат Союза и служила заменителем скипидара, который ранее поставлял Юг. Керосин из очищенной сырой нефти начали использовать даже на поле боя, и Улисс С. Грант часто набрасывал депеши в своей палатке под мерцание керосиновой лампы.

Позже Рокфеллер так ожесточился по отношению к Сэму Эндрюсу, что довольно несправедливо принизил его роль как проходного человека в саге «Стандард Ойл». «Сэмюэля Эндрюса, бедного рабочего человека, почти ничего не имевшего за душой, взяли в дело на первых порах, тогда трудно было найти людей для очистки нефти… У него было много самонадеянности, много упрямой английской строптивости и мало самообладания. Худший враг сам себе»⁷. Вердикт появился вследствие более поздних событий, а поначалу у Эндрюса были сердечные отношения с Рокфеллером. Эндрюс ничего не знал о предпринимательстве и был рад оставить контору на Мориса Кларка и Рокфеллера, пока он сам верховодил на заводе. Вопреки суровому суждению Рокфеллера, Ида Тарбелл отметила Эндрюса даже как «гения механики», который получил керосин более высокого качества и повысил процент продукта, получаемого с каждого бочонка⁸.

В первые дни Рокфеллер не был так отстранен от практической стороны перегонки, как это произошло впоследствии, когда его империя выросла, и он скрылся за неприступными стенами своего кабинета. Он был совершенно лишен высокомерия, его часто видели на Кингсбери-Ран в шесть тридцать утра, когда он заглядывал к бондарю и выкатывал бочки, складывал ободы или вывозил опилки, показывая бережливость, привитую матерью и пуританским воспитанием. После перегонки оставался осадок серной кислоты, и Рокфеллер строил планы, как превратить его в удобрение – первая из многих результативных и крайне прибыльных попыток создать сопутствующие продукты из отходов. После детства, полного неопределенности, он стремился к самодостаточности в деле не меньше, чем в жизни, и, когда оказалось, что бочек вечно не хватает, решил изготавливать собственные. Крайне недовольный подозрительной ошибкой в счете слесаря, он сказал Сэму Эндрюсу: «Найми слесаря помесячно. Купим свои трубы, колена и все слесарные материалы»⁹. Завод сам занимался разгрузкой и погрузкой. Такова была острота мышления Рокфеллера, его неустанный поиск усовершенствований даже в мелочах, что за год очистка нефти обогнала сельскохозяйственную продукцию и стала самой доходной статьей предприятия. Несмотря на непрекращающиеся перипетии нефтяной промышленности, склонной к катастрофическим подъемам и спадам, ни один год не окажется для Рокфеллера убыточным.

Если Рокфеллер и вошел в дело переработки с долей сдержанности, вскоре он проникся им как серьезной возможностью, о которой мечтал. Он с головой погрузился в работу, никогда ничего не делая наполовину, и энтузиазм не оставлял его и дома. Так как он делил комнату с Уильямом, он зачастую будил брата глубокой ночью. «Я размышлял о заводе, чтобы он делал так-то и так-то, – спрашивал он. – Что ты думаешь об этом плане?»¹⁰ «Придержи мысли до утра, – сонно протестовал Уилл. – Я хочу спать»¹¹. В предрассветной тьме Джон обычно беседовал с Морисом Кларком и Сэмом Эндрюсом на Чешир-стрит, где они бесконечно говорили о нефти. Как заметила сестра Джона Мэри Энн, старшие мужчины инстинктивно считались с ним. «Казалось, они не хотят идти без него. Они приходили и ждали в гостиной, пока Джон завтракал». На фоне ужасающей мясорубки Гражданской войны она находила безумную страсть к нефти отвратительной. «Меня мутило от этого, и я каждое утро желала, чтобы они поговорили о чем-нибудь еще»¹².

Рокфеллер занялся нефтью с жадностью и наслаждением – так он погружался прежде только в дела баптистской церкви. Он с такой же любовью заботился о своем заводе, с какой мел пол часовни, – эта аналогия не прошла мимо его современников. По словам Мориса Кларка: «Джон оставался верен двум вещам – баптистскому вероучению и нефти»¹³. Этот очень старый, очень молодой человек находил юношеское удовольствие в предпринимательстве, и, когда ему удавалось заключить крупный контракт, он важничал, издавал ликующие возгласы, бодро вышагивал или пускался отплясывать небольшой комичный танец. Как отметил один из его ранних сподвижников: «Единственный раз я видел Джона Рокфеллера полным восторга, это когда пришло донесение с ручья, что покупатель договорился поставить нефть по ценам гораздо ниже, чем на рынке. Он с возгласом подскочил со стула, протанцевал по комнате, обнял меня, подбросил шляпу вверх, вел себя, как сумасшедший, так что я этого никогда не забуду»¹⁴. Такие единичные всплески радости только подчеркивали его характерную сдержанность.

Безграничное влияние Рокфеллера на нефтяную отрасль выросло из конфликта между его всепоглощающим стремлением к порядку и буйной неуправляемой природой новорожденной промышленности. В разгоряченных воспоминаниях врагов Рокфеллер превратился в вездесущее страшилище, которое поначалу, вскоре после открытия Дрейка, появилось в Нефтяном регионе – так называли земли вдоль Ойл-Крик, куда входили Титусвилл, Ойл-Сити и Франклин. По одной легенде, пересказанной несколькими ранними биографами, Рокфеллер отправился в Титусвилл в 1860 году как представитель группы кливлендских капиталистов и советовал им воздержаться от сделок, ссылаясь на непредсказуемость притока нефти. По правде, как свидетельствовал Рокфеллер: «Я был в деле, когда поехал туда; я потому и поехал, чтобы позаботиться о поставках нефти для своего завода»¹⁵.

Чтобы добраться до места назначения, пробраться в темные леса и покрытые деревьями холмы вдоль Ойл-Крик, ему пришлось ехать сначала по железной дороге, затем на дилижансе. Несмотря на уединенность – новости о падении форта Саммер шли сюда четыре дня, – в эти края съезжалось так много искателей приключений, что вновьприбывающие забивали все проходы в поезде, а некоторые сидели на крыше. Это место было не для слабых. Чтобы доставить нефть к железной дороге, бочки приходилось везти на телегах более чем за двадцать миль (ок. 12 км) по ухабистой глуши – путь обслуживали тысячи шумных, сыпящих ругательствами погонщиков с лохматыми бородами и низко надвинутыми шляпами, цены они заламывали грабительские. (Пенсильванский баррель (от английского слова barrel, что означает «бочка»), равный сорока двум галлонам (158,9 л) остается по сей день промышленным стандартом.) Иногда груженные нефтью подводы тянулись бесконечными караванами по изрытым колеями дорогам. Бочки опрокидывались и разбивались, из-за чего возвышенности были опасны. В сезоны дождей грязь становилась такой плотной, что погонщики часто брали двух лошадей, чтобы одна вытаскивала другую, когда первая неизменно застревала. Было в порядке вещей лошадей, тянувших огромные грузы по черной грязной жиже, до смерти забивать тяжелыми черными плетками и бросать подыхать на обочине. Химические вещества разъедали их шкуры и гривы, и страшные разлагающиеся туши лежали вдоль дорог. Водный транспорт вызывал не меньшее омерзение. Ойл-Крик впадает в реку Аллегейни, по которой грузы перевозили сотни плоскодонок и пароходов. Иногда бочки с нефтью грузили на баржи и сплавляли в Питтсбург по искусственным разливам от неожиданно выпущенной воды, скопившейся в шлюзах. «Много нефти утекало, когда переворачивались баржи или плоты в суматохе сталкивались и бочки бились», – говорил Рокфеллер¹⁶. К 1863 году Аллегейни, загрязненная нефтью, буквально загорелась и сожгла мост во Франклине.

Тяжело ступая по берегу, Рокфеллер созерцал адский новый мир, порожденный нефтяным бумом – мирная долина, почерневшая от буровых вышек и баков, паровых машин и ветхих хижин, плотно прижатых друг к другу и напоминавших узор грязного лоскутного одеяла. Города экономического бума вырастали быстро, переживали бешеную активность, затем так же внезапно исчезали. Рокфеллер видел что-то неряшливое в этой отрасли. «Вспомните, что в те годы дело напоминало золотую лихорадку, – предавался он воспоминаниям. – Первые искатели получили крупные состояния, и все делалось сломя голову»¹⁷. Рокфеллер представлял собой вторую, более рациональную стадию развития капитализма, когда на место ярких сорвиголов и прокладывающих путь аферистов приходят, как писал Макс Уэбер, «люди, прошедшие суровую жизненную школу, осмотрительные и решительные одновременно, люди сдержанные, умеренные и упорные, полностью преданные своему делу, со строго буржуазными воззрениями и принципами»¹⁸.

Когда Рокфеллер прибыл в Нефтяной регион, уже было похоже, что нефть окажется не просто временным феноменом. В сентябре 1861 года двое кливлендцев открыли скважину Эмпайр, первый мощный нефтяной фонтан, ударивший, по выразительному описанию, «выше колоколен» и дававший три тысячи баррелей нефти в день¹⁹. Зеваки сочли эту исполинскую струю нефти чем-то сверхъестественным. Так быстро текла нефть из скважины Эмпайр, что владельцы едва успевали находить бочки, чтобы ее увозить, прибегали люди с ведрами, черпаками, мисками и бадьями и вычерпывали черное золото. Неожиданное перенасыщение рынка нефти уронило цены, и они забуксовали на десяти центах за баррель, хотя за доставку к железной дороге погонщики продолжали брать три-четыре доллара за баррель. С самых первых дней промышленность была склонна колебаться между двумя крайностями: перенасыщением столь губительным, что цены обрушивались ниже стоимости добычи и дефицитом, когда цены взлетали до небес, но при этом возникали тревожные предчувствия, что нефть иссякнет.

Среди многих других историй о первой поездке Рокфеллера на нефтяные месторождения, рассказ Фрэнклина Брида, нефтедобытчика из Титусвилла, кажется подлинным. Они с Рокфеллером ехали на лошадях через долину к скважине Брида, затем преодолели последние полмили (ок. 1 км) пешком. Как позже написал Брид:

Необходимо было пересечь заболоченный ручей пяти-шести футов (1–2 м) шириной и примерно четыре фута (ок. 1 м) глубиной. В ручье этом был осадок, который нефтяники смывали со дна баков. Смешанный с илом он напоминал смолу. Через ручей было перекинуто шестидюймовое (ок. 15 см) бревно… Я привык так ходить, а Рокфеллер сказал, что не перейдет. Но все же пошел и не удержался… Посмотрел на меня снизу с улыбкой и сказал: «Что же, Брид, вы окунули меня в нефтяное дело с головой»²⁰.

В разговорах с закаленными бурильщиками Рокфеллер, должно быть, казался чопорным и сдержанным, но он открыто говорил, что ему нравилось их общество, он называл их «приятным народом, который встречается в горных промыслах, – веселые, добродушные, беспечные»²¹. Описание не без нотки снисходительности. Но он внимательно выслушивал, что ему говорили, и уносил столько информации, сколько мог, повторяя про себя ценные сведения, пока не запоминал. В его стремлении учиться было смирение. Он говорил: «Крайне важно помнить, что говорят тебе остальные, а не то, что ты сам и так знаешь»²².

Сколь бы ни привлекали его деньги, которые можно заработать, Рокфеллера потрясла свобода морали в месте, зараженном карточными шулерами и проститутками и уже прозванном «Солод Гоморры»²³. От искателей нефти шел такой шум, рассказывал приезжий, что по всему краю слышалось, как «шлепают карты по заляпанным виски столам винных лавок» ²⁴. Другой гость поражался повсеместному распутству: «Оргии в Нефтяном центре затмевали Монте-Карло и Латинский квартал вместе взятые»²⁵. Для такого трезвого набожного христианина, как Рокфеллер, мир крепких мужчин, предающихся греху, должно быть, казался инфернальным. Нефтяники носили высокие сапоги, оставлявшие черные следы в борделях, тавернах и игорных домах Титусвилла и Ойл-Сити. Многие щеголяли, как нувориши, нося высокие цилиндры, бриллиантовые булавки и золотые цепочки для часов. Поразительно, как часто приезжие в своих рассказах прибегали к образам ада в попытке передать царящую атмосферу тех мест. Поездки Рокфеллера в Нефтяной регион, вероятно, укрепили его уверенность в том, что он стоял оплотом добродетели в Богом забытом месте. Ему, горячему стороннику трезвости, было крайне дискомфортно среди пьющих – возможно, в том числе по этой причине он нечасто наведывался на нефтяные месторождения.

Две истории, подлинность обоих не установлена, передают неприязненное отношение Рокфеллера к нормам поведения в среде нефтедобытчиков. Однажды ночью в Русевилле местная группа вершителей самосуда прокралась к плоскодонной барже у берега, полной дам легкого поведения и продавцов виски; в разгар вакханалии мстители перерезали удерживающие лодку веревки и пустили грешников плавать двадцать миль (ок. 32 км) по реке. Говорилось, что Рокфеллер «полностью одобрил» эти действия²⁶. Другая история рассказывает о его пребывании во Франклине, где он поселился в отеле «Эксчейндж» и где ему нравилось ужинать хлебом и молоком. Время от времени он надевал выцветший старый костюм и помогал своим людям грузить бочонки. В одно из воскресений прибежал работник с тревожным сообщением, что река опасно поднялась и может смыть бочки. Рокфеллер, собравшийся идти в церковь, спокойно надел шляпу, ответил, что ему нужно успеть к молитве и отказался участвовать в деле их спасения. Вероятно, Бог действительно был на его стороне, так как бочки в наводнении не пострадали²⁷.

Бурение на нефть часто казалось не столько промыслом, сколько лотереей: никто не знал, окажется ли нефть для человечества долговременным благодеянием или мимолетным чудом. Если Нефтяной регион и породил многих миллионеров, еще бóльшее количество людей он оставил в нищете. В этой атмосфере безрассудности многие нефтедобытчики, вместо того чтобы наращивать производство, предпочитали выжать из своих скважин все и побыстрее. По так называемому правилу захвата можно было бурить диагонально и прибрать к рукам нефть соседа, что также добавляло спешки. Рокфеллер добился успеха, потому что верил в долгосрочную перспективу предприятия и никогда не относился к нему, как к миражу, который скоро развеется. Первое посещение Рокфеллером Пенсильвании, должно быть, тоже убедило его, что он выбрал в деле правильную отправную точку. Поиски нефти представлялись крайне непредсказуемыми, тогда как очистка, в сравнении, надежной и методичной. Он быстро понял, что нефтепереработка была той критической точкой, где он мог извлечь максимальную выгоду из промышленности.

Джон Д. Рокфеллер безошибочно видел, кто поможет, а кто, наоборот, будет мешать в его карьере, и этот инстинкт со временем только обострился. Он болезненно реагировал на снисходительное отношение к себе, негодовал, если кто-то пытался помыкать им и хотел, чтобы и люди постарше обращались к нему на равных. Он отшатнулся, увидев, как ему показалось, в братьях Кларках напыщенность и в конечном итоге начал относиться к ним не менее придирчиво, чем ранее к Джорджу Гарднеру. Кларки первыми из многих деловых партнеров недооценили смелость молчаливо методичного Рокфеллера, который ждал благоприятного момента, раздумывая, как от них избавиться.

Все это время встречные течения вызывали рябь на поверхности его отношений с Морисом Б. Кларком, которого он пренебрежительно назвал «неотесанным самонадеянным англичанином»²⁸. Кларк, высокий грубоватый мужчина со вспыльчивым характером и темным прошлым, устроился садовником в своем родном Уилтшире к деспотичному человеку, который вызывал его раздражение. Однажды, в 1847 году, он пришел в ярость и ударил хозяина. Опасаясь ареста, Кларк бежал от правосудия в Бостон, необразованный и без гроша в кармане. Он перебрался на запад в Кливленд и успел поработать лесорубом и погонщиком, пока не взялся за сельскохозяйственную продукцию. Будучи более вольным человеком, чем Рокфеллер, Кларк свободно курил, пил и сквернословил в здании склада и проявлял мало интереса к религии. Личные качества Рокфеллера не привлекали, он негодовал на сквернословие Кларка, но ценил его, как умного энергичного предпринимателя.

Из-за особого почтения Рокфеллера к бухгалтерии Кларк, будучи на десять лет старше, смотрел на него сверху вниз, как на простого клерка, негибкого, зашоренного, недальновидного человека. «Он не предполагал, что я умею не только вести счета и считать деньги, – сказал Рокфеллер²⁹. – Понимаете, ему понадобилось много времени, чтобы увидеть, что я больше не мальчик»³⁰. Он думал, что Кларк завидует его успеху в привлечении клиентов в поездках, возможно, потому, что это подтачивало сформировавшийся у Кларка образ легко заменимого клерка. Поначалу Рокфеллер проглатывал гнев и стоически сносил несправедливость. «С самого начала нашего дела он старался главенствовать и не принимать меня во внимание, – говорил он о Кларке. – Пока мы оговаривали деловые вопросы, он неоднократно спрашивал: «Как бы ты без меня справлялся?» Я сносил это молча. Не подобает спорить с таким человеком»³¹. Рокфеллер не сомневался в том, кто вкладывает львиную долю в предприятие: «Наша фирма добилась успеха благодаря мне. Я вел бухгалтерию, смотрел за деньгами»³². Отчасти благодаря умению молчать и привычке все длительно обдумывать, он никогда не выдавал противникам своих планов мести, предпочитая расправляться с ними внезапно.

Инвестиции в очистку нефти привели в контору брата Мориса, Джеймса, к которому Рокфеллер начал питать отвращение. Джеймс Кларк, бывший профессиональный боксер, физически сильный и агрессивный молодой человек, пытался угрожать Рокфеллеру, реагировавшему с большим хладнокровием и храбростью. Однажды утром Джеймс ворвался к нему в кабинет и начал орать на Рокфеллера, который, положив ноги на стол, с невозмутимым самообладанием наблюдал и не выказал и капли беспокойства; он, как прекрасный актер, всегда мастерски контролировал мышцы лица. Когда Джеймс закончил, Рокфеллер спокойно произнес: «Джеймс, ты можешь оторвать мне голову, но, как видишь, меня не запугаешь»³³. Этого бесстрашного молодого человека невозможно было взять на испуг. После этого столкновения Джеймс Кларк больше не кричал и не кипятился так вокруг Рокфеллера, но стало понятно, что как коллеги они несовместимы.

Рокфеллер пререкался с Джеймсом, как и с Морисом, о ведении дел и был расстроен его окольными тайными сделками по нефти. Джеймс хвалился тем, как облапошил бывшего босса или обманом завлек людей купить поездку в Пенсильванию, что, должно быть, вызвало у Рокфеллера самые серьезные подозрения, так как он строго проверял расходы компаньона. Как и Мориса, Джеймса раздражала уверенность Рокфеллера в собственной правоте, и он окрестил его «старостой воскресной школы» ³⁴. Рокфеллер, уже размышлявший о будущем, хотел, чтобы его окружали надежные люди, внушающие доверие и клиентам, и банкирам. Он пришел к характерному выводу: слабому аморальному человеку уготовано быть плохим предпринимателем. «Наше дело имело успех, и я испытывал значительную неловкость, что мое имя связывают с этими аферистами»³⁵. Позже Кларки в полной мере ответили взаимностью на эту нелестную оценку, Джеймс утверждал, что Рокфеллер в «Эндрюс, Кларк» всего лишь «выдавал деньги» и заявил, что в 1863 году тот обманул его на несколько тысяч долларов³⁶.

Пока их разногласия в основном касались личных дел, партнерство Рокфеллера с Морисом Кларком могло существовать годами, но компаньоны резко разошлись во взглядах на будущее нефти и предпочтительные темпы развития. Несмотря на Гражданскую войну, бурение в Пенсильвании прекратилось лишь ненадолго, когда генерал Ли вторгся в штат и нефтедобытчикам пришлось обороняться. С ростом объемов экспорта керосина, фирма «Эндрюс, Кларк» каждый год войны клала в банк внушительные доходы от очистки нефти. И все же цены были непостоянными, сама война и соотношение спроса-предложения смещалось кардинально всякий раз с открытием одной нефтяной скважины или фонтана. В условиях беспощадной конкуренции никогда не было ясности, где цены остановятся и какая цена является нормальной. Колебания цены в течение одного года ошеломляли, совершая вираж от десяти центов до десяти долларов за баррель в 1861 году и от четырех до двенадцати долларов в 1864-м. Не напуганные резкими перепадами, и Рокфеллер, и Эндрюс хотели занять больше денег и расширяться, тогда как Кларк приветствовал более осторожный подход.

Вероятно, Рокфеллера окончательно убедило порвать с Кларками то, что их голоса перевешивали при принятии решений, и братья не раздумывая снисходительно пользовались своим преимуществом против него и Эндрюса. В более поздних воспоминаниях Рокфеллер рассказал о случае, пролившем свет на его отношения с Кларками: «[Морис Кларк] очень разозлился, что я занял денег на расширение нашего предприятия по очистке нефти. «Как, ты взял в долг сто тысяч?» – воскликнул он, как будто в этом был некий проступок»³⁷. Изумление Рокфеллера кажется несколько неискренним: все же сумма была колоссальной, но Рокфеллер увидел лишь, что Морис Кларк лишен его храбрости. «Кларк, как старая бабка, был до смерти напуган, что мы должны денег банкам»³⁸. Можно простить Кларкам, если они находили что-то самодовольное в этом зазнавшемся молодом человеке, готовом рискнуть всем их капиталом, очевидно, без предупреждения. Важно отметить, что Кларков раздражали одновременно и бережливость Рокфеллера, и его расточительность – его прижимистый контроль в мелочах и отстаивание неограниченного расширения. Смелость в планировании, осторожность в исполнении – эту формулу он применил ко всей своей карьере.

К 1865 году двадцатипятилетний Рокфеллер решил, что пора решить вопрос с Кларками. Не тем он был человеком, чтобы держаться за неудачную ситуацию, и теперь собирался расчистить все препятствия на пути к началу своей собственной карьеры.

* * *

Успех в нефтяном деле требовал от Рокфеллера мощной, почти физической веры в будущее этого предприятия. Прежде чем решиться участвовать по-крупному, он ждал последнего данного Богом знака, что нефть не иссякнет – и такое неопровержимое доказательство пришло в январе 1865 года из местечка Питхол-Крик. Окрестные скалы и ущелья всегда испускали сернистый газ, привлекая тем самым внимание нефтяников. Группа чудаковатых нефтедобытчиков, размахивая вместо волшебной лозы веткой орешника, начали бурить там, где ветка показала вниз. Когда через несколько дней ударил невероятной силы нефтяной фонтан, началась вторая безумная глава в нефтяной промышленности, и сюда съехались дельцы, буровики и посредники. За пару месяцев тихое пограничное поселение из четырех бревенчатых хижин превратилось в сумбурный маленький метрополис с населением двенадцать тысяч человек. В одночасье здесь выросло пятьдесят отелей, а заодно театр с хрустальными люстрами, вмещавший сотню человек. Столь невероятным был взлет Питхола, что он казался городом-фантомом, трюком фокусника. «Это был не просто город, – рассказывал один летописец, – это было само состояние послевоенной эйфории»³⁹. Даже по омерзительным стандартам Нефтяного региона место пользовалось дурной славой. «Каждое второе заведение было питейным, – отмечал один журналист. – Можно с уверенностью утверждать, что здесь выпивают больше дешевого спирта, чем в любом другом городе мира таких же размеров»⁴⁰.

Одним из свидетелей безумия Питхола была наблюдательная восьмилетняя девочка Ида Минерва Тарбелл, жившая в десяти милях (ок. 16 км) от Русевилла и видевшая орды нетерпеливых мужчин, спешивших в город экономического бума. Ее отец построил там мастерскую по изготовлению цистерн для нефти и сделал самые быстрые деньги за всю жизнь. К сожалению, бурлящие золотые дни Питхола продлились недолго, за несколько лет его скважины опустошили пожары и перепроизводство. Прежде чем город окончательно вернулся к тихой жизни среди лесов, люди начали копаться в мусоре. За шестьсот долларов отец Иды Тарбелл купил роскошный отель «Бонта-Хаус», сооруженный за шестьдесят тысяч несколькими годами ранее, разобрал его на доски, забрал двери и окна и построил дом для семьи Тарбелл в Титусвилле. Величие города поблекло, и к 1874 году Питхол насчитывал всего шесть избирателей.

Если оглянуться назад, можно сказать, что Питхол был сказкой, предостерегающей о крушении надежд и обманчивых грезах и возрождающей страхи о недолгом веке отрасли. Но в январе 1865 года его появление предполагало, что существует множество еще не открытых месторождений нефти и, вероятно, эта ситуация стала катализатором, ускорившим разрыв Рокфеллера с Кларками. В расставании проявился классический Рокфеллер: он медленно и незаметно заложил фундамент, затем действовал молниеносно, сбивая противников с ног. В январе Морис Кларк вскипел от ярости, когда Рокфеллер попросил его подписать очередной чек. «Мы взяли слишком много ссуд на это нефтяное дело», – сказал Кларк. Рокфеллер, не теряя присутствия духа, резко ответил: «Мы продолжим занимать всякий раз для надежного увеличения таким образом нашего дела»⁴¹. Пытаясь устрашить Рокфеллера, братья Кларки угрожали распустить товарищество, что требовало единодушного согласия всех компаньонов.

Полный решимости освободиться от Кларков и торгового предприятия, Рокфеллер выяснил мнение Сэма Эндрюса без свидетелей и сказал ему:

«Сэм, мы успешны. Перед нами будущее, большое будущее. Но мне не нравится Джим Кларк и его привычки. Он распутный человек во многих отношениях. Он спекулирует на нефти. Я не хочу, чтобы это предприятие было связано с игроком. Что, если я приму их предложение в следующий раз, когда они пригрозят распустить фирму? Что, если я с успехом выкуплю их долю? Ты присоединишься ко мне?»⁴²

Эндрюс согласился, и они скрепили сделку рукопожатием.

Через несколько недель, как Рокфеллер и рассчитывал, у него возник спор с Морисом Кларком, и тот угрожал распустить товарищество. «Если так ты хочешь поступать, мы лучше разойдемся, и веди свои дела, как считаешь нужным», – предупредил Кларк⁴³. Рокфеллер действовал быстро, чтобы осуществить свой план. 1 февраля 1865 года он пригласил компаньонов домой и решительно изложил политику быстрого расширения нефтеперегонного завода – линию поведения, как ему было известно, не приемлемую для Кларков. Сыграв прямо на руку Рокфеллеру, Джеймс Кларк попытался запугать его. «Лучше, если мы разойдемся», – заявил он⁴⁴. Сообразно с соглашением о товариществе, Рокфеллер потребовал, чтобы каждый заявил публично, что поддерживает прекращение деятельности, и Кларки ушли, полагая, что усмирили Рокфеллера. Он же побежал в контору «Кливленд Лидер» и поместил объявление в утренней газете о закрытии товарищества. Кларки были поражены, увидев заметку. «Ты действительно имеешь это в виду? – спросил Морис Кларк, не веря своим глазам. До этого он не осознавал, что Рокфеллер заручился поддержкой Эндрюса. – Ты действительно хочешь разойтись?» «Я действительно хочу разойтись», – ответил Рокфеллер, который за предшествующие недели заручился поддержкой дружески настроенных банкиров⁴⁵. Было решено продать фирму на аукционе тому, кто даст больше.

Даже будучи молодым человеком, Рокфеллер действовал в кризисе крайне собрано. В этом отношении он был прирожденным лидером: чем больше волновались окружающее, тем спокойнее становился он сам. Во время аукциона Кларки привлекли адвоката, а Рокфеллер, показывая свою непревзойденную уверенность, представлял сам себя. «Я считал себя способным справиться с таким пустяшным делом», – рисовался он⁴⁶. Адвокат Кларков выступил аукционистом. Торг начался с пятисот долларов, цена быстро поднялась до нескольких тысяч долларов, затем медленно дошла приблизительно до пятидесяти тысяч – уже выше, чем Рокфеллер оценивал предприятие по переработке. Так как аукцион стал поворотным моментом на его пути к господству в промышленности, процитируем его воспоминание об этом историческом моменте, то, как он сам об этом рассказал в своих мемуарах:

«Затем дошло шестидесяти тысяч долларов и потихоньку добрались до семидесяти тысяч долларов. Я уже начинал опасаться, что не буду в состоянии купить дело и, главное, не наберу денег для расчета. Наконец, противники дают семьдесят две тысячи. Я немедля крикнул: семьдесят две пятьсот! Тогда Кларк сказал: «Дальше я не пойду, Джон: дело за тобой!» «Надо ли немедля чек на всю сумму?» – спросил я. «Нет, – ответил Кларк, – я тебе эту сумму поверю; устраивайся, как тебе удобно»⁴⁷.

Рокфеллер понимал, что этот момент будет иметь серьезные последствия. «Тот день определил мой путь. Я чувствовал его величие, но я оставался спокоен, как теперь, когда разговариваю с вами», – сказал он Уильяму О. Инглису⁴⁸. Он заплатил за свободу высокую цену, уступив Кларку свою половину торгового дела и семьдесят две тысячи пятьсот долларов. (Сегодня цена покупки составила бы шестьсот пятьдесят две тысячи долларов.) Но полученный им приз был невероятный. В двадцать пять лет он завладел крупнейшим нефтеочистительным предприятием Кливленда, которое перегоняло пятьсот баррелей сырой нефти ежедневно – в два раза больше ближайшего местного конкурента – и входил в число крупнейших заводов мира. 15 февраля 1865 года «Кливленд Лидер» напечатала следующее: «Извещение о товариществе – нижеподписавшиеся, приобретя полностью долю «Эндрюс, Кларк энд Ко» в «Экселсиор ойл воркс» и все запасы бочек, нефти и т. д., продолжат дело прежней фирмы под именем «Рокфеллер & Эндрюс»⁴⁹. Рокфеллер смаковал месть против Кларков, потрясенных тем, что младший компаньон смог найти, втихомолку, деньги на такую крупную сделку, и внутренне ликовал над самодовольной наивностью старших мужчин. «Тогда [братья Кларки] очнулись и впервые увидели, что мой ум не бездействовал, пока они много и громогласно спорили»⁵⁰. Все баптистское презрение Рокфеллера к тщеславию, показной пышности и пустым разговорам выразилось в этом единственном наблюдении. 2 марта 1865 года фирма «Кларк энд Рокфеллер» также была распущена, и Рокфеллер навсегда выбросил трех вздорных братьев Кларков из своей жизни.

Но Рокфеллера продолжали терзать воспоминания о Кларках, и говорил он о них так, как будто пережил ночной кошмар. «У меня нет слов, способных передать мучения, перенесенные мной за эти годы, унижение и страдание. И я всегда указываю тот день, когда я отделился от них и выплатил большие деньги, как на начало моего успеха в жизни»⁵¹. Сложно понять, преувеличивал ли Рокфеллер кичливость Кларков, но важно, что он был человеком гордым и чувствительным, и их едкие слова гулко отдались в его сознании. Выступив собственным хозяином, он никогда больше не почувствует, что его продвижению препятствуют недальновидные посредственные люди.

Передача имущества «Кларк энд Рокфеллер» разворачивалась на исходе дней Гражданской войны. К декабрю 1864 года генерал Шерман дошел до Саванны и повернул на север через Северную и Южную Каролины. Примерно через два месяца после того как Рокфеллер заполучил нефтеперерабатывающее предприятие, Роберт И. Ли признал поражение Улиссу С. Гранту в здании суда в Аппоматоксе. Кливленд, как город, прятавший до войны многих беглых рабов, был особенно опечален пришедшими новостями об убийстве Линкольна. 27 апреля траурный поезд привез гроб с его телом, который на несколько часов выставили в специальном помещении, и хор женщин в белоснежных одеждах пел у железнодорожных путей погребальные песни убитому президенту.

К этому моменту новая фирма Рокфеллера и Эндрюса расположилась на втором этаже кирпичного здания на Супериор-стрит, в паре кварталов от реки Кайахога, в конторском здании Секстон-Блок. Из своего нового командного пункта молодой предприниматель мог смотреть в окно за проплывающими баржами, груженными бочками с нефтью с его завода. Будучи уже зрелым бизнесменом, он полагался на Эндрюса только как на технолога и взял на себя управление другими направлениями работы предприятия. После того как молодой человек отказался от старших компаньонов, у него не было настоящих наставников в коммерции, героев или примеров для подражания, и он никому не отчитывался. Джон Д. Рокфеллер не просто сделал себя сам, он сам себя изобрел и уже обладал несгибаемой верой в собственное суждение.

* * *

При всей своей решительности молодого бизнесмена, Рокфеллер не торопился устраивать личную жизнь. Он уже определил свои потребности и искал женщину, которая была бы набожной и любящей, нацеленной на церковь и всеми силами поддерживала бы его карьеру. Благодаря простым нежным отношениям с матерью Рокфеллер чувствовал себя с женщинами комфортно, искренне любил их общество и, в отличие от грубого Билла, относился к ним с уважением.

За недолгое время обучения в Центральной школе Рокфеллер подружился с двумя способными образованными сестрами Люси и Лорой Селестией Спелман и особенно проникся симпатией к Лоре или, как ее называли, «Сетти». Его манера общения с девушками оставалась нескладной, но сестры увидели его с теплой, располагающей к себе стороны. В отличие от многих других девочек в школе Сетти обладала практичным складом ума и пошла на коммерческие курсы, чтобы освоить основы предпринимательства, и она восхищалась Джоном и его эпохальным поиском работы в 1855 году. Как позже отметила подруга Сетти: «Она увидела, что он амбициозен, и считала его честным, что скорее всего нравилось ей больше, чем все остальное»⁵². Несомненно, Сетти дала понять Джону, что, если его экономические перспективы улучшатся, шансы добиться ее существенно возрастут.

Почти не вызывает сомнений, что в ухаживании за Сетти Джона сдерживало неравенство их социально-экономического положения, что объясняет разрыв в девять лет между их знакомством в старших классах и браком в 1864 году. Спелманы были светскими людьми, влиятельной семьей и жили в красивом доме. Подруга Лоры вспоминала: «Возможно, Сетти не была особенно богатой и красивой, но ее отец был не менее обеспечен, чем отцы других девушек нашего класса. Член Законодательного собрания Огайо, он был довольно известен своей благотворительной работой, поэтому – знаете, как это происходит между детьми, – мы думали, странно с ее стороны выказывать расположение к Джонни»⁵³. Несложно заметить, что привлекло Джона к Лоре, кроме всем известной совместимости: Спелманы означали респектабельность, которая так безнадежно ускользала от его собственной семьи.

Спелманы, с развитым чувством гражданского долга, активные борцы с социальной несправедливостью, не просто открывали путь в местную аристократию, они были настоящий семьей. Харви Бьюел Спелман, родившийся в Массачусетсе, прямой потомок пуритан, и Люси Генри встретились в Огайо, поженились в 1835 году, и 9 сентября 1839 года родилась Лора Селестия. Переехав в Акрон в 1841 году, поначалу они жили скромно, миссис Спелман занималась стиркой, чтобы в семье было больше денег; Сетти маленькой девочкой помогала толкать маленькую красную тележку по городу и развозить белье. Даже после того как Харви Спелман открыл галантерейную лавку и сделал состояние, они с Люси не предались удовольствиям, а удвоили свою активную работу реформаторов. Как член местного образовательного совета, Харви Спелман стал инициатором создания передовой системы публичных школ, и эта кампания привела его в 1849 году в Законодательное собрание штата Огайо. Спелманы участвовали в делах церкви, помогали основанию конгрегационалистской церкви в Акроне. Религиозные убеждения подкрепляли их гражданскую деятельность, а искоренение зла стало частью и религиозных, и политических задач.

Харви Бьюел Спелман, с широким лбом, клокастыми бровями и воинственной бородкой, был горячим сторонником фундаментализма и любителем пророческих размышлений. Он часто видел, как рука Божья поражает американский народ за развратную невоздержанность и произносил пламенные обличительные речи против зеленого змия: «Широко распространенное и чрезмерное потребление рома – это хворост, который поддерживает огонь худших страстей в природе человека, порождает бунты, коммунизм и стачки, поощряет невежество, порок и преступления и более всех остальных причин угрожает стабильности наших свободных институтов», – сказал он в 1879 году⁵⁴. Люси Генри, его степенная энергичная жена, любила петь церковные гимны и почти не пускалась в светскую болтовню, хотя могла повеселиться с дочерьми. «При любом упоминании Библии, воздержания от спиртного, образования, деятельности женщин ее глаза загорались прежним огнем, а лицо пылало убежденностью», – так говорил о Люси священник с простительным преувеличением на ее похоронах⁵⁵.

Вследствие их участия в делах церкви – и это относилось ко многим евангельским христианам после Второго Великого пробуждения – Харви и Люси были непримиримыми аболиционистами и активно выступали за воздержание от спиртного. Их дом служил «станцией подземной железной дороги», они проводили многих рабов к свободе из Теннеси и Кентукки, и с ними провела несколько дней Соджорнер Трут, бывшая рабыня, аболиционистка и странствующий проповедник. По словам Сетти, мать готовила в День отдохновения, только если нужно было сделать горячую еду рабам, бегущим в Канаду. Не менее страстно Спелманы относились к горячительным напиткам. Участвующая в «крестовом походе» миссис Спелман не только ходила по улицам, но и врывалась в салуны, падала на колени в молитве и умоляла грешников за барной стойкой изменить свой путь, а мистер Спелман параллельно проводил кампанию по закрытию кабаков.

Процветание Спелманов в Акроне закончилась в 1851 году, во время банковской паники предприятие Спелмана обанкротилось. Семья затем перебралась в Кливленд, где достаток вернулся к господину Спелману, но тень неуверенности в завтрашнем дне всегда нависала над семьей. Поэтому, хотя Спелманы занимали более высокую социальную ступеньку, чем молодой Рокфеллер, их пугала угроза финансовых злоключений, и они благосклонно смотрели на подающего надежды претендента с соответствующим христианским происхождением. Сетти необходимо было найти мужа, который мог бы обеспечить безопасность ее семьи, поэтому неудивительно, что она поддерживала карьеру Джона и с самого начала стремилась настроить его на успех.

Трудно представить молодую женщину, более соответствующую ценностям Джона Д. Рокфеллера, чем благоразумная жизнерадостная Лора Селестия Спелман, которая разделяла его преданность долгу и бережливость. Они одобряли взгляды друг друга на основы жизни. Сетти, на два месяца младше Джона, была невысокой и стройной, с круглым лицом, темными карими глазами и густыми каштановыми волосами, аккуратно убранными со лба и разделенными посередине пробором. Рокфеллер не вынес бы шумную женщину, а у Сетти был мягкий голос и приятные манеры. Но, как и у Джона, за ее спокойным внешним видом скрывалась несокрушимая целеустремленность. Она была «…мягкой и очаровательной, но твердой с непокоримой волей, – отмечала ее сестра Люси, больше известная в семье как Лют⁵⁶. – Когда она легко касалась пальцами вашей руки, ее прикосновение несло силу убеждения»⁵⁷. Опять же, как и у Джона, за ее сердечностью скрывался стержень неослабевающей воли. «Она была весела и приветлива, но… имела заметную склонность к серьезности и сдержанности», – вспоминала Лют⁵⁸. Лора, эталон самоконтроля, никогда не выходила из себя и не обладала кокетливой фривольностью юности.

Поначалу Джон и Лора, вероятно, заметили друг в друге родственную душу, особенно, когда доходило до разговоров о религии. Сетти так неукоснительно исполняла свои обязанности в церкви и воскресной школе, что даже ее любящая сестра тактично предположила, что она доходит до крайностей. «Она была religieuse. Бог и церковь шли для нее на первом месте. Ее мало заботила так называемая светская жизнь; и они вместе с мужем углубили и расширили свою религию на все стороны жизни»⁵⁹. Даже на фотографиях заметна ее квакерская простота, черное платье и кружевной воротничок, напоминающие о ее пуританских предках. Несмотря на приверженность евангелизму, она никогда не навязывала свои взгляды окружающим и предпочитала наставлять примером. Как вспоминала ее одноклассница: «Она оказывала сильное влияние на всех нас. К примеру, она не одобряла посещение танцев и театров, потому что прихожанам не подобают занятия, которые она считала мирскими»⁶⁰. При всем при том Лора не была недалекой обывательницей, круг ее интересов в искусстве, культуре и общественных вопросах был довольно широк. Она играла на фортепьяно по три часа в день и часто аккомпанировала Джону в дуэте, имела вкус к литературе и поэзии и была интересной собеседницей.

Как прилежная ученица, она стала лучшей в классе и была удостоена права выступить на выпускной церемонии. Ее речь «Я сама управлюсь со своим каноэ» была звучным манифестом женской эмансипации. (Она окончила школу через семь лет после первой в истории попытки Элизабет Кэди Стэнтон и Лукреции Мотт собрать женщин в Сенека-Фоллз, штат Нью-Йорк.) Из этой речи мы можем сделать некоторые выводы о ее подростковых ценностях. «Мы не станем покорно подчиняться и идти вслед за каким-либо человеком или партией, мы способны думать своей головой и, приняв решение, придерживаться его»⁶¹. Это убеждение стало хорошим предзнаменованием для женщины, судьба которой оказалась переплетенной со сложной карьерой ее будущего мужа. Прямолинейно высказывая свои феминистские убеждения, она упрекала мужчин в том, что они сначала лишают женщин образования, а потом лицемерно обвиняют в отсутствии самостоятельности. «Но дайте женщине образование – позвольте ей пойти путями науки, – пусть математика и точное мышление окажут влияние на ее ум, и собраниям не придется беспокоиться о ее «подобающем месте»»⁶².

В 1856 году Харви и Люси Спелман уехали из Кливленда в Берлингтон, штат Айова; переезд, очевидно, означал новые невзгоды в деле мистера Спелмана, и три года они жили вдали от Кливленда. Чтобы облегчить финансовую напряженность в семье, Сетти и Люси остались и поступили на должность учительниц в публичных школах Кливленда. Два года спустя экономическое положение семьи улучшилось, и сестры провели год в Институте Орид в Ворчестере, штат Массачусетс. Двухгодичный колледж, основанный в 1849 году, стал одним из первых институтов высшего образования для женщин. Орид был создан аболиционистом Эли Тайером, и там делался упор на христианство и чтение классики. Рисунки изображают живописное здание на холме, как в средневековье, украшенное башенками, башнями и зубцами и окруженное каменной стеной. Культурная атмосфера колледжа с ее пылкой поддержкой прав и благосостояния женщин, должно быть, оказалась в высшей степени благоприятной для сестер. В числе прочих преподавателей они слушали вдохновляющие лекции Ральфа Уалдо Эмерсона, Уэнделла Филлипса, Генри Уорда Бичера и Джона Брауна. Сетти, преданная протестантскому прилежанию, даже одобряла режим школы, расписанный поминутно, от пробуждения в половине шестого утра и до выключения света в без четверти десять вечера. «Я не считаю правила строгими, мне все они нравятся», – сообщала она своей бывшей учительнице музыки⁶³. Из Орида она иногда отправляла дружеские записки Рокфеллеру, хотя их отношения на этом этапе были не столько романтические, сколько товарищеские.

С годами растущая самоотверженность Лоры в религии смягчила ее литературные стремления, но в Ориде она была настоящим «синим чулком», писала стихи, возглавляла литературное общество и редактировала литературный журнал института. В изобличительной статье в «Орид Юфимия», она написала о трех аристократиях, правящих тогда Америкой – аристократии интеллекта в Новой Англии, богатства в Среднеатлантических штатах и крови на Юге. Ввиду последовавших событий ее описание интеллектуального превосходства Бостона или социального загнивания Юга менее примечательны, чем язвительность, которую она вылила на нуворишей Нью-Йорка. «В указанной части территории нашей славной республики, леди-«парвеню», с рассудком не обремененным мыслями, облачается в платья, вид которых (но не стиль) мог бы свидетельствовать, что их надевали в присутствии королевских особ». Раскритиковав господство «всемогущего доллара» у аристократии Среднеатлантических штатов, она колко заключила: «Гигантский интеллект Бостона должен поклониться акциям и облигациям Уолл-стрит»⁶⁴. Такое среднезападное презрение к богатым выскочкам с Уолл-стрит определенно перекликалось с убеждениями Рокфеллера. Эти двое не догадывались, что однажды сами станут синонимами «всемогущего доллара» и будут жить в сердце самого шикарного, самого греховного из районов Манхэттена.

Весной 1859 года сестры Спелман вернулись в Кливленд и начали брать уроки французского, латыни, фортепьяно и пения в Кливлендском институте. Осенью Сетти и Лют, они всегда переезжали вместе, начали преподавать в публичных школах, Сетти служила учителем и помощником директора, а Лют учила мальчиков в том же здании. Слова Лоры не оставляют сомнений в стесненных обстоятельствах ее семьи в то время. «Мне приходилось [работать], и это было хорошо, – сказала она позже сыну, – и мне нравилось работать, что тоже было хорошо»⁶⁵. Несмотря на заслуженную репутацию строгой учительницы, ее любили, и в последний ее рабочий день «все девочки из ее класса остались после уроков, чтобы попрощаться и поплакать об ее уходе, – вспоминала одна из учениц. – О! как они рыдали!»⁶⁶

В начале 1860-х Лора была вполне довольна работой и не чувствовала необходимости спешно выйти замуж. Все это время Джон Рокфеллер с настойчивым терпением, которое изнурит еще многих соперников, полный решимости, ждал своего часа. В апреле 1860 года Лора написала своей бывшей учительнице музыки: «Похоже, холостяцкая жизнь меня не тревожит», – но упомянула Рокфеллера, отметив, что «один джентльмен не так давно сказал мне, что не торопит меня с замужеством, но надеется, что, предаваясь многим своим размышлениям, я не забуду об этом предмете»⁶⁷. Она, должно быть, терзалась сомнениями, думая о партии с Рокфеллером, так как учителям следовало оставаться незамужними, и брак прервал бы ее карьеру.

В 1862 году Рокфеллер, вдохновленный ростом доходов торгового предприятия, начал ухаживать за Сетти серьезно, часто появлялся в школе к концу дня и провожал ее домой. Спелманы тогда жили в очаровательном зеленом районе с яблоневыми садами под названием Хейтс, и по выходным Джон с братом Уильямом часто выезжали туда, якобы наблюдать за сборами рекрутов на Гражданскую войну, проходившими неподалеку. После того как Спелманы переехали в новый дом в центре Кливленда, Джон, часто в сапогах, запачканных нефтью своего нового завода, заезжал и забирал Сетти прокатиться на своей коляске, а она с восторгом слушала подробности о его предприятии. «Ее суждение всегда оказывалось лучше моего, – говорил Рокфеллер. – Она была женщиной значительной прозорливости. Без ее чутких советов я остался бы бедняком»⁶⁸. Здесь имело место преувеличение влюбленного, но в первые дни брака он приносил домой бухгалтерские книги и проверял их вместе с ней.

Несмотря на ее постоянные сомнения, Рокфеллер добивался ее с молчаливой настойчивостью; в любви, как и в бизнесе, он задавал более длительные сроки, более устойчивое намерение, чем другие люди. К началу 1864 года потекли первые доходы от очистки нефти, он стал заметным человеком в Кливленде и в своем сюртуке, цилиндре и полосатых брюках производил впечатление. Он был красивым молодым человеком с тонким прямым носом, скорее несмеющимся ртом и слегка скорбным выражением лица. Его усы переходили в пышные бакенбарды, но волосы на висках уже начали редеть. Глаза смотрели спокойно и ясно, как будто уверенно выглядывали на горизонте коммерческие возможности.

Позже Рокфеллер, что любопытно, отказывался раскрыть детям подробности своего ухаживания, ссылаясь на деликатность ситуации. Как говорят, другой мужчина, более опытный в искусстве любви, интересовался Лорой, и к марту 1864 года Джон опасался, что соперник может обойти его. Пришло время пересилить ситуацию. По воспоминаниям одного человека, услышавшего историю из вторых рук, «Джон Д. хотел жениться на ней, поэтому пришел к ней однажды и сделал предложение по-деловому, как предлагают сделку. Она согласилась в такой же деловой манере»⁶⁹. Можно представить, с каким облегчением они стеснительно улыбались. Вскоре после этого аскетичный Рокфеллер сделал нечто совершенно для него не характерное, потратив сто восемнадцать долларов на кольцо с бриллиантом для помолвки. Транжирство, как можно заподозрить, имело цель: он хотел показать Спелманам, что он уже не неопытный сельский мальчик, а преуспевающий молодой бизнесмен, способный обеспечить им жизнь, к какой они привыкли.

После помолвки, тактично продлившейся полгода, 8 сентября 1864 года сразу после вступления Шермана в Атланту, Джон Д. Рокфеллер, двадцати пяти лет, взял в жены Лору Селестию Спелман, двадцати четырех лет, в гостиной дома Спелманов на Хьюрон-стрит. Это было маленькое семейное торжество, на котором присутствовали только две семьи. Как многое в жизни Рокфеллера, событие прошло втайне, и газеты Кливленда так ничего и не напечатали об этом – что странно, учитывая положение Спелманов. Маловероятно, чтобы Большой Билл присутствовал на свадьбе, и, возможно, Джон беспокоился о том, что его отсутствие вызовет любопытство. Заявив о своем материальном положении, Рокфеллер вновь вернулся к типичному образу действий и потратил всего пятнадцать долларов и семьдесят пять центов на обручальное кольцо, что было должным образом записано в «Книге счетов В» в разделе «Прочие расходы»⁷⁰. Нашедшие конфессиональный компромисс пасторы из Плимутской конгрегациональной церкви Лоры и Церкви баптистской миссии на Эри-стрит Джона вместе совершили богослужение, но Лора с того момента перешла к баптистам.

Не желая отступать от привычного распорядка, Джон работал утром в день свадьбы, посетил свою контору в центре города и бондарню на очистительном заводе. Он договорился о специальном обеде для двадцати шести сотрудников, не раскрывая поначалу причину торжества. Отбывая на свадьбу, радостный жених в шутку сказал старшему рабочему: «Обращайтесь с ними хорошо, но смотрите, пусть работают»⁷¹. Со швейцарской точностью, которая управляла всей его жизнью, Рокфеллер отвел ровно месяц – с 8 сентября по 8 октября 1864 года – на свадебное путешествие, которое следовало традиционным маршрутом. Новобрачные отправились к Ниагарскому водопаду, затем поселились в отеле «Сент-Лоренс Холл» в Монреале и в «Саммит-Хаус» в Маунт-Вашингтон, штат Нью-Гемпшир. По дороге домой они остановились в Институте Орид и встретились с двумя учительницами, Софией Б. Паккард и Гарриет Э. Джайлз, которые в будущем будут играть важную роль в их жизни.

До медового месяца Рокфеллер почти никуда не ездил, и все путешествие этот провинциальный молодой человек в высоком цилиндре демонстрировал жадное любопытство. Во время осмотра Ниагарского водопада он засыпал гида таким количеством вопросов, что тот отвлекся, направил коляску к канаве и разбил колесо. В другой день они встретили на дороге старика, которого Джон так упорно и подробно расспрашивал о местных традициях, что тот наконец устало взмолился: «Бога ради, пойдемте со мной вон в тот амбар, я присяду и расскажу все, что знаю»⁷². Это был все тот же нудно любознательный молодой человек, которого в Нефтяном регионе прозвали «Губкой».

Первые полгода брака Джон и Лора жили с Элизой в доме 33 на Чешир-стрит; затем переехали в представительный двухэтажный кирпичный дом по адресу Чешир-стрит, 29. Дом, окруженный белым забором, украшали высокие изящные окна, но впечатление все равно портил уродливый портик. Хотя теперь Рокфеллер управлял и частично владел крупнейшим нефтеперегонным заводом Кливленда, они с Лорой жили экономно, без прислуги. Рокфеллер всегда нежно любил невинную простоту этого раннего периода и сохранил их первый набор посуды, в более поздние годы будораживший его ностальгические воспоминания. Так, к концу Гражданской войны, Джон Д. Рокфеллер заложил основы своей личной и профессиональной жизни и был готов воспользоваться невероятными возможностями, манящими его в послевоенной Америке. С этого момента и далее не будет больше внезапных перемен или пустой траты сил, только нерушимая сосредоточенность на целях, которая сделает его и чудом, и ужасом американского бизнеса.

Глава 6
Поэзия века

Период после Гражданской войны породил больше всего авантюристов и мечтателей, пронырливых людей и умеющих уболтать торгашей, шарлатанов и жуликов за всю историю Америки. Страну смела настоящая мания на патенты и изобретения, все возились с какими-то новыми приспособлениями. Это было время громких речей и завышенных ожиданий. Как всегда в условиях затянувшейся войны, миллионы людей отложили свои жизни до завершения ужасающего кровопролития, а затем вернулись к личной жизни с новым рвением. Неожиданное богатство молодого бизнесмена, такого как Рокфеллера, подпитывало зависть у возвращающихся солдат, которые хотели сравняться с ним в удаче. Денежная лихорадка стала, отчасти, реакцией на войну, которая взвывала и к худшему, и к лучшему в национальном характере, и в результате благородство крестового похода Линкольна часто принижалось корыстными подрядчиками, действовавшими под вывеской патриотизма. Для многих на Севере высокая драма сохранения союза и освобождения рабов исчерпала их способность к альтруизму и оставила после себя осадок жадности.

Вот как описал эти годы несдерживаемого роста банкир Томас Меллон:

«Такие времена редко приходят, и вряд ли чаще, чем раз в жизни. В период между 1863 и 1873 годами легко было разбогатеть. Постоянно и устойчиво росла стоимость собственности и товаров, активного рынка. Достаточно было купить что-то и подождать, а потом продать с прибылью; иногда, как, к примеру, в недвижимости, с очень большой прибылью за короткое время»¹.

Возник новый культ возможностей, породивший поколение предпринимателей лидеров, для которых работа являлась величайшим приключением, какое только могла дать жизнь. Как Марк Твен и Чарльз Дадли Уорнер написали в книге «Позолоченный век»: «…перед молодым американцем открываются бесчисленные пути к обогащению; в самом воздухе и в широких горизонтах страны звучит призыв к действию и обещание успеха»². Или, по словам персонажа романа Уильяма Дина Хауэллса «Возвышение Сайласа Лэфема», «Несомненно, деньги сейчас – главное. В них – романтика и поэзия нашего века»³. Новыми полубогами стали предприниматели, самостоятельно добившиеся успеха, и обильная литература по работе над собой проповедовала, что молодые люди, которые много трудятся и откладывают деньги, могут войти в пантеон миллионеров. Этот новый промышленный бум принизил власть старой аристократии и сельской элиты, заменив их новой породой людей, выбившихся из низов: экономные хищники, слишком занятые зарабатыванием денег, чтобы заботиться о традициях. В эпоху Великого пикника – меткое название, введенное историком литературы Верноном Паррингтоном – господствовали бесцеремонные предприимчивые люди на железных дорогах, в транспортных компаниях и в управлении акциями: Джей Кук, «Коммодор» Вандербильт, Джей Гулд, Дэниел Дрю, Джим Фиск и многие другие. В эту эпоху страну возглавлял беспомощный президент, генерал Улисс С. Грант, бывший до войны предпринимателем из маленького городка, влюбленный в богатых, сколько бы они ни обдирали его.

Мнение общества об этих грандиозных событиях разделилось. Жажда наживы растила новые состояния и выстраивала промышленную инфраструктуру, подготавливая сцену для индустриального превосходства Америки, но одновременно выбивала людей из привычной жизненной колеи предчувствием чего-то пугающего, огромного и непонятного, что кардинальным образом трансформировало их невинную страну. Гражданская война побуждала людей, начиная новую жизнь, отречься от прошлого. Как выразил это Грант в своих мемуарах: «Война породила дух независимости и предприимчивости. Сегодня чувство такое, что молодой человек, чтобы иметь возможность подняться выше, должен вырваться из своего старого окружения»⁴. Пока люди искали неэтичный короткий путь к успеху, всеобщая гонка за богатствами угрожала захлестнуть существующие моральные нормы и низвергнуть авторитет церкви и государства.

Триумф Севера означал рост господства урбанизации, иммиграции, промышленного капитализма и наемного труда над аграрной экономикой Юга, призванной стагнировать десятилетиями. Война резко ускорила экономическое развитие, способствуя росту заводов, фабрик и железных дорог. Стимулируя технологические инновации и стандартизацию продуктов, она возвестила о приходе более регламентированной экономики. Мир мелких фермеров и коммерсантов начал увядать, отодвинутый на задний план исполинским новым миром массового потребления и производства. По мере того как развитие железных дорог набирало обороты, населяло Запад и завершилось кульминацией пуска первой трансконтинентальной железной дороги в 1869 году, оно породило сопутствующую манию земельных сделок, размещения акций и разработки недр. Люди поспешили использовать миллионы акров природных ресурсов, которые впервые можно было расчетливо выставить на рынок.

Иными словами, к концу Гражданской войны возникли условия для индустриальной экономики впечатляющих новых пропорций. Перед войной в федеральном правительстве числилось всего двадцать тысяч служащих, и оно сторонилось попыток регулировать бизнес. В отличие от Европы, у Америки не было традиций политического абсолютизма или главенства церкви, которые могли бы охладить дух предпринимательства, слабая фрагментированная политическая система позволяла коммерсантам процветать. В то же время Америка имела законодательный и административный аппарат, необходимый для поддержания современной промышленности. Существовало уважение к частной собственности и контрактам; люди могли зарегистрировать компанию с ограниченной ответственностью или объявить банкротство; а банковский кредит, пусть еще и не такой обильный и пусть при очень фрагментированной банковской системе, был доступен везде. Со временем правительство переписало правила капиталистической игры, усмирило тресты и сохранило конкуренцию, но, когда Джон Д. Рокфеллер взялся создавать свое состояние, отсутствие четких правил, видимо, способствовало творческому напору новой индустриальной экономики.

Вероятно, ни одна отрасль так не завлекала ветеранов Гражданской войны обещаниями разбогатеть за ночь, как нефтяная. Невероятное множество разношерстных демобилизованных солдат, многие все еще в форме и с ранцами и ружьями мигрировали в северо-западную Пенсильванию. Невозможно было устоять перед потенциальными барышами, будь то в бурении или во вспомогательных услугах; люди могли потребовать в два или в три раза больше денег, чем они осмелились бы просить в городе. Ида Тарбелл размышляла о том, что «этот уголок Пенсильвании собрал больше мужчин, чем, вероятно, любое другое место в Соединенных Штатах. По всему месторождению были разбросаны лейтенанты, и капитаны, и майоры – и даже генералы»⁵. Они принесли с собой военный подход к организации и воинствующий дух конкуренции, но они жаждали быстрой добычи и почти не демонстрировали намерений сформировать стабильное длительное предприятие, оставляя лазейку для ориентированного на систему Рокфеллера.

Война отрезала поставки с Юга скипидара, из которого делали конкурирующий осветительный продукт, камфин, тем самым простимулировав рост спроса на керосин. Война нарушила и китобойный промысел, и цены на китовый жир выросли вдвое. Керосин заполнил образовавшуюся пустоту, выдвинулся как основной продукт экономики и был готов к сумасшедшему послевоенному буму. Эта горючая жидкость продлила день в городах и разредила безлюдную тьму в селах. Нефть обеспечила смазочные материалы для колес тяжелой промышленности. Хотя вся нефтяная промышленность мира была втиснута в западную Пенсильванию, последствия ощущались везде. В 1865 году в письме бывшему офицеру штаба конгрессмен Джеймс Гарфилд ссылался на нефтяное помешательство: «Я беседовал о нефти с некоторыми представителями, занятыми в этом деле, так как вам известно, что лихорадка не на шутку захватила Конгресс… Нефть, не хлопок, теперь король в мире коммерции»⁶. Вскоре Джон Д. Рокфеллер будет править в этом мире, как абсолютный монарх.

Во многом Рокфеллер казался инструментом, тонко настроенным на дыхание времени, чистейшим воплощением динамичного, захватнического духа послевоенной эпохи. Как других магнатов Позолоченного века, его сформировала собственная вера в экономический прогресс, в применение науки в промышленности и в судьбу Америки как экономического лидера. Он приучил себя добиваться своего, подчиняя каждый импульс мотиву прибыли, работая над неуправляемыми эмоциями и стремясь почти к буддистской отрешенности от своих желаний и страстей. «Я имел скверный характер, – говорил Рокфеллер. – Думаю, можно сказать – отвратительный, если сильно меня рассердить»⁷. Поэтому он учил себя контролировать нрав и старался никогда не поддаваться возмущенным импульсам задетого самолюбия.

К концу Гражданской войны бледный элегантный молодой человек двадцати шести лет, с рыжеватыми золотистыми волосами и бакенбардами держался, как важная персона. Не успев создать с Сэмом Эндрюсом новую фирму, он уже принялся ее расширять. В декабре 1865 года они с Эндрюсом торжественно открыли второй нефтеперегонный завод, «Стандард Уоркс», номинальной главой которого был назначен брат Уильям. «Эксельсиор» и «Стандард Уоркс» подтвердили статус Рокфеллера как первого нефтепереработчика Кливленда в то время, когда город входил в число ведущих центров нефтеперегонки. Фотографии его первых очистительных заводов показывают малопривлекательную горстку строений, что-то вроде больших сараев, неравномерно разбросанных по склону холма. Сложив руки за спиной, Рокфеллер мерил шагами эти мастерские, заглядывая повсюду и, как перфекционист, замечая мельчайшие детали. Когда он увидел, как кто-то принялся разбирать неубранный угол, он улыбнулся и сказал: «Верно, всегда надо быть настороже!»⁸ Бригадиром он нанял Эмброуза Мак-Грегора, который, по описанию Рокфеллера, был «точным въедливым человеком, очень открытым, но, возможно, не склонным воспитывать людей»⁹. Импозантный человек, с усами, Мак-Грегор пользовался абсолютным доверием Рокфеллера по всем техническим вопросам. Так как заводы стояли в некотором отдалении от делового центра, Рокфеллер и Мак-Грегор часто обедали в пансионе миссис Джонс; обычно их изгоняли на крыльцо, так как в своих пропитанных нефтью сапогах мужчины постоянно оскорбляли нюх других посетителей.

Рокфеллера, человека, самостоятельно добившегося успеха в новой индустрии, не сдерживали прецеденты или традиции, и ему было не так сложно вводить новшества. Он продолжал ценить независимость от внешних поставщиков. Поначалу он платил мелким бондарям до двух с половиной долларов за бочку из белого дуба, потом, одним из первых применив эффект масштаба, решил, что самому изготовить сухие плотные бочонки дешевле; вскоре его фирма выпускала тысячи бочек, выкрашенных голубой краской, стоивших меньше доллара за штуку. Кливлендские бондари покупали и отправляли в свои мастерские сырой пиломатериал, а Рокфеллер спиливал лес и сушил в печах, чтобы уменьшить вес, и тем самым урезал транспортные расходы вдвое. И он постоянно расширял рынок побочных продуктов нефти и продавал кроме керосина эфир, парафин и вазелин.

В этот начальный период Рокфеллер испытывал хроническое беспокойство, работал в значительном стрессе, который создал себе сам. Хотя он не вникал в научную сторону переработки, он часто выполнял роль управляющего завода. При неустойчивых ценах ему иногда спешно требовалось отправить партию в Нью-Йорк, и он лично торопился к железной дороге, чтобы подбодрить людей, занимавшихся его грузом. «Никогда не забуду, как голоден я был в те дни. Я оставался на улице днем и ночью; я бегал вперед и назад по грузовым вагонам, если требовалось; я поторапливал ребят»¹⁰.

Нефтепереработчиков в те времена терзал страх, что пары загорятся и вспыхнет разрушительный пожар, который невозможно будет потушить. Пожары уже унесли многие жизни в отрасли – скважина Эдвина Дрейка, например, была уничтожена огнем осенью 1859 года. Во время Гражданской войны вдоль Ойл-Крик пылало так много губительных зарев, что нефтедобытчики вывешивали предупреждения «Курящие будут застрелены»¹¹. Марк Ханна, впоследствии возглавлявший предвыборную кампанию президента Маккинли, вспоминал, как однажды утром в 1867 году он проснулся и обнаружил, что его кливлендский очистительный завод сгорел дотла, а вместе с ним его инвестиции, и от таких страхов люди круглосуточно жили, как на иголках. «Я ожидал, и ночью, и днем, знак о пожаре со стороны наших мастерских, – рассказывал Рокфеллер. – Затем там вдруг появлялось облако темного дыма, и мы мчались на место, как безумные. Мы, как пожарные, с их лошадьми и шлангами, постоянно были готовы действовать незамедлительно»¹².

Новые предприятия несли столь серьезную и постоянную угрозу возгораний, что вскоре нефтеперерабатывающие заводы выдворили за пределы Кливленда, что ускорило развитие Кингсбери-Ран. В те годы нефтехранилища не окружали земляными насыпями, как начали делать впоследствии, поэтому если начинался пожар, все соседние цистерны превращались в пылающий ад. До появления автомобиля никто не знал, что делать с легкой фракцией сырой нефти, известной как бензин, и многие переработчики, под покровом ночи спускали эти отходы в реку. «Мы обычно сжигали его, как топливо, при перегонке нефти, – вспоминал Рокфеллер, – тысячи и сотни тысяч баррелей текли по ручьям и рекам, и земля пропиталась им из-за постоянных стараний избавиться от него»¹³. Из-за вредных отходов река Кайахога стала такой огнеопасной, что, когда капитаны пароходов кидали за борт тлеющие угли, вода вспыхивала пламенем. Каждый раз, когда в небе начинал клубиться черный дым, люди думали, что взорвался очередной завод, и цены на керосин взлетали. По крайней мере, задним числом слова Рокфеллера об этой вездесущей опасности звучат философски: «В те дни, когда звонил пожарный колокол, мы все бежали на завод и помогали тушить. Пока бушевал пожар, я доставал карандаш и планировал, как перестроить наши мастерские»¹⁴.

Даже ужас пожара тускнел в сравнении с возобновляющимися страхами, что скважины Пенсильвании иссякнут, а замены им не появятся. Как отметил Рокфеллер: «Сегодня она находилась здесь и завтра там же, и ни один из нас не имел уверенности, сколько продлятся поставки, без которых вложения эти не имели ценности»¹⁵. Уже к концу 1860-х послышались суровые пророчества о надвигающемся крахе промышленности. Нефтяники делились на два типа: тех, кто считал внезапный бум зыбким миражом и стремился забрать прибыль как можно скорее; и тех, кто подобно Рокфеллеру, видел в нефти основы длительной экономической революции. Во время оздоровительных проповедей, которые он каждую ночь служил сам себе в постели, Рокфеллер часто размышлял о недолговечности земного богатства, особенно нефти, и напутствовал себя: «У тебя изрядное состояние. У тебя хороший дом – теперь. Но предположим, что нефтяные скважины иссякли!»¹⁶ И все же будущее нефтяного дела стало для него предметом религиозной веры, как и чувство, что Господь благословил его и его предприятие. В конце 1867 году, за несколько дней до Рождества, он опоздал на поезд, который сошел с рельсов, и в ужасном крушении погибло много пассажиров. Рокфеллер сразу же написал Сетти: «Я рассматриваю это (и рассматривал, когда узнал об уходе первого поезда) как Провидение Божие»¹⁷.

Пока он еще не стал бельмом на глазу нефтедобытчиков, Рокфеллер часто надевал свой потрепанный нефтяной костюм и отправлялся во Франклин, штат Пенсильвания, где держал контору по скупке нефти, экономя таким образом на посредниках. Нефтяная лихорадка в Нефтяном регионе была столь заразна, что эти поездки притупляли все мимолетные сомнения, которые могли у него возникнуть касательно выживания промышленности. Как сообщил один из посетивших Ойл-Крик в 1866 году: «Люди думают о нефти, говорят о нефти, им снится нефть, запах и вкус нефти господствует во всем, что они едят и пьют»¹⁸. Поездки подзаряжали Рокфеллера, и он возвращался в Кливленд, окрыленный верой. По воспоминаниям друга: «По возвращении у него всегда было о чем рассказать, и он с горящими глазами говорил о желании преуспеть»¹⁹.

В 1860-х никто не знал, существуют ли крупные отложения нефти за пределами холмистой северо-западной Пенсильвании, поэтому дело немедленно приняло глобальный масштаб. В течение года после открытия Дрейка его представители продавали нефть в Лондоне и Париже, и Европа вскоре заявила о себе как о крупнейшем рынке сбыта американского керосина, импортировав сотни тысяч баррелей в первые годы Гражданской войны. Вероятно, ни одна другая американская промышленность не имела таких экспортных перспектив с самого момента зарождения. К 1866 году как минимум две трети кливлендского керосина уплывали за океан, а значительная часть его направлялась через Нью-Йорк, который превратился в перевалочный пункт для экспортируемой нефти. Рокфеллер сразу же увидел, что искать тех, кто впитает излишки производства, нужно за пределами американских берегов: «Представлялось абсолютно необходимым расширить рынок нефти и экспортировать в другие страны, что требовало большой и весьма трудной работы»²⁰. В 1866 году он отправил Уильяма в город Нью-Йорк открыть фирму «Рокфеллер энд Компани», которая управляла бы экспортом с их кливлендских заводов.

Хотя Уильям был ненамного моложе Джона – «Мой брат на один год, один месяц и восемь дней младше меня», – уточнял Джон с забавной точностью, – он определенно обладал почтительностью и мышлением младшего брата²¹. К этому времени Уильям уже устроил свою жизнь, женившись в мае 1864 года на Альмире («Мире») Джеральдине Гудселл, девушке из обеспеченной кливлендской семьи, выходцев из Новой Англии. На фотографии Уильям, молодой человек чуть старше двадцати лет с густыми бакенбардами и усами, ясным взглядом и широким гладким лбом, выглядит более умиротворенно и менее энергично, чем его старший брат. На протяжении всей жизни, несмотря на противоположность темпераментов – Уильям был грубовато-добродушный, дружелюбный, более свободный, чем Джон, в морали и манерах, – братья оставались сердечными товарищами и близкими коллегами. Уильям был прирожденным продавцом и легко очаровывал людей. Даже в Пенсильвании он был популярной личностью, обменивался слухами с нефтедобытчиками, тогда как Джон держался отчужденно. «Уильям судит обо всем согласно чутью и инстинкту, – тактично сказал Джон, сравнивая брата с собой. – Он не анализирует»²². Но инстинкты Уильяма были здравыми, он серьезно относился к делу, хотя и не раздувал его, как брат, в великие моральные крестовые походы.

Будучи новичком в коммерции, Уильям, как и его брат, сохранял осторожность. Поначалу он присоединился к Джону на месте бухгалтера в «Хьюитт энд Таттл», затем его увел местный мельник, и он оказался в фирме оптовых комиссионеров и поставщиков сельскохозяйственной продукции, и всего через год стал компаньоном. К двадцати годам он уже зарабатывал тысячу доларов в год – «Гораздо больше, чем я», – усмехался Джон – и завоевал доверие старшего брата²³. «Мой брат был молодым, активным и умелым и к тому же преуспевающим коммерсантом»²⁴. Качество, которое больше всего ценил Джон в Уильяме, это абсолютная надежность. В более поздние годы Джон любил повторять историю, как его брат, молодой бухгалтер, проснулся ночью и понял, что совершил ошибку в накладной. Он так беспокоился, что не смог дождаться утра и отправился ночью к озеру на склад, чтобы корабль отплыл вовремя с поправленными бумагами. В 1865 году Уильям ушел из торгового дома «Хью, Дэвис энд Рокфеллер» и присоединился к нефтеперерабатывающему предприятию брата, а открывшийся в декабре завод «Стандард Уоркс» принадлежал фирме «Уильям Рокфеллер энд Компани».

Вскоре критики будут изображать Джона Д. Рокфеллера всемогущим волшебником нефтяного рынка, устанавливающим цены, как ему заблагорассудится, но пока, отправляя Уильяма в Нью-Йорк, Джон признавал, что цены на нефть целиком зависят от экспортного рынка. Когда в Нью-Йорк приходили вести о новом нефтяном фонтане в Пенсильвании, французские и немецкие покупатели, ожидая падения цен, просто переставали покупать, что делало повелителями цен именно их. «Они сидели там, будто стая стервятников, – вспоминал Рокфеллер. – Они не покупали, покуда цена очищенной нефти не падала совсем низко в силу прилива сырой нефти на рынок»²⁵. Одной из задач Уильяма в Нью-Йорке было оповещать представителей фирмы в Нефтяном регионе о резком падении экспортных цен, чтобы те временно сократили объемы закупки сырой нефти.

Прибыв в Нью-Йорк, Уильям устроил невзрачную контору по адресу Пёрл-стрит, 181, поблизости от Уолл-стрит, что было крайне важно. Чтобы воплотить свои смелые схемы, Рокфеллерам был необходим значительный капитал, но они столкнулись с двумя, казалось непреодолимыми, трудностями. Элита банкиров с Уолл-стрит предпочитала финансировать железные дороги и правительство и считала нефтепереработку делом рискованным и ненадежным, не иначе как азартными играми. Помня о крайней пожароопасности и вероятности того, что нефть иссякнет, лишь немногие отважные души осмеливались ставить на нее. В то же время ненасытная потребность Джона Д. в деньгах превысила скромные ресурсы кливлендских банков, вынудив его расширить свой поиск до Нью-Йорка, где он мог получить кредит по более выгодным ставкам. «И мой дорогой брат, Уильям, находясь в метрополии, где представлялось более возможным найти деньги, нес груз финансов и показал заметную способность держаться спокойно и представить наше дело банкирам весьма хорошо»²⁶. Благодаря дальновидности Джона, направившего его в Нью-Йорк, карьера Уильяма оказалась тесно связанной с Уолл-стрит – так что Джон впоследствии даже испытывал неудобство от этого.

Отойдя от дел, как серый кардинал делового мира, Джон Д. показывал серьезное недоверие к финансистам, хвалился, что никогда не занимал и был известен своим консерватизмом в денежных вопросах. И все же на раннем этапе своей карьеры он неизбежно обращался к банкирам. «Едва ли можно понять, насколько сложным делом было получить капитал на работающее коммерческое предприятие в то время», – признавал он²⁷. Если Рокфеллер когда-либо приближался к пресмыканию, это было в его вечных обращениях к банкирам. «Вначале нам приходилось идти в банки – почти на коленях, – чтобы получить денег и кредит»²⁸. Имея дело с банками, он колебался между осторожностью и смелостью: он часто ложился спать, беспокоясь о том, как выплатит огромные займы, затем просыпался утром, отдохнувший после ночного сна и полный решимости занять еще больше²⁹.

Гражданская война ввела новую долларовую валюту и национальную банковскую систему, которая щедро снабжала кредитом послевоенную экономику. Многие разбогатели на заемном капитале, создав ложный блеск процветания. Рокфеллер был порождением этого нового основанного на кредитах общества и во многом обязан Труману Хэнди и другим кливлендским банкирам, которые признали в нем молодого исключительно перспективного предпринимателя. Он умело поддерживал образ восходящей звезды, которой банкиры не рисковали отказывать. Однажды Рокфеллер столкнулся с банкиром Уильямом Отисом, который позволил ему занять предельную сумму; некоторые директоры теперь высказывали опасения. Не мог бы Рокфеллер зайти и обсудить ссуды? «Я буду весьма рад продемонстрировать свою кредитоспособность в любое время, – ответил Рокфеллер. – На следующей неделе мне понадобится больше денег. Я хотел бы поручить мое дело вашему банку. Скоро у меня будут значительные суммы денег для вложений»³⁰.

Предупредительный, но не раболепный, Рокфеллер знал, как успокоить нервных кредиторов, и одним из его основных правил было никогда не показывать, насколько сильно нужны деньги. Он с удовольствием вспоминал, как однажды шел по улице, пытаясь придумать, где срочно взять необходимую ссуду в пятнадцать тысяч долларов, когда по счастливой случайности мимо в коляске проезжал местный банкир, который остановился и спросил: «Как вы полагаете, г-н Рокфеллер, не найдете ли вы применение пятидесяти тысячам?» Рокфеллер, унаследовавший недюжинную долю актерского таланта своего отца, долго изучал лицо мужчины, затем, задумчиво растягивая слова, проговорил: «Что же, не позволите ли вы мне обдумать это дело двадцать четыре часа?» Потянув время, верил Рокфеллер, он заключал сделку на самых благоприятных условиях³¹.

Рокфеллер славился образцом поведения, особенно среди баптистских представителей деловых кругов, но он обладал и другими чертами, за которые его очень любили банкиры. Он предоставлял правдивые факты, никогда не рассказывал небылицы, не увиливал при обсуждении проблем и быстро выплачивал ссуды. Неоднократно в начале его пути банкиры спасали его от кризисов, способных потопить предприятие. В одном банке директоры отказались предоставить ему очередную ссуду после того, как он пережил пожар на заводе, но еще не получил компенсацию по страховке. Придя на выручку, директор Стиллман Уитт попросил клерка принести собственный денежный ящик и торжественно объявил: «Господа, эти молодые люди вернее верного. А если они потребуют денег больше, я требую, чтобы банк их им выдал без рассуждений, если же вы потребуете бóльшего обеспечения – вот, господа, берите, сколько вам угодно»³².

Невероятное восхождение Рокфеллера непостижимо, если не вспомнить, что он всегда шел в бой, имея денег в избытке. Переносил ли он благополучно спады или пользовался преимуществом бума, он держал богатые запасы и выиграл многие торги просто потому, что его сундук был глубже. Рокфеллер живо описал, как он заручился помощью банкиров, чтобы перехватить один перерабатывающий завод:

«Мне нужно было несколько сот тысяч долларов и чистоганом. Закладные, поручительства, векселя и другие ценности не могли приниматься в расчет. Я получил известие около полудня, а ехать надо было поездом в три часа. Я в коляске скакал из банка в банк и просил каждого встречного директора или кассира, кто первый попадался навстречу, не расходовать и удержать для меня всю свободную наличность. Каждому я обещал вернуться за деньгами. И так, объездив из банка в банк весь город, я набрал нужную сумму. В три часа я уже сидел в поезде и катил в нужную местность. Там я сделал дело»³³.

Чтобы организовать такую быструю кампанию, требовались долгие доверительные отношения с банками.

Так умело Рокфеллер справлялся с бесконечным поиском денег, что стал директором компании по страхованию от огня в 1866 году и директором «Национального банка Огайо» в 1868 году. К этому моменту он, вероятно, чувствовал себя уверенно, даже заносчиво, потому что не утруждал себя посещением совещаний, и его спешно исключили из одного совета. Производит впечатление его фантастическое продвижение, как быстро он превратился из скромного просителя в нетерпеливого бизнесмена. Теперь, когда он приближался к тридцати годам, у него было мало времени на скучных закостенелых директоров, и он часто обходился без условностей. Как он сказал однажды о собраниях совета банка: «Вначале я посещал, там были приятные пожилые джентльмены, они степенно сидели за столом и серьезно обсуждали проблему различий в новых замках сейфов. Это было по-своему неплохо, но уже тогда я был занятым человеком и особенно не имел времени на это. Поэтому они спешно от меня избавились».

При всей своей самоуверенности Рокфеллер нуждался в единомышленнике, который разделял бы его мечты, поддерживал его планы и укреплял его решимость, и этим незаменимым альтер эго стал Генри Моррисон Флаглер. На девять лет старше Рокфеллера, с яркой лихой привлекательностью, Флаглер был красавцем с яркими голубыми глазами, гладкими черными волосами и подкрученными вверх усами. «Он носил одежду самого последнего кроя, – сказал с восхищением посыльный. – Он держался с королевской уверенностью. Я ни у кого не видел таких густых черных усов и таких красивых волос»³⁴. Остроумный и многословный, оживленный и деятельный, Флаглер тем не менее держал при себе свои мотивы и происхождение и со временем превзошел своего неразговорчивого молодого компаньона в уходе от расспросов любопытных.

Воспитание Флаглера и Рокфеллера имело некоторые заметные параллели. Родился Флаглер в Хопуэлле, штат Нью-Йорк, в 1830 году, в семье бедствующего пресвитерианского пастора, вырос в районе озер Фингер на севере Нью-Йорка, затем переехал в Толедо, штат Огайо. Ранее его мать, Элизабет, была замужем за Дэвидом Харкнессом, доктором из Белвью, штат Огайо, у которого уже был сын, Стивен, от первого брака. У пары родился второй сын, Дэн, а потом Дэвид Харкнесс умер. Элизабет вышла замуж за Айзека Флаглера. Преподобный Флаглер, мужчина, очевидно, смелый и принципиальный, вызвал переполох, сочетав браком в Толедо молодого мулата с белой женщиной.

Бросив в четырнадцать лет школу, Генри отправился в Репаблик, штат Огайо, и работал в маленькой сельской лавке Леймона Харкнесса, младшего брата доктора Харкнесса. Днем он продавал патоку и сухие продукты, а ночью спал в продуваемой задней части магазина. Позже он сложил романтические истории о своей первой работе. Для особых клиентов Флаглер открывал бочонок с бренди, спрятанный наверху. Еще больше связав жизнь с родственниками со стороны Харкнессов, в 1853 году Генри женился на дочери Леймона, кареглазой застенчивой Мэри.

Перед Гражданской войной Генри заработал приличные деньги на зерне в предприятии Леймона в Белвью, в кукурузном и пшеничном поясе в округе Сандаски, и значительную часть продукции он отправлял в Кливленд. «Джон Д. Рокфеллер был комиссионером в Кливленде, и я отправлял ему порядочное количество грузов пшеницы, он продавал ее как мой агент», – вспоминал он³⁵. В качестве прибыльной побочной деятельности Флаглер и Харкнессы взяли долю в винокурне, производящей виски, куда также сбывали излишки зерна. Как и Рокфеллер, Флаглер был добропорядочным молодым человеком, никогда не произносившим ругательств страшнее, чем «Гром и молнии!». Алкогольное предприятие Флаглера, как человека непьющего, учителя воскресной школы и сына священника, не согласовывалось с его принципами – хотя доходы, очевидно, лили бальзам на его совесть. «Я имел сомнения по поводу этого дела и отказался от него, – поделился он как-то, – но прежде заработал пятьдесят тысяч долларов в Белвью»³⁶. Купаясь в деньгах, он построил величественный викторианский особняк, «Пряничный дом», который ярко освещали лампы на угольной нефти. В числе гостей был Джон Д. Рокфеллер, тогда занимавшийся счетами в своей фирме с Морисом Кларком. «То был дельный и бойкий паренек, полный сил и энергии, – отрекомендовал его Рокфеллер, как будто из них двоих младшим был Флаглер³⁷.

Во время Гражданской войны Флаглер, подобно Рокфеллеру, нанял себе замену. Его фирма была крупным поставщиком зерна для армии Союза, и в 1862 году, наполнив до краев сундуки доходами военного времени, он подыскивал свежие возможности. Здесь Флаглер допустил единственный грубый просчет в карьере, когда взял значительную долю в компании, занимающейся солью, в Сагино, штат Мичиган, и перевез туда семью. Когда война закончилась, спрос на соль резко упал и его фирма обанкротилась, став жертвой классического цикла подъемов и спадов. Он все потерял, и его выручил из беды гигантский заем от семьи Харкнессов. «По истечении трех лет я потерял мое небольшое состояние и задолжал пятьдесят тысяч долларов примерно пятидесяти тысячам ирландцев, которые работали на соляной фабрике», – рассказывал Флаглер³⁸. У него было достаточно возможностей поразмышлять над противоречиями рыночной экономики, в который динамичные отрасли промышленности быстро растут в период процветания, а затем неизбежно теряют силу во время спада. Чтобы справиться с переизбытком производства, многие компании в Сагино, производящие соль, предпочли сотрудничество конкуренции и объединились в картели в попытке поддержать цены на соль, создав тем самым прецедент для «Стандард Ойл».

После отрезвляющей перемены судьбы у Флаглера начался унылый период, когда ему иногда приходилось пропустить обед, чтобы сэкономить денег. Вернувшись в Белвью, он пытался торговать войлоком и продавать изобретенную им машину, которая предположительно делала идеальные подковы. Решив попытать судьбу в Кливленде (куда Стивен В. Харкнесс перебрался в 1866 году), он взялся продавать зерно у Мориса Кларка, бывшего компаньона Рокфеллера и, по стечению обстоятельств занял место, только что освобожденное Рокфеллером. Возможно, желая подразнить Кларка, Рокфеллер пригласил Флаглера арендовать стол в своих конторах в Секстон-Блок. Когда Флаглер начал процветать, он отдал долги, купил прекрасный дом на Юклид-авеню и начал посещать Первую пресвитерианскую церковь.

Прогуливаясь вместе с работы и на работу, Флаглер и Рокфеллер, вероятно, быстро обнаружили примечательное родство душ предпринимателей. Раздражаясь на свою зависимость от ссуд и задаваясь вопросом, когда он исчерпает капитал местных банков, Рокфеллер теперь выискивал крупных частных инвесторов и скорее всего остро осознавал, что родственники Флаглера богаты. Через Флаглера он познакомился со Стивеном В. Харкнессом, к тому моменту одним из богатейших людей Кливленда, и настойчиво попросил у него ссуду. Харкнесс, похожий на медведя человек, с густыми слегка растрепанными волосами, пышными бакенбардами и усами, как у моржа, сделал состояние во время войны, воспользовавшись внутренней политической информацией. Будучи сподвижником сенатора США от штата Огайо Джона Шермана, в 1862 году он вовремя получил известие о готовящемся шаге правительства обложить налогом в два доллара каждый галлон солодовых и крепких спиртных напитков. Прежде чем налог вступил в силу, Харкнесс деловито запасся вином и виски и даже совершил набег на хранилища принадлежащего ему местного банка, чтобы вложить побольше денег в эту операцию³⁹. Когда в июле 1862 года налог вступил в силу, он продал свой огромный запас спиртного с прибылью по меньшей мере в триста тысяч долларов. По иронии судьбы, самыми значительными вливаниями в дело Рокфеллера, убежденного сторонника трезвости, стали сомнительные барыши от спиртного.

В 1867 году Рокфеллер пришел к Стивену В. Харкнессу договориться о крупном займе, и во время разговора, продлившегося почти час, последний увидел великолепную возможность ввести в дело Генри и вместо выдачи ссуды попросил крупный пакет акций в компании. Вложив сто тысяч долларов – треть капитала новой фирмы, – Харкнесс поставил в качестве условия своей инвестиции, назначение Генри казначеем и его личным представителем. Как Харкнесс сказал Рокфеллеру: «Молодой человек, берите денег, сколько угодно. Вы на верном пути, и я с вами Что касается Генри, – добавил он: – Я сделаю его моим сторожевым псом»⁴⁰. Так как Харкнесс одновременно являлся директором банков, железных дорог, горного промысла, владельцем недвижимости и производственных компаний, это знакомство привело Рокфеллера в новую вселенную деловых связей.

4 марта 1867 года «Кливленд Лидер» объявила о создании нового товарищества, «Рокфеллер, Эндрюс энд Флаглер», с конторой в Кейс-Билдинг, прочном каменном строении с округлыми окнами в романском стиле, расположенном на престижной Паблик-сквер. «Эта фирма одна из старейших в деле нефтепереработки, а оборот ее уже колоссален… Их предприятие одно из крупнейших в Соединенных Штатах. Из числа многих компаний по очистке нефти эта представляется одной из наиболее успешных; ее значительный капитал и прекрасно зарекомендовавшее себя руководство уберегли фирму от многих подводных камней, о которые нефтеперегонные… дома столь часто разбивались»⁴¹. Читая описание, можно подумать, что фирмой руководят седовласые степенные мужчины, тогда как Рокфеллеру, вундеркинду кливлендского бизнеса, было всего двадцать семь лет.

Начав с Флаглера, Рокфеллер принялся собирать команду способных и близких по духу руководителей направлений, команду, которая преобразит кливлендского нефтепереработчика в мощнейшую промышленную компанию мира. И Рокфеллер, и Флаглер быстро схватывали цифры и бесконечно ловко управлялись с балансом. Ни для одного из них не представлял интереса скромный успех, оба были готовы пойти так далеко и так быстро, как только позволит рынок. Как хвалился Флаглер: «Я всегда был доволен, но не был удовлетворен»⁴². Для Рокфеллера энтузиазм компаньона стал тонизирующим, он отметил, что Флаглер: «…всегда был на стороне смелых, и его железной энергии компания обязана не одним успехом своих самых ранних начинаний»⁴³. Флаглер был закален неудачей и знаком с опасностями излишней самонадеянности, что, вероятно, было полезно, учитывая величественные цели компаньонов⁴⁴.

Рокфеллер любил высказывание Флаглера о дружбе на деловом основании, которая лучше дела на дружеских основаниях. Несколько десятилетий они работали вместе почти безукоризненно. В ранние годы мужчин связывала общая мечта, они жили недалеко друг от друга и казались практически неразлучными. Как отметил Рокфеллер в своих мемуарах: «Мы встречались, идя в контору, вместе шли завтракать по домам и вечером шли вместе домой. В дороге конторская текучка не мешала, и мы спорили, рассуждали и замышляли новые планы». Для человека столь сдержанного, как Рокфеллер, эта картина предполагает непринужденный обмен идеями, какой он допускал с очень немногими людьми.

В конторе их близкая дружба была очевидна посетителям, так как компаньоны делили многие обязанности, и их столы стояли вплотную друг к другу. Рокфеллер и Флаглер даже выработали коллективный способ написания писем – они передавали друг другу набросок текста, каждый понемногу вносил улучшения, пока письмо не сообщало именно то, что они хотели сказать, но ни слогом более. Затем письма готовились к передаче на рассмотрение самому строгому судье, госпоже Рокфеллер, которая, по словам одного из служащих конторы, была «известна как самый ценный советчик»⁴⁵. Флаглер прекрасно владел речью, и у него был такой дар к составлению официальных документов и выискиванию скрытых ловушек в контрактах, что, по утверждению Рокфеллера, тот мог бы преподавать приемы составления контрактов адвокатам – немалое преимущество для фирмы, которая окажется втянута в судебные тяжбы.

Впоследствии Флаглер превратился в вельможу таких богатых вкусов, что на этом фоне особенно выделяется аскетичный стиль его ранних лет. Он не только работал шесть дней в неделю, но и сторонился баров и театров, как мастерских дьявола, и стал старостой Первой пресвитерианской церкви. Как и Рокфеллер, он поддерживал требовательность к себе и откладывал получение вознаграждения. Свои первые небогатые дни в Кливленде он оценивал так: «Я носил тонкое пальто и думал, как удобно мне будет, когда я смогу позволить себе длинный толстый «олстер». Я брал обед с собой в кармане, пока не стал богатым человеком. Я учился в школе требовательности к себе и самоотверженности. [Мне] было сложно, но я лучше был бы собственным тираном, чем позволил тиранизировать меня кому-то другому»⁴⁶. Его жена, Мэри, в 1870 году родила сына, Генри Харкнесса Флаглера, и после родов осталась инвалидом. Следующие семнадцать лет Флаглер по вечерам оставался дома и читал ей часами напролет, а Джон и Лора Рокфеллеры часто заходили, чтобы сгладить унылые вечера этой семейной пары.

То, что Флаглер стал самым ценным его партнером, всегда было для Рокфеллера неоспоримой догмой, и все же возникает вопрос, являлось ли это влияние в целом благотворным. Флаглер, человек кипучий, когда был охвачен идеей, не стал бы дотошно разбираться с правовыми тонкостями, и даже Рокфеллер уклончиво намекал на опасности, которые несла своевольность Флаглера. «Он был человек большой силы и твердости духа, – говорил о нем Рокфеллер, – хотя, возможно, временами, воодушевляясь, нуждался в сдерживающем влиянии»⁴⁷. У себя на столе Флаглер держал цитату из популярного романа «Дэвид Гарум»: «Поступай с другими так, как они поступили бы с тобой – и будь первым»⁴⁸. Для карьеры Рокфеллера этика Флаглера оказалась очень значимой, ведь Флаглер был идейным вдохновителем многих переговоров с железнодорожными компаниями – отдельно взятый скандальный аспект истории «Стандард Ойл». Непонятно, существовал ли человек, способный умерить энергичное неукротимое стремление Джона Д. Рокфеллера, но сумасбродный Флаглер не был особенно заинтересован в том, чтобы переносить уроки своей воскресной школы на светский бурный мир переработки нефти. В том, что касалось Рокфеллера, прибытие в компанию Флаглера оказалось судьбоносным, так как нефтяная промышленность готова была погрузиться в невиданный хаос, что делало отношения с железными дорогами чрезвычайно важными.

Транспорт приобрел стратегическое значение в нефтяном деле по элементарной причине: Дрейк обнаружил нефть в далеком труднодоступном месте, которое поначалу почти не обслуживалось железными дорогами. В течение нескольких лет погонщики – извозчики, которые вывозили бочки, – безжалостно пользовались своим положением и требовали заоблачные деньги. Нефть являлась относительно дешевым стандартизированным товаром, поэтому цены на транспортировку неизбежно оказывались критическим фактором в конкурентной борьбе. Логичное и элегантное решение – соорудить полноценную трубопроводную сеть – встретило грубое сопротивление со стороны погонщиков, оказавшихся под угрозой лишения заработка. За время безумия Питхола 1865 года, Сэмюэл Ван Сикель проложил двухдюймовую трубу (ок. 5 см) от Ойл-Крик до железнодорожных путей в шести милях милях (ок. 9,5 км). Не обращая внимания на вооруженную охрану, рыскающие банды погонщиков приходили каждую ночь и вырывали куски трубы. Когда Генри Харли запустил вторую трубу, они выкапывали трубы и поджигали цистерны, вынудив Харли выставить небольшую армию детективов Пинкертона, чтобы подавить бунт. Погонщики, вероятно, знали, что сражаются в арьергарде, но на некоторое время им удалось оттянуть прокладку системы труб.

Между невежественной диктатурой погонщиков и эффективными трубопроводами возникло междуцарствие, во время которого железнодорожные компании пользовались повсеместным влиянием на все происходящее в промышленности. Поначалу они пытались переправлять бочки на открытых платформах, но от колебаний и тряски в дороге сосуды трескались и их содержимое проливалось. После Гражданской войны этот рискованный способ вытеснили примитивные вагоны-цистерны – два сосновых чана, поставленных на железнодорожную платформу – на смену которым вскоре пришли литые железные цистерны, которые и стали стандартом в промышленности. Подобные технические преимущества позволили железным дорогам быстро перевозить нефть через континент и значительно расширили территорию рынка нефтепродуктов.

В первые годы нефтяной бизнес приносил настолько легкие деньги, что нефтеперегонные заводы выросли в шести конкурирующих центрах. Центры внутри страны (Нефтяной регион, Питтсбург и Кливленд) и центры на морском побережье (Нью-Йорк, Филадельфия и Балтимор) решительно бились за контроль над оборотом. Казалось бы, близкое расположение скважин должно дать перерабатывающим предприятиям западной Пенсильвании бесчисленные преимущества, но им приходилось завозить химикаты, бочки, оборудование и рабочих, а следовательно, они испытывали явные затруднения. С другой стороны, эти заводы так экономили на транспорте, что воображали себя главными в нефтяном деле. Позже Рокфеллер признал, что у него самого был соблазн перенести деятельность в Пенсильванию, но и он, и его компаньоны не хотели переселять семьи или списывать свои значительные вложения в Кливленде. Они опасались, что слава Нефтяного региона скоро уйдет в небытие, как позже отметил Рокфеллер, и его утверждение перекликается с поэмой Перси Биши Шелли «Озимандия»:

«Вы видели Питхол и Нефтяной центр, где когда-то стояли большие процветающие города, а люди делали на нефти миллионы долларов. Теперь это дикие места, поросшие сорняками, и больше ничто не напоминает об их величии, лишь сохранившиеся стены старых домов и память нескольких стариков. Благоразумные люди остерегались вкладывать весь свой капитал в подобных местах»⁴⁹.

Даже в преклонные годы Рокфеллер не желал признаваться, по политическим соображениям, в главной причине своей привязанности к Кливленду: город был узлом стольких транспортных сетей, что Джон имел огромное пространство для маневров при переговорах о перевозке грузов. В летние месяцы он мог отправить нефть по воде, и это значительно усиливало его позиции в разговорах с железными дорогами. Его фирма «в навигацию на озере и канале могла погрузить нефть в Кливленде на суда, а из Буффало по каналу Эри доставить на свои склады в Нью-Йорке дешевле, чем по ставкам, предложенным железнодорожными компаниями»⁵⁰. Владея этим мощным оружием, Рокфеллер получил такие превосходные железнодорожные тарифы, что компенсировал необходимость сначала отправлять сырую нефть в Кливленд, а затем очищенную на атлантическое побережье – окольным маршрутом, чем из Титусвилла напрямую в Нью-Йорк. Кливленд, пользуясь железнодорожным сообщением с Чикаго, Сент-Луисом и Цинциннати, естественным образом становился воротами к западным рынкам. Очевидно, другие кливлендские нефтепереработчики произвели такие же вычисления, и к концу 1866 года город поддерживал пятьдесят заводов, уступая первое место только Питтсбургу. Предприятия в Кливленде оказались столь многочисленны, что от их едкого смрада, окутавшего окраины, портилось пиво на местных пивоварнях и скисало молоко.

Кливленд имел доступ к каналу Эри, и озеру Эри и город обслуживали три основные железнодорожные компании, которые открывали его заводам внутри страны прямой путь к восточным портам: Нью-Йоркская Центральная шла на север от города Нью-Йорк в Олбани, а затем на запад в Буффало, где ее линия «Лейк Шор» вела вдоль озера Эри в Кливленд; железная дорога «Эри» тоже бежала через штат Нью-Йорк до местечка южнее Буффало, где ее линия «Атлантик энд Грейт Вестерн» отходила на юг в Кливленд и Нефтяной регион; и величественная Пенсильванская железная дорога из Нью-Йорка и Филадельфии в Гаррисберг и Питтсбург. Рокфеллер и Флаглер виртуозно сталкивали эти три железнодорожные компании друг с другом в, казалось бы, бесчисленных комбинациях. Им даже удалось манипулировать такими грозными фигурами, как знаменитый Джей Гулд, который вырвал железную дорогу «Эри» у Коммодора Вандербильта в 1868 году. В своих сделках Флаглер выделил Гулда как самого честного и справедливого из глав железнодорожных компаний, а Рокфеллер, когда его попросили назвать величайшего известного ему предпринимателя, сразу же упомянул Гулда⁵¹. Сам Гулд позже заявил, что Джон Д. Рокфеллер обладал «величайшим творческим талантом» в истории американской экономики⁵².

Прошло не так много времени, и различные центры нефтепереработки поспешили сформировать тактические союзы с железнодорожными сетями. Учитывая расположение их путей, Нью-Йоркская Центральная и «Эри», естественно, хотели поддержать Кливленд и считали Рокфеллера важным союзником в развитии направления по перевозке нефти. При простом доступе к нефтяным месторождениям через реку Аллегейни, оптимальным мог бы показаться Питтсбург, но его заводы находились в заложниках грузовой монополии Пенсильванской железной дороги. В результате недальновидной и, в конечном итоге, разрушительной политики по отношению к Питтсбургу, Пенсильванская железная дорога решила, что прибыльнее везти сырую нефть из Ойл-Крик прямо на заводы в Филадельфии или Нью-Йорке, чем очищать ее в Питтсбурге. Сокрушив город тарифами, железнодорожная компания обогатилась за счет значительной краткосрочной прибыли, но пожертвовала будущим Питтсбурга как центра нефтепереработки и открыла путь господству другого города, который больше всего хотела изжить: Кливленда. Как позже сказал Рокфеллер, благодаря позиции Пенсильванской железной дороги ему оказалось проще найти точки соприкосновения с ее главными соперниками, и он сговорился с Нью-Йоркской Центральной и «Эри», чему Пенсильвании оказалось крайне сложно помешать.

К концу 1860-х годов в прессе появились сообщения о заявлении Пенсильванской железной дороги о том, что в Кливленде «нефтеперерабатывающий центр будет стерт, словно тряпкой» – оно навсегда отпечаталось в памяти Рокфеллера. Он счел это объявлением войны и решил ответить самыми серьезными контрмерами, имевшимися в его распоряжении. Рокфеллер всегда действовал в соответствии с деловым девизом Флаглера, отдавая предпочтение «быстрым, настойчивым и решительным мерам»⁵³. После выпада Пенсильванской железной дороги Кливленд охватила паника, местные нефтепереработчики приготовились переводить свои заводы в Ойл-Крик. Рокфеллер, сохраняя ясность ума среди всеобщей истерии, увидел, что хаос можно обратить себе на пользу. Угрожая отобрать у остальных весь объем перевозок нефти, Пенсильванская железная дорога поставила «Эри» и Нью-Йоркскую Центральную в уязвимое положение, и Рокфеллер с Флаглером решили воспользоваться этим рычагом и выжать из них исключительные уступки.

Весной 1868 года Джей Гулд подготовил секретное соглашение с Рокфеллером и Флаглером, в результате которого они стали обладателями акции дочерней компании «Аллегейни транспортейшн компани», первой крупной трубопроводной сети, обслуживающей Ойл-Крик. По этой сделке кливлендские предприниматели получили невероятную скидку в семьдесят пять процентов на перевозки нефти по системе «Эри». Наткнувшись на эту невероятную золотую жилу, Флаглер заключил сделку и с «Атлантик энд Грейт Вестерн», дочерней компанией «Эри», которая дала Рокфеллеру, Эндрюсу и Флаглеру крайне выгодные тарифы на железнодорожные перевозки между Кливлендом и Нефтяным регионом.

В этот сезон щедрых уступок Флаглер вышел и на генерала Дж.-Г. Деверё, только что назначенного вице-президентом железной дороги «Лейк Шор», входившей в систему Нью-Йоркской Центральной. Деверё, по образованию гражданский инженер, в свое время частично переоборудовал железные дороги в северной Виргинии, чтобы помогать армии Союза, и удостоился похвалы Линкольна. Обсуждая с ним новые принципы работы, Рокфеллер и Флаглер приводили аргументы в пользу льготных тарифов, которые были более чем сопоставимы со скидками, предоставленными Пенсильванской железной дорогой ее клиентам в Нефтяном регионе. Другими словами, молодые кливлендские предприниматели ловко обратили свое неблагоприятное географическое расположение в мощный инструмент ведения переговоров и получили тайные тарифы, позволившие им отправлять сырую нефть в Кливленд, а затем очищенную в Нью-Йорк всего за доллар и шестьдесят пять центов за баррель по сравнению с официальным тарифом в два сорок.

В обмен на эту необычайную уступку Рокфеллер и Флаглер не стали дожимать железнодорожные компании – для этого предприниматели были слишком умны, – а предложили привлекательные поощрения. Например, они приняли на себя юридическую ответственность за пожар и другие несчастные случаи и соглашались не пользоваться водным транспортом в летние месяцы. Самым большим пряником, которым они помахали перед носом Деверё, стало обещание обеспечить «Лейк Шор» ошеломляющий объем – по шестьдесят вагонов очищенной нефти ежедневно. Рокфеллер не обладал на тот момент такими перерабатывающими мощностями, чтобы сдержать это смелое обещание, он, очевидно, собирался координировать поставки с другими кливлендскими нефтепереработчиками. Ни одна железнодорожная компания не устояла бы перед перспективой стабильных отгрузок, так как они позволяли отправлять целые составы нефтеналивных цистерн вместо пестрого ассортимента грузовых вагонов, забирающих разную продукцию по разным станциям. Объединив многих мелких грузоотправителей в одного крупного, делающего регулярные однородные поставки в значительных количествах, железные дороги могли сократить время движения поездов в Нью-Йорк и обратно с тридцати дней до десяти и работать с парком из шестисот вагонов вместо тысячи восьмисот.

Рокфеллер, не склонный замалчивать свои достижения, знал, что сделка революционная: «Это был большой, регулярный объем товара, какой до сих пор не получала упомянутая компания»⁵⁴. С этого момента железнодорожные компании оказались лично заинтересованы в создании гигантской нефтяной монополии, которая снизит их издержки, увеличит их доходы и в целом упростит им жизнь. Как и в других отраслях, железные дороги способствовали росту крупных предприятий, эффект масштаба которых позволял им оперировать более эффективно – факт, вызывавший тревогу мелких нефтепереработчиков, испытывавших серьезные затруднения, которые постепенно отсеивались в дикой конкурентной борьбе.

Без сомнений, сделка с «Лейк Шор» стала переломным моментом для Рокфеллера, нефтяной промышленности и всей американской экономики. Десятилетия спустя Ида Тарбелл осудила ее как первородный грех Рокфеллера, из которого выросли все другие. «Господин Рокфеллер, несомненно, видел к 1868 году, что не имеет законного превосходства над теми, кто конкурировал с ним в Кливленде, которое позволило бы ему выдвинуться из рядов таких же предпринимателей»⁵⁵. Только готовность Рокфеллера обманывать и срезать углы, утверждала Тарбелл, позволила ему опередить стаю. Эта претензия, которую не уставали повторять самые враждебные критики Рокфеллера, сильно преувеличена, так как еще до получения первой скидки Рокфеллер уже был крупнейшим в мире нефтепереработчиком, и объем его производства был равен объему трех следующих за ним кливлендских заводов вместе взятых. Вообще, в первую очередь именно уникальный масштаб его деятельности позволил заключить невероятную сделку. Но Тарбелл верно подметила, что господствующее положение Рокфеллера давало главное преимущество – особые возможности получить от железных дорог уступки по грузам.

Заключив историческую сделку, Рокфеллер и Флаглер не испытывали уколов совести, триумф вызвал их откровенное ликование. «Я помню, как «Стандард» получила свою первую скидку, – сказал Флаглер. – Я отправился домой, испытывая огромную радость. Я одержал большую победу, думал я»⁵⁶. Но компаньоны знали, что участвуют в деле темном и спорном, так как скидки давались под большим секретом. Много лет спустя Рокфеллер объяснил одному представителю железнодорожной компании, что их сделки с «Лейк Шор» строились на устных договоренностях и никогда не переносились на бумагу. «Наши люди думают, что ни дороге «Лейк Шор», ни нам не будет полезен контракт, и с честными намерениями и желанием содействовать интересам друг друга мы послужим друг другу лучше, если сможем сказать, что у нас нет контракта»⁵⁷. Так как многие железнодорожные сделки скреплялись рукопожатием, а не подписью, Рокфеллер мог беззаботно отрицать их существование, не опасаясь неловкости опровержения впоследствии.

Флаглер, как главный специалист по транспортным сделкам, курировал знаменательный пакт, и Рокфеллер всегда воздавал ему должное за это. Отчасти из скромности, но также из выработанной годами привычки прятать следы и притворяться, что он был в другом месте, когда принимались важные решения. Рокфеллер действительно не возглавлял переговоры с «Лейк Шор», но находился в самом эпицентре. 19 августа 1868 года он отправил Сетти из Нью-Йорка интереснейшее письмо, свидетельствовшее о его решительном настрое в отношении Вандербильтов, которые держали Нью-Йоркскую Центральную железную дорогу, материнскую компанию «Лейк Шор». «Господин Вандербильт посылал за нами вчера к двенадцати, мы не пошли, ему не терпится иметь с нами дело, и он предлагал встретиться по поводу условий. Мы передали карточку с посыльным, чтобы Вандербильт мог найти нашу контору»⁵⁸. Этот момент стоит выделить особо: двадцатидевятилетний Джон Д. Рокфеллер требует, чтобы семидесятичетырехлетний Коммодор Вандербильт, император железнодорожного мира, пришел к нему. Этот отказ раболепствовать, склоняться или кланяться другим, необходимость говорить с людьми на своих условиях, в назначенное время и на своей территории, выделяло Рокфеллера всю его карьеру.

Кливленд, подбодренный сделкой с «Лейк Шор», вскоре обошел Питтсбург как ведущий центр нефтепереработки, а журналисты впервые принялись выяснять происхождение Рокфеллера. В 1869 году один писатель поражался влиянию, которого этот лаконичный молодой человек в своей сдержанной манере уже достиг в Кливленде. «Он уступает лишь немногим в наших деловых кругах. Сосредоточенность на одном деле, отказ от всех почетных должностей, требующих времени, методичность во всем, что относится к его предприятию, и он каждый вечер знает, в каких он отношениях с миром»⁵⁹.

Железнодорожные скидки – сегодня предмет малопонятный и забытый – вызывал жаркие споры в послевоенной Америке, так как от них напрямую зависело формирование экономики и распределение богатства. Во власти железнодорожных компаний было либо создать экономику с концентрацией производства и пропорционально растущими компаниями, либо увековечить экономику мелких предприятий, существовавшую до Гражданской войны. Широкое распространение скидок ускорило переход к интегрированной национальной экономике, в которой многочисленные гигантские компании пользовались льготными тарифами на грузы.

Рокфеллер справедливо утверждал, что не он придумал скидки и что Пенсильванская железная дорога выдала их тысячи за шесть лет, предшествовавших его судьбоносной сделке с «Лейк Шор». «Нефть не была исключением, это было обычным делом во всех видах грузов; в товарах, зерне, во всем»⁶⁰. Скидки неизбежно сопутствовали росту железных дорог. Общая протяженность железнодорожного полотна удвоилась за восемь лет после Гражданской войны и составила семьдесят тысяч миль (ок. 112 600 км) дороги были обременены высокими фиксированными расходами и крупными долгами по облигационным займам. Это вынуждало их, чтобы выжить, поддерживать большой стабильный объем грузовых перевозок и не вылезать из жестоких тарифных войн. Отправители выпрашивали скидки, но скидки не менее упорно навязывали и агенты железнодорожных компаний, страстно желающих привлечь новые предприятия. Железные дороги поддерживали фикцию официальных тарифов, одновременно втайне давая льготы избранным. Со временем отношения между железнодорожными компаниями и крупными отправителями становились все более близкими и закрытыми. Десятилетиями Рокфеллер и его коллеги пользовались бесплатными проездными билетами на всех крупных железнодорожных линиях, и рассматривали это не как откат, а как естественную прерогативу их бизнеса.

Рокфеллер никогда не считал скидки преступными или незаконными или благами, доступными только властным монополиям. Он совершенно верно подметил, что официальные тарифы всегда были фарсом, точкой отсчета для начала торга. Многие нефтепереработчики получали скидки, не только ведущие фирмы, и некоторые крошечные конкуренты на деле пользовались более выгодными условиями, особенно от Пенсильванской железной дороги. Деловые бумаги Рокфеллера отражают значительное недовольство внутри фирмы этим неравенством, за которые он и его коллеги регулярно устраивали разнос представителям железных дорог в важные моменты переговоров. Но, несмотря на множество примеров сопоставимых скидок у конкурирующих заводов, ни одна другая фирма не пользовалась таким количеством скидок столь регулярно, столько лет и в таком колоссальном масштабе, как фирма Рокфеллера. Поэтому его предположение, что скидки играли лишь второстепенную роль в его успехе, несколько неискренно.

Так было ли оправданным со стороны Иды Тарбелл и других обличителей очернить всю карьеру Рокфеллера на основании железнодорожных скидок? К сожалению, определенный ответ дать невозможно, так как эта спорная ситуация относится к размытым границам этики и закона. Со строго экономической точки зрения, Рокфеллер прочно стоял на ногах, настаивая, что отправители крупных партий заслуживают скидку. «Кто купит говядину дешевле всего – домохозяйка для своей семьи, буфетчик для клуба или отеля или начальник службы снабжения для армии? Кто имеет право на большую скидку от железнодорожной компании – те кто дает ей 5000 баррелей в день или те, кто дает 500 баррелей – или 50 баррелей?»⁶¹ Кроме того, что фирма Рокфеллера обеспечивала стабильные отгрузки нефти, она постоянно инвестировала в склады, терминалы, погрузочные платформы и другие объекты, поэтому железные дороги скорее всего получили больше дохода от ее грузов, чем от грузов конкурентов, плативших по более высоким тарифам. Мелкие нерегулярные отправители являлись бичом железных дорог по простой технической причине – поезда были вынуждены неоднократно останавливаться и забирать всего по одной партии нефти. Чтобы выполнить условия сделки с «Лейк Шор», Рокфеллеру пришлось запустить свои заводы на полную мощность, даже падении спроса на керосин. Таким образом, он уплатил за скидки и чувствовал, что равные тарифы для всех отправителей нечестным образом ставят его фирму в невыгодное положение.

Возможно из-за того, что Ида Тарбелл высветила вопрос о скидках ярким прожектором, в своих более поздних интервью Рокфеллер страстно настаивал, что настоящие доходы его фирмы зависели не от этого. Он даже намекал, произнося как бы реплики в сторону, что шумиха со скидками удобно отвлекла внимание общественности от других, гораздо более доходных сторон его деятельности: «Таким же образом много всего было сказано о многолетних скидках и льготах, а в «Стандард Ойл Компани» хорошо знали, что общество идет не по тому следу. Там знали, откуда шли доходы, но сочли неразумным сообщать публике, и особенно своим конкурентам, о настоящих причинах их силы»⁶². Действительно, не исключено, что зацикленность на скидках ослепила сторонников реформ и отвлекла их внимание от других грехов.

Скидки стали противозаконными и уголовно наказуемыми только после Закона о торговых отношениях между штатами 1887 года, а полностью эта практика прекратилась после Закона Элкинса 1903 года. Тем не менее к концу Гражданской войны постепенно крепло мнение, что железные дороги это общественный транспорт и им следует воздерживаться от фаворитизма. Ида Тарбелл упоминала положения конституции штата Пенсильвания, которые, по ее интерпретации, обязывали железнодорожные компании служить общественным транспортом и избегать дискриминации. Но в своем последнем анализе она критиковала Рокфеллера, основываясь не столько на конкретных законах, сколько на своем убеждении, что он нарушил правила честной игры. «То есть», – написала она в «Мак-Клюрз эгэзин» в июле 1905 года, – скидки тогда, как и теперь, считались той низкой практикой, которые характерны для коммерции во все времена и против которых люди чести сражаются, а люди жадные пользуются их выгодами»⁶³. В 1917 году, в уединении своего кабинета, далекий от раскаяния Рокфеллер не согласился с ее взглядами на распространенную деловую этику. «Я отрицаю, что для торгового человека или фабриканта считалось бесчестным получить лучшие тарифы, какие только возможно для его товара»⁶⁴. А заявление Иды Тарбелл о том, что секретность скидок – свидетельство их аморальности, Рокфеллер парировал тем, что железные дороги не хотели разглашать тарифы, которые затем могли потребовать другие отправители. «Такие договоренности и не предполагалось разглашать, это все равно, что разгласить план генерала армии и позволить врагу победить»⁶⁵.

Самый веский аргумент против скидок заключался в том, что железные дороги получали лицензию штата и имели право принудительного отчуждения имущества – то есть право потребовать частные земли для прокладки путей, – что придавало их деятельности характер государственной. В 1867 году один из комитетов сената штата Огайо объявил, что железные дороги, как общественный транспорт, должны брать равные тарифы, но билль, предназначенный узаконить эти идеи, был отклонен. На следующий год, как раз когда Рокфеллер заключил свою сделку с «Лейк Шор», комитет штата Пенсильвания сообщил, что железные дороги являются общественным транспортом и не имеют «права проявлять пристрастий по отношению к клиентам»; но опять же это не повлекло за собой изменений в законодательных актах⁶⁶. Прошло почти двадцать лет, прежде чем реформаторы ввели государственное регулирование и заставили железнодорожные компании отказаться от фаворитизма, который так возмущал фермеров и других мелких отправителей по всей Америке. Тем временем Рокфеллер невероятно выгадал от неспособности властей выправить неравенства в транспортной системе, и его фирма, понятным образом, энергично вела лоббирование за сохранение статус-кво.

Глава 7
Улица миллионеров

Рокфеллер быстро приобрел респектабельность, казавшуюся немыслимой еще пятнадцать лет назад, когда он и его павшая духом семья ютились в доме Хамистонов в Стронгсвилле. В августе 1868 года, после сделки с железной дорогой «Лейк Шор», он засвидетельствовал изменение своего статуса в Кливленде, переехав с Сетти с Чешир-стрит в солидный кирпичный дом на Юклид-авеню, 424. Этот переезд подчеркивает громадный путь, который он проделал за несколько лет в нефтяном деле. Местные патриоты уже называли Юклид-авеню «самой красивой улицей мира», ее дома стали зеркальным отражением местных состояний, сделанных на нефти, железе, банковском деле, древесине, железных дорогах и недвижимости. Эта улица солидных домов олицетворяла собой все новое богатство города. Став адресом жительства Генри Б. Пейна, Амасы Стона, Джона Хея и других местных знаменитостей, Юклид-авеню заполнилась столькими особняками, что по праву заработала себе прозвище «улицы миллионеров».

Просторный и величественный викторианский проспект, всегда оживленный, с изысканными экипажами, запряженными красивыми лошадьми, с двух сторон обрамляли вязы, создающие высокий тенистый навес над головой. В глубине стояли солидные дома, а постриженные лужайки и аккуратные кустарники отделяли парадные ворота вдалеке от дороги. Ограды имелись лишь у немногих домов, поэтому улица иногда производила впечатление одного большого парка с элегантными домами на бескрайнем просторе зелени.

Хотя дом Рокфеллера выглядел маленьким и тесным по сравнению с огромным дворцом Амасы Стона и других кричащих чудовищных сооружений, это было прочное двухэтажное строение с мансардой, портиком и арочными окнами, скрытое от улицы железной оградой, которая полностью укрывала фасад в сто шестнадцать футов (ок. 35 м). Рокфеллер мог себе позволить нечто более роскошное, чем дом за сорок тысяч долларов, и идущие мимо, вероятно, думали, что его владелец имеет меньший вес в коммерции, но именно такого впечатления он и добивался. Он совершенно не желал выставлять богатство напоказ, хотел раствориться в пейзаже. Даже дома Рокфеллер вел себя осмотрительно, как будто скрывая секрет от любопытных взглядов. Он испытывал пуританский дискомфорт касательно обладания, мучительное баптистское беспокойство, что все украшательство может привести к идолопоклонничеству. Опять же, как идеальный капиталист Уэбера, «он избегает хвастовства и ненужных трат, а также сознательного наслаждения своей властью и смущен внешними знаками общественного признания»¹.

Рокфеллер любил просторные неприметные дома, которые он мог бы без усилий переделать, дом, не требующий улучшений, сковывал бы его. Как человека практичного, его больше заботили земли и интерьер, чем внешние архитектурные изыски. «Ненавижу излишние украшения, – сказал он однажды. – Полезные вещи, красивые вещи достойны восхищения; но украшательство, наигранность, притворство, что вещь качественная, вызывают во мне большую тоску»². Он любил открытые пространства, как сельский мальчишка, и ненавидел все узкое и загроможденное и скорее всего выбрал дом на Юклид-авеню за его большие комнаты с высокими потолками, с кабинетом, гостиной и столовой на первом этаже и четырьмя спальнями на втором.

Рокфеллер потратил больше времени и средств на деревья и кусты, чем на сам дом. Чтобы расширить сад, он купил прилегающий участок, но участок продавался вместе с домом, который загораживал вид. Питая отвращение к расточительству, Рокфеллер подарил дом новой школе для девочек, которая строилась через квартал. Каменный дом подняли лебедкой, поставили на промасленные бревна и перекатили в соседний квартал – событие назвали инженерным чудом того времени, посмотреть на это сбежалось множество зрителей, и все освещали местные газеты. «Господин Рокфеллер… поставил [дом] на новый фундамент, как будто он всегда там и был, – рассказывала Люси Спелман о выходке зятя. – Это была удивительная затея, но, с другой стороны, он всегда затевал удивительные вещи»³.

За домом он построил каменные конюшни с каретным сараем, затмившие саму резиденцию. У здания более ста футов (ок. 30 м) в длину были прочные балки, сосновые панели и светильники тонкой работы. Рокфеллер прекрасно управлялся и с парой, и с четверкой лошадей и имел страсть к рысакам, а Юклид-авеню давала идеальный простор для быстрой езды. Если кто-то пытался обойти его, гиперконкурентный Рокфеллер моментально начинал состязание в скорости. Джон, Уильям и Фрэнк были акционерами клуба скачек, «Кливленд Драйвинг Парк Компани», первого любительского клуба такого рода в Америке. Рокфеллер, не способный относиться к какому-либо делу несерьезно, становился одержимым своими хобби и давал себе в них волю, иногда до сумасбродства. В 1870-х, как следует из его записей, он отдал колоссальные деньги – от десяти до двенадцати тысяч долларов – за чистокровных рысаков с такими выразительными именами как Полночь, Молния, Джесси, Барон и Трайфл.

Когда Рокфеллер начал заниматься промышленностью, он мучился от сильнейших болей в шее, возможно, из-за постоянного стресса на работе, и лошади становились для него лечебным отвлечением. «Днем я уходил из конторы и гнал пару лошадей из всех их сил: трусца, рысь, галоп – все»⁴. Сетти тоже любила лошадей, они часто выезжали вместе. Показателен был и стиль его езды: он никогда не был жесток и не принуждал, если лошади не слушалась, а внимательно изучал их и пытался уговорить, мягко и с большим терпением. «Помню, как мы выезжали на лошадях с братом Уильямом, – рассказывал он. – Я неизменно оказывался первым. Он приходил весь взмокший, такой же как его лошадь. Моя лошадь тоже – но она обычно оставалась спокойной, как я сейчас. Я всегда говорил со своими лошадьми – тихо, ровно, никогда не волновался»⁵. Это хладнокровие и рациональная трата сил были характерны и для его подхода к управлению обширной нефтяной империей.

В отличие от своего любящего поволочиться отца, Джон Д. Рокфеллер оставался глубоко, почти не в меру щепетильно домашним человеком. Во многом, как у Джея Гулда – тот не пил, не курил и не заигрывал с женщинами, – твердые деловые методы Рокфеллера уравновешивались примерным поведением дома, где он оставался приветливым почтительным викторианским мужем. Если позаимствовать слова Флобера, чтобы стать революционером в бизнесе, ему нужно было быть крайне традиционным дома. Религиозные убеждения Джона и Сетти, вечно воюющих с дьяволом, определили всю их культурную жизнь. Например, они держали абонемент в филармонию, но театр и опера были слишком неприличны для людей, считающих себя христианами. Сторонясь обстановки непредсказуемой и потому небезопасной, они общались только внутри небольшого круга членов семьи, делового окружения и друзей по церкви и никогда не ходили в клубы или на званые обеды. «Клубная жизнь меня не прельщала, – говорил Рокфеллер. – Со всеми, с кем нужно было встретиться, я встречался днем на работе… Моей семье приятнее было видеть меня дома – даже храпящего в кресле, – чем идти куда-то вечером, и, конечно же, я предпочитал оставаться дома»⁶. Он особенно любил общество священников, чей доброжелательный поучительный стиль импонировал его собственному. Так, Рокфеллера, огражденного от соблазнов, почти не коснулась распущенность нравов Позолоченного века.

В значительной мере Рокфеллер предпочитал домашнюю жизнь из-за своих строгих взглядов на трезвость. В более поздние годы как-то его пригласили на пикник, который устраивал один отель, и Рокфеллер отправился изучать местность. Увидев на территории пустые пивные бутылки, он быстро отказался от приглашения. Так как они с Сетти активно участвовали в работе против употребления спиртных напитков – делали все, от спонсирования лекций до лоббирования за включение принципов трезвости в учебники, – они даже не держали в доме алкоголя, что значительно ограничивало их общественную жизнь. И все же внутри своего очерченного мира они были счастливы.

Рокфеллера возмутило предположение, что он был повернутым на деле трудягой, рабом конторы. «Я ничего не знаю более позорного и жалкого, как человек, все часы бодрствования посвящающий заработку денег», – записал он в своих мемуарах⁷. Он работал в гораздо более спокойном темпе, чем многие другие руководители, спал днем после обеда и часто дремал в кресле после ужина. Позже, объясняя свое невероятное долголетие, он сказал, без сомнения преувеличивая: «Я здесь, потому что я уклонялся от дел: выполнял меньше работы, жил на открытом воздухе, любил открытый воздух, солнечный свет и физические нагрузки»⁸. Когда ему было около тридцати пяти лет, он провел телеграфную линию между домом и конторой, чтобы три или четыре дня в неделю проводить после обеда дома, сажая деревья, занимаясь садом и наслаждаясь солнечным светом. Рокфеллер делал так не для отдыха в чистом виде, а перемежал работу и отдых, чтобы соразмерить силы и улучшить производительность своего труда. Со временем он стал кем-то вроде проповедника по вопросам здоровья. «Примечательно, сколького мы можем добиться, если не будем толкаться, пойдем ровно и не будем посягать на слишком многое»⁹.

Жизнь Рокфеллера имела размеренность часового механизма и со стороны казалась механической, но сам он находил такой образ жизни успокаивающим. Похоже, ему не требовалось время на нормальную человеческую праздность или на преступную страсть. В его жестко структурированной жизни каждый час был четко распланирован – для работы, религии, семьи или отдыха. Возможно, этот ежедневный ритуал помогал справляться с внутренним напряжением, не выпускать из-под контроля, так как, хотя Рокфеллер и пытался излучать атмосферу неторопливого спокойствия, создавая свою нефтяную империю, он находился под невероятным давлением. Он постоянно беспокоился о компании, и за невозмутимым его видом скрывалось значительное напряжение. Он редко признавал свои слабости и однажды вспоминал, что «годами я не мог крепко спать, думая о том, как все сложится… Я ворочался в кровати каждую ночь, беспокоясь за результат… Все состояние, какое я заработал, не излечит тревожность того времени»¹⁰.

К моменту, когда Рокфеллеры переехали на Юклид-авеню, в семье уже был один ребенок, Элизабет (ее называли Бесси), которая родилась в 1866 году на Чешир-стрит. (Когда Сетти сидела дома перед родами и не могла посещать церковь, Джон делал пометки во время службы и потом зачитывал ей их.) Остальные дети появились на свет в спальне на втором этаже на Юклид-авеню. Второй ребенок, Элис, родилась в июле 1869 года, но через год умерла; затем появились Алта (1871), Эдит (1872) и Джон-младший (1874). Роды принимала доктор Майра Херрик, первая женщина-врач в Кливленде, создатель недолго просуществовавшего гомеопатического колледжа для женщин. Когда она открыла бесплатный пункт медицинской помощи для малообеспеченных женщин, где работали только женщины-врачи, Сетти и Мэри Флаглер стали главными благотворителями.

На удивление гибкий демократичный отец, Рокфеллер никогда не отказывался заниматься детьми. Его свояченица Люси, оставившая должность учительницы и переехавшая жить к ним, рассказывала, как Джон помогал Сетти, когда был дома: «Если он дремал, он просыпался, слыша плач ребенка, и носил малышку на руках, пока она не успокаивалась»¹¹. Рокфеллер всегда был терпелив с детьми, почти никогда не выходил из себя и не повышал голос. Как сын занятого собой вечно отсутствующего отца, он уделял особое внимание тому, чтобы быть любящим родителем и домоседом.

Но, в чем он был похож на Большого Билла, Рокфеллер мог быть веселым товарищем по играм для своих детей. Он становился на четвереньки и возил их на спине, вновь переживая мальчишеский восторг, редко встречавшийся в конторе. Когда они играли в жмурки, он будоражил их храбрыми выпадами, внезапными бросками и неожиданными поворотами, а если выигрывал, издавал ликующие возгласы. Он чувствовал их мир фантазий и любил собирать детей и рассказывать им сказки. Как и у его отца, у него был неистощимый запас трюков. За ужином дети завороженно смотрели, как он балансирует фарфоровыми тарелками на кончике носа; а еще сухариками на носу, а затем вдруг неожиданно подкидывал их и ловил ртом. Он учил детей плавать, грести, кататься на коньках и ездить верхом, и у него был талант придумывать интересные вылазки. В Форест-Хилл – кливлендском поместье, которое Рокфеллеры купили в 1870-х, – они отваживались на велосипедные прогулки ночью, при свете луны: Рокфеллер прикреплял большой белый платок себе на спину и ехал впереди по извивающимся таинственным лесным дорожкам. Джон-младший навсегда запомнил, как катался с отцом на коньках: «Озеро было глубокое, поэтому мы взяли длинные узкие доски под каждую руку, которые удержали бы нас, если бы лед треснул. В этом был весь отец. Он всегда наиболее тщательно изучал любой проект; затем, когда был убежден в его надежности, действовал без дальнейших рассуждений»¹².

Возможно, пытаясь заменить театр и другие развлечения, осуждаемые их религией, Джон и Сетти поощряли музыкальные таланты детей, и каждый выбрал себе по инструменту. У них получился квартет – Бесси играла на скрипке, Алта на фортепьяно, Эдит на виолончели, а Джон-младший на скрипке, – и в доме звучали произведения Моцарта, Бетховена и Генделя. Дети подходили к музыке, как к серьезному искусству, а не легкомысленному развлечению, и часто выступали на церковных собраниях. Им не запрещалось исполнять и современную популярную музыку.

Если в доме Рокфеллера было больше радости, чем можно было бы ожидать, то присутствовала и скрытая сдержанность. Дети помнили моменты веселья, но людей со стороны поражала унылая строгая атмосфера, и они находили что-то почти пугающее в доме Рокфеллера. Один недовольный домашний учитель оставил жутковатое описание: «Топот ножек, детский смех, беззаботность, шумные игры, шаловливость, которые ожидаешь от молодых и счастливых, полностью отсутствовали там, почти до хандры. Над горизонтом нависли тучи, и их тяжесть заполнила весь дом. Повсюду царили тишина и уныние»¹³.

Рокфеллер полностью оградил детей от внешнего мира и нанял гувернанток, чтобы учить дома. Кроме церкви, дети никогда не посещали общественных или городских мероприятий и испытывали характерный для баптистов страх к мирским развлечениям. Летом друзья приезжали погостить на неделю или две, но не наоборот, и даже эти приятели были тщательно отобранными отпрысками знакомых Джона и Сетти по церкви. Как вспоминал Джон-младший: «Наши интересы вращались вокруг дома; почти всегда друзья приходили к нам. Мы редко, почти никогда не ходили в гости к соседям»¹⁴. Джон-младший намекал, что дети, которых приводили, были не настоящими приятелями, а просто видимостью, чтобы доставить удовольствие его родителям. «У нас не было друзей детства или школьных друзей»¹⁵. Это не имело ничего общего с описанным Торстейном Вебленом избалованным праздным классом.

Рокфеллер был убежден, что борьба закаляет характер, а перед ним стояла деликатная задача вырастить детей. Он хотел накапливать состояние, но при этом показать им ценности его небогатого детства. Первым шагом, предназначенным для того, чтобы удержать детей от мотовства, стало правило держать их в неведении относительно влияния их отца. Дети Рокфеллера ни разу не были в его конторе или на заводах, пока не стали взрослыми, да и тогда их сопровождали представители компании, а не отец. Дома Рокфеллер создал воображаемую рыночную экономику, назвав Сетти «главным управляющим» и требуя, чтобы дети аккуратно вели книги счетов¹⁶. Они зарабатывали карманные деньги, выполняя работу по дому и получая два цента за убитых мух, десять центов за заточенные карандаши, пять центов в час за занятия на музыкальных инструментах и один доллар за починку ваз. Им давали по два цента цента в день за воздержание от конфет и десять центов премиальных в каждый последующий день воздержания. Каждый трудился на своей овощной грядке, получая по пенни за каждые десять выдернутых сорняков. Джон-младший зарабатывал пятнадцать центов в час за колку дров и десять центов в день за уборку дорожек. Рокфеллер гордился воспитанием детей как рабочих в миниатюре. Несколько лет спустя он ехал в поезде со своей тринадцатилетней дочерью и сказал спутнику: «Эта маленькая девочка уже зарабатывает деньги. Никогда не догадаешься, каким образом. Я выяснил, каков должен быть средний счет на газ, если с газом обращаться бережливо, и я сказал, что она каждый месяц может оставлять «на булавки» все деньги, которые сэкономит от этой суммы, поэтому она проходит каждый вечер по дому и прикрывает газ там, где он не нужен»¹⁷. Рокфеллер без устали проповедовал экономию, и, когда домой приходила посылка, он подчеркивал, что не следует выбрасывать обертку и веревку.

Сетти была не менее бдительной. Когда дети попросили велосипеды, Джон собирался купить велосипед каждому. «Нет, – сказала Сетти, – мы купим один на всех». «Но моя дорогая, – возразил Джон, – трехколесные стоят недорого». «Верно, – ответила она. – Дело не в цене. Но, если у них будет один на всех, они научатся делиться друг с другом»¹⁸. Поэтому велосипед был один. Удивительно, но, пока четверо детей росли, уровень земных благ у них едва ли был выше того, что знал ребенком Рокфеллер. За исключением воскресений, девочки носили простые хлопковые платья и донашивали одежду друг за другом. Позже Джон-младший робко признавался, что до восьми лет носил только платья, потому что был младшим в семье, а все старшие были девочками¹⁹.

Домашний секретарь Рокфеллера часто видела детей, потому что им нравилось тихо сидеть и наблюдать за таинственным щелканьем телеграфа в ее кабинете. Она рассказывала, что Рокфеллер был очень мягок с детьми, но придерживался определенных четких принципов, которые излагал с назидательным утомительным повторением. Детям так часто говорили, что карты – это грех, что они не различали даже масти. Чтобы научить их выдержке, Рокфеллер разрешал им брать по одному кусочку сыра в день. Однажды маленькая Алта наябедничала на свою младшую сестру Эдит, что та съела два кусочка, и Рокфеллер изобразил, что потрясен такой эпикурейской роскошью. Как вспоминала секретарь: «Целый день, когда Эдит появлялась в зоне слышимости, ее отец говорил, медленно и со значением: «Эдит была жадной». В другой раз оба, Джон и Алта выкрикнули: «Эдит взяла самый большой». Снова и снова в тот день господин Рокфеллер говорил в своей значительной манере: «Эдит была корыстной»²⁰.

Но бдительнее всего следовало обходиться со временем. Нельзя было ни прийти раньше, ни опоздать. На самом деле пунктуальность превратилась в такой культ, что вызывала у детей выраженную тревожность. Домашний секретарь Рокфеллера сказала, что Джон-младший просчитал до секунды, сколько требуется времени дойти от ее кабинета с телеграфом до школьной комнаты наверху. «После этого, если я читала детям и приближалось время занятий, Джон сидел с часами в руках, и то, что он вставал, было сигналом для прекращения чтения, и девочки следовали за ним»²¹.

Каждое утро перед завтраком Рокфеллер первым начинал читать молитву, назначив штраф в один пенни за опоздание. Каждый по очереди читал вслух из Писания, а Джон или Сетти разъясняли сложные места и молились о наставлении. Перед сном Сетти слушала, как дети читают молитву, и ничто не могло отвлечь ее от этой священной обязанности. Их поощряли быть активными в молитве, особенно на молитвенных собраниях в пятницу вечером. Как вспоминал Джон-младший, в раннем возрасте им предлагали «участвовать наравне со старшими, либо краткой молитвой, либо рассказом из личного опыта»²².

Воскресенье было строго расписано, оно начиналось с утренней молитвы и воскресной школы, затем день проходил в молитвенных собраниях и завершался вечерними гимнами. Если у детей было свободное время, они не могли читать романы или светскую литературу, им следовало ограничиться Библией и литературой из воскресной школы. Что удивительно, дети не вспоминали это как что-то суровое. Как заметил Джон-младший: «День с таким распорядком привел бы в ужас современного ребенка. А у меня остались только счастливые воспоминания о воскресеньях из моего детства»²³. Сетти превращала воскресенья в дни серьезных размышлений, прося детей подумать над такими весомыми изречениями, как «Величайшая победа – победа над самим собой» или «Секрет благоразумной жизни в простоте»²⁴. Она вела с детьми «домашний разговор» в течение часа, просила каждого выбрать «тревожащий грех», а потом молилась вместе с ребенком, прося помощи Бога в сопротивлении греху. Негласным баптистским убеждением было, что люди от природы порочны, но – с молитвой, силой воли и милостью Божией – бесконечно способны совершенствоваться.

В деловой среде Джон Д. Рокфеллер находился в грубом мужском мире, а дома его окружал гарем безумно любящих женщин, состоящий в разное время из его жены, свояченицы, матери, тещи и трех дочерей. Казалось, он равным образом комфортно чувствует себя и в мужском, и в женском кругу общения. Сразу после свадьбы Джон и Сетти жили с его матерью Элизой, но после их переезда она осталась на Чешир-стрит. До конца жизни Элиза гостила по очереди в домах пятерых ее детей, которые дали ей больше заботы и жизненной безопасности, чем ее блудный муж. Судя по всему, она что-то знала о месте жительства Билла, потому что пересылала ему письма от внуков на почтовый адрес. Внуки сумбурно представляли, что их веселый дедушка жил странной жизнью где-то на Западе, но образ намеренно оставался туманным.

Передвижения Билла сложно отследить точно, так как Джон Д. редко упоминал его в деловых или личных бумагах; изгнание отца стало не только географическим, но и психологическим. Насколько возможно собрать из кусочков его историю за эти годы, Билл и его вторая жена Маргарет переехали в Иллинойс в 1867 году и купили ферму на сто шестьдесят акров (ок. 65 га) в Мароа, и Джон тайно помогал отцу деньгами. Когда район стал слишком людным для Билла, пара переехала в 1875 году во Фрипорт, штат Иллинойс, и здесь, наконец, скитания Маргарет закончились. Согласно рассказам их соседей во Фрипорте, Билл – известный им как доктор Уильям Левингстон – считался грубым хвастуном и мошенником, знаменитым врачом-шарлатаном, который заявлял, что специализируется на лечении рака и почек, покупал пузырьки мочегонного у местного аптекаря и потом перепродавал их на дороге. Раньше терпела разлуку многострадальная Элиза, теперь пришла очередь Маргарет ждать Билла, когда он исчезал на месяцы, а затем возвращался с толстыми пачками денег, и купюра в сто долларов всегда аккуратно лежала сверху. И все же Большой Билл никогда полностью не терял связи с семьей Рокфеллеров. Он материализовывался в Кливленде откуда ни возьмись, радостный и беззаботный, проводил несколько дней, стреляя по мишеням и играя на своей скрипке, а потом исчезал еще на год. Джон оставался холодно вежлив с отцом, и их встречи обычно оказывались краткими и редкими. Позже мы расскажем подробнее о необычной одиссее Билла – после того как его сын стал знаменитым, местонахождение дока Рокфеллера превратилось в навязчивую идею репортеров всей страны, пытавшихся проследить его путь.

* * *

Женившись на Лоре «Сетти» Спелман, Рокфеллер нашел женщину столь же мягкую, но с твердой волей и столь же религиозную, как его мать. На фотографии 1872 года изображена невысокая хрупкая темноволосая женщина с широким лицом, высокими скулами и глубоким серьезным взглядом. Ее, полную религиозных чувств, с бóльшей вероятностью можно было застать в размышлениях о проповеди, чем за сплетнями о походах по магазинам. С Джоном они жили в согласии, с некоторой церемонностью и не ссорились. Как и ее муж, Сетти горячо поддерживала демократичность и была резко не согласна с показным потреблением и снобизмом богатых. «Она не смотрела на чины, – говорил ее сын. – Для нее все люди были братьями»²⁵. Она презирала броские украшения и считала модников тщеславными неразумными людьми. Сетти всегда поддерживала мужа в его стремлениях, яростно выступала против «отчаянной борьбы за «всемогущий доллар»²⁶. Она была еще прижимистее Джона, ходила в залатанной одежде и потрясла одну свою знакомую, заявив, что молодой женщине достаточно иметь в гардеробе всего два платья. Даже когда ее муж разбогател, она продолжала выполнять почти всю домашнюю работу и наняла всего двух горничных и кучера, хотя семья могла позволить себе гораздо больше.

Так как Джон ежедневно уходил из дома и вращался в мире, полном греха, его кругозор был гораздо шире, чем у жены, чьи интересы сильно сузились после замужества. Несмотря на ее ранние склонности «синего чулка», она растеряла значительную часть своей культурной яркости, совершив переход от учительницы к матери, без устали воспитывающей детей. Она любила цитировать высказывание: «Быть хорошей женой и матерью – это высшая и самая трудная привилегия женщины»²⁷. Джон с удовольствием отвлекался с детьми от своих забот, а Лора восприняла материнский долг слишком серьезно и твердо, хотя и с любовью, следила за дисциплиной. По словам ее сына, она «говорила с нами постоянно о долге – и о том, что вызовет недовольство Бога, и о том, что порадует родителей. Она настаивала на личном осознании того, что правильно и неправильно, воспитывала нашу волю и желание делать то, что мы должны делать»²⁸. Не меньше, чем муж, Сетти была убеждена в необходимости экономить время. Как сказал один наблюдатель: «Она знала свой круг обязанностей и четко составила распорядок, методично разделив день на часы и минуты, чтобы ни мгновение не потратить впустую и не упустить ни одну обязанность»²⁹.

В подобном сходстве ценностей Джона и Сетти таилась опасность, так как в результате их интеллектуальная жизнь стала слишком тихой, не осталось места для разногласий. Возможно, в спорах Джон увидел бы другую точку зрения и это удержало бы его от крайностей в бизнесе. Но семейная жизнь укрепила в нем возвышенную уверенность, что он один из воинов Бога, а значит, грешники непременно будут поносить его. Сетти также приготовилась к ужасному остракизму, пришедшему вместе с богатством Рокфеллера. «Она была настоящей спартанской матерью, – вспоминала ее дочь Эдит. – Все, что ей приходило, она принимала безропотно и терпеливо несла свой хрупкий сосуд. …У нее была вера и доверие к людям, которых она любила и никогда не сомневалась в них и не критиковала»³⁰.

Сестра Сетти, Люси – тетя Лют, как называли ее дети, – вносила оживление в эту бесцветную обстановку. Близкие отношения сестер смотрелись очень трогательно, так как Лют, старше на два года, была приемным ребенком. По странному совпадению, они так походили друг на друга, что все принимали их за родных сестер. Лют была смышленой и образованной, интересовалась современной литературой и читала Джону и Лоре после ужина, становясь для них окном в светскую культуру. Рокфеллер очень любил свояченицу, хотя находил ее забавно чопорной и немножко похожей на старую деву, и с удовольствием изображал, как она придерживает юбки, поднимаясь по лестнице; Лют оборачивалась и обнаруживала, что он в своем сюртуке-визитке крадется за ней по ступеням, копируя ее движения, к веселью семьи. Со временем у Лют появились благочинные манеры классической старой девы, и дети находили ее немного утомительной. Но ее любили, и она была неотъемлемой частью семьи и вносила необходимое культурное разнообразие в дом, который строго руководствовался христианской доктриной.

Глава 8
Конспираторы

Великая промышленная революция, преобразившая Америку после Гражданской войны, спровоцировала инфляционный бум, заваливший страну товарами. Рост предложения привел к снижению цен и дефляционному спаду, и такие процессы, когда значительные экономические достижения сменялись особенно коварными спадами, сохранялись весь XIX век. Толпы инвесторов, соблазненные легкими барышами, поспешили в новую перспективную сферу, а когда перепроизводство привело к большим излишкам, обнаружили, что не могут компенсировать свои вложения. Особенно это касалось новых отраслей, в которых у людей еще не выработалась приходящая с опытом осторожность, и потому они действовали безрассудно. В результате многие предприниматели перестали доверять беспрепятственной конкуренции и начали заигрывать с новомодными формами совместной работы – объединениями, монополиями и другими рыночными структурами, способными обуздать производство и искусственно поддержать цены.

Колебались цены на все товары, но цены на сырую нефть оказались особенно нестабильными. Промышленность, зависимая от поиска невидимых запасов глубоко под землей, была делом непредсказуемым и выматывающим. Каждый раз, когда у очередного везунчика воспарялся нефтяной фонтан, нежданная удача обрушивала цены. В 1865 году нефтедобытчики начали взрывать глубоко внутри скважин порох (позже нитроглицерин), чтобы расшатать их и выкачать больше нефти. В течение года или двух после Гражданской войны обильный нефтяной поток привел к тому, что цены упали всего до двух долларов сорока центов за баррель – в 1864 году торговали по целых двенадцать долларов, – в результате, чтобы поднять цены, производители сформировали картель. То же затруднительное положение всколыхнуло нефтепереработку, которая поначалу давала астрономические доходы. Как ехидно отметил Рокфеллер, избалованные переработчики «были разочарованы, если не брали ста процентов прибыли за год – а то и за шесть месяцев»¹. При заоблачных доходах и смехотворно низкой стоимости начала работы, площадка скоро оказалась переполненной. «За дело взялись лудильщики, и портные, и мальчики, ходившие за плугом, все жаждали больших барышей», – говорил Рокфеллер².

К концу 1860-х такая динамика привела к повсеместному спаду в нефтяной промышленности, кризис длился следующие пять лет. Низкие цены на керосин, приятные для потребителей, являлись катастрофой для нефтепереработчиков, которые видели, как сокращается, практически до полного исчезновения, разница между ценами на сырую и очищенную нефть. Расцвет спекуляции настолько переуплотнил промышленность, что общие нефтеперерабатывающие мощности в 1870 году в три раза превышали объем добываемой сырой нефти. К тому моменту, по оценкам Рокфеллера, девяносто процентов всех очистительных заводов работали в убыток. В печальной тупиковой ситуации, когда вся промышленность стояла на грани краха, главный кливлендский конкурент Джон Х. Александр предложил Уильяму Рокфеллеру отдать предприятие за десятую часть стоимости. Что хуже, нефтяной рынок не восстанавливался в соответствии с механизмом саморегуляции, столь дорогим экономистам-неоклассикам. Нефтедобытчики и нефтепереработчики не сворачивали свои операции, как ожидалось, заставляя Рокфеллера усомниться в эффективности теоретической невидимой руки Адама Смита: «Фонтанировало столько скважин, что цена на нефть продолжала падать, но бурение продолжалось»³. Промышленность оказалась в ловушке полноценного кризиса перепроизводства без каких-либо перспектив выхода из нее.

Так, в 1869 года, через год после своего звездного часа с железными дорогами, Рокфеллер опасался, что богатство может у него исчезнуть. Будучи человеком, склонным к оптимизму, «находящим возможность в любом бедствии», он не жаловался на невезение, а тщательно изучал ситуацию⁴. Он увидел, что его личному успеху как нефтепереработчика теперь угрожает крах всей промышленности, а следовательно, необходимо системное решение. Это стало судьбоносным открытием, имевшим свои последствия. Вместо того чтобы заботиться только о собственном предприятии, он начал представлять промышленность как гигантский взаимосвязанный механизм и мыслил в терминах стратегических союзов и долгосрочного планирования.

Началом своей кампании по замене конкуренции в промышленности совместной работой Рокфеллер считал 1869 и 1870 годы. Он пришел к выводу, что виновником неприятностей, был «чрезмерный рост перерабатывающей промышленности», который создал «разрушительную конкуренцию»⁵. Чтобы эта разрозненная промышленность стала доходной и долговечной, ему придется приручать и дисциплинировать ее. Первопроходец, придумывающий новые решения, не руководствуясь экономическими текстами, он начал рисовать в воображении гигантский картель, который сократит избыточные производственные мощности, стабилизирует цены и внесет рациональное зерно. Рокфеллер начал разъяснять свою идею нефтепереработчикам, но его опередили те же самые буровики, позже ополчившиеся против его махинаций. Еще во время Гражданской войны они сформировали «Ойл-Крик Ассосиэйшн», чтобы сократить производство и поднять цены, и 1 февраля 1869 года вновь встретились в Ойл-Сити для создания Ассоциации производителей нефти, предназначенной защищать их интересы.

Для всеобъемлющего решения проблем промышленности Рокфеллеру опять нужны были деньги: деньги, чтобы создать эффект масштаба, деньги, чтобы сформировать резерв на время спада, деньги, чтобы повысить эффективность. «А чтобы выкупить множество перерабатывающих заводов, ставших источником перепроизводства и путаницы, требовались средства – еще и еще»⁶. Для Рокфеллера и Флаглера подвох заключался в том, как увеличить свой капитал, не теряя контроля; решением стало создание акционерного общества, что позволило бы продавать акции и выбирать инвесторов со стороны. «Хотелось бы мне самому додуматься до такого, – сказал Рокфеллер. – Но это был Генри М. Флаглер»⁷.

К счастью, уже многие штаты приняли законы, разрешающие компаниям создавать акционерные общества. Одна загвоздка – труднопреодолимая для Рокфеллера – заключалась в том, что компании не имели права владеть собственностью за пределами штата, где они были зарегистрированы; чтобы ловко обойти это ограничение, потребовались бы бесконечные юридические ухищрения. 10 января 1870 года товарищество «Рокфеллер, Эндрюс энд Флаглер» прекратило существование и появилась акционерная фирма, названная «Стандард Ойл компани (Огайо)», в которой Джон Д. Рокфеллер стал президентом, Уильям Рокфеллер вице-президентом, а Генри М. Флаглер секретарем и казначеем. С одной стороны, название перекликалось с названием их завода «Стандард Уоркс», с другой – служило рекламой неизменного качества их товара во времена, когда потребители опасались, что плохо очищенный керосин может взорваться. С капиталом в один миллион долларов – одиннадцать миллионов в переводе на современные деньги – новая компания сразу же стала эпохальным событием в истории предпринимательства, так как «страна не имела другого концерна, организованного с таким капиталом», – отмечал Рокфеллер⁸. «Стандард Ойл», по сути уже являвшаяся мини-империей, контролировала десять процентов американской нефтепереработки, а также завод по изготовлению бочек, склады, транспортные средства и парк железнодорожных цистерн. В планах Рокфеллера с самого начала были заметны нотки гигантомании. Как он сказал кливлендскому предпринимателю Джону Приндлу, «Когда-нибудь «Стандард Ойл Компани» будет перерабатывать всю нефть и изготавливать все бочки»⁹.

Учредительные документы, несмотря на отсутствие юридического образования, составил Генри М. Флаглер. Документ вновь достали почти шестьдесят лет спустя, когда возник юридический спор, и всех поразила его простота. Вместо элегантной фактурной бумаги, украшенной печатями, все увидели, по словам одного репортера, «простой юридический документ, выцветший и пожелтевший, составленный, очевидно, на дешевой бумаге, дающий «Стандард Ойл Компани» право заниматься коммерцией»¹⁰. Инвесторам нравился такой экономный деловой подход, равно как и решение Рокфеллера, что руководство фирмы не будет получать зарплату, а только доход от пакетов акций и дивидендов – что, по мнению Рокфеллера, являлось более мощным стимулом к работе.

«Стандард Ойл» начинала в скромных конторских помещениях в четырехэтажном здании Кашинг-блок на Паблик-сквер. Рокфеллер и Флаглер делили на двоих кабинет, мрачный и аскетичный. Его обставили с траурной чинностью, там был диван из черной кожи и четыре стула из черного ореха с изящными резными спинками и ручками, а также камин для обогрева зимой. Рокфеллер никогда не допускал, чтобы декор его кабинета выставлял напоказ процветание его фирмы и тем более, чтобы он вызывал нежелательное любопытство.

Рокфеллер с самого начала владел самым большим количеством акций «Стандард Ойл» и при любой возможности покупал еще. Из первоначальных десяти тысяч акций он взял две тысячи шестьсот шестьдесят семь, тогда как Флаглер, Эндрюс и Уильям Рокфеллер каждый взяли по тысяче тремстам тридцати трем; Стивен Харкнесс получил одну тысячу триста тридцать четыре; а бывшие партнеры Рокфеллера, Эндрюса и Флаглера поделили между собой еще тысячу. Оставшаяся тысяча акций ушла Оливеру Б. Дженнингсу, шурину Уильяма Рокфеллера и первому внешнему инвестору. Предприимчивый Дженнингс разбогател во время золотой лихорадки в Калифорнии, отправившись туда продавать припасы золотоискателям.

Нельзя сказать, чтобы богатые инвесторы выстроились в очередь, желая вложиться в «Стандард Ойл», в том числе и потому, что время для новых предприятий было неблагоприятное. 24 сентября 1869 года – в печально известную Черную пятницу – планы Джея Гулда и Джима Фиска захватить рынок золота с помощью манипуляций монетарной политики президента Гранта рухнули, что пробудило финансовую панику и разорило более десятка компаний на Уолл-стрит. Да и атмосфера риска в нефтяной промышленности все еще отпугивала многих солидных предпринимателей. Рокфеллер не забыл, как его схему грубо высмеивали и называли «карточным домиком» и как умудренные дельцы говорили ему, что подобные попытки создать транспортный картель на Великих озерах потерпели неудачу. «Этот эксперимент обернется либо великим успехом, либо удручающим провалом», – предупреждал его один стареющий финансист¹¹. Рокфеллер вспоминал, что «предприниматели постарше и поконсервативнее отпрянули от этого курса, сочли его безрассудным, почти безумным»¹². Рокфеллер, ожесточенный скептиками и вознамерившись доказать им, что они неправы, в первый год деятельности фирмы, несмотря на чуть ли ни худшее финансовое кровопролитие в ранней истории отрасли, смог выплатить сто пять процентов дивидендов на акции «Стандард Ойл».

Человек с гипертрофированным стремлением к порядку приготовился управлять железной рукой этим беззаконным и безбожным бизнесом. Ида Тарбелл описала Рокфеллера в 1870 году: он был «задумчивый, осторожный, скрытный человек, видевший все потенциальные опасности, а также потенциальные возможности, и, подобно игроку в шахматы, он исследовал все комбинации, которые могли бы поставить под угрозу его превосходство»¹³. Пока он изучал поле боя, первая цель внезапно обнаружилась недалеко от дома: двадцать шесть конкурирующих нефтеперерабатывающих заводов. Стратегия Рокфеллера заключалась в том, чтобы захватить часть территории, собрать войска, затем быстро перейти к следующему завоеванию. Победа над кливлендскими заводами стала первой, а также самой спорной кампанией в его карьере.

* * *

Поклонники Джона Рокфеллера выделяют 1872 год как знаменательный в его жизни, а критики – самой темной главой в истории его карьеры. В тот год раскрылись и его лучшие, и наиболее сомнительные качества предпринимателя: его дальновидное руководство, целеустремленность, стратегическое мышление, но также и жажда доминировать, мессианская уверенность в собственной правоте и презрение к тем недальновидным смертным, которые по ошибке встали у него на пути. То, что соперники рассматривали как узурпацию власти, Рокфеллер считал героическим избавлением, ни больше ни меньше, чем спасением нефтяной индустрии.

Состояние керосиновой отрасли продолжало ухудшаться, и в 1871 году цены осели еще на двадцать пять процентов. На фоне конкурентов, скользящих к банкротству, «Стандард Ойл» объявила дивиденды в сорок процентов и еще оставила себе небольшой излишек. Несмотря на это, Джон Д. Рокфеллер продал небольшой пакет акций «Стандард Ойл» – единственный раз на мгновение пав духом, – что вызвало сожаления Уильяма: «Твое сильное желание продать беспокоит меня»¹⁴. Уныние длилось недолго. В конце 1871 года Рокфеллер тайно приобрел компанию «Бостуик энд Тилфорд», крупнейшего закупщика нефти в Нью-Йорке, которая владела баржами, лихтерами и крупным нефтеочистительным заводом в районе Хантерс-Пойнт у Ист-Ривер. Джабез Абель Бостуик, бывший банкир из Кентукки, успевший также позаниматься хлопком и зерном и поторговать вразнос Библиями, был набожным баптистом, похожим на Рокфеллера: «строгий, почти суровый в деловых операциях, ставящий справедливость впереди чувств», – по словам современника¹⁵. Купив фирму Бостуика, Рокфеллер получил опытного посредника по закупкам, и в решающий момент. Цены на нефть теперь устанавливали биржи в западной Пенсильвании, а мощные синдикаты начали вытеснять дельцов-одиночек, когда-то определявших торги. Ход этот стал одним из примеров скрытности, оттенявших карьеру Рокфеллера: приобретенная фирма сменила название на «Дж. А. Бостуик энд компани» и открыто изображала независимость от «Стандард Ойл», став при этом ее инструментом.

1 января 1872 года исполнительный комитет «Стандард Ойл», готовясь к предстоящим бурным событиям, повысил капитал фирмы с одного миллиона до двух с половиной миллионов долларов, а на следующий день до трех с половиной миллионов¹⁶. В числе новых акционеров значилось несколько знаменитостей кливлендской банковской сферы, включая Трумана П. Ханди, Амасу Стоуна и Стиллмана Уитта. Из новых инвесторов вызывал интерес Бенджамин Брюстер, прямой потомок старейшины Брюстера из Плимутской колонии, вместе с Оливером Дженнингсом сколотивший состояние во время калифорнийской золотой лихорадки. То, что в такое тяжелое время Рокфеллер собрал таких сильных руководителей и вкладчиков, было признаком его исключительной уверенности в своих силах, как будто удручающая атмосфера лишь укрепила его решимость. «Собирая сведения, мы уверились в идее, что, если расширить наш «Стандард Ойл» из Огайо и, как ни удивительно, взять в качестве компаньонов другие перерабатывающие предприятия, это защитит нефтяную промышленность в целом»¹⁷. 1 января 1872 года исполнительный комитет принял историческое решение приобрести «некоторые нефтеочистительные владения в Кливленде и других местах»¹⁸. Эта, на первый взгляд безобидная, резолюция стала первым «выстрелом» в схватке, которую историки окрестили «кливлендской бойней».

Катавасия в Кливленде началась, когда Рокфеллер заключил подпольную и невероятно ироничную сделку с Томом Скоттом, повелителем Пенсильванской железной дороги. Как было отмечено, Пенсильванская железная дорога грозила уничтожить Кливленд как центр переработки нефти, заставив Рокфеллера укрепить связи с системами «Эри» и Нью-Йоркской Центральной. Рокфеллер не питал добрых чувств к Скотту и позже назвал его, «вероятно, самой властной, деспотичной фигурой, существовавшей прежде или впоследствии в железнодорожных обществах нашей страны»¹⁹. Как многие руководители железных дорог, Скотт заработал себе имя в Гражданскую войну, обеспечивая передвижения между Вашингтоном и Севером и получив должность заместителя военного министра. Это был прозорливый статный мужчина с длинными вьющимися бакенбардами, он носил огромную фетровую шляпу, и от него веяло силой. Об этом человеке, мастерски манипулирующем политиками, Уэнделл Филипс заметил: «…когда он передвигался по стране, члены законодательных собраний двадцати штатов дрожали, как сухие листья на зимнем ветру»²⁰. Хозяин железной дороги не нравился религиозному Рокфеллеру, даже при том что Скотт выдвинул как протеже Эндрю Карнеги до того, как тот ушел в металлургию.

Но, когда доходило до дела, Рокфеллер был готов заключить сделку хоть с самим дьяволом. Опасаясь альянса между Пенсильванской железной дорогой и нефтепереработчиками Питтсбурга и Филадельфии, он хотел вбить между ними клин. «Они на коленях просили [у Скотта] тарифы, – уничижительно отзывался Рокфеллер о своих соперниках. – Они благоговели перед управлением Пенсильванской железной дороги; выслуживались перед ним; сделали бы что угодно, лишь бы им в обмен помогли с перевозкой нефти»²¹. Поэтому Рокфеллер был открыт предложению со стороны Скотта, но неожиданно оно поступило от Питера Х. Уотсона, представителя соперничающей железной дороги «Лейк Шор», близкого соратника Коммодора Вандербильта. Как президент линии «Лейк Шор», связывающей Кливленд с Ойл-Крик, Уотсон был лично заинтересован в благополучии своего крупнейшего клиента, «Стандард Ойл». Когда «Стандард Ойл» расширила свой капитал в январе 1872 года, Уотсон молча положил в карман пятьсот акций – еще один пример многочисленных взаимных услуг между Рокфеллером и железными дорогами. Вероятно, через Уотсона Коммодор Вандербильт в тот год предусмотрительно вложил пятьдесят тысяч долларов в «Стандард Ойл».

30 ноября 1871 года Уотсон встретился с Рокфеллером и Флаглером в отеле «Сент-Николас» в Нью-Йорке и представил смелую схему, разработанную Томом Скоттом, который предложил альянс трех самых влиятельных железнодорожных компаний – Пенсильванской, Нью-Йоркской Центральной и «Эри» – и группы нефтепереработчиков, в первую очередь «Стандард Ойл». Чтобы воплотить план в действие, Скотт получил специальную лицензию на учреждение фиктивной организации, носящей туманное название Компания по благоустройству Юга или «Саут импрувмент компани» (СИК). После Гражданской войны продажное законодательное собрание Пенсильвании выдало десятки таких лицензий специальным предписанием. Подобные компании по благоустройству обладали такими широкими и неясными полномочиями – в том числе правом держать акции в компаниях за пределами Пенсильвании, что некоторые историки экономики окрестили их первыми настоящими холдингами. Пенсильванская железная дорога имела особые льготы на приобретение этих инструментов создания обществ и иногда обменивала их на услуги.

По условиям предложенного пакта железные дороги резко повысят цены для всех нефтеперегонщиков, но переработчики СИК получат такие значительные скидки – до пятидесяти процентов от грузов сырой и очищенной нефти, – что их преимущества над конкурентами резко возрастут. По самому беспощадному нововведению члены СИК должны были и получить «возвраты» на грузы, отправленные конкурентами: то есть железнодорожные компании дадут членам СИК скидки за каждый баррель, отправленный другими нефтепереработчиками. Например, за отгрузку из западной Пенсильвании в Кливленд «Стандард Ойл» получит скидку сорок центов за каждый баррель, отправленный ей самой, плюс еще сорок сентов за каждый баррель, отправленный в Кливленд конкурентами! Один биограф Рокфеллера назвал возврат «конкурентным инструментом, жестокость которого не имела аналогов в промышленности»²². Согласно другому положению, «Стандард Ойл» и другие предприниматели СИК будут получать подробности обо всей нефти, отправленной конкурентами, – бесценные сведения для установления цен ниже, чем у них. Члены СИК, естественно, поклялись молчать о внутренних механизмах этой пугающей схемы. Подводя итог: это было жульничество поразительных масштабов, крупный сговор, какого еще не видела американская промышленность.

Хотя Рокфеллер и другие заговорщики утверждали, что вступить в СИК предлагали всем нефтепереработчикам, беспристрастно, туда не попали заводы из Ойл-Крик и Нью-Йорка, а «Стандард Ойл» неоспоримо являлась ведущей силой. Из двух тысяч выпущенных акций более четверти держали Джон и Уильям Рокфеллеры и Генри Флаглер; если посчитать Джабеза Бостуика и Оливера Х. Пейна (который вскоре станет одним из руководителей «Стандард Ойл»), группа Рокфеллера контролировала девятьсот из двух тысяч акций. Президентом СИК стал Питер Х. Уотсон, державший сто акций и являвшийся акционером и «Стандард Ойл», что обеспечивало главенствующее положение кливлендских производителей перед представителями Питтсбурга и Филадельфии.

Почему крупнейшие железнодорожные компании страны предложили Рокфеллеру и его сподвижникам столь щедрые условия, как будто вознамерились сделать их чуть ли не всемогущими в перегонке нефти? Что они выигрывали от этого объединения? Во-первых, железные дороги начали такие яростные междоусобные ценовые войны, что грузовые тарифы резко упали. Не меньше производителей нефти они нуждались в арбитре их споров, который спас бы их от собственной самоубийственной тактики. СИК строился на фундаментальном положении «Стандард Ойл» как «уравнителя», обеспечивающей каждой из трех железнодорожных компаний получение заранее определенной доли оборота нефти: сорок пять процентов нефти членов СИК должно было идти по Пенсильванской железной дороге, двадцать семь с половиной процента по «Эри» и столько же по Нью-Йоркской Центральной. Рокфеллер знал, что, если только железные дороги не получат больше контроля над нефтью, они «не смогут должным образом перераспределить товар, чтобы остановить падение тарифов»²³. Рокфеллер стал бы их официальным третейским судьей и управлял бы их объединением честно и незаинтересованно. Как уже говорилось, железным дорогам также была экономически выгодна консолидация переработчиков нефти для оптимально выстроенной собственной работы. Соглашение с Рокфеллером являлось крайне привлекательным и по другой причине: он дальновидно собрал у себя сотни вагонов-цистерн, создав их постоянную нехватку.

СИК – вскоре изобличенная как тайный сговор – была мастерским шагом в погоне Рокфеллера за доминированием в промышленности. И переработчики нефти, и железнодорожные компании пытались совладать с избытком мощностей и самоубийственными ценовыми войнами. Величайшая прозорливость Рокфеллера заключалось в том, что он мог решить проблемы нефтяной промышленности, одновременно решив проблемы железных дорог, создать двойной картель – нефтяной и железнодорожный. В ситуациях торга одна из сильных сторон Рокфеллера проявлялась в том, что определял, что хочет, он сам и сам выяснял, что хочет другая сторона, а затем мастерски находил взаимовыгодные условия. Рокфеллер старался не разорить железные дороги, а помочь им процветать, пусть даже и укрепляя при этом собственные позиции.

Позже, пытаясь дистанцироваться от потерпевшего фиаско СИК, Рокфеллер высмеивал обвинения в том, что он был предводителем банды. Все это время, настаивал он, он знал, что дело провалится, и согласился на участие просто ради тактического маневра. «Мы приняли предложение в надежде, что [Том Скотт] и люди из Филадельфии и Питтсбурга нам помогут. Мы собирались идти с ними, насколько позволит их план; а когда он провалится, мы смогли бы сказать: «Теперь попробуйте наш план». План Рокфеллера заключался в том, чтобы объединить промышленность под началом «Стандард Ойл». По его собственному признанию, СИК вызывала у него возражения не по этическим вопросам, а только с практической точки зрения, так как он был убежден, что эти меры не наведут должной дисциплины среди участников. Схема никогда не вызывала у него угрызений совести. «Это было правильно, – позже сказал не изменивший мнения Рокфеллер. – Для меня это был вопрос совести. Вопрос между мной и моим Богом. Если бы мне нужно было сделать это завтра, я бы сделал то же самое – сделал бы сотню раз»²⁵. Даже задним числом он не переносил сомнений касательно своей карьеры, ему нужно было видеть в ней долгое триумфальное шествие, благословленное его религией.

Утверждение Рокфеллера, что он нехотя последовал за железнодорожными компаниями, удобно искажало правду. Он совершенно не собирался скромно стоять в стороне и ждать, пока неудачный план пойдет ко дну, он принял ведущую роль и выполнял ее с усердием. Нам это известно по нескольким примечательным письмам, которые он написал Сетти из Нью-Йорка, где на несколько недель засел с представителями железных дорог. Он знал, что эти переговоры – очень спорная тема, так как сообщал Сетти 30 ноября 1871 года: «Человеку, преуспевающему в жизни, иногда приходится плыть против течения»²⁶. Письма подтверждают, что не он придумал эту схему, но они же показывают, что он быстро воодушевился проектом, заявив 1 декабря: «…проект и впрямь нравится мне все больше»²⁷. Когда Уотсон заручился благословением Коммодора Вандербильта, Рокфеллер определенно ликовал, и он выдвинулся как естественный лидер группы, особенно при том, что остальные побаивались. В конце января 1872 года, запертый в Нью-Йорке, он хотел вернуться в Кливленд, но написал Сетти, что «наши люди не хотят об этом и слышать, они обеспокоены и надеются на меня. …Я чувствую себя, как лев в клетке, и рычал бы, если бы это принесло какую-то пользу»²⁸. Очевидно, если бы Рокфеллер хотел, чтобы СИК рухнула, он бы отказался от лидерства и вернулся в Кливленд раньше.

Небольшая стопка писем, которые он написал Сетти в то время – из нескольких сохранившихся ранних писем к ней – выдают удивительно романтическую сентиментальность, как будто семь лет брака не приглушили его пыл. В разгар переговоров он писал ей: «Прошлой ночью мне снилась девочка Селестия Спелман, и я, проснувшись, понял, что это моя «Лора»²⁹. Неоднократно Рокфеллер жаловался на то, как одиноко чувствовал себя в Нью-Йорке – «как скитающийся еврей», – и снова и снова говорил о желании оказаться дома. Его совсем не соблазняли деньги, мода и власть Нью-Йорка, его душа баптиста питала к ним отвращение. «Мир полон Притворства, Заискивания и Обмана, – писал он, – а дом это укрытие для отдыха и свободы»³⁰. На этом этапе Рокфеллер все еще относился к своему богатству, как к чуду и чему-то нереальному, говоря Сетти, что «то, как мы преуспели и оказались в независимых обстоятельствах, кажется сказочным сном, но, уверяю тебя, это неопровержимый и отрадный факт – наши обстоятельства отличаются от обстоятельств многих, будем благодарны за это»³¹. Возможно, финансовая независимость придала Рокфеллеру храбрости, и он принял рискованный план СИК в уверенности, что она не поставит под угрозу безопасность его семьи. И чтобы Сетти не беспокоилась о его новом предприятии, он напоминал ей: «Ты знаешь, мы богаты независимо от наших вложений в нефть – но я считаю свои запасы нефти лучшими»³².

К концу января 1872 года, когда заговорщики составили и подписали последние контракты, пытаясь сохранять строжайшую секретность, в западную Пенсильванию начали проникать слухи о надвигающемся скачке грузовых тарифов. 22 февраля «Петролеум Сентр Рекорд» туманно ссылалась на «слухи о гигантской комбинации между некоторыми железнодорожными компаниями и нефтепереработчиками для контроля за закупкой и перевозкой сырой и очищенной нефти из этого региона»³³. Точно о заговоре стало известно только несколько дней спустя, когда местный агент грузовой службы железной дороги «Лейк Шор» поспешил к умирающему сыну и оставил вместо себя подчиненного, который не понял, что новые тарифы еще не введены в действие. Не осознавая исторического масштаба своих действий, мелкий служащий выставил внешним переработчикам неподъемные тарифы, утвержденные СИК. 26 февраля потрясенные жители Ойл-Крик прочитали в утренних газетах, что грузовые тарифы за ночь удвоились для всех – кроме привилегированной группы предпринимателей в Кливленде, Питтсбурге и Филадельфии, входивших в непонятную структуру под названием «Саут импрувмент компани».

Для объятых ужасом нефтеперегонщиков в Титусвилле или Ойл-Сити это была не просто очередная конкурентная угроза: это был смертный приговор, и они вышли на улицы, резко осуждая поступок. «Нефтяной регион вспыхнул всевозможными дикими слухами, – вспоминал Рокфеллер. – Начались протесты и резкое осуждение»³⁴. Ночью 27 февраля три тысячи человек ворвались в Оперу Титусвилла, размахивая плакатами, на которых было написано «Долой конспираторов», «Нет компромиссам» и «Не сдавайтесь!», а Рокфеллера и его шайку обличали, как «Монстра» и «Сорок разбойников»³⁵. Вероятно, наиболее пылко выступал невысокий молодой переработчик по имени Джон Д. Арчболд, сильно пьющий и играющий в покер сын священника округа. Питер Уотсон пытался втянуть его в СИК, Арчболд в негодовании отказался и теперь говорил толпе: «К нам подобралась огромная анаконда, но мы не желаем уступать»³⁶. Нефтеперегонщики Ойл-Крик были убеждены, что Бог дал им право продавать нефть, добытую у них же на заднем дворе, и Арчболд – ему по иронии судьбы предстояло сменить Рокфеллера у штурвала «Стандард Ойл» – поддерживал этот взгляд. «Мы считаем, что именно здесь естественное место для ведения дела, – сказал он под одобрительные возгласы толпы. – Это последняя отчаянная битва отчаявшихся людей»³⁷. Арчболда избрали секретарем нового Союза производителей нефти, который постановил отплатить конспираторам СИК, взяв их измором и продавая сырую нефть только нефтеперегонщикам вдоль Ойл-Крик.

Под этот невероятный шум и крики местные жители создали небольшую армию бродячих протестующих, которые передвигались из города в город, организовывали факельные шествия и набирали новых сторонников. Ночью 1 марта нефтепереработчики и нефтедобытчики битком набились в здании оперы Ойл-Сити на очередной бурный митинг. Одним из главных ораторов был молодой нефтедобытчик Льюис Эмери-младший, поддержавший призыв Арчболда урезать добычу на тридцать процентов и тридцать дней не бурить новые скважины. С этой речи началась кампания неутомимого Эмери против «Стандард Ойл», которая продлится десятилетия. К концу митинга около тысячи человек были готовы осадить капитолий штата в Гаррисберге и требовать избавить их от СИК.

В этой воинственной атмосферы «Ойл-Сити деррик» ежедневно печатала список конспираторов – Питер Уотсон, затем Рокфеллер и еще шесть директоров – в черной рамочке на первой странице. Каждый день добавлялась новая провокационная подпись, например «Смотрите! Омерзительная «Анаконда» во всем ее уродстве»³⁸. На фоне истерии мир впервые узнал имя Джона Д. Рокфеллера. Его недруги, как будто уже почувствовав его особую силу, адресовали обвинения в первую очередь ему, одна газета увековечила его как «Мефистофеля из Кливленда» ³⁹. Когда же люди узнали о его главной роли в СИК, вандалы изрисовали синие бочонки «Стандард Ойл» черепами со скрещенными костями. Двое служащих «Стандард» в Ойл-Крик, Джозеф Сип и Дэниел О’Дэй, забаррикадировались у себя в конторе и давали отпор мародерствующим шайкам. «Ситуация была напряженной, – сказал Сип. – Некоторые мои друзья боялись, что кто-то увидит, как они говорят со мной на улице. Нам угрожали. Капитан Джон У. Джонс, крупный нефтедобытчик, призывал сжечь цистерны «Стандард Ойл компани»⁴⁰. Вредители шли на железные дороги, захватывали нефтяные вагоны и выливали их содержимое или разбивали рельсы. По словам местного адвоката, Сэмюэла К. Т. Додда, если протесты продолжались бы бесконечно, «в округе Венанго не осталось бы и мили железнодорожных путей. До такого отчаяния дошли люди»⁴¹. Жители Ойл-Крик и представить не могли, что противник, вселявший в них такой ужас, был приличным молодым человеком, посещающим церковь. Кошмарный период произвел глубокое впечатление на ошеломленную четырнадцатилетнюю школьницу Иду Тарбелл: «Помню, как однажды вечером отец пришел домой мрачный и рассказал, что со многими другими нефтедобытчиками дал подписку не продавать кливлендскому людоеду, который тоже наживается на этой схеме – так новое имя, «Стандард Ойл компани», сменило «Саут импрувмент компани» как объект общественной неприязни»⁴².

Действия вандалов Рокфеллера не встревожили, а лишь утвердили во мнении, что Ойл-Крик это преисподняя негодяев и авантюристов, нуждавшихся в сильной руке. Он всегда быстро оспаривал мотивы врагов, считая собственные выше критики. «Стандард Ойл компани» – очень упорядоченная структура, а нефтедобытчики были толпой диких легко возбудимых людей, только и ждущих клича, чтобы поспешить на арену с должным шумом»⁴³. Закованный в броню уверенности в своей правоте, Рокфеллер не чувствовал необходимости объяснять свои действия и прогнал репортеров от дверей. После того как Флаглер сказал репортерам, что оппоненты «Стандард Ойл» – это «кучка нытиков», Рокфеллер посоветовал ему молчать, и Флаглер воздержался от дальнейших комментариев. Так как жизни Рокфеллера угрожали, он выставил специальные наряды полиции и у конторы, и у дома и вдобавок держал револьвер рядом с кроватью.

Только к закату жизни Рокфеллер понял, какую плохую службу сослужила его молчаливость в деловых сражениях. Особенно это касалось скандала с СИК, который вылился в сражения в сферах политики и связей с общественностью. Рокфеллер считал, что, не отвечая на нападки, он выглядит уверенным и тем самым подтверждает свою порядочность – в действительности он казался виноватым и высокомерно уклончивым. Всю свою карьеру Рокфеллер переносил обвинения с таким спокойствием, что Флаглер однажды покачал головой и сказал: «Джон, у тебя шкура, как у носорога!»⁴⁴ Он, как ранние христиане, не реагировал на критику, да и детство с Большим Биллом научило его не обращать внимания на злобные пересуды соседей. Он, как великий полководец, фокусировался на целях и отметал препятствия как мелкие отвлекающие маневры. «Можете меня ругать, можете бить, – сказал Рокфеллер, – до тех пор, пока не мешаете мне делать свое дело»⁴⁵.

Как обычно бывало, чем больше поднималась суматоха, тем невозмутимее становился Рокфеллер, и странное спокойствие снисходило на него, когда его коллеги были больше всего расстроены. Если на него давили, он всегда твердо стоял на своем. Эпизод с СИК показал, что вера Рокфеллера в собственное суждение все больше крепла. Как все революционеры, он видел себя инструментом высшего назначения, наделенный верой провидца. Он знал, что близорукая толпа поначалу будет сопротивляться, не понимая его, но верил, что сила и правда его идей в конце восторжествуют.

Когда нефтедобытчики наложили эмбарго на продажу сырой нефти членам СИК, Рокфеллер совершенно не показывал беспокойства. И все же спонтанная коалиция, которую сплотила невероятная угроза, ответила впечатляющим единством, создав шестнадцать участков, каждый со своим комитетом, блокирующих продажу нефти клике. При свете луны производители патрулировали Ойл-Крик верхом, чтобы не допустить подпольного бурения, которое могло бы помешать их решению. Ида Тарбелл вспоминала, как ее отец гордо отверг выгодный контракт на отправку нефти заговорщикам по соблазнительной цене четыре с половиной доллара за баррель. Тем временем нефтедобытчики хлопотали на законодательном фронте, пытаясь пролоббировать в Гаррисберге аннуляцию лицензии СИК и отправив в Конгресс США петицию длиной девяносто три фута (28 м), напоминающую свиток, с требованиями провести расследование в масштабах промышленности. Пока Рокфеллер уклонялся от прессы, нефтедобытчики раздали тридцать тысяч брошюр о СИК, чтобы «все знали врагов свободной торговли и сторонились их»⁴⁶.

Переполох не ослабил решимости Рокфеллера, хотя при всей его показной храбрости бойкот серьезно ударил по производству. Девяносто процентов служащих пришлось временно освободить от работы, оставив на заводах минимальный штат. Став пугалом Ойл-Крик, в письмах к Сетти в марте 1872 года он пытался примирить свои действия с совестью. Он написал из Нью-Йорка 15 марта:

«Статью в газету написать несложно, но дело наше в другом. Мы поступим правильно и не будем беспокоиться о газетах. Со временем, когда все закончится, возможно, мы дадим краткий ответ (хотя это не в наших принципах), и пусть события покажут, что наши намерения и планы правильны и оправданы, – я хочу поступить совершенно честно и без страха и чувствовать себя уверенным в результате… Я полон надежд, что [мы] скоро уговорим, по крайней мере, добрую долю нью-йоркских переработчиков нефти вступить»⁴⁷.

Далее он написал 21 марта: «Я не сдаюсь и полон надежд, помнишь, наша сторона еще не была в газетах. Нам известны некоторые вещи, о каких люди не осведомлены, во всех делах мы знаем свои намерения, а они правильные и только правильные – но, пожалуйста, не говори ничего, только ты знаешь, что твой муж будет стоять и будет верен»⁴⁸.

Конспираторы допустили главную стратегическую оплошность, не пригласив нью-йоркских нефтепереработчиков, которые теперь встали на сторону перегонщиков Ойл-Крик против железнодорожных компаний. Во главе своего комитета по связи, нью-йоркские переработчики поставили обходительного тридцатидвухлетнего Генри Х. Роджерса, с блеском в глазах и уверенностью молодого пирата. Когда Роджерс встретился с Томом Скоттом в отеле в Филадельфии 18 марта, глава железных дорог выбрал примирительный тон, признавая, что контракт СИК был нечестным и предлагая похожую сделку заводам Нью-Йорка и Пенсильвании. Тогда как Скотт пошел на попятную и искал мира, Рокфеллер оставался бескомпромиссным, сообщая жене 22 марта: «Уверяю тебя, не удовольствие заставляет меня оставаться здесь все это время, но твердое чувство долга – у меня нет намерения покинуть корабль или ослабить хватку»⁴⁹.

25 марта группа Роджерса проводила кульминационную встречу с пребывающими в нерешительности представителями железных дорог в помещениях железной дороги «Эри» в изысканном здании нью-йоркской Гранд Опера. Пока они совещались, раздраженный Рокфеллер и Питер Уотсон постучали в дверь и хотели войти. Уотсона впустили, Рокфеллера – нет, и поэтому он нетерпеливо мерил шагами коридор. Рокфеллер впервые был упомянут в «Нью-Йорк Таймс», его имя напечатали с ошибкой – Рокафеллоу, – и репортер отметил, что не допущенный к переговорам Рокфеллер наконец ушел «довольно подавленный»⁵⁰. Встреча нанесла удар по Рокфеллеру и Уотсону, так как железные дороги согласились отменить контракт СИК, снять скидки и возвраты и установить единые тарифы для всех отправителей. Змею задушили в зародыше.

Гораздо быстрее, чем Рокфеллер, железнодорожные компании разглядели политическую реакцию и неизбежное поражение. В эпоху, предшествующую регулированию железных дорог и антимонопольному законодательству, контракт СИК не нарушал никаких законов, было только общее ощущение нечестной игры. В начале апреля Законодательное собрание штата Пенсильвания отменило лицензию СИК, а через месяц комитет Конгресса назвал схему «самой гигантской и дерзкой конспирацией», которая когда-либо стояла перед свободной нацией⁵¹. 8 апреля 1872 года Рокфеллер сдался и телеграфировал нефтедобытчикам, что все контракты между СИК и железными дорогами недействительны. В свою защиту он добавил: «Я безоговорочно заявляю, что слухи, ходящие по Нефтяному региону и в других местах, что компания или один из ее участников угрожал подавить нефтяников, ложны»⁵². В этом пункте Рокфеллер скорее всего был искренним, потому что в своем воображении он рисовал не столько заговор против нефтедобытчиков, сколько против потребителей, попытку совместно обеспечить стабильные цены и соответствующую доходность от инвестиций. Он до последнего считал, что возмущение нефтедобытчиков пропитано завистью и лицемерием. «Добытчики нефти… придерживались взгляда, что скидки это неправильно, если скидки даны не им»⁵³.

* * *

Рокфеллер всегда удивлялся, что люди подняли такой шум из-за фиктивной компании. «По плану «Саут импрувмент» не было сделано ни одной отгрузки, не было предоставлено ни одной скидки и ни одного возврата»⁵⁴. Вся схема осталась лишь на бумаге, но она еще долго пользовалась плохой славой по двум причинам. Во-первых, самые яростные критики Рокфеллера считали ее генеральной репетицией перед большим выступлением, первой демонстрацией общего замысла, который будет реализован тысячью секретных, неявных обходных путей. Во-вторых, впоследствии ей уделялось пристальное внимание, так как за недолгий период существования СИК, Рокфеллер совершил свой самый важный переворот: быстрое безжалостное объединение кливлендских нефтеперерабатывающих заводов, давшее ему непреодолимую движущую силу. Угроза СИК, утверждали критики, была невидимой дубинкой, которой он помахал над головами кливлендских производителей, вынуждая подчиниться. В период с 17 февраля, когда пошли первые слухи о СИК и по 28 марта 1872 года, когда компанию свернули – Рокфеллер поглотил предприятия двадцати двух из двадцати шести своих конкурентов в Кливленде. В начале марта, всего за сорок восемь часов он купил шесть заводов. Как вспоминал один переработчик, Джон Х. Александр:

«На меня и почти всех в Кливленде, задействованных в нефтяном деле, перед тем давили, что, если мы не войдем в «Саут импрувмент компани», нас почти что уничтожат как переработчиков; если мы не продадим заводы, нас раздавят… Говорили, у них есть контракт с железными дорогами, по которому нас сровняют с землей, если захотят»⁵⁵.

Так как объем добычи нефти в 1872 году обещал побить все рекорды и удерживать низкие цены, Рокфеллер все больше стремился заполучить насколько возможно крупную долю промышленности и не считал допустимым ждать, пока рынок отсеет слабых переработчиков нефти. «Мы были вынуждены так поступить для самозащиты, – сказал он о кливлендских захватах. – Нефтяное дело погрязло в хаосе, и ситуация ухудшалась с каждым днем»⁵⁶.

Другой предприниматель начал бы с мелких уязвимых фирм и постепенно набирал легкие победы, но Рокфеллер начал сверху, будучи убежден, что, если он сразу сломит сильнейшего конкурента, на остальных это окажет серьезное психологическое воздействие. Главным соперником была фирма «Кларк, Пейн энд Ко», и победа принесла бы Рокфеллеру особое удовлетворение, так как он уже схватывался с одним из компаньонов, Джеймсом Кларком, в начале своей карьеры, а теперь желал заполучить завод «Стар Уоркс». Фирма пользовалась высоким статусом в Кливленде: полковник Оливер Х. Пейн – выпускник Йеля, получивший почетный титул полковника в Гражданскую войну, сын политика Генри Б. Пейна – был невероятно богат, жил в особняке на Юклид-авеню и происходил из одной из семей основателей Кливленда. (Коммодор Мэтью Перри, в 1854 году открывший японские порты для торговли, происходил из побочной ветви семьи.) Многие считали этого молодого холостяка напыщенным, с его военной выправкой и холодной официальной манерой общения – Флаглер окрестил его «родичем Бога», – но Рокфеллер всегда отдавал должное Пейну, как надежному и дельному союзнику⁵⁷.

В декабре 1871 года Рокфеллер предложил Пейну, старому другу со школьных времен, встретиться в кабинете одного банка в центре Кливленда и изложил свой план крупной эффективной индустрии под контролем «Стандард Ойл». Рассказав Пейну о грядущем увеличении капитала в «Стандард Ойл», он напрямую спросил: «Если мы сойдемся на цене и условиях, ты присоединишься?»⁵⁸ Полковник Пейн, как крупнейший акционер «Кларк, Пейн энд Компани», дал свое официальное одобрение, но прежде чем продавать компанию, попросил посмотреть бухгалтерские книги Рокфеллера. В тот же день он ознакомился с книгами счетов «Стандард Ойл» и был как громом поражен доходами. Неясно, что произвело на него впечатление – скидки железнодорожных компаний или эффективность производства, но он с нетерпением сказал Рокфеллеру: «Давайте пригласим оценщиков и посмотрим, сколько стоит завод»⁵⁹. Посовещавшись с компаньонами, Пейн согласился продать свое предприятие за четыреста тысяч долларов. Рокфеллер понимал, что переплачивает, но не мог удержаться от сделки, подтверждающей его статус крупнейшего нефтепереработчика всего в тридцать один год. Хотя Рокфеллер особо оговорил, что Джеймса Кларка в «Стандард Ойл» никто не ждет, он хотел привлечь к себе Пейна, и последний вскоре делил кабинет в конторе с Рокфеллером и Флаглером. Джеймс Кларк позже сказал Иде Тарбелл, что согласился продать только из страха перед контрактом СИК. Как сообщил помощник Тарбелл: «Он решительно заявил, что «Кларк, Пейн энд Ко» до создания СИК не продавали и никогда не рассматривали продажу своего предприятия компании «Стандард»⁶⁰.

Согласно более поздним судебным делам, когда бы Рокфеллер ни заявлял, что конкуренты сами продавали ему заводы, грузом его апелляций становился СИК. Некоторые старые кливлендские предприниматели сказали Иде Тарбелл, что угрозу он доносил следующим образом:

«Как видите, этот план обречен работать. Он означает полный контроль нефтяного дела с нашей стороны. Никто извне не будет иметь успеха. Но мы предоставим всем возможность присоединиться к нам. Вы отдаете завод моим оценщикам, и за стоимость, какую они определят, я дам вам акции «Стандард Ойл компани» или деньги, на ваше усмотрение. Я советую взять акции. Они пойдут вам на благо»⁶¹.

Рокфеллер, задетый обвинениями в принуждении к продажам, резко возражал, что был неизменно доброжелателен и вежлив и в переговорах никогда не упоминал СИК. Строго говоря, скорее всего так и было, однако время скупки двадцати двух заводов предполагает, что СИК был главным фактором и что сделки удачно совпали с атмосферой страха. Несколько конкурентов утверждали, что Рокфеллер распустил множество ужасающих сплетен о секретных договорах с железными дорогами. Он знал, в прямых угрозах нет необходимости, воображение его оппонентов приукрасит эти истории и нарисует заговор непостижимого масштаба. «В 1872 году специально запускались слухи о сговоре «Стандард Ойл компани» с железными дорогами что, мол, теперь ни один предприниматель не сможет без убытков поставить сырую нефть в Кливленд и очистить ее, – сообщил конкурирующий переработчик Дж. У. Фосетт из «Фосетт энд Критчли» Иде Тарбелл в начале 1900-х годов⁶². – Перегонщики раньше времени испугались, услышав о гибельной конкуренции и невозможности получить сырую нефть, и «дрались», чтобы быстрее продать заводы. Если бы они не поддались на устрашение и держались вместе, «Стандард Ойл компани» никогда бы и не было»⁶³. Когда Фосетт получил приглашение встретиться с людьми из «Стандард» и избавиться от своего предприятия, ему сказали, «что железные дороги в таком положении, что «Стандард» будет следить за тарифами, и «Фосетт энд Критчли» не смогут отправлять нефть вообще»⁶⁴. Как многие покорившиеся перегонщики, Фосетт отправился работать на Рокфеллера, но так и не простил ему умелой манипуляции.

Предположение, что он вызвал панику в Кливленде, Рокфеллер отмел как «совершенную ложь» и добавил, что подавляющее большинство переработчиков «уже сокрушила конкуренция, которая все возрастала» и им и так грозило разорение. Из-за этих проблем, настаивал он, возможность продать завод и получить акции «Стандард Ойл» «была ниспослана Богом»⁶⁵. Если бы «Стандард Ойл» не существовало, заявил он, переработчики просто бы вылетели в трубу – что во многих случаях было правдой. Даже Фосетт соглашался, что «в то время некоторые перегонщики работали в убыток и первыми побежали прятаться под крыло. В конечном итоге продали все»⁶⁶.

Несколько кливлендских нефтепереработчиков утверждали, что Рокфеллер угрожал им напрямую. Джон Х. Хейзел из «Бишоп энд Хейзел» вспоминал, как сказал Рокфеллеру, что не боится его, на что Рокфеллер, предположительно, ответил: «Возможно, вы не боитесь, что вам отрежут руку, но ваше тело будет страдать»⁶⁷. Все же представляется маловероятным, чтобы Рокфеллер настолько откровенно угрожал предпринимателям, так как это не соответствовало его целям. Он умел убеждать и предпочитал говорить с соперниками серьезно, пылко уговаривая их и похлопывая собеседника по колену или жестикулируя. По словам одного переработчика: «Он понимал, что он и его окружение лучше, чем кто-либо знают дело и лучше им распоряжаются. Вы никогда не видели такого уверенного в себе человека»⁶⁸. Ему нравилось, чтобы «Стандард Ойл» выглядела как благотворительная организация или архангел, пришедший помочь повергнутым в прах нефтепереработчикам. «Мы возьмем на себя ваше бремя, – вспоминал он, как уговаривал более слабого собрата. – Мы найдем применение вашему таланту; мы будем представлять ваши интересы; мы объединимся и построим серьезное предприятие на основах совместной работы»⁶⁹. Он говорил: «У нас в Кливленде условия невыгодные. Что-то следовало предпринять для нашей общей защиты. Мы думаем, что наш план хорош. Обдумайте его. Мы будем рады рассмотреть его вместе, если вы расположены к этому»⁷⁰. Уверенный в своей миссии, Рокфеллер критиковал сопротивлявшихся, считая их глупыми и недальновидными. «Возьмите акции «Стандард Ойл», – уговаривал он их, – и ваша семья не будет знать нужды»⁷¹.

Если, как настаивал Рокфеллер, переработчики утратили веру в будущее нефти, тогда почему они так бурно возмущались после выкупа? Почему не считали его своим спасителем, каким он предпочитал себя изображать. Причина отчасти в способе оценки заводов. Так как многие из них работали в убыток, Рокфеллер платил гроши, обычно четверть от их изначальной стоимости или сколько можно было бы получить, если продавать с молотка на слом; за доброе имя фирмы и список клиентов, то есть за нематериальную ценность процветающего предприятия, он платил мало или совсем ничего. Политика была пусть и жесткой, но не обязательно непорядочной. «Доброе имя убыточного предприятия немногого стоит, – говорил Рокфеллер⁷². – Если завод, очищающий нефть, стоит без работы, он стоит дешевле, чем собственность корабельных или железнодорожных компаний, которую можно пустить на другие линии»⁷³. Следует вспомнить, что Рокфеллер находился в несколько необычном положении, так как покупал заводы не для того, чтобы на них работать, а для закрытия и избавления от избытка мощностей. Он иронично оценивал многие предприятия как «старье, которое годилось лишь на свалку»⁷⁴. Скорее всего, Рокфеллер заплатил честную цену за многие устаревшие заводы, но их разоренным владельцам пришлось проглотить горькую пилюлю. И действовал он в атмосфере страха, почти не оставлявшего его соперникам выбора.

Случайно или нет, но бумаги Рокфеллера 1872 года не сохранились, и мы не посвящены в его мысли, касающиеся этих важнейших переговоров. Но в более поздние годы его сделки были справедливы, и зачастую он переплачивал за собственность, потому что она служила стратегической цели. Действительно, его бумаги пестрят сетованиями о том, как он переплатил за то или иное имущество. Когда дело доходило до слияний, он не бился за последний доллар, а старался договариваться полюбовно. Так как он намеревался сделать конкурентов членами картеля и часто оставлял хозяев на местах, он предпочитал не прибегать к откровенному устрашению. Как сказал Рокфеллер, он и его коллеги не были «столь недальновидны, чтобы вызвать вражду людей, с которыми они хотели построить тесные выгодные отношения»⁷⁵. Он не был садистом, но он твердо и неумолимо шел к цели, не терпя возражений. Если приподнятое настроение Рокфеллера и проявлялось, происходило это строго за закрытыми дверями. По одной легенде, после захвата нового предприятия он врывался в контору, исполнял небольшой танец и кричал радостно Сэму Эндрюсу: «Мы получили еще один завод, Сэм. Еще один наш!»⁷⁶

Во время «кливлендской бойни» Рокфеллер смаковал сладкое чувство мести некоторым людей постарше, которые снисходительно относились к нему в его первые дни. Особенно это касается его переговоров с «Александер, Скофилд энд Ко», в число партнеров которых входил его первый босс, Айзек Л. Хьюитт. Когда Хьюитт пришел к Рокфеллеру домой просить о снисхождении, они вместе прошлись по Юклид-авеню и Рокфеллер объяснил, что фирма не выживет, если не продать ее «Стандард Ойл». Он сказал Хьюитту загадочную фразу, которую позже часто повторял: «У меня есть способы делать деньги, о которых вы даже не догадываетесь»⁷⁷. Обескураженный подобными заявлениями, Хьюитт и его компаньоны в конечном итоге продали фирму за шестьдесят пять тысяч долларов, хотя считали, что их предприятие стоит сто пятьдесят. Рокфеллер был благодарен Хьюитту и ссудил ему денег на покупку акций «Стандард», но в разговоре во что не ставил компаньона Хьюитта, Джона Х. Александера, который, по его мнению, все еще видел в нем своего бывшего клерка. По словам Рокфеллера: «Как мог этот самонадеянный англичанин постичь, что молодой человек, работавший бухгалтером, пока сам он был занят на очистке нефти, будет способен возглавить подобного рода движение?»⁷⁸

Самой спорной покупкой Рокфеллера, вылившейся в жаркий судебный процесс, был захват «Ханна, Баслингтон энд компани». Когда Роберта Ханну, дядю Марка Ханны, пригласили в контору «Стандард Ойл», он напрямую сказал Рокфеллеру, что не продаст фирму. В ответ Рокфеллер вздохнул и устало пожал плечами, как будто выражая сожаление, что невежественный грешник не увидел света. «Вы останетесь в одиночестве, – предупредил он Ханну. – Ваша фирма никогда не заработает деньги в Кливленде. Бесполезно соперничать со «Стандард Ойл компани». Вы закончите тем, что вас сотрут»⁷⁹. Ханна счел это неприкрытой угрозой, а Рокфеллер позже интерпретировал свою реплику как своевременное предупреждение и искренний совет.

Разгневанный скидками, которыми пользовалась «Стандард Ойл», Ханна упрашивал руководство железной дороги «Лейк Шор» дать ему те же условия. Ему объяснили особенности грузовых тарифов «Стандард Ойл» большими объемами отгрузок и обещали дать Ханне те же цены, если он поставит тот же объем нефти – чего он сделать не мог. Для железнодорожных компаний это была универсальная оборонительная тактика, так как никто не мог сравниться со «Стандард Ойл» по объемам груза. В итоге Ханна согласился на сорок пять тысяч долларов, хотя завод, по его мнению, стоил все семьдесят пять.

Интересно отметить, что, когда фирмы «Уильям С. Скофилд» и «Ханна, Баслингтон» объединились и подали на него в суд, Рокфеллер лжесвидетельствовал в письменных показаниях. Он не только заявил, что «очень немногие акционеры «Стандард Ойл Ко» из Кливленда, Огайо являлись подписчиками на акции «Саут импрувмент компани», но добавил, что и «П. Х. Уотсон, президент «Саут импрувмент Ко» …не являлся акционером и никоим образом не был связан со «Стандард Ойл компани»⁸⁰. Как уже упоминалось, руководители «Стандард Ойл» контролировали почти пятьдесят процентов акций СИК и негласно выпустили пятьсот акций «Стандард» для Уотсона при изменении капитала в январе 1872 года. Хотя Рокфеллер заявлял, что никогда не лгал под присягой, утверждение это при близком рассмотрении не подтверждается.

Нефтяные войны 1872 года перевернули общество Кливленда. Многие из тех, кто легко нажился на переработке нефти и построил великолепные особняки на Юклид-авеню, оказались банкротами. Что бы ни вынудило их продать заводы по крайне низким ценам, будь то Рокфеллер или спад рынка нефти, источником своих бед они предпочитали видеть Рокфеллера. Вероятно, рынок и так привел бы к закрытию очень многих убыточных предприятий, но Рокфеллер определенно ускорил этот процесс отсева. Несколько независимых перегонщиков продержались еще пару лет, но в большинстве случаев они просто оттянули день подведения итогов. Элла Грант Уилсон, автор светской хроники Кливленда XIX века, вспоминала, что ее отец, компаньон фирмы «Грант, Фут энд компани», участвовал в разных встречах баптистов и там подружился с Рокфеллером, но отказался присоединяться к «Стандард Ойл», убежденный, что дело провалится. Когда конкурировать с гигантом стало невозможно, предприятие обанкротилось, и он потерял свои сбережения. «Отец чуть с ума не сошел от ужасного расстройства. Он ходил по дому ночью и днем. …[Он] оставил церковь и больше никогда туда не ходил. Это испытание наполнило горечью всю его жизнь»⁸¹. При таком количестве проигравших битву – и одном умном победителе-гиганте – неудивительно, что Джон Д. Рокфеллер нажил первых заклятых врагов.

* * *

По представлениям большинства современных людей, американские предприниматели всегда поддерживали свободную конкуренцию, по крайней мере в теории. Но в индустриальном буме, последовавшем за Гражданской войной, громче всего протестовали против свободы капитализма не реформаторы и ревностные идеологи, а именно коммерсанты, бывшие не в состоянии контролировать безумные колебания рынка. В нерегулируемой экономике им приходилось придумывать правила по ходу игры. Устав от перепроизводства на этапе зарождения нефтяной индустрии, Рокфеллер постоянно высмеивал «ученых энтузиастов» и «романтиков», ожидавших, что бизнес приспособится к их аккуратной модели конкуренции. Как и некоторые его современники, он не понимал, как можно выстроить масштабное стабильное производство в изменчивой экономике, которую постоянно тревожат рецессии, дефляция и взрывные циклы бумов и спадов, и решил подчинить рынки вместо того, чтобы бесконечно реагировать на цены. Рокфеллер и другие флагманы промышленности сговорились покончить с капитализмом свободной конкуренции в пользу нового монополистического капитализма.

Историки экономики часто говорят об энтузиазме предпринимателей Позолоченного века и их зажигательной вере в будущее Америки, не замечая крывшейся глубже постоянной их неуверенности. Как показывает история Рокфеллера, самые спорные деловые методы той эпохи изобретались в отчаянном порыве самосохранения. «Мы были вынуждены, – говорил Рокфеллер о раннем периоде деятельности «Стандард Ойл». – Нам пришлось это сделать, чтобы себя защитить. Неразбериха в нефтяном деле с каждым днем становилось хуже. Кто-то должен был встать на защиту». Хотя он предвидел победу совместной работы, ее далеко идущие последствия еще не были до конца ему понятны. «С этого шага появилась система экономического управления. Она коренным образом изменила коммерцию во всем мире. Время пришло. Но в тот момент мы видели только необходимость оградить себя от разорительных условий». Затем он добавил, как будто объявляя о своем экономическом кредо: «День объединения пришел всерьез и надолго. Индивидуализм ушел и не вернется»⁸².

Конечно, компании и до того вступали в сговор для сдерживания открытой игры рыночных сил. В Европе гильдии и государственные монополии были древним порождением, и даже Адам Смит отметил готовность, с которой предприниматели вынашивали планы конспираций против потребителей. В 1872 году «Стандард Ойл» была лишь одной из множества компаний, руководители которых мечтали контролировать цены и производство по всей отрасли. Когда появилась СИК, одна газета заметила: «Это великая монополия, одна из многих, которые создаются для управления товарами нашей великой нации», – и под многими аналогичными ситуациями имелись в виду западное зерно и животноводство⁸³. Сам Рокфеллер приводил в пример «Вестерн Юнион», когда тот деловито скупал мелкие телеграфные линии, и Нью-Йоркскую Центральную железную дорогу, объединившую магистрали от побережья Атлантики до Чикаго. В 1870-х годах объединения и ринги процветали среди производителей соли, веревок и виски.

Вполне понятно, что человек с характером и ценностями Рокфеллера оспорил каноны бесконтрольного капитализма. Возможно, капитализм и является самой творческой и динамичной экономической системой, но те, кто переживает его неровные этапы развития и резкие перепады, видят также опустошение и неэффективность. Капитализм рождает более совершенные методы, существующие навыки и оборудование быстро устаревают, а потому он способствует бесконечным суматохе и переменам. Изменчивая система нарушала стабильность, порядок и предсказуемость, так необходимые Рокфеллеру. Действительно, непьющий экономный пуританин, которого Макс Вебер назвал прототипом капиталиста, почти наверняка был бы удручен такой нестабильной экономикой, вынуждавшей ровно держать свой курс в водовороте вечных перемен.

Из трехлетнего интервью, данного Уильяму О. Инглису в конце 1910-х годов, становится ясно, что Рокфеллер многие годы раздумывал о теоретическом обосновании монополии. Его комментарии фрагментарны и не увязываются в полноценную систему, но заметно, что он долго и серьезно размышлял об этом предмете и уделил ему гораздо больше времени, чем можно было бы ожидать. Он знал, что сделал ставку на мощную новую идею и поднялся, как пророк нового мироустройства в истории экономики. По его словам: «Это была битва новой идеи совместной работы против конкуренции и, возможно, ни одна другая отрасль так не нуждалась в совместной работе, как нефтяная»⁸⁴.

Рассуждения Рокфеллера стоит рассмотреть подробнее. Если, как он утверждал, «Стандард Ойл» являлась эффективным и бюджетным производителем в Кливленде, почему он просто не подождал, пока конкуренты обанкротятся? Зачем понадобилось прибегать к захвату соперников в невероятной спешке и масштабе и разбирать их заводы, чтобы сократить мощности? По стандартным моделям конкуренции из учебников, когда цены на нефть упали ниже стоимости производства, перегонщики должны были отступить и закрыть заводы. Но нефтяной рынок не урегулировал себя таким образом, потому что нефтепереработчики взяли крупные ссуды в банках, несли другие постоянные издержки и обнаружили, что, работая в убыток, все еще могут погашать некоторые долги. Очевидно, бесконечно так продолжаться не могло, но они с трудом держались, оттягивая банкротство, и их объем производства тянул цены вниз на уровень, невыгодный для всех.

Так, эффект невидимой руки исказился: каждый переработчик, преследуя собственные интересы, усиливал общие беды. По выражению Рокфеллера, «Каждый считал, что надо бороться и получить весь оборот… хотя, поступая так, он шел сам и вел своих конкурентов лишь к катастрофе»⁸⁵. В эпоху примитивной бухгалтерии многие предприниматели весьма смутно представляли себе свои доходы или их отсутствие. Как отметил Рокфеллер, «часто самым сложным конкурентом оказывается не сильный умный осторожный противник, а человек, который, вися на волоске, не осведомлен о своих издержках, и ему кажется, что если бы он остановился, то разорился бы!»⁸⁶

Срочно закрыть технически устаревших конкурентов было жизненно необходимо, потому что Рокфеллер брал огромные ссуды на строительство гигантских заводов, которые позволили бы резко сократить себестоимость продукции. Даже его первый партнер, Морис Кларк, вспоминал, что «объем производства он всегда считал первостепенным»⁸⁷. Рокфеллер довольно быстро понял, что в капиталоемкой нефтепереработке размер имеет огромное значение, потому что дает эффект масштаба. Однажды, описывая «принципы в основе» «Стандард Ойл», он сказал, что «теория ее создателей» заключалась в том, «что, чем больше объем, тем больше возможность экономии, а значит больше возможность дать обществу дешевый продукт без… жуткой конкуренции конца 60-х, развалившей индустрию»⁸⁸. За свою карьеру Рокфеллер почти вдвое урезал себестоимость очищенной нефти и никогда не отступал от прописной истины эффективного производства.

Чтобы вернуть немыслимо большой долг, сделавший возможным расширение производства, Рокфеллеру требовалось сгладить колебания цены, из-за которых нефтяное дело несло такие риски. Он прекрасно понимал, что чем выше взлет, тем глубже затем падение производства, поэтому опасался бумов не меньше спадов. «Ни кризисы, ни подъемы не были прибыльными. Кризисы служили основанием для подъемов; поэтому условия кризисов должны были компенсироваться подъемами. Я допускаю, что в нефтяной индустрии мы в некоторой степени предотвратили эти крайности, такие тяжелые и убыточные»⁸⁹. Рокфеллер предпочитал умеренный рост исключительно из корыстных интересов. Его целью было обезопасить себя от потенциальных конкурентов с помощью низких цен и таким образом минимизировать риски и случайные нарушения. Подход, по убеждению Рокфеллера, мог милосердно избавить сотрудников «Стандард Ойл» от участи других промышленных рабочих, которые «каждые десять или пятнадцать лет оказываются без средств к существованию с хозяевами банкротами из-за нелепых распространенных конкурентных методов, сопровождающих чрезмерное производство любого продукта»⁹⁰.

Временами, осуждая беспощадную конкуренцию и превратности делового цикла, Рокфеллер больше напоминал Карла Маркса, чем классического капиталиста. Подобно марксистам он считал, что свободная конкуренция в итоге уступит место монополии и что крупные единицы промышленного планирования являются наиболее разумным способом управления экономикой. Но Рокфеллер верил в частные монополии, а марксисты видели в них переходный этап на пути к социализму.

Наиболее волнующий вопрос в истории Рокфеллера, на который невозможно найти однозначный ответ: ускорила или замедлила «Стандард Ойл» развитие нефтяной промышленности. Главный сторонник Рокфеллера из среды ученых, Аллан Невинс, считал, что после Гражданской войны открыть очистительный завод было так дешево и просто, что только монополия могла ограничить излишки мощностей и навести порядок в промышленности. Без «Стандард Ойл», утверждал он, отрасль состояла бы из мелких разрозненных устаревших предприятий и перенасыщение рынка с сопутствующими ему низкими ценами держалось бы неопределенно долго. По мнению Рокфеллера, на этом этапе развития промышленности только такая мощная фирма как «Стандард Ойл» могла получить необходимый эффект масштаба.

Еще долго после того, как Рокфеллер ушел со сцены, различные экономисты, поддерживая в целом превосходство конкуренции, одновременно признавали экономическую оправданность трестов в определенных условиях. Так, консерватор, экономист австрийского происхождения, Йозеф А. Шумпетер, утверждал, что монополии могли бы оказаться полезны в период депрессий или в новых быстро меняющихся отраслях промышленности. Принеся стабильность в неразбериху, монополия «может создать крепости там, где в противном случае, возможно, возникли бы очаги опустошения», и «в конце концов привести не только к более устойчивому, но и более быстрому росту производства по сравнению с совершенно неконтролируемым движением вперед, которое обязательно сопровождается катастрофами»⁹¹. Шумпетер полагал, что предприниматели не будут вкладывать крупные суммы в рискованные предприятия, если будущее кажется туманным, а новые конкуренты легко нарушают их планы. «С одной стороны, планы самого крупного масштаба во многих случаях не смогли бы воплотиться в жизнь, если бы с самого начала не было известно, что конкурентов отпугнет необходимость огромных вложений капитала, или недостаток опыта, или наличие способов отпугнуть их и тем самым выиграть время и пространство для дальнейших шагов»⁹². Как мы увидим, Рокфеллер остро чувствовал необходимость приостановить расширение промышленности, не впускать новые компании и создать островок стабильности, откуда беспрепятственно заниматься ростом и инновациями.

Когда Рокфеллер поглотил конкурирующих нефтепереработчиков, он оставил заводы с современным оборудованием и закрыл обветшалые. Но невозможно сократить размеры промышленности и сдержать цены, если хозяева, продавшие свои отжившие заводы, просто возьмут деньги и откроют новые. Рокфеллер, необремененный антимонопольными законами, заставил переработчиков подписать контракты, запрещавшие возвращаться в нефтяной бизнес. Эти соглашения – их сегодня объявили бы незаконными и ограничивающими торговлю – Рокфеллер рассматривал как священные обязательства. По большей части их честно соблюдали, хотя в нескольких случаях Рокфеллер тащил нарушителей в суд.

При всей шумихе о хищной тактике Рокфеллера, многие переработчики не подчинились, и десятки маленьких независимых предприятий выжили за пределами «Стандард Ойл». Рокфеллер заманил многих из них в свой лагерь на промежуточной стадии, которую назвал «договоренностями», по которым «Стандард Ойл» гарантировала определенный уровень дохода, если они согласятся установить потолок производства. Это позволило «Стандард Ойл» ограничить объемы конкурентов и сделало Рокфеллера, за сто лет до Организации стран-экспортеров нефти (ОПЕК), главным администратором широкомасштабного нефтяного картеля. Во многом, как ныне лидерам ОПЕК, Рокфеллеру приходилось рассматривать требования на увеличение квот от нетерпеливых членов и справляться с извечной проблемой картелей: как предотвратить мошенничество. Когда перегонщики с договоренностями превышали назначенные им объемы, «Стандард Ойл», как компенсирующий производитель, сокращала собственное производство, чтобы сохранить цены – в точности та же дилемма, перед которой стояла Саудовская Аравия, крупнейший в мире экспортер в 1970-х годах. Эта ситуация укрепила Рокфеллера в намерении владеть конкурирующими фирмами, а не просто возглавлять конфедерацию вечно недовольных.

* * *

В чем Рокфеллер отличался от собратьев магнатов, это в желании быть и богатым, и добродетельным, и претендовать на одобрение небес. Вероятно, ни один предприниматель в истории Америки не чувствовал такую уверенность в том, что он находится на стороне ангелов. Критики поспешили разглядеть льстивое лицемерие у этого слуги Бога и мамоны и удивлялись, как его религиозные убеждения не мешают его склонности брать. Рокфеллера превратили в коварного Макиавелли или собирательный образ из романов Бальзака – набожного, хитроумного святоши, который прилежно посещает церковь по воскресеньям, а в остальные дни давит соперников каблуком. Более щедрые критики утверждали, что он просто ведет две параллельные жизни, полностью разделяя общественное и личное. Сам Рокфеллер не чувствовал никакой непоследовательности и всегда настаивал, что его личную и коммерческую деятельность следует судить по одним стандартам. Много лет спустя, Уильям О. Инглис прочитал ему суровые слова Джона Мильтона о короле Карле I: «Его личные добродетели не важны. Ведь если днем он притесняет и отбирает, можно ли назвать его непорочным, раз молится всю ночь и все утро?» В ответ Рокфеллер воскликнул: «Хорошо сказано! И нефтяники должны выдержать такое испытание»⁹³. Очевидно, он полагал, что его собственное поведение в бизнесе выдержит самую суровую проверку.

Утверждать, что Рокфеллер был лицемером, прячущим свою жадность за набожностью, было бы слишком поверхностно. Он следовал голосу пылкого рвения, а не низкого коварства. Он был искренним, пусть и пекущимся о своих интересах посетителем церкви и, даже если и заблудшим, чрезвычайно набожным. С ранних лет он научился использовать религию и истолковывать христианскую доктрину и во благо, и во вред, подстраивая под свои цели. Церковь дала ему образы и идеи, которые не сдерживали его, а, наоборот, позволяли идти дальше с чистой совестью. Религия одобряла и его деловые проступки, и его благотворительные дары, подкрепляла его сильнейшие порывы. Религия не просто делала его великим, она вооружила его теологическим оправданием своих действий и, возможно, не позволяла увидеть их жестокие последствия.

В качестве подтверждения сказанного: Джон Д. рассматривал Бога как союзника, вроде почетного акционера «Стандард Ойл», щедро благословившего судьбу компании. Вот его пылкие слова репортеру:

«Я убежден, что умение зарабатывать деньги – это дар от Бога, как и врожденная склонность к искусству, музыке, литературе, таланту врача, медсестры, вашему, который следует развивать и применять в силу своих возможностей на благо людям. Будучи наделен таким даром, я верю, что мой долг зарабатывать деньги и еще больше денег и использовать их на благо моих собратьев, по велению моей совести»⁹⁴.

В глазах Рокфеллера христианство и капитализм идеально сочетались и, учитывая его серьезный вклад в дела церкви, было бы странным, если бы его деятельность не пропиталась его видением евангелического протестантизма. Даже бурение и очистка нефти были окутаны таинством. «Весь процесс казался чудом, – сказал он однажды. – Каким благословением нефть стала для человечества!»⁹⁵ Заступаясь за свою нефтяную монополию, Рокфеллер всегда демонстрировал качества баптистского проповедника. Ему нужно было придать своей агрессивной деловой тактике возвышенную цель и возвысить свои материальные замыслы до святого похода. Столкнувшись с неряшливостью нефтяной промышленности в начале 1870-х годов, он мысленно преобразовал «Стандард Ойл» в эквивалент баптистской церкви. Его карьера короля треста стала для него христианской сагой, путем пилигрима, где он был достойным подражания человеком, спасающим грешных нефтепереработчиков от их ошибочного пути.

Больше всего поражает и в подробном интервью Инглиса, и в других высказываниях Рокфеллера, что каждый раз, приводя доводы в пользу «Стандард Ойл», он прибегал к общеизвестным религиозным образам. «Стандард» была архангелом, спустившимся с небес и говорящим: «Забирайтесь в ковчег. Оставьте свое старье. Мы возьмем на себя все риски!»⁹⁶ Он говорил о «Стандард Ойл», как о «Моисее, который увел их [перегонщиков] от их безрассудства, несущего такое разорение в их судьбы»⁹⁷. Обвинения в уничтожении конкуренции вызывали у Рокфеллера негодование: «Повторяю еще раз, это не означало уничтожить и выбросить; это было строительство и соблюдение всех интересов… в наших попытках наиболее героических, с благими намерениями – я бы даже сказал, почтительно, Божескими – вытащить сломленную промышленность из пучины отчаяния, [за что] нас обвиняют в преступных действиях»⁹⁸. «Стандард Ойл» не была бандой преступников, а «оказала миссионерскую услугу всему миру. Это громкое заявление, но это святая истина»⁹⁹. Далее: «Стандард Ойл» построена на столпах веры и труда»¹⁰⁰. Он приписывал «Стандард Ойл» «спасение нефтяного дела и превращение его из постыдных, азартных махинаций с добычей в достойное занятие»¹⁰¹. Сам Рокфеллер и его компаньоны были «посланцами света» и с состраданием относились к слабым конкурентам, но их терпение не было безграничным, так как они не могли «остановить машину спасения в своем великом предприятии, так много значившим для покупателей по всему миру»¹⁰². Если из-за руководства «Стандард Ойл» его подвергали ярым гонениям, именно такого мученичества он и ожидал.

Рокфеллера часто называли социальным дарвинистом, видевшим в суровой конкурентной борьбе оздоровительный процесс, который шел на пользу предприимчивым и наказывал ленивых. И он действительно решительно возражал против любой правительственной программы или частного благотворительного проекта, которые лишали духа самостоятельности. И все же Рокфеллер мог придерживаться несовместимых взглядов по важным вопросам, и его философское обоснование объединения прочно базировалось на прямом отказе от социального дарвинизма:

«Борьба за выживание сильнейшего, в море и на суше по всему миру, а также законы спроса и предложения существовали во все века, еще до того как «Стандард Ойл компани» выступила с принципами совместной работы. Она вела совместную работу столь успешно и честно, что ее самые яростные противники согласились с ее взглядом и осознали, что для успеха необходимо разумное, здравое, современное, прогрессивное управление»¹⁰³.

«Стандард Ойл», таким образом, выступала как противоядие от социального дарвинизма, способ создать единое братство в капризной индустрии. «Без «Стандард Ойл», – убеждал Рокфеллер, – выживал бы сильнейший – а мы доказали, что мы сильнейшие, и могли бы подождать и подхватить обломки, когда менее удачливые собратья пойдут ко дну. Мы поступили по-другому и постарались не позволить нависшей катастрофе разразиться»¹⁰⁴. «Стандард Ойл» выступила бы союзом, открытым для нефтеперегонщиков, отказавшихся от корысти и присоединившихся к праведным. Для Рокфеллера это стало бы уникальным примером, когда сильный милосерден к слабым братьям и приглашает их вместе участвовать в спасении промышленности.

Он видел принципиальное различие и считал, что не капитализм сам по себе, а капитализм свободной конкуренции порождает грубый материализм и грабительские методы, которые уничтожают узы братства между людьми. В неуправляемой конкуренции думающие только о себе пытаются максимально увеличить свои доходы, а значит, довести до нищеты всю индустрию. Вместо этого американской экономике необходимо несколько форм совместной работы (тресты, объединения, монополии), которые сдерживали бы хватких индивидов для общего блага. Рокфеллер таким образом пытался примирить тресты с христианством, утверждая, что совместная работа положила бы конец самовлюбленности и материализму, претящим христианским ценностям. Это было хитроумное обоснование. Не религия привела его к концепции трестов, но религия позволила превратить его видение совместной работы в моральный долг.

С самого начала «Стандард Ойл» пропитывало отношение «мы против них», исходящее сверху. Иногда слова Рокфеллера звучали так, будто его коллеги – это первые христиане среди варваров. В таком поучающем расположении духа он непременно видел своих оппонентов невежественными запутавшимися людьми, «ведомыми подозрительностью и необоснованными предрассудками» и не знающими, что старые боги уже устарели¹⁰⁵. У Рокфеллера сформировалось обратное видение мира, и он обвинял своих критиков в тех же самых грехах, в каких они винили его. Вожди «Стандард Ойл» совершенно не считали себя подлецами и бандитами, а представляли себя уважаемыми джентльменами, тщетно пытающимися урезонить свирепых независимых производителей. В переписке заметно характерное отношение Рокфеллера к своим соперникам: эгоистичные люди, всегда замышляющие неприятности или доставляющие неудобства, как шаловливые дети, которых отцу следовало хорошенько отшлепать. Не допуская, что несогласие с ним может быть обоснованным, Рокфеллер принижал критикующих его и называл шантажистами, жуликами и сбродом. Он стал опасным образом невосприимчив к замечаниям.

Глава 9
Новый монарх

Утих ажиотаж с «Саут импрувмент компани», и закончилась болезненная битва за кливлендские заводы, но Рокфеллер и не подумал остановиться и перевести дух. Другой забрал бы прибыль и пошел дальше с осторожностью, но Рокфеллер, горячая голова, начал новое наступление. Осложнения с СИК выбросили его на берег в неудобном месте. Так как кливлендские нефтепереработчики платили по тем же грузовым тарифам, что и другие центры, они столкнулись с серьезным конкурентным препятствием, сначала платя пятьдесят центов за баррель, чтобы переправить сырую нефть в Кливленд, а потом еще за перевозку очищенной нефти в Нью-Йорк; тогда как переработчик из Титусвилла отправлял сразу на побережье. В апреле 1872 года Генри Флаглер вновь договорился об уступках с железной дорогой «Лейк Шор», но Рокфеллеру и этого было мало. В схожем невыгодном положении оказались и перегонщики в Питтсбурге, поэтому он решил объединиться с ними и потребовать у железнодорожных компаний новые скидки.

С неослабевающей дерзостью Рокфеллер пришел к выводу, что, раз Нефтяной регион не согласился на маленький консорциум вроде СИК, он выйдет на них с гигантским общественным консорциумом нефтепереработчиков. В середине мая 1872 года – чуть больше месяца спустя после того как железные дороги успешно похоронили СИК – Рокфеллер и Флаглер отправились в Питтсбург на встречу с тремя ведущими переработчиками города Уильямом Г. Уорденом, Уильямом Фрю и О. Т. Уорингом. Группа затем перебралась на поезде в Титусвилл, захватив с собой план новой Национальной ассоциации нефтепереработчиков, который в народе окрестили Питтсбургским планом. Смелый проект предусматривал синдикат переработчиков, центральное правление которого вело бы переговоры о выгодных условиях с железными дорогами и удерживало бы цены, выдавая квоты на объемы производства ее членам. Во избежание махинаций двери союза были распахнуты для всех, но Джон Д. Рокфеллер становился его президентом.

Совсем скоро Рокфеллера начали так ненавидеть в Нефтяном регионе, что он перестал приезжать туда и превратился в туманную загадочную легенду; ни одна фотография, подлинность которой была бы подтверждена, не показывает его в сельской глуши, принесшей ему состояние. Хотя Национальная ассоциация нефтепереработчиков теоретически принимала всех желающих, в Титусвилле в ней увидели все тот же переодетый СИК, и местные газеты предостерегали нефтяников об опасности скользких, складно излагающих мужчин из Кливленда. На улицах Титусвилла Рокфеллера приветствовали с мрачным уважением, какое оказывают новому монарху. Он был неизменно приветлив, что обезоруживало людей, и в одной конторе за другой убеждал усталых переработчиков: «Вы неверно понимаете наши намерения. Мы пришли, чтобы спасти дело, а не уничтожить его»¹. На двух бурных открытых встречах Флаглера освистали и высмеяли, тогда как Рокфеллер безучастно смотрел на аудиторию. Один из участников оставил описание запомнившейся ему отчужденности и загадочности Рокфеллера на личной встрече:

«Однажды мы пришли в контору к одному из перегонщиков, его, как я был уверен, уговаривали войти в схему, которую они расхваливали. Все говорили, кроме господина Рокфеллера. Он молча покачивался в кресле-качалке, прикрыв лицо руками. Я разволновался, увидев, как эти люди из «Саут Импрувмент» втирают очки нашим, а те почти верят, что сейчас все пойдет псу под хвост, если только немедленно не появится союз, который поднимет цену на нефть и не пустит новых людей в дело, и я произнес речь, наверное, довольно резкую. Так прямо пока я говорил, Джон Рокфеллер перестал качаться, отнял руки от лица и посмотрел на меня. Вы не представляете, какой это был взгляд! Он видел меня насквозь, понял, какое именно сопротивление он может от меня ожидать, – и я остро почувствовал это, – а потом он опять поднял руки, и кресло продолжило раскачиваться².

На второй открытой встрече местные переработчики решительно отвергли Питтсбургский план, и все же Рокфеллер добился успеха в том, что привлек на свою сторону нескольких влиятельных перебежчиков, особенно своего давнего противника – молодого Джона Д. Арчболда. В последующие месяцы Рокфеллер применял метод «разделяй и властвуй», пытаясь отрезать переработчиков Ойл-Крик, успешно включая в Питтсбургский план предпринимателей из других крупных центров.

Но прошло немного времени, и синдикат замучили обманщики, превышающие квоты. Также возникла проблема «безбилетников», как ее называют экономисты – то есть приспособившиеся переработчики остались вне союза и пользовались высокими ценами, не будучи ограничены лимитами производства. Как позже в похожей ситуации сказал Рокфеллер: «Эти люди, утверждавшие, что «Стандард Ойл Компани» их «раздавила» и «разорила», существовали под ее прикрытием и защитой»³. Трудности возникли и рядом с домом. После того как «Стандард Ойл» выкупила отжившие свой век кливлендские заводы, чтобы урезать мощности, многие нарушили соглашения и открыли новые предприятия с более совершенным оборудованием. Они вернулись, утверждал Рокфеллер, только потому, что он значительно улучшил условия и повысил цены. Что еще больше осложняло ситуацию, переработчики теперь открывали заводы явно для того, чтобы вынудить Рокфеллера выкупить их.

В итоге, раздраженный буйно расцветшими обманщиками и любителями дармовщинки, Рокфеллер собрал нефтепереработчиков в Саратога-Спрингс, штат Нью-Йорк, 24 июня 1873 года и распустил недолго проживший Питтсбургский план. Неудача на время повергла его в уныние, и он вновь уверился, что предпочитает полное поглощение, а не неповоротливую федерацию фирм. «Некоторых людей не спасет и Господь всемогущий, – устало сказал он позже о переработчиках Ойл-Крик. – Они не хотят спасения. Они хотят продолжить служить дьяволу и держаться своего опасного пути»⁴.

В своей статье Ида Тарбелл вызывала к жизни рай свободных независимых нефтедобытчиков в западной Пенсильвании, «цветущих веселых» людей, влюбленных в конкуренцию, которые были уничтожены зловещей «Стандард Ойл». В ее нравоучительной пьесе Рокфеллер стал ядовитой жабой в саду земных наслаждений. На деле же нефтедобытчики отказали Рокфеллеру не из любви к свободной конкуренции, а потому что готовили собственный контр-заговор. Летом 1872 года под эгидой Ассоциации производителей нефти они установили мораторий на новое бурение, чтобы стабилизировать цены, и призвали на время полностью остановить добычу. Нефтедобытчики держали друг друга в страхе, установили ночные наказания нежелающим сотрудничать, поджигая их скважины или дробя насосы кувалдами. Добывающую промышленность наводняли тысячи мародерствующих горячих дельцов, организовать которых было гораздо сложнее, чем более здравомыслящих переработчиков, сконцентрированных в нескольких городах – это давало Рокфеллеру бесспорное преимущество.

До тех пор пока он мог поддерживать достаточную разницу между ценами на сырую и очищенную нефть, Рокфеллер воздавал хвалу попыткам нефтедобытчиков назначить более высокие цены и контролировать объемы добычи. Вдоль Ойл-Крик бытовало ошибочное убеждение – подпитывающее антирокфеллеровские мифы, – что он пытается прижать бурильщиков и опустить цены. В действительности, он совершенно не имел ничего против сильного добывающего синдиката до тех пор, пока объемы добычи ограничиваются. 19 декабря 1872 года Рокфеллер встретился с нефтедобытчиками в отеле «Пятая авеню» в Нью-Йорке и подписал так называемое Титусвиллское соглашение. Ассоциация нефтепереработчиков обязывалась покупать нефть у ассоциации нефтедобытчиков по пяти долларов за баррель – почти вдвое выше курса – в обмен на строгие ограничения объемов добычи. Соглашение провалилось не из-за Рокфеллера, а потому что добытчики не смогли навести порядок в своих рядах. Вместо того чтобы отключить подачу нефти, они торопились накачать побольше, и их массовый обман сбил цену на рынке сырой нефти аж до двух долларов за баррель. Многие мелкие бурильщики, не вступившие в ассоциацию добытчиков, воспользовались соглашением и поставили цены ниже своих крупнейших конкурентов.

Такое поведение укрепило и без того низкое мнение Рокфеллера о нефтедобытчиках как о распущенных, ненадежных, не умеющих сдержать «диких неконтролируемых людей», которые «крадутся в полночь и начинают качать, чтобы нефть пошла до того, как запоют птицы»⁵. Нефтяную промышленность затопила волна очередного перенасыщения, и в январе 1873 года Рокфеллер расторг соглашение, распекая несговорчивых нефтедобытчиков: «Вы не выполнили вашу часть контракта – вы не снизили предложение нефти – сегодня выкачивается даже больше, чем за всю историю региона»⁶. Винить следовало неконтролируемое бурение, но нефтедобытчикам было проще назначить козлом отпущения «Стандард Ойл». После отмены соглашения, неорганизованные бурильщики окончательно потеряли стимул ограничивать объемы, спровоцировав очередное резкое падение цен.

К 1873 году «Стандард Ойл» перевозила в год около миллиона баррелей очищенной нефти и зарабатывала около одного доллара за баррель, но предприятие оставалось в неустойчивом положении. Одну вещь Рокфеллер для себя тем не менее прояснил: добровольные союзы не работают с той скоростью, единством и эффективностью, как ему бы хотелось. «Мы доказали, что ассоциации добывающих и перерабатывающих компаний похожи на веревки из песка», – подытожил он⁷. Рокфеллер покончил с неработающими альянсами и был готов подчинить индустрию «Стандард Ойл». «Идея принадлежала мне. И мы держались этой идеи, несмотря на возражения некоторых людей, которые оробели перед значительностью начинания, и оно постоянно росло»⁸. К началу 1873 года он пересек свой Рубикон и больше не оглядывался. Не тем он был человеком, чтобы, однажды вступив на путь, спотыкаться в сомнениях.

В 1873 году безумная погоня за богатствами, начавшаяся после Гражданской войны, закончилась долгим экономическим спадом, который тянулся шесть бесконечных лет. В «Черный четверг» – 18 сентября 1873 года – могущественный банкирский дом «Джей Кук энд компани» рухнул из-за проблем с финансированием Северной Тихоокеанской железной дороги. Последовали паника, закрытие биржи, крах нескольких банков и массовые банкротства железнодорожных компаний. За следующие несколько лет массовая безработица привела к падению посуточной заработной платы на четверть, и многие американцы столкнулись с ужасом нисхождения по социальной лестнице. Шесть голодных лет ускорили процесс консолидации, набравший силу во многих секторах экономики.

Депрессия особенно обострила проблемы нефтяной промышленности. Вскоре после «Черного четверга» цены на сырую нефть упали до шокирующей отметки восемьдесят центов за баррель; а в течение года докатились до сорока восьми центов – привезти воду в некоторые города стоило дороже. Как Карнеги расширил сталелитейное дело после паники 1873 года, так и Рокфеллер увидел в спаде шанс реализовать свой главный план. Чтобы воспользоваться тем, что конкурирующие компании продавались за бесценок, он урезал дивиденды «Стандард Ойл» и увеличил денежный резерв. «Стандард Ойл» великолепно пережила шесть лет депрессии, что Рокфеллер приписывал консервативной финансовой политике и доступу к невероятным банковским кредитам и вложениям инвесторов.

Нефтеперерабатывающая промышленность сгибалась под грузом огромного избытка мощностей, даже у «Стандард Ойл», державшей четверть рынка, работали только два из шести основных кливлендских заводов. При всем при том, ей удалось записать такие внушительные доходы, что Рокфеллер иногда обхаживал конкурентов, давая им в виде исключения взглянуть в его бухгалтерские книги. Рокфеллер набирал скорость и, подчинив Кливленд, вскоре начал шествие по городам, упорно продолжая кампанию объединения.

По мере расширения деятельности Рокфеллер возвел в культ секретность, даже с нотками паранойи, наследие его осторожного детства. Однажды он увидел конторского служащего, разговаривающего с незнакомцем, и позже поинтересовался, кто это был. Подчиненный ответил, что это его друг, но Рокфеллер прочитал ему целую лекцию: «Будьте осторожнее в том, что говорите. Что ему здесь нужно? Нельзя, чтобы он что-то узнал». «Он просто друг, – возразил служащий. – Он не пытается ничего узнать, просто пришел ко мне». «Не сомневаюсь, – парировал Рокфеллер, – но как знать, как знать?! Будьте осторожны, будьте очень осторожны»⁹.

Рокфеллер был не менее скрытен при поглощении конкурентов и просил их продолжать работать под прежним названием и не раскрывать принадлежность к «Стандард Ойл». Хозяев инструктировали о необходимости сохранить старые бланки, вести бухгалтерию в секрете и не обращаться письменно к их деловым контактам в Кливленде; внутренняя корреспонденция со «Стандард Ойл» часто шифровалась или использовались вымышленные имена. Отчасти Рокфеллеру приходилось вынужденно прибегать к такой уловке, так как по существующему законодательству «Стандард Ойл», Огайо, не имела права держать собственность за пределами штата, и ситуация подталкивала к мошенничеству компании, работавшие в масштабах страны.

Рокфеллер твердо просил предпринимателей, вступающих в «Стандард Ойл», не выставлять напоказ их неожиданное богатство, чтобы люди не удивлялись, откуда деньги. После заключения сделки с одним кливлендским переработчиком он пригласил его вечером домой на Юклид-авеню и сказал: «Но вы должны держать контракт в тайне, даже от жены. Когда начнете зарабатывать больше денег, не показывайте. Не меняйте образ жизни. У вас же нет нужды гнать лошадей, не так ли?»¹⁰ При такой полнейшей скрытности главы в «Стандард Ойл» беспокоились, что, если кто-то из новых переработчиков умрет, его наследники смогут по ошибке претендовать на предприятие.

Рокфеллер не менее подозрительно относился к похвальбе или тщеславию соратников. Однажды он возвращался в Кливленд на поезде вместе с питтсбургским перегонщиком О. Т. Уорингом, и тот спросил его, чей это красивый темно-зеленый дом, показывая на склон холма в отдалении. Рокфеллер неожиданно расстроился: «Вы хотите знать, кто владелец дома? Наш господин Хоппер, он делает для нас бочки. Вот те на! Дорогой дом, не так ли? Хотелось бы мне знать, не зарабатывает ли Хоппер слишком много? Займемся этим»¹¹. Придя в контору, он перепроверил книги, счел доходы Хоппера чрезмерными и разорвал с ним контракт. Одна из причин беспокойства Рокфеллера, возникающего при виде роскошных домов сотрудников, – такая явная демонстрация огромного достатка и доходов привлечет в нефтепереработку новых участников и только ухудшит проблему перепроизводства.

Подчиняя конкурентов, Рокфеллер был способен на необычайную жесткость. Он мог взять упрямые фирмы измором и парализовать их работу, скупив все бочки на рынке или присвоив местные железнодорожные цистерны. Но все же Рокфеллер не был склонен применять давление, предпочитая, когда возможно, терпение и разумные доводы. Он не просто приобретал заводы, но и подбирал руководящий состав. Зачастую при создании «Стандард Ойл» задачей было не выдавить конкурентов, а привлечь их к сотрудничеству. В целом Рокфеллер так хотел сохранить прежнее руководство, что в штате собрался затратный балласт, а он, ради гармонии внутри империи, предпочитал не спорить. Несколько лет спустя один коллега написал ему, что почти весь исполнительный комитет «пришел к выводу, что выкуп наших конкурентов себя изжил и что платить людям зарплату за то, что те ничего не делают, невыгодно, пусть даже они всю жизнь проработали в нефтяном деле»¹². Эта политика, удерживавшая коллег от побега для создания конкурирующих фирм, была одной из многих дорогостоящих причуд, которая сопровождала создание монополии.

Питтсбург, имевший доступ к Ойл-Крик по реке Аллегейни, был оптимальным перекрестком для нефтяного трафика, и Рокфеллер закономерным образом выбрал его для второй волны поглощений. После провала Питтсбургского плана Рокфеллер надеялся настоять, упросить или обманом заманить нефтепереработчиков и из Питтсбурга, и из Филадельфии в «Стандард Ойл».

Осенью 1874 года Рокфеллер и Флаглер посетили тайную встречу в Саратога-Спрингс с их питтсбургским и филадельфийским коллегами-руководителями Чарльзом Локхартом и Уильямом Г. Уорденом. «Стандард Ойл» надеялась, что, если забрать крупнейших переработчиков в этих двух городах, потом будет несложно получить и более мелкие предприятия. Саратога-Спрингс, модный курорт для богатых спортсменов, с ипподромом и казино, был излюбленным местом проведения конфиденциальных деловых разговоров, так как здесь располагался летний дом Коммодора Вандербильта. После завтрака четверо предпринимателей укрылись в приятной беседке у источника и проговорили шесть часов. Только объединившись в одну фирму, убеждал Рокфеллер самыми успокаивающими интонациями, могут они предотвратить губительное снижение цен. Когда Локхарт и Уорден засомневались, Рокфеллер разыграл свой козырь: пригласил Уордена приехать в Кливленд и ознакомиться с бухгалтерскими книгами «Стандард Ойл». Увидев счета, Уорден был поражен: Рокфеллер изготавливал керосин так дешево, что мог продавать по ценам ниже, чем себестоимость продукта на заводах Уордена, и оставаться в прибыли. Через несколько недель, обдумав предложение «Стандард Ойл» и получив заверения, что они будут иметь голос в управлении, Уорден и Локхарт объединили силы с Рокфеллером. Подпольно продав свои заводы, они дальновидно взяли оплату акциями «Стандард Ойл». Бумаги Рокфеллера того периода почти не сохранились, и мы не знаем точно, что заставило таких влиятельных конкурентов сдаться, но их, вероятно, привлекли железнодорожные скидки, более низкие проценты кредита, дефицитные железнодорожные цистерны и технические знания и опыт, идущие вместе с партнерством.

Этим решительным ударом Рокфеллер вобрал более половины производственных мощностей Питтсбурга и вдобавок крупнейший нефтеперерабатывающий завод Филадельфии. Он запустил процесс, поддерживающий сам себя, так как его новые союзники согласились объединять предприятия на своих территориях и провести скупку оставшихся независимых заводов. Массовая цепная реакция прокатилась по обоим нефтеперерабатывающим центрам, где местные предприниматели выступили агентами Рокфеллера. Через два года после сделки Рокфеллера в Саратога-Спрингс из двадцати двух питтсбургских заводов продолжил независимое существование только один.

Рокфеллер особенно радовался, что заманил Чарльза Локхарта, шотландца-бородача с холодными спокойными манерами – по словам Рокфеллера, «одного из самых опытных, самостоятельных и сдержанных людей в коммерции»¹³. Во время встречи в Саратоге он произвел впечатление на людей из «Стандард» тем, что слушал внимательно, но не проронил почти ни слова, чем заслужил высочайшую похвалу Рокфеллера: «С таким человеком я хотел бы отправиться на рыбалку»¹⁴. Несмотря на сравнительную молодость нефтяного дела, Локхарт еще в 1850-х годах вместе с Уильямом Фрю продавал «масло сенеков» в питтсбургской лавке и уже был ветераном в вопросах торговли нефтью. Вскоре после открытия Эдвина Дрейка, Локхарт привез первые образцы пенсильванского керосина в Лондон. Они создали крупнейшее нефтеперерабатывающее предприятие Питтсбурга, «Локхарт, Фрю энд Компани», мужчины объединились с Уильямом Уорденом и открыли фирму в Филадельфии, «Уорден, Фрю энд компани», которая позже переросла в «Атлантик рефайнинг компани». Прогрессивная троица переработчиков поставляла нефть в Ливерпуль на пароходах, уставленных железными цистернами, что сокращало риск и пожара, и неприятных запахов. Уорден был противоположностью сдержанного Локхарта – экспрессивный, полный энтузиазма человек с широким лицом, с бакенбардами и усами. Круг его интересов был шире, чем у среднего представителя «Стандард Ойл» – бывший аболиционист, после войны он жертвовал деньги на дела негров, был добросовестным пресвитерианцем и, как сторонник реформ, активно участвовал в политической жизни Филадельфии.

Расширяя масштабы своей кампании в Питтсбурге и Филадельфии, Рокфеллер создал и важный опорный пункт в Нью-Йорке, где уже купил «Дево мэньюфэкчуринг компани», специализирующейся на нефти в контейнерах и «Лонг-Айленд компани», владельца крупного нефтеперерабатывающего завода. Благодаря своему брату Уильяму Рокфеллер заполучил «Чарльз Пратт энд компани». Чарльз Пратт, невысокий человек с рыжеватой бородой, баптист, самостоятельно добившийся успеха, был обычно немногословен, что Рокфеллер ценил. До Гражданской войны он изготавливал краски и так пришел в переработку нефти. Он обладал чутьем к продвижению продукта, сделал свой высококачественный керосин, «Астрал ойл», привычной принадлежностью американского дома и так умело заправлял экспортом в Европу и Азию, что марка приобрела международную славу.

Со временем Чарльз Пратт почувствовал, что Рокфеллер охладел к нему и перестал прислушиваться, а тот, хотя и восхищался консервативным стилем Пратта, в основном посмеивался над его отсталостью и отсутствием прозорливости. В отличие от Уордена и Локхарта, Пратт часто проигрывал в спорах с Рокфеллером о линии поведения и пристрастился писать ему недовольные письма, пронизанные жалостью к себе. После одной размолвки с Рокфеллером в 1881 году Пратт написал раздражительно: «Не вижу добра ни в одной моей попытке убедить вас или других, какие бы аргументы ни приводил»¹⁵.

Негласное приобретение фирмы Чарльза Пратта привело в ряды «Стандард» одного из самых энергичных самодовольных людей в истории компании. Генри Х. Роджерс в свое время возглавлял комитет нью-йоркских переработчиков, которые возмущенно боролись с СИК. Теперь он стал одним из первых перебежчиков в лагерь «Стандард», и Рокфеллер торжествовал. «Я счастлив заявить, что в большинстве случаев те самые люди, которые отчаянно противостояли всему, что предлагала «Стандард Ойл компани»… когда они встретились с нами лицом к лицу, когда узнали от нас, а не от клеветников, они с готовностью присоединились к нам и никогда не пожалели об этом»¹⁶. Позже он схлестнулся с Рокфеллером, но все-таки Роджерс был разноплановым руководителем и по очереди управлял закупками сырой нефти, трубопроводами и производством. Когда начало расти значение сопутствующих продуктов нефтепереработки, Роджерс с технической хваткой, превзошедшей Рокфеллера, запатентовал важнейший процесс получения нафты из сырой нефти.

Стоило только «Стандард Ойл» привлечь Чарльза Пратта, как независимые переработчики в Нью-Йорке начали испытывать необъяснимые перебои с жизненно-важными ресурсами. Компания «Джон Эллис энд компани», производящая вазелин, неожиданно обнаружила, что не может забронировать необходимые железнодорожные вагоны для перевозки сырой нефти. Какая-то невидимая сила работала против них. Когда фирма попыталась разгадать эту загадку, представитель «Стандард Ойл» заглянул к Джону Эллису на дружескую беседу и предупредил его: «Вы беспомощны. Вам придется продать фирму». Потрясенный таким грубым обращением, Эллис резко возразил: «Я никогда не продам таким мошенникам, как «Стандард Ойл»!»¹⁷ Эллис остался независимым, но немногие имели ресурсы и стойкость противостоять давлению со стороны множащихся легионов вассалов «Стандард Ойл».

В молниеносных наступлениях в Питтсбурге, Филадельфии и Нью-Йорке Рокфеллер покупал заводы в стратегически важных железнодорожных и судоходных узлах, где мог договориться о превосходных транспортных тарифах. Но, несмотря на близость Ойл-Крик к скважинам, это место он никогда не считал экономически оправданным для размещения нефтеперерабатывающих заводов – что не добавило ему популярности в западной Пенсильвании. Многие составляющие, необходимые для производства – от серной кислоты до клея и обручей для бочек, – в этих безлюдных местах стоили дороже, чем в городах. Не рассматривая Нефтяной регион как центр переработки, Рокфеллер ставил под угрозу заработок тысяч людей в Титусвилле, Франклине и Ойл-Сити и оскорбил их чувство справедливости. Здесь привыкли верить, по словам Рокфеллера, что «местность, где нефть добывают, имеет некоторые права и привилегии, а люди, желающие заняться нефтью в других местах, не имеют права на них претендовать»¹⁸. Рокфеллера здесь восприняли как злодея, вторгшегося в их пространство и посягнувшего на их неотъемлемые права, хотя на деле он просто осуществлял свое право заниматься предпринимательством там, где ему заблагорассудится.

Тем не менее, чтобы несокрушимая монополия стала реальностью, Рокфеллеру было необходимо захватить нефтепереработчиков Ойл-Крик, пусть даже только затем, чтобы разобрать наименее эффективные заводы. 22 января 1874 года он потряс местных перегонщиков, купив «Империал Рефайнинг Компани» и ее крупный завод неподалеку от Ойл-Сити. Для местных подстрекателей и противников «Стандард» этот шаг не предвещал ничего хорошего. Одним из тех, кто согласился на продажу, был капитан Джейкоб Дж. Вандергрифт, сухой невысокий человек с бородой Санта-Клауса. Вандергрифт, бывший шкипер на реке Огайо, был всеми уважаемым человеком, довольно обеспеченным, набожным и сторонником трезвости. Вдоль Ойл-Крик, его переход в «Стандард Ойл» сочли подлым предательством, он деморализовал местных независимых переработчиков – именно этого и добивался Рокфеллер. В начале 1875 года Рокфеллер захватил второго крупнейшего перегонщика Титусвилла – «Портер, Морленд энд Компани», что привело в «Стандард Ойл» двадцатисемилетнего Джона Д. Арчболда – низкорослого проповедника, который разжигал толпу в оперном театре Титусвилла пламенными речами против СИК. Теперь, убежденный, что конкуренция это отжившее понятие, Арчболд неожиданно вступил под знамена объединения промышленности.

Кроме Генри Флаглера Арчболд стал самой значимой фигурой, пришедшей работать к Рокфеллеру. Он заинтересовал Рокфеллера гораздо раньше. Однажды, вписывая свое имя в журнал в отеле Титусвилла, он заметил выше подпись: «Джон Д. Арчболд, четыре доллара за баррель». Задиристая самореклама произвела на Рокфеллера впечатление, так как сырая нефть продавалась значительно дешевле этой цены¹⁹. Арчболд, на девять лет младше Рокфеллера, весом около ста тридцати фунтов (58 кг), похожий на мальчишку, был не мужчиной, а маленьким локомотивом. Сын баптистского окружного священника, бросившего семью, когда Джону было десять лет (поражает преобладание сыновей священников в «Стандард Ойл»!), он приехал в Титусвилл подростком и рос вместе с промышленностью. Умеющий быстро реагировать и полный оптимизма, жизнерадостный рассказчик, он «смехом проложил себе дорогу к большому состоянию», по словам одного из современников²⁰. Хотя Рокфеллера было нелегко очаровать, но его покорила бодрость духа Арчболда, неистощимый фонтан шуток и историй; из всех людей в «Стандард Ойл» он был больше всего похож на Большого Билла, если не учитывать его маленький рост. Арчболд стал доверенным лицом Рокфеллера, избранным преемником, названным сыном и придворным шутом. Вскоре выяснилось, что сын проповедника слишком любит мирские удовольствия и проводит вечера за выпивкой и игрой в покер. Со временем Рокфеллер заставил его отказаться от алкоголя, но это, казалось, только больше сблизило их.

Перейдя в «Стандард Ойл», Арчболд навлек на себя особую неприязнь со стороны бывших почитателей, с горечью назвавших его «изменником» и «дезертиром»²¹. Тем не менее он был таким пробивным добродушным дипломатом, что именно ему Рокфеллер поручил поглощать перегонщиков Ойл-Крик. Ни в одном другом месте не нуждался так остро Рокфеллер в столь обаятельном заместителе. В Титусвилле «Стандард Ойл» заклеймили «осьминогом», а Рокфеллера считали монстром. Матери, ругая детей, говорили: «Бегите, дети, или Рокфеллер вас заберет!»²² В итоге, первые руководители «Стандард Ойл» никогда сами не вели переговоры о скупке, а действовали через «знакомых, конкурентов и друзей конкурентов, лучше всего понимавших, как объяснить ситуацию, более всего способных провести переговоры из-за близкого знакомства, добрых отношений и взаимного доверия соседей и друзей»²³. Улыбающийся Арчболд смягчал врагов и восстанавливал мир, и с его приходом Рокфеллеру уже не приходилось больше ездить в Ойл-Крик.

В сентябре 1875 года «Стандард Ойл» сформировал «Акме ойл компани» под руководством Арчболда, подставную организацию для захвата местных нефтепереработчиков. За несколько месяцев Арчболд купил или арендовал двадцать семь предприятий, двигаясь в таком изматывающем темпе, что почти довел себя до срыва. За следующие три или четыре года Арчболд загнал в «Стандард Ойл» оставшихся независимых переработчиков. Несколько писем от Арчболда Рокфеллеру подтверждают утверждения последнего, что он честно заплатил за заводы. Крайне неохотно потратив заоблачную сумму в двенадцать тысяч долларов на один перерабатывающий завод, Арчболд написал Рокфеллеру: «Мы считаем, что кусок за эту собственность большой и почти не сомневаемся, что получили бы цену лучше, если бы подождали, но вопрос, стоит ли того разница»²⁴. Когда с покупкой все уладилось, он добавил: «Я обнаружил, что дело оказалось очень сложным и был вынужден пойти на некоторые уступки, чего мне очень не хотелось делать, но я объясню вам более подробно, когда вас увижу»²⁵. Хотя многие независимые переработчики считали, что Рокфеллер их прижимает, он далеко не всегда пользовался их уязвимостью до предела, и иногда даже демонстрировал терпимость.

По крайней мере, один известный перегонщик утверждал, что подвергся принуждению со стороны «Стандард Ойл», когда попытался построить новый завод. Сэмюэл Ван Сикель, пионер в прокладке трубопроводов, заявил, что представитель «Стандард Ойл» предложил ему хорошую зарплату, если он оставит этот проект. «Еще он добавил, что я не смогу заработать, если буду очищать нефть. И если все же буду, не смогу перевозить ее. Он утверждал, что скажет мне конфиденциально, что у них такие договоренности с железными дорогами по грузам – по получению вагонов, – что он знал, я не заработаю денег, если буду заниматься нефтью»²⁶. Ван Сикель уступил большей силе.

В мае 1875 года Рокфеллер завершил свою программу по присоединению всех крупных нефтеперерабатывающих центров, когда тайно приобрел «Дж. Н. Камден энд Компани» в Паркерсбурге, штат Западная Виргиния, и переименовал ее в «Камден консолидейтед ойл компани». Переписка Камдена задокументировала скрытность, характерную для захвата такого рода. Прежде чем официально оформить сделку, «Стандард Ойл» потребовала провести подробную инвентаризацию собственности и собиралась направить своего специалиста, Эмброуза Мак-Грегора. Но сам Джонсон Ньюлон Камден, известный политик-демократ, опасался, что управляющий его фабрики, производящей бочки, узнает Мак-Грегора и предупредил «Стандард Ойл: «Мы хотели бы, чтобы он приехал, но не видим, как это сделать, не раскрыв все дело. По моему мнению, управляющий бондарного завода проявляет некоторое любопытство»²⁷. То обстоятельство, что даже управляющий оставался в неведении о планах и новых владельцах, подчеркивает первостепенное значение, которое «Стандард Ойл» уделяла конфиденциальности.

Сделка с Камденом закрыла одно очень слабое место Рокфеллера, который возглавлял предприятия в районах, обслуживаемых Нью-Йоркской Центральной, «Эри» и Пенсильванской железными дорогами. На карте оставался лишь один зияющий пробел: территория, которую контролировала обособленная железная дорога «Балтимор и Огайо» («Б&О»), чьи пути вились по южной Пенсильвании, соединяя группу нефтеперегонщиков в Паркерсбурге и Уилинге, штат Западная Виргиния, с центром экспорта нефти в Балтиморе. Что было еще более невыносимо для Рокфеллера, выскочка «Б&О» осмеливалась отправлять сырую нефть в Питтсбург по трубопроводу «Коламбиа кондуит компани» и бросала вызов «Стандард Ойл» на каждом повороте. Иными словами, «Б&О» поддерживала последних независимых переработчиков, все еще открыто бунтующих против его, Рокфеллера, имперского правления.

Президент «Б&О», Джон У. Гарретт, давно убеждал Камдена бороться с Голиафом «Стандард» и для этого давал ему низкие грузовые тарифы. Теперь, переметнувшись к Рокфеллеру без ведома Гарретта, Камден хотел сохранить тарифы, очевидно, созданные для оппонентов «Стандард Ойл». 12 мая 1875 года, почти не в состоянии сдержать озорной восторг, Камден сообщил новым хозяевам в Кливленде: «Господин Гарретт… придет к нам завтра. Полагаю, будет уговаривать не бросать нефтяное дело и бороться с «комбинацией», – то есть со «Стандард Ойл» ²⁸. И Камден действительно договорился с Гарреттом о прекрасных тарифах. В обмен на отправку пятидесяти тысячей баррелей нефти ежемесячно он получит возврат десять центов за баррель на всю очищенную нефть, отправленную через «Б&О» – независимо от того, кто ее отправляет, Камден или его конкуренты. То, что Гарретт возобновил печально известную практику возвратов, считая, что тем самым борется со «Стандард Ойл», показывает, что никто в этом бизнесе не может претендовать на совершенство.

Весной Рокфеллер предоставил Камдену свободу действий для скупки нефтеперегонщиков, которых обслуживает «Б&О», и тот быстро ухватил три паркерсбургских предприятия. Иногда Камден, как и Арчболд, возмущался, что приходится переплачивать. «Иной раз плакать хочется, выкладывая хорошие деньги за этот мусор, – сообщал он Рокфеллеру, – но, раз это наш долг перед человечеством, полагаю, необходимо исполнить его до конца, не отступая»²⁹. Завершение Балтиморской кампании сделало Джона Д. Рокфеллера, которому не было еще и сорока лет, единственным хозяином американской нефтепереработки. Так как крупных отложений сырой нефти за пределами западной Пенсильвании найдено не было – вероятно, единственным исключением была Россия, – это означало, что он монополизировал и мировой рынок керосина. Теперь он жил в сказочном мире невероятного богатства, затмевавшем самые бредовые мечты Уильяма Эйвери Рокфеллера. И очень немногие люди за пределами нефтяного бизнеса знали о нем.

* * *

Быстрые рейды на главные центры нефтепереработки стоили таких золотых гор, что самой щекотливой проблемой Рокфеллера стало финансирование этого марафона массовой скупки. Завлекая предпринимателей, он предлагал им взять оплату либо наличными, либо акциями, и всегда опасался, что те выберут деньги. «Я с важным видом извлекал чековую книжку и говорил, как будто это совершенно не имеет для нас никакого значения: «Мне выписать вам чек или вы предпочтете оплату акциями «Стандард Ойл»?»³⁰ Если они брали деньги, ему часто приходилось бегать по банкам и выпрашивать ссуды. Убеждая оппонентов взять акции, он сохранял фонды, а также заручался лояльностью бывших противников к своему быстро растущему предприятию. Но не многие компании последовали примеру «Кларк, Пейн» и вложились в «Стандард Ойл».

Рокфеллера расстраивало, что так мало людей поверили в его дело и взяли акции «Стандард Ойл». В основном они сомневались, что Рокфеллеру и его «младотуркам» удастся реализовать их экспериментальный план. Позже он вспоминал: «И когда я предлагал им за их собственность либо наличные немедленно, на месте, либо акции нового предприятия, они брали мои деньги и втайне посмеивались над моей глупостью»³¹. Рокфеллер знал, со своей обычной уверенностью, что взявшие акции озолотятся. И действительно, в высшем свете американского общества ХХ века будет полно потомков тех переработчиков, которые выбрали акции. При каждой возможности Рокфеллер пророческим тоном возвещал о будущем росте цен на акции. Один кливлендский предприниматель, согласившийся на акции, позже столкнулся с Рокфеллером, и тот спросил: «Вы еще держите акции?» Услышав, что именно так, Рокфеллер упрашивал его: «Продайте все, что у вас есть, даже рубашку, но не выпускайте акции»³². Не все так поступили, и Рокфеллер всегда воображал, что значительную часть яда выпускают в него озлобленные люди, пожалевшие, что отказались от акций.

Несмотря на колоссальные потребности в кредите, Рокфеллеру больше не требовалось раболепствовать перед банкирами, и он бросил вызов самому устрашающему из них: Амасе Стоуну. Холодный, суровый, неприступный Стоун сколотил состояние на строительстве мостов и железных дорог и по личному приглашению Коммодора Вандербильта стал управляющим директором железной дороги «Лейк Шор». Будучи на двадцать лет старше Рокфеллера, он рассчитывал, что предприниматель будет ему подчиняться, и это выводило молодого человека из себя. В свое время, пытаясь обеспечить равномерный приток кредитов, Рокфеллер поместил Стоуна в совет «Стандард», но, когда последний проявил своенравность и попытался командовать, Рокфеллер замыслил убрать его. Вскоре такая возможность представилась – Стоун по недосмотру упустил срок опциона на покупку большого количества акций «Стандард Ойл». Через несколько недель, заметив свою ошибку, Стоун появился в конторе «Стандард» и уговаривал Флаглера продлить срок. С нетерпением ожидая развязки, Рокфеллер отклонил действия Флаглера и отказался продавать Стоуну акции, вынудив разгневанного банкира ликвидировать свою долю в компании. Теперь Рокфеллер считал себя равным любому кливлендскому бизнесмену и не собирался ни перед кем пресмыкаться.

Не меньше, чем он мечтал освободиться от своих банкиров, Рокфеллер надеялся избежать когтей Вандербильта, Гулда, Скотта и прочих железнодорожных магнатов. Ранее он продемонстрировал преимущества, которыми обладали отправители масштабных грузов в торге с железными дорогами. Теперь он сделал еще один важный шаг вперед, сообразив как проникнуть в саму инфраструктуру отрасли.

Железные дороги все еще беспокоила перспектива, что нефтяные месторождения иссякнут, и потому они воздерживались от инвестиций в приспособления для работы с нефтью, боясь, что специализированное оборудование однажды станет бесполезным. Воспользовавшись этим страхом, в апреле 1874 года Рокфеллер предложил железной дороге «Эри» хитрую сделку. Железная дорога передаст «Стандард Ойл» свой терминал в Вихокене, штат Нью-Джерси, если «Стандард» выполнит два условия. Во-первых, оснастит грузовые станции современным оборудованием, которое ускорит отправку нефти в Новую Англию и на юг; во-вторых, Рокфеллер отправит половину продукции своих западных заводов по рельсам «Эри». Рокфеллеру такая схема обещала множество преимуществ, поскольку он получал не только льготные тарифы от «Эри», но и возможность контролировать перевозку нефти конкурентов по стране. Он даже мог заблокировать экспорт нефти соперников – и, вложив такие огромные деньги, он свободно пользовался этой опцией. Как он утверждал: «Я не слышал о подобном случае в других отраслях, чтобы кто-то чувствовал себя обиженным, потому что не смог воспользоваться капиталом и оборудованием своего соперника на пользу себе и к неудобству хозяина капитала и оборудования»³³

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.