Трое в преисподней, не считая мертвецов
Не спрашивай, по ком звонит колокол – он звонит по тебе
Дмитрий Крепачев
Ксения Гожа

Ксения Гожа Редактор

© Дмитрий Крепачев, 2020

© Ксения Гожа, 2020

ISBN 978-5-0051-6420-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Д. Крепачев, К. Гожа

«ТРОЕ В ПРЕИСПОДНЕЙ, НЕ СЧИТАЯ МЕРТВЕЦОВ»

Не спрашивай, по ком звонит колокол – он звонит по тебе.

ПРОЛОГ

Бежать было невыносимо больно. Сил оставалось все меньше, и она перешла на медленный, ползучий шаг. Эти твари выбили ей обе коленные чашечки, думая, что она не сбежит. Не найдя своей одежды, она убежала в том, в чем была при пытках: белые носки уже давно продырявились и насквозь промокли, а льняные джинсы совсем не согревали дрожащее изможденное тело. Кровь из ее ран на груди благодаря поистине неистовому морозу не останавливалась. Ночью здесь еще холоднее, чем днем. Ее голый торс уже посинел, покрывшись пугающими пятнами, и она почти не чувствовала нижней части тела.

Девушка на мгновение остановилась и быстро огляделась по сторонам. Во тьме было невероятно трудно что-либо увидеть, но она надеялась, что за ней не гнались. Они уже получили, что хотели.

Холодный ветер дул ей прямо в лицо, ветки деревьев шипели под ногами, и этот звук напоминал ей ломающиеся человеческие кости. Огромные хлопья колючего снега попадали в глаза и таяли там же, затем скатываясь по щекам вместо слез. Смотреть вперед становилось все тяжелее. Она зажмурила веки, затем снова открыла.

Боль в ногах – единственное, что она чувствовала. Первые пять минут бега она еще могла терпеть, но дальше становилось все хуже. Но она продолжала бежать, спотыкаясь и падая, по непроглядной тьме, потеряв счет времени и превозмогая невыносимую боль в тех местах, где когда-то были коленки.

Грудь уже не болела, мороз притупил это чувство. Так почему же ноги до сих пор болят?

Ветер стал сильнее, никакие деревья не стояли теперь у него на пути. Странный, исходящий непонятно, откуда, свист в небе до дрожи пугал ее.

Внезапно она споткнулась и упала на какую-то железную перекладину. Пытаясь отползти вперед, она поняла, что силы почти оставили ее. Человек не может почти голым выжить на улице в таком холоде. Хотя и одежда не сильно помогла бы ей.

Железо задрожало. Она поняла, где лежит, но было уже поздно. Гул приближался все стремительней, затем яркий свет ударил ей в лицо, освещая падающие хлопья снега. Это было последнее, что она увидела.

ГЛАВА 1. «АВТОБУС. ДУХОТА. ВОСПОМИНАНИЯ»

– Мне на работу послезавтра выходить! Нельзя побыстрее шевелиться, не понимаю?! – раздраженно кричала Лисичкина, нажимая в спешке пару десяток раз кнопку закрытия дверей трухлявого лифта в гостинице «Красноярск».

Она вместе с Виктором и Павлом находилась здесь уже примерно с неделю, и вместе они успели исследовать незнакомый город практически вдоль и поперек в ожидании билетов на самолет до Москвы. В январе здесь было невероятно холодно, но для человека, родившегося в Сибири и живущего здесь, подобный климат был только в радость: зимы здесь были морозными, трескучими и сухими настолько, что тяжело бывало порой продохнуть: казалось, что воздух способен порезать горло; город был припорошен серебрящимся хрупким снегом, восторженно хрустевшим под ногами многочисленных прохожих, у которых на ресницах, бровях и бородах оседал махровый задорный иней; солнце сияло, освещая даже самые дальние и темные уголки улиц, и суровый, в оковах льда, Енисей блестел в ярко-желтых лучах, рассекающих бирюзовое чистое небо. Летом же температура воздуха поднималась свыше тридцати градусов, и солнце палило нещадно, обжигая спины. Погода стояла прекрасная, но насладиться ею в полной мере у Лисичкиной и ее спутников не было времени: женщина еще со вчерашнего утра настаивала на том, чтобы вылетать отсюда как можно скорее, сразу же после окончания всех новогодних праздников: настолько ей не терпелось вернуться к рутинной работе в провинциальной больнице, и Снегирёв, на самом деле, отлично ее понимал: все они выдохлись и измучились, завертевшись в круговороте странных происшествий, поистине жутких, ненужных смертей, так или иначе сопутствующих их работе, что даже думать не хотелось о том, что произошло несколько дней назад.

Светлана, тряхнув светлыми отросшими кудрями, запахнулась в бежевое пальто, которое еле-еле ее согревало. От старой одежды, запятнанной чужой и своей собственной кровью, естественно, пришлось избавиться. Виктор до подбородка застегнул молнию новой черной куртки, и только Уткин, щурясь на солнце, стряхивал пыль и мелкие снежинки с отвратительно воняющего мокрой овцой воротника своей старой верхней одежды, категорически отказавшись променять ее на новое удобное пальто.

– Господи! Не дай бог, опоздаем, и все билеты разберут, – причитала Лисичкина, хмуря брови на припудренном лбу, и Виктор благодушно усмехнулся, тронув ее за рукав.

– Зря вы, Светлана, купили весеннее пальто. Рановато как-то.

– Я без вас разберусь! – отрезала та, не желая признавать свою опрометчивость. Пальто она ухватила на распродаже прошлогодней коллекции, и грех было не взять его за цену, втрое меньшую изначальной. – Вон, автобус подъезжает. Я не вижу, маршрут какой?

Уткин еще сильнее прищурился и с видом мудрого, но презрительного старца, изрек:

– Какой надо. – Помолчав, он снова заговорил, но уже в своей привычной легкомысленной манере. – Уверена ты, что уже хочешь отсюда уехать? Я бы остался тут еще на пару деньков.

– Нет, и точка. Нам работать надо. Это у Виктора теперь миллионы в кармане благодаря премиям за раскрытие дел особой важности, а нас никто по головке даже не погладил.

Лисичкина сохраняла крайне серьезный вид, но на самом деле, естественно, шутила.

– Ну, не миллионы, конечно… – Смущенно улыбаясь, пробормотал Снегирёв и, прикрыв ладонью глаза, посмотрел на приближающийся автобус. – Я, честно говоря, рад, что мы уезжаем.

Сибирский контраст всегда раздражал Уткина. На улице он замерзал от кончиков пальцев ног до самого носа. Однако войдя в автобус, он всем телом ощутил невыносимую духоту. Внутри скопилось множество самых разных людей. Он увидел мужчину в черном классическом костюме и распахнутом пальто, на его руке блестели дорогие часы. Чем-то он напоминал Павлу Виктора, однако, второй теперь не носил свое любимое пальто – оно сгорело вместе с Владимиром Снегиревым и Алексеем Виноградовым. «Прошлое должно оставаться в прошлом», – сказал тогда Виктор, садясь за руль серебристой «Лады».

Автомобиль они решили продать, чтобы подзаработать денег на обратное путешествие, не растрачивая премию Снегирева, но машину никто не купил, и они оставили ее на бесплатной парковке у дома рядом с гостиницей. Теперь до самого конца света «Лада» будет стоять там – единственная вещь, напоминающая о темных днях мутного прошлого.

Проходя вглубь автобуса, Павел увидел бабушку с внуком. Тот ворочался на сидении, а она пыталась его усадить, но во время движения это было трудно сделать. Она начала ворчать на водителя, чтобы тот не гнал, однако, никто ее не услышал. Уткин сел в конце автобуса у окна рядом с молодой девушкой. Она смущенно на него посмотрела. Ее длинные русые волосы закрывали уши и шею. Паша глянул в запотевшее стекло. Протирая его рукой, парень ощутил неприятную грязную жидкость на пальцах, но он любил наслаждаться видом из окна во время поездки и ради этого готов был пожертвовать чистотой своих рук.

– Как же жарко, – сказал он так, чтобы соседка услышала его.

Она ничего не ответила, будто и не подозревала о его существовании. Тогда Уткин увеличил громкость своего дребезжащего голоса, боковым зрением посмотрев на девушку.

– Тут, в Сибири, конечно, хорошо, но в Ярославле лучше. Знаете, я работаю там журналистом.

Снова тишина вместо ответа.

– Тяжелая работа, требует хорошей подготовки: никогда ведь не знаешь, куда тебя отправят для репортажа. Но я бы ни за какие деньги не согласился поехать сюда.

Павел чувствовал потребность излить ей душу, но почему же девушка так упорно молчала?

– Ради денег точно нет. Но ради таких красавиц, как вы, я бы согласился.

Девушка поправила волосы, сняла белые наушники-капельки и громко крикнула, прорезав звонким высоким сопрано журчащую тишину автобуса:

– На следующей, пожалуйста, остановите!

Паша смутился, покраснел и, откинувшись на сидении, посмотрел в окно, которое снова запотело, размазав вид.

Снегирёв, подошедший к Уткину из передней части автобуса, держал Лисичкину под руку, чтобы та не споткнулась, когда автобус станет проезжать выбоины на дороге. Женщина смешливо ухмылялась, наблюдая за поражением своего младшего коллеги, теперь смущенно и бесцельно глядевшего в окно, из которого совершенно ничего не было видно, но отчего-то Павлу стыдно было совершить хоть какое-то движение: ему хотелось остаться незамеченным девушкой, сидящей так близко к нему, что рукава их курток соприкасались, но теперь эта близость была ему даже неприятна, как если бы отвлеченная музыкой и своими заботами девушка пропускала сквозь него электрические разряды. Бывают такие люди, с которыми ты даже не знаком, но все равно почему-то они приводят тебя в искреннее бешенство. Оскорбленный своей неудачей, Уткин сам прекрасно осознавал нелепость своих чувств, раздраженно бурлящих где-то в районе сердца, если таковое у него, конечно, имелось, в чем он иногда сомневался, но мысленно разбрасываться колкими фразами, касающимися произошедшего с ним конфуза, перестать не мог.

Лисичкина, из-за толчка грузно опустившаяся на свободное сиденье за Павлом, недовольно нахмурилась, но в ту же секунду лицо ее снова прояснилось. Снегирев, сидевший слева от нее, краем глаза наблюдал за женщиной. Трепещущие ресницы, покрытые слоем дешевой липкой туши, ложащейся неприятными комками, ровной и плавной дугой немного загибались вверх, открывая чистые светло-голубые глаза, и Снегирёв теперь ассоциировал их с прозрачным небом Сибири: неприступной, дикой и необузданной, но привлекательной этой своей иной красотой. Лисичкина, щурясь от солнца, заглядывающего в запотевшие окна, немного морщила нос, отчего уголки ее пухлых розовых губ немного приподнимались, и ее мягкий профиль украшала невинная, совсем девичья, улыбка. Такие женщины никогда не стареют и никогда не теряют своей юной красоты. Навсегда они остаются по-своему симпатичны, и каждый прохожий невольно будет оборачиваться им вслед в надежде как можно более точно запечатлеть и оставить в памяти эту редкую, будто светящуюся, но немного как будто расплывчатую из-за этого внутреннего света, красоту, чтобы потом, в минуты задумчивого одиночества, снова вызывать у себя в памяти образ приятной и милой упорхнувшей незнакомки. Снегирёв любовался ее низким, но отнюдь не суровым, лбом, на котором сейчас прорезались тонкие морщинки, немного пухлыми румяными щеками, и вдыхал сладковатый косметический аромат пудры. Волосы Светланы, уже немного отросшие, вились вокруг ее шеи, и сквозь тонкие сбитые пряди проскальзывали солнечные лучи, отчего Лисичкина была похожа на весенний одуванчик. Она вдруг довольно резко обернулась, и Снегирёв сделал вид, что смотрит куда-то за голову сидящего перед ними Уткина.

– С вами что-то не так? – обеспокоенно спросила женщина и наклонилась вперед, чтобы поймать взгляд его темно-карих глаз. Виктор покачал головой, и его каштановые локоны рассыпались по высокому лбу, упав на виски.

– Все в порядке. Конечно, странно осознавать, что ты – виновник смерти собственного младшего брата, но по-другому поступить я попросту не имел права. Думаю, вы это понимаете, как никто другой.

Лисичкина тяжело сглотнула и кивнула.

– Конечно. Мне просто хочется, чтобы все это поскорее стерлось из памяти, но я же знаю, что такого никогда не произойдет. Вы теперь, как и я, будете спать и видеть смерть самого близкого и родного, что у вас было в жизни.

– Самое близкое и родное, что есть у меня в жизни – это вы теперь и Паша. С Вовой мы никогда не были друзьями, – тихо произнес Снегирёв и отвернулся к проходу. Его коричневые волосы отливали на солнце золотом, и гладко выбритая щека сияла свежестью и молодостью. К новой черной куртке уже успел приестся запах дорогих сигарет, но Лисичкина уже привыкла к нему, как к постоянному и неотъемлемому атрибуту, без которого Виктор был бы не Виктором. Женщина глубоко вздохнула и распахнула бежевое пальто, развязав пояс.

– Долго еще?

– Полчаса, думаю. И столько же мы еще в очереди простоим.

– Было бы, ради чего стоять, – проворчала Светлана и устроилась поудобнее на жестком сидении, положив голову на плечо Виктора. Снегирёв промолчал и вновь задумался о своем, устремив взгляд куда-то в пустоту, бесконечное неизведанное пространство, и Лисичкина гадала, что могло скрываться в потаенных уголках его закрытой и мечущейся в клетке души.

Неприятная девушка в белых наушниках вышла на остановке, и Павлу стало намного легче. Он выдохнул затаившееся внутри него напряжение и повернулся к своим друзьям.

– Не знаю, как вы, но я точно не забуду это наше приключение. Я убил невинного человека его же оружием. Теперь мне прямой путь в преисподнюю.

Светлане хотелось посмеяться, но она поняла всю суть происходящего. Тогда ей самой было неловко за то, что она заставила парня убить таксиста, из-за чего тот ныл всю дорогу. Но теперь она вспоминает это с улыбкой. Уткин спас ей жизнь. Они все живы и едут домой. Разве это плохо?

– Он бы убил нас, Паша, – сказала она, протянула руку к его плечу и сжала его. – Все хорошо.

Парень странно улыбнулся и отвернулся.

Автобус, кряхтя, тронулся и поехал дальше. Светлане было невыносимо жарко, она хотела быстрее добраться в просторный аэропорт со свежим воздухом, высоким потолком…

– Знаете, Виктор… – прошептала Лисичкина.

– Да? – он казалось очнулся от сна и округлившимися глазами взглянул на нее.

– Я порой думаю… Зачем нам ехать домой? У нас там лишь работа. Ни семьи, ни друзей там нет.

Виктор молчал.

– А иногда я так сильно хочу туда, что готова кричать на вас благим матом, лишь бы вы быстрее собрали свои вещи.

Светлана выдохнула, дотронулась до горячей шеи и сказала:

– Воспоминания. Прошлое. Вот, что держит нас в родных местах. Даже если теперь там нет семьи, когда-то же она была… Из-за этого я и хочу вернуться.

Виктор кивнул. Знакомство с Ростовой, ее смерть и любовь к нему – все это произошло в Ярославле. А еще он нашел там друзей. Хотя, вот удивительный факт, родина его совсем в другом месте. Только теперь родных там уже нет. Все они умерли. Куда ему ехать? И любовь, и семья остались в прошлом, в разных городах. Но он знал, куда. Виктор поедет за своими друзьями, и если их родина – Ярославль, то он отправится туда же безо всяких вопросов.

Он любил Светлану и Павла, какими бы они ни были.

Проехав, покачиваясь и хрипя, еще минут десять, автобус неожиданно для всех резко затормозил, и пассажиры, повинуясь силе инерции, невольно подались вперед, стремясь ухватиться руками за спинки передних сидений. Женщина с внуком, вытянув шею, подобно испуганной старой гусыне в белом чепце, какие обычно изображаются на страницах старинных английских сказок для детей, старалась заглянуть через головы сидевших перед ней людей туда, где находился водитель. Мальчик, озираясь по сторонам, уже готов был зарыдать, сам не до конца понимая, из-за чего, и Светлане даже не захотелось наблюдать за ребенком: она не терпела в людях плаксивости, даже в детях, и свою дочь воспитывала такой же – волевой, сильной духом и предпочитающей бессмысленным слезам молчаливую рассудительность. Лисичкиной всегда говорили, что ее дочь серьезна не по годам, но она заметила в этом ее свойстве некоторый откат, когда девочка подросла. Почему-то Аня вдруг стала не самостоятельной и по-младенчески наивной, если не сказать глупой. Женщину это, как мать, беспокоило, но она старалась не придавать легкомыслию дочери особенного значения – в конце концов, это могла быть одна из стадий ее взросления, только и всего. Но увидеть Аню по-настоящему повзрослевшей Светлана уже никогда не сможет, и останется последней Лисичкиной в своем непродолжительном и скудном роду.

Бабушка, стряхнув с себя цепкую ручку уже неприятно хнычущего внука, приподнялась и спросила скрипучим, истинно старушечьим голосом:

– Ну, что там еще такое случилось?

Как и у большинства коренных, уже старых, сибиряков, ее речь была плавной, закругленной, и она старательно отмечала в каждом слове букву «о», даже несмотря на то, что на ней могло не стоять ударения.

Водитель из противоположного конца автобуса громогласно прорычал охрипшим баритоном:

– Авария впереди! Сейчас будем объезжать.

Здесь не выдержала сохранявшая спокойствие до этого Лисичкина.

– Да как можно! Люди в аэропорт спешат, чтобы домой улететь на работу, потому что в кошельке последние пять рублей остались, – она, конечно, преувеличивала, но пассажиры понимающе закивали, – а вы говорите, что мы сейчас потратим лишние полчаса на объезд, если не больше?

– Милочка, нам до аэропорта осталось десять минут! – Мужчина, кашлянув, даже не посмотрел на Светлану. – Объедем быстро, не переживайте.

– Куда вы предлагаете сейчас ехать? Разворачиваться и обратно, до поворота, который был двадцать минут назад?

– Подойдите сюда, пожалуйста.

– Сиди! – зашипел Уткин, схватив женщину за рукав пальто. – Он вышвырнет тебя сейчас отсюда!

Лисичкина вырвалась и, обогнув Виктора, прижавшего под сиденье длинные ноги, насколько это было возможно, уверенно прошла вперед, к месту водителя, все еще державшего руки на черной и потной баранке руля.

– А теперь взгляните, пожалуйста, в окно, дорогуша. Вы что видите?

Лисичкина зарделась униженным румянцем детского стыда. Ну, конечно! Перед ней открывалась двухполосная дорога, причем полоса была не сплошной, навстречу проезжали редкие иномарки, а столкнувшиеся в аварии отечественные «Жигули» не загораживали и половины проезжей части, остановившись вблизи обочины. Она корила себя в несдержанности и излишней суетливости, которую сама в себе не любила, но, увидев, что водитель повел густыми усами и улыбнулся ей, сама расплылась в улыбке, поражаясь собственной нелепости.

– Извините. Я переборщила.

– Садитесь, милочка. За десять минут и доедем.

Лисичкина осталась на пассажирском сиденье рядом с водителем и наблюдала за тем, как они постепенно приближаются к начищенному и огромному зданию аэропорта. Сейчас она испытывала облегчение, глядя на эти стеклянные двери, раскрывающиеся, чтобы поглотить поток путешествующих, ведь они сулили ей хоть и долгий, утомляющий, но перелет в Москву, которая была так близко к дому.

ГЛАВА 2. «ДОЛГ И УПРЯМСТВО»

Очередь перед кассой скопилась довольно большая. Праздники закончились, и теперь люди стремились как можно скорее вернуться в свои родные города, снова пойти на работу. Новый год Лисичкина провела одна, Уткин – на корпоративе, а Снегирев отпраздновал с братом, пропавшим на следующее же утро. Но Рождество они провели вместе, и это лучший праздник, который когда-либо встречала Светлана после смерти своей дочери. Они наконец поняли, что любят друг друга и теперь хотят держаться вместе. Павел уже решил по возвращении в Ярославль снять репортаж о местном «супергерое» – Викторе Снегиреве. А пока они стояли в длинной очереди на начищенной белой плитке в ярко освещенном холле огромного аэропорта.

Уткин никому об этом не рассказал, но сегодня ночью он не спал, потому что ему снился убитый таксист. Он приехал во сне на своей «Ладе», а Паша снова застрелил его. Парень не знал, что ему делать, а совет психиатра просить было как-то неловко. Светлана снова скажет, что он спас им жизнь, только это его совсем не успокаивало.

– Паша, помнишь, как мы тут убегали от тех девушек, на которых ты вылил воду? – хихикнула Светлана.

Она действительно вспоминала это с улыбкой. Все закончилось более-менее нормально. Главное, что они живы.

Уткин лишь коротко кивнул и поспешно отвернулся.

«Что с ним?», – подумала женщина, но ее взгляд метнулся к телевизору, висевшему на стене.

Лисичкина не успела толком ничего рассмотреть, лишь услышала, как диктор на новостном канале отбарабанил последние известия, касающиеся погоды и, по всей видимости, перешел к криминальной сводке за прошедшую неделю – Лисичкина видела, как заинтересовались Снегирёв и Уткин, а сама наклонилась к окошку авиакассы, откуда усталая девушка с гладко зачесанными назад и собранными в пучок темными волосами уже протягивала мелко подрагивающую бледную руку в ожидании паспортов и сопутствующих покупке билетов других документов.

Виктор внимательно прислушивался к словам телеведущего, изредка запинавшегося на отдельных фразах, которые немного проблематично было из-за этого разобрать. Павел, перенеся вес тела на левую ногу и скрестив руки на груди, стоял слева, задрав голову и зачем-то снова прищурившись, как будто он плохо видел. Пока что весь криминал сводился к одному: воровство, аварии и ничего более серьезного, все, как и в любом другом городе этой необъятной страны. Диктор, закончив рассказывать об угоне иномарки, принадлежавшей одному из депутатов партии, никому не известной, вдруг на пару секунд замолчал, прислушиваясь к голосу за кадром, нарушившему порядок и стабильность прямого эфира. По мере того, как приглушенный голос продолжал говорить, по всей видимости, наполняя свою историю подробностями, молодой человек на экране все больше бледнел и в ужасе качал головой из стороны в сторону. Уткин видел, как начали дрожать у него руки, когда телеведущий потянулся поправить темно-синий галстук.

– Какой непрофессионализм! – презрительно бросил он, оглянувшись на Виктора.

– Ты сам-то вел новости хоть раз в жизни? Слушай.

Диктор кашлянул, нервно прочистив горло, и осипшим голосом продолжил сюжет:

– Уважаемые зрители, прошу вас убрать от экранов детей и лиц с неустойчивой психикой…

– Паша, уходи, – фыркнул Снегирёв, но Уткин пропустил это замечание мимо ушей, тряхнув головой.

– Сегодня в районе пяти часов утра железнодорожный рабочий, обходя свой участок пути во время проверки на наличие повреждений, совершил ужасающую находку. На путях, проходящих через тайгу в районе Усть-Маны и Дивногорска, обнаружен труп молодой девушки, попавшей под поезд, с многочисленными повреждениями: на теле пострадавшей отчетливо видны следы ударов тупым предметом, ножевых ранений, кроме того, жертве отрезали обе груди, а колеса проезжающего состава буквально оторвали нижнюю часть ее туловища. – У Снегирёва внутри все оборвалось, и он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Павел застыл и даже не моргал, а окружающие их незнакомцы встревоженно переглядывались друг с другом. На экране показали фотографию с места преступления, и матери поспешили закрыть глаза своим любопытным детям, сквозь щелку между пальцами ласковых, пахнущих кремом, рук, пытающихся рассмотреть происходящее в телевизоре и вокруг них. – Дело об убийстве передано в Красноярскую прокуратуру, не исключено, что это дело рук серийного убийцы, имеющего какие-либо психические отклонения.

Ведущий снова замолчал и прислушался к тому, что сказал тот же тихий, но настойчивый закадровый голос.

– Мы предупреждаем вас о том, что близлежащие участки будут оцеплены, а выезд из города – запрещен. Пожалуйста, сохраняйте спокойствие, но и не теряйте бдительности: простая внимательность может спасти жизнь вам и вашим детям. На этом я с вами прощаюсь.

Снегирёв и Уткин переглянулись, и оба поняли, что уехать отсюда просто так им явно не удастся.

Поднялся гул неодобрительных возгласов. Кто-то резко высказывался, кто-то ругал женщину, называя ее проституткой, выброшенной из машины недовольного качеством услуг клиента прямо в лес, кто-то истерически кричал, поддавшись панике. В этой какофонии Светлана не могла разобрать ни одного слова. Она взяла билеты из бледной руки кассирши и подошла к мужчинам.

– Что случилось?

Виктор указал рукой на телевизор: на экране все еще транслировался прямой эфир. Светлана увидела железную дорогу, а на ней – мертвую голую девушку. Ее ноги в прямом смысле были отрезаны от туловища и лежали в снегу, чуть поодаль.

«Над ней жестко поиздевались», – пронеслось в голове Лисичкиной. – «Кому и как нужно насолить, чтобы вот так умереть?»

– С этим разберется местная полиция и детективы. Нам надо…

– Светлана, – перебил ее Виктор, – мы не сможем улететь, пока убийцу не найдут.

Светлана стояла, как вкопанная. Теперь понятно, почему люди были недовольны. Сегодня они не попадут домой. Лисичкина была взбешена. Почему кто-то сделал это именно сейчас? Почему нельзя было убить ее завтра? Или несколько дней назад? Она так хотела улететь из этого ужасного города, а теперь просидит тут как минимум еще один долгий день.

– А если его не найдут сегодня?

Виктор задумался. Он следователь, работает в полиции, и сам занимался подобными вещами.

– Возможно, я могу…

– Нет! – крикнула Лисичкина и взяла в свои руки крепкие плечи высокого Виктора.

– Даже не думайте. Ни за что!

Снегирев продолжал смотреть на телевизор, где показывали интервью полицейского, но его голос сливался с шумом посетителей в аэропорту, и Виктор ничего не расслышал.

– Послушайте. Ведь я профессионал своего дела. Возможно, я мог бы помочь им. Дело бы пошло быстрее, и мы смогли бы улететь раньше.

– Нет, – ответила мгновенно женщина.

– Да.

– Виктор!

– Это мой долг, Светлана.

Она долго молчала, смотря в его карие холодные глаза, лишенные всякого чувства, кроме напористости и твердости характера.

– Что ж, – с горечью сказала она, – в таком случае, я не пойду с вами, Виктор Снегирев.

Светлана убрала руки с его плеч.

– Желаю вам удачи, – она развернулась и прошла по аэропорту к очереди на самолет.

– Да что с ней такое? – пробормотал Уткин и удивленно посмотрел на Снегирёва, чуть приподняв голову.

– Упрямство. Пошли.

Виктор, незаметно ухмыльнувшись, развернулся и направился к выходу из здания аэропорта, минуя шепчущихся раздраженных путешественников, о чем-то бесконечно друг с другом переговаривавшихся, разбрасываясь короткими отрывистыми репликами. Всех сейчас, конечно, занимало это действительно жесточайшее преступление, и Виктор сочувственно осознавал, какая ответственность сейчас ляжет на полицейских, и как сильно на них будет давить начальство и еще больше – общественность, для которой это не только повод для обсуждений и размышлений, но и спусковой крючок, порождающий всеобщий страх и раздражительность. Какая-то женщина, державшая за руку своего ребенка, провозгласила о том, что оставлять девушку на железнодорожных путях было верхом бесчеловечности, но Снегирёв почему-то был абсолютно уверен в том, что жертва пришла к ним сама. Убийца, кем бы он ни был, наверняка рассчитывал на то, что после нанесенных травм жертва быстро скончается, и оставил умирать ее в заснеженном лесу, тогда как организм пострадавшей всеми силами пытался сохранить жизнь. Виктор уже задумывался о том, кто мог быть причастным к преступлению: железнодорожный работник, странный житель соседних населенных пунктов, лесник или, может, вовсе приезжий человек, которого в этой местности никто не знает? Следовало проверить схожие преступления, произошедшие в близлежащих областях и в самом Красноярске, в надежде выявить детали почерка убийцы.

Уткин распахнул двери забитого волнующимися людьми аэропорта и вдохнул морозную свежесть ясного январского дня. Крошечные невесомые снежинки оседали, не тая, у него на волосах. Виктор потянул его за рукав к ближайшей остановке, откуда уже отъезжал битком набитый автобус, идущий к центру города. Снегирёв успел подбежать и заглянуть в салон.

– Какой автобус довезет до прокуратуры? – обращаясь к водителю, на бегу спросил спотыкающийся Виктор и, получив ответ, остановился рядом с Уткиным в стесненном и нетерпеливом ожидании.

– Видимо, не этот…

Светлана чувствовала полное опустошение. Конечно, она поступила неправильно, ведь Виктор такой же упрямец, как и она сама. Он отправится туда и начнет расследование. Без нее. Можно сказать, она бросила своего друга. Но что еще ей оставалось делать? Идти на новую авантюру, готовясь встретить опасность лицом к лицу, которая могла обернуться смертью? Они только что пережили точно такой же ужас.

Очередь на самолет не продвигалась вперед уже несколько минут.

– Ну, что там? – спросила Светлана сама у себя.

Впереди стоял мужчина с набитым едой животом. Она называла таких мужчин «беременными» и зачастую насмехалась над ними, но сейчас ей было не до смеха. Она побыстрее хотела улететь. Пока не поздно.

– Кажется, нам придется подождать, дорогая, – сказал мужчина маленькой девочке, которую крепко держал за руку своей потной мясистой ладонью.

Она повертела головой, тоненькие светлые косички закружились вместе с ней.

– Пойдем, сядем.

Люди постепенно начали выходить из линии очереди и садиться на пустые скамьи и сидения.

«Что происходит?» – недоуменно спросила саму себя Лисичкина, вышла из толпы и направилась в начало, где сотрудники аэропорта ругались с какой-то женщиной. Она трясла перед их лицами билетами и громко кричала, что ей срочно надо домой.

– У нас приказ не пускать людей в самолеты. Вы останетесь в городе, пока дело не раскроет полиция.

– Да знаю я, как ваша полиция работает! Я не могу тут сидеть неделю. А гостиница у вас недешевая! Пустите!

Она попыталась протиснуться мимо худой блондинки, стремившейся всеми силами преградить ей путь. На помощь прибежал мужчина с мускулистыми руками и широкими плечами. Он оттолкнул бунтовщицу и вывел под руку.

– Отпустите! Вы не имеете права!

Только сейчас Светлана с ужасом подумала, что, возможно, убийца той несчастной может находиться здесь, в аэропорту, и пытается улететь отсюда, чтобы его не нашли.

ГЛАВА 3. «ДРУЖБА ИЛИ РАБСТВО?»

Бунтующую женщину вывели из аэропорта на улицу и что-то пытались до нее донести. Светлане легче не стало – если убийца и правда здесь, то все в опасности. Виктор же показал свою плохую сторону и оставил ее здесь, в центре всех событий. Она вздохнула и села на ближайшую скамейку. Интересно, долго ли еще ждать?

Неужели она и правда готова была улететь без них, лишь бы оказаться в безопасности, то есть дома? Готова. Да, это были ее друзья, но жизнь дороже. Светлана не хотела умирать сейчас, она еще многого не сделала. Но что, если с мужчинами у нее так и не получится завести новую семью? Она не сдастся. Уйдет в монастырь и посвятит жизнь Богу, молясь за дочь. Хотя, не особенно она теперь доверяла ему.

Лисичкина оглянулась. Бунтовавшая женщина снова вошла в аэропорт и села (ну, конечно!) рядом со Светланой, больше же некуда! Она понемногу всхлипывала, вытирая слезы и сопли рукавом своей бордовой меховой куртки, затем посмотрела на Светлану и смущенно сказала:

– Извините…

Лисичкина проигнорировала эти слова, зная, что та еще не все сказала.

– Просто нервы… Мне нужно срочно лететь домой, а тут…

– Ничего. Я тоже хочу улететь отсюда. И чем скорее, тем лучше.

Казалось, рукав промок насквозь, но женщина продолжала вытирать влажное покрасневшее лицо.

– Я Маргарита, – хрипло сказала она.

Светлана протянула руку.

– Светлана, психиатр из Ярославля.

Маргарита ответила рукопожатием, переставая плакать. Она сняла шапку с головы, и Лисичкина увидела ярко-рыжие кудри на ее голове.

– А я тоже из Ярославля, – сказала она.

Светлана мило улыбнулась и указала на толпу.

– Я уверена, что всем этим людям надо попасть домой. Но они ведут себя сдержанно. И вы потерпите. Скоро полетим.

Маргарита, казалось, ее не слушала, а смотрела куда-то в толпу, на определенного человека. Светлана тоже увидела его и вспомнила психбольницу в Норильске.

– «Дом потерянных душ» какой-то, – прошептала она.

Мужчина, привлекший их внимание, о чем-то оживленно переговаривался с молодой девушкой, стоявшей около прохода, ведущего на улицу, прямиком к самолетам, безмолвно и недвижимо ожидавшим своих нервничающих пассажиров. Что-то в его внешности казалось Лисичкиной невероятно знакомым, но она, усиленно всматриваясь, никак не могла разобрать, какая именно черта напоминала ей кого-то из прошлого. Еще раз скользнув взглядом серьезных голубых глаз по его квадратному заостренному лицу, покрытому двухдневной темной щетиной, женщина оставила попытки понять, где она могла видеть что-то похожее: в конце концов, мало ли, кого она встречала на многочисленных улицах разных городов, не могла же она запомнить каждого незнакомого прохожего.

Мужчина, по всей видимости, рассвирепев, начал зачем-то размахивать руками в такт своим восклицаниям, и у Светланы внутри все похолодело от его громкого охрипшего голоса, настолько сиплого, что даже невозможно было определить, какой он высоты и сколько примерно лет его обладателю. Рукава черной вязаной кофты задрались до локтей и обнажили выцветшие черно-серые татуировки, покрывающие руки мужчины практически вдоль и поперек. Лисичкина сглотнула, наблюдая за разворачивающейся сценой. Девушка, пытавшаяся усмирить пассажира, оставила свои попытки и обернулась, чтобы позвать кого-то из охранников, и именно в этот момент, молниеносно среагировав, нарушитель общественного порядка подхватил потрепанный дорожный рюкзак и проскользнул мимо, прямиком в распахнутые двери, ведущие ко взлетной площадке.

– Куда?! – вскричала испуганная девушка и в нерешительности заметалась из стороны в сторону. Люди, подогретые смелым поступком мужчины и раздраженные долгим скучным ожиданием, внезапно ринулись вслед за ним, подхватив свои немногочисленные вещи: большинство уже отправили свои чемоданы в багажные отделения.

– Господи! Да куда вы? Гриша! – работница аэропорта цеплялась за одежду проталкивающихся мимо нее людей, но никого не могла остановить. – Гриша!!! Сделай что-нибудь!

Лисичкина обернулась к Маргарите и коротко кивнула головой. Среди толпы, гудящей и немного растерянной, они сами протиснулись через двери по коридору, забитому людьми.

– Думаю, они не смогут теперь помешать нам улететь домой… – прошептала Светлана, обращаясь больше к самой себе и даже не подозревая о том, какой ужас через несколько минут породит произошедший скандал.

Толпа выбежала на улицу к самолету. Люди были возбуждены, но одновременно охвачены паникой. Во главе бежал мужчина в черной вязаной кофте, который практически достиг трапа, ведущего к самолету, как вдруг проход преградил широкоплечий охранник. Он буквально столкнулся с мужчиной, и тот повалился на холодную землю. Сильный удар пришелся на руку и плечо, но он встал и ринулся обратно. Однако с противоположной стороны толпы к нему уже направлялись другие сотрудники аэропорта.

Светлана шла с Маргаритой среди взбудораженных людей, не понимая толком, что происходит. Она держала свою новую знакомую за руку, чтобы не потеряться. Сейчас был примерно полдень, но из-за темных облаков, покрывших все небо, казалось, что уже поздний вечер. Лисичкина вглядывалась вперед, стараясь увидеть хоть что-нибудь, что дало бы ей ответ: идут они к самолету или нет?

Внезапно левую руку охватила острая боль. Ее резко дернули, и около шеи Светлана почувствовала холод железа. Маргариты рядом уже не было.

– Всем стоять на месте!

Светлана посмотрела вниз и увидела сверкающий нож и руку, крепко держащую его, сплошь покрытую татуировками, и до женщины дошло – она в серьезной опасности.

Люди продолжали бежать вперед, но некоторые останавливались, чтобы посмотреть на дальнейшее развитие событий. Это настоящий бунт в аэропорту!

Светловолосая сотрудница в сопровождении двух охранников подбежала к ним.

– Отпусти женщину!

– Нет! Я, клянусь, зарежу ее, если вы не пустите меня в самолет!

«Неужели сегодня всем так невмоготу улететь отсюда?» – подумала Светлана.

– Убери нож. По-хорошему прошу. Иначе…

– Что? Убьете меня? Сотрудники аэропорта убили невинного человека! Эта новость дойдет до президента!

Мужчина с татуировками перешел на крик, так что теперь вокруг них собралось множество людей, прикованных вниманием. Среди них была и Маргарита.

– Эй, да ведь это тот самый убийца! – послышался голос из толпы.

– Да! Ловите его, и покончим с этим! – прокричал второй.

– Пустите нас в самолет!

Поднялся оглушительный гул. Светлана хотела закрыть уши, но не смогла – любое движение могло оказаться для нее последним.

Виктор, резко открыв неожиданно легко поддавшуюся дверь, испуганно скрипнувшую своим тонким металлическим голосом, ворвался, прерывисто дыша, в здание местной прокуратуры. За ним семенил, оглядываясь по сторонам, Уткин, стесняющийся дурного запаха, исходившего от своей старой куртки, и искренне надеялся, что больше никто его не чувствует. Охранник, сидевший при входе, от неожиданности встал, неловко покачнувшись на слабых ногах, и попытался было остановить вошедших, но, открыв рот, не успел произнести и слова, как те пронеслись мимо, сдув грязные салфетки, о которые пожилой мужчина вытирал руки, испачканные шоколадными эклерами.

– Куда ты летишь, прости тебя Господь! – запыхаясь, проворчал Павел, но сбавить шаг не смог: ноги уже несли его сами, неподвластные сигналам мозга.

Снегирёв, увидел табличку, гласившую «Следователь», не потрудился разобрать фамилии, выгравированной золотистыми тонкими буквами, и, дернув за ручку, тихо выругался: запертая дверь не поддалась. Соседний кабинет принадлежал самому прокурору, и Виктору ничего не оставалось делать, как попробовать зайти туда.

Из-за хлипкой деревянной двери раздавался рой мужских голосов, что-то бурно обсуждавших, но Снегирёв, не церемонясь, вошел внутрь, проигнорировав вежливую привычку стучать и спрашивать разрешения. Четверо штатских полицейских и сам прокурор в белой рубашке с расстегнутой у горловины пуговицей, от неожиданности мгновенно прекратили занимавший их до этого спор, и на вошедших устремились удивленные и даже немного разозленные взоры.

– Вы… – начал прокурор, среднего роста сухой, мускулистый мужчина лет сорока или, может, пятидесяти, с короткими серыми усиками и болотного цвета мутными глазами, бегающими по лицам неизвестных гостей.

– Я Виктор Снегирёв, следователь Ярославского отдела полиции, а это – мой коллега, журналист Павел Уткин. – Павел одернул его за рукав куртки, и Виктор спохватился. – Пожалуйста, вот наши действующие удостоверения, ознакомьтесь.

Прокурор внимательно просмотрел ламинированные блестящие карточки и через пару минут вернул их Снегирёву.

– Так-с… – буркнул мужчина и поднялся с массивного черного кресла с деревянными коричневыми подлокотниками. Его выражение лица приняло несколько хитрый вид. – Простите за вопрос, вы тот самый Виктор Снегирёв? Дело о ярославском священнике – ваше?

– Мое.

– Я тоже там был, – поспешил вставить свои пять копеек Уткин, но собравшиеся в комнате пропустили его слова мимо ушей. Среди молодых полицейских тихо пробежал восторженный шепот. Снегирёву неприятно было чувствовать себя объектом всеобщего внимания. Он кожей ощущал, как скользят по нему любопытные взгляды недавно прибывших новобранцев, не успевших отслужить, вероятно, и полугода, и так неуютно было стоять перед ними, чувствуя, что тебя незаслуженно считают настоящим героем, самоотверженно и честолюбиво сражающимся против гнусной преступности. Он сам был преступником, и, что еще хуже, сумел это скрыть.

– Я вас уважаю, товарищ. Но что вы делаете здесь, позвольте поинтересоваться?

– Спасибо. Я слышал о недавнем происшествии. Девушка на железнодорожных путях. Кто с этим работает? Дайте мне поговорить с этим человеком.

– Знаете… Работа идет тяжело, точнее, пока не идет вообще. Видите ли, наш следователь пару дней назад очень некстати подал в отставку, и его должность еще никто не занял. А наши бравые ребята, – он метнул угрожающий взгляд на полицейских, и те вытянулись по струнке, – не очень осведомлены в вопросах поисков преступника и прочих сопутствующих действий.

– Для этого я и здесь, – облегченно ответил Виктор и ухмыльнулся, окинув взглядом присутствующих. – Думаю, вам не помешает моя помощь.

– Толком пока ничего не известно, – тихо бурчал прокурор, водя опухшим розовым пальцем по замусоленной старой карте. Виктор и Павел склонились рядом, наблюдая за его движениями. Уткин записывал происходящее на карманный диктофон, щедро выданный ему начальством. – Девушку нашли на железнодорожных путях в самой глуши, прямо посреди тайги. Ближайших населенных пунктов всего четыре: какая-то безымянная деревенька, Усть-Мана -небольшое поселение, – Дивногорск и, соответственно, поселок Манский, как вы можете видеть на карте. Дальше – бесконечные леса, следовательно, подозреваемый является жителем какого-то из этих населенных пунктов.

– Не забывайте, что подозреваемый может быть и вовсе приезжим, – подчеркнул Снегирёв, и прокурор недовольно кашлянул.

– Да. Так-с… Повреждения колоссальные, ну, вы слышали: выбиты обе коленных чашечки с целью ограничить возможность передвижения жертвы, что, однако, не удалось, вырезаны обе груди, нижняя часть туловища отсечена проезжающим поездом. Плюс заметные следы ударов, разбросанные по всему телу, кстати, практически обнаженному.

– Какое зверство, – тихо произнес какой-то молодой пухлощекий полицейский и покачал головой. «Должно быть, копия своей мамочки», – пренебрежительно подумал Виктор и презрительно отвернулся от парня. А ведь они, наверно, одного возраста.

– Значит, заниматься этим делом буду я, – констатировал он, сложив руки на груди. Уткин за его спиной смиренно вздохнул.

– Но…

– Мне можно работу не оплачивать. У меня своя зарплата есть, заботьтесь лучше о своей. А что касается…

Его речь прервал треск проснувшейся рации, висевшей на поясе кого-то из полицейских.

– Аэропорт, повторяю, аэропорт! – невозможно было понять, женский это был голос или мужской, так сильно его искажали шипящие помехи. – Требуется еще один наряд на место. Захват заложников, беспорядки. Может быть убийца. Прием! Повторить? Прием!

– Приняли, выезжаем! – заорал прокурор, выхвативший из рук парня рацию.

В спешке полицейские засуетились, но, к счастью, не запаниковали, а бросились на улицу, прямиком к машинам.

– Мы поедем с ними, – бросил прокурору Снегирёв и, одернув Уткина, устремился за штатскими, уже теряющимися из виду.

– Начинается… – испуганно прошептал Павел и тяжело сглотнул. Ему не хотелось снова связываться с преступлениями, но более сильный характером друг тащил его за собой. Так дружба ли это, или все-таки рабство?

ГЛАВА 4. «ПРИЯТНО БЫЛО С ВАМИ ПОЗНАКОМИТЬСЯ»

Люди не переставали ругаться друг с другом. Они отчаянно пытались уговорить сотрудников аэропорта или даже приказать им пустить пассажиров в самолет, ведь убийцу нашли – вот он, прямо перед ними, и держит в заложниках Светлану. Женщина смотрела на его руки, бледные, с татуировками, они дрожали, держа нож у ее горла.

– Отпустите девушку, и мы мирно поговорим, – сказал широкий мужчина в белой рубашке.

Светлана сомневалась, что такой здоровяк способен мирно решить проблему.

– Я уже сказал, что убью ее, если вы не пустите меня в самолет!

– Послушайте! – из толпы вышла блондинка с короткой стрижкой и в деловом костюме. – Нам не нужны проблемы, вам тоже. Но если вы действительно тот самый убийца, про которого сейчас говорят в новостях, то нам придется арестовать вас.

– Что?!

Светлана почувствовала, как нож впился ей в горло. Холодная сталь обжигала тонкую кожу.

– Вы подозреваетесь в зверском убийстве. Отпустите девушку и пройдемте с нами.

– И не подумаю!

Лисичкина закрыла глаза и приготовилась к смерти. Она смогла выбраться из «дома потерянных душ». Живой. Она смогла выбраться из дома психопата. Живой. Но теперь очередной псих схватил ее в свои сухие мускулистые руки и хочет убить ее.

Она не видела, что было дальше, но услышала крик людей, топот, снова крики. Нож у ее горла упал в снег, не пролив крови. Так считала Светлана, пока не открыла глаза. Перед ней стояла Маргарита, рядом лежал труп мужчины. Нож в снегу был в его крови.

Толпа, подобно испуганным овцам, сама того не осознавая, все больше сжималась в стремлении людей скрыться за спинами других. Любопытные глаза зевак теперь не с решительной яростью, а с настоящим ужасом глядели на мужчину, задыхающегося в своей собственной крови. Он лежал на животе и сплющившимся носом упирался в асфальт, окрасившийся багряным цветом. Нож торчал у мужчины из шеи, и из раны, пульсируя, все еще выстреливали редкие струйки горячей крови. Светлана поражалась тому, насколько точно ее новая знакомая смогла попасть в артерию – еще пара секунд, и человек перестанет дышать уже навсегда. Она явно знала, что делает.

Странно, но никто из толпы при виде настоящего убийства не завопил, не позвал на помощь доктора, не разбежался в разные стороны в поисках выхода, размахивая руками – все просто стояли и молча наблюдали за тем, как умирает возможно невинный человек.

– Господи, боже… – наконец выдохнула сама Лисичкина и утерла мелкие капельки холодного пота, неприятно стекавшие по бледному виску, укрытому растрепавшимися светлыми кудрями.

Неожиданно до нее долетел какой-то звук. Сирены. Надрываясь, они истерично орали, предупреждая всех о том, что скоро прибудет помощь, да только помогать здесь уже было некому. Три полицейских машины ворвались на парковку аэропорта, нарушив воцарившуюся вокруг тишину, и молодые, но испуганные, запыхавшиеся, парни в форме хлынули наружу, хлопая легкими дверцами отечественных автомобилей.

– Что у вас тут происходит? – выкрикнул, подбегая, молодой сотрудник, на ходу вытаскивая и показывая свое удостоверение, на которое никто даже не взглянул.

Блондинка, работница аэропорта, сбивчиво начала объяснять ситуацию.

– Мужчина угрожал убийством, вот этой женщине, – она указала на Лисичкину, под боком у которой оставалась Маргарита. – А та, что рядом с ней, убила мужчину. Я не знаю, кто они, арестуйте обоих.

– Ну, арестовать труп мы, к сожалению, не можем, а вот эту милую даму запросто.

«Запросто арестовать», – подумала Светлана и презрительно отвернулась. – «Так у нас в России все и делается. Арестовать можно каждого, без разбору, вот только справедливо ли это будет?»

– Маргарита защищала меня.

– Но не убить же она его должна была! – Полицейский уже сковывал трясущиеся руки рыжеволосой женщины наручниками. Та поморщилась от боли, но не издала ни звука. – Это называется у нас «превышение самообороны».

– Тоже мне, – под нос буркнула Лисичкина и стала наблюдать за тем, как молодой парень передает по рации запрос о том, чтобы на место направили судмедэксперта.

– Да, следователь у нас новый уже есть, – отрывисто сказал он и засунул рацию в карман тяжелой куртки. Откуда-то справа подбегали все новые полицейские, о чем-то расспрашивающие свидетелей вынужденной защиты, теперь считавшейся преступлением.

– Приятно было с вами познакомиться, – тихо обронила Маргарита и, в последний раз взглянув на нахмурившуюся Лисичкину, пошла следом за полицейским в одну из машин.

Светлана осталась на своем месте, чего-то ожидая. Из полицейской машины вышел знакомый ей мужчина. Она быстрыми шагами направилась к нему – вот, чего она ждала.

– Виктор!

Снегирев, выпучив глава, смотрел на женщину, затем протянул руки.

– Светлана, вы в порядке?

– Господи! Я совершила ошибку, простите меня. Лучше бы я поехала с вами. Как же мне не хватало вас.

К ним подошел Уткин в расстегнутой куртке.

– Ну, и жаришка у вас тут.

Женщина нахмурилась и указала рукой на автомобиль.

– Почему вы приехали на полицейской машине?

– Светлана, мне надо кое-что сказать.

– Только не…

– Да. Я теперь новый следователь здесь на время этого странного расследования. Этим беднягам-полицейским надо помочь.

Она тяжело выдохнула.

– Что ж, значит, это судьба. Я с вами. Жизнь уже показала мне, что будет, если я не отправлюсь с вами.

– А жизнь не показала вам, что будет, если вы отправитесь с нами? – хихикнул Снегирев.

– Лучше умереть вместе, чем одной.

Виктор нежно погладил руку женщины.

– Я бы не пережил вашу смерть.

– Как и я вашу, – улыбнулась она.

Снегирёв обернулся к молодым полицейским, растерянно наблюдавшим за его воссоединением с Лисичкиной.

– Так! – от его грудного командного голоса, звеневшего сталью, вздрогнула пара пареньков. – Вас сколько здесь?

– Восемь, – робко ответил голубоглазый блондин, внешне чем-то напоминавший Сергея Есенина.

– Замечательно. Шестеро останутся здесь – ждите прибытия судмедэксперта, поезжайте с ним, а дальше дело передадите прокурору, здесь ничего особенного, свидетелей – целая толпа людей, разберетесь. Оставшиеся двое поедут со мной, Павлом и Светланой. Больше нам никого не нужно. – Виктор ласково тронул Лисичкину за предплечье, и женщина улыбнулась.

Двое наиболее хилых на вид молодых сотрудников отделились от компании и ушли дальше, к трупу. Один из оставшихся, тот самый блондин, обратился к Снегирёву.

– В участок посыпались звонки, в том числе от знакомых и родственников пострадавшей. Нам известны примерные координаты места, погибшая была родом из безымянной маленькой деревеньки, звонили ее пожилые родители.

– Представляю, какой это удар для них… – посочувствовала Светлана, но молодой парень лишь усмехнулся.

– Сомневаюсь, что вы в состоянии это почувствовать.

Лисичкина холодно промолчала и окинула его уничтожающим взглядом. Что этот самодовольный юнец может знать о жизни? И кто вообще берет таких на работу в полицию…

– Мы примерно знаем, как туда доехать, – продолжил полицейский, – но придется постараться, чтобы это сделать.

– Разберемся. Возьмите одну машину и отвезите нас, пожалуйста, к гостинице «Красноярск». Мы заберем свой автомобиль, и оттуда уже поедем все вместе.

Блондин кивнул и подтолкнул молодого кавказца, безмолвно стоявшего чуть позади, вытянувшись по струнке.

– Наша «Лада» где только не побывала, – сказал Уткин, неуклюже завалившись на заднее сиденье полицейской «девятки».

– И где только не предстоит ей еще побывать… – усаживаясь рядом, откликнулась Лисичкина.

ГЛАВА 5. «ЧЕМ БОГ ПОСЛАЛ»

Полицейская «девятка» и серебристая «Лада» ехали по извилистой тропе, сплошь и рядом усеянной кочками и ямами. Уткин, подпрыгивая в машине, бился головой о крышу.

– Я рад, что ее все-таки никто не купил, – сказал Виктор, поворачивая руль. – Впятером мы бы не влезли в один автомобиль.

– Куда уж с твоими мышцами, – фыркнул Павел.

Безымянная деревня начиналась с маленького сарая, дверь которого была открыта настежь. За сараем, видимо, находился огород, засыпанный белым снегом. Дальше стояли несколько разрушенных домов и парочка хороших. Самое страшное, что люди жили и в тех, и в других.

Виктор проследил, куда поехали полицейские, и повернул следом. Они остановились около маленького дома с синей крышей. Белые стены покрывали трещины различной величины, одно окно было разбито – видимо, какой-то пацаненок кинул камень, чтобы посмеяться.

Светлана, выходя из машины, смеяться совсем не хотела. В этом доме живет мать, которая будет хоронить свою дочь. Что может быть ужаснее? Лисичкина с комом в горле направилась за Виктором и Павлом к крыльцу по мокрой от снега земле.

– Как ваши имена? – спросил Снегирев у полицейских.

– Меня зовут Сергей Елисеев, – ответил блондин с яркими голубыми глазами. – А это, – он указал на своего напарника с кавказской внешностью, – Мажит Саибов.

– Сергей, как зовут эту женщину, живущую здесь?

Парень задумался, затем ответил:

– Любовь… Любовь Рашитовна.

– Что ж. Перед тем, как задавать ей вопросы, выкажите ей уважение и скорбь. Ей сейчас очень плохо.

Виктор кивнул Светлане.

Лисичкина пропустила мужчин вперед, а сама уныло поплелась за ними к лестнице на крыльцо, пиная обжигающе-холодный рассыпчатый снег. Эта бедная Любовь Рашитовна хотя бы сможет похоронить свою дочь, а впоследствии посещать ее могилу на кладбище, рыдая и убиваясь перед безмолвным серым могильным камнем с выгравированным на ним портретом несчастной умершей. Светлана же была лишена даже этого.

Елисеев осторожно постучал в дверь, и за ней долго сохранялась тревожная тишина.

– Неужели она и сама… того… – пробормотал Уткин и беззащитно оглянулся на Виктора, на чьем лице невозможно было распознать ни тени каких-либо мыслей и чувств. Его карие глаза в лучах уже заходящего солнца сияли решимостью и силой духа, и Павел поражался, глядя на своего товарища. Как мог он так самоотверженно и смело сражаться за жизни совершенно чужих ему людей, при этом едва обращая внимание на себя самого? Вот, что значит быть настоящим героем – ставить благополучие других превыше своего собственного, и при этом не просить абсолютно ничего взамен. Для настоящего героя подобное поведение – норма жизни, иначе он имеет право называться лишь подлым, лицемерным лжецом.

Дверь как-то исподтишка вдруг отворилась, негромко скрипнув, и на пороге показалась низкого роста женщина, сгорбленная, довольно преклонного возраста. Она с трудом удерживалась на ногах, и те мелко дрожали под непосильной тяжестью ее обмякшего тела. У нее уже не было ни ресниц, ни бровей, и маленькие светло-карие глаза утопали в волнах старческих морщин, покрывавших не только лицо, но и все остальное тело женщины. Из-под темно-коричневой шали выбились тонкие, почти прозрачные, пряди длинных седых волос. Она несколько секунд всматривалась в пришедших к ней людей, будто не в силах сфокусировать на них взгляд, и коротким кивком головы пригласила их войти, даже не спросив имен.

– Здравствуйте, Любовь Рашитовна. – Снегирёв, как обычно, стал негласным лидером, и Уткин с удовольствием отметил, что больше не завидует своему другу. Роли между ними распределились именно так, как было задумано судьбой, и, как бы Павел ни злился и не старался стать лучше Виктора, прыгнуть выше головы он бы никогда не смог. – Мы все очень соболезнуем вашей утрате. Поверьте, мы понимаем, каково это – потерять своего родственника, тем более – ребенка.

Лисичкина почти незаметно кивнула, опустив взгляд. В доме царил аромат отвратительной старости, совсем не той, которая пахнет черным крепким чаем, песочным печеньем и немного пыльными платками. В комнате воняло чем-то кислым, настолько резким, что начинали слезиться глаза. Внутри практически не было мебели и предметов домашнего обихода: каменная печь, по всей видимости, давно была разбита и разобрана по кирпичикам, и только прожженные черные доски служили теперь упоминанием о ней; окна были заколочены досками изнутри, единственным источником света когда-то была лампочка на потолке, но и от нее остались теперь только осколки грязного стекла. Огарки желтоватых восковых свечей, стоявших на табурете около спального места, испещряли следы крошечных мышиных зубов, сам же диван был давно разодран, из него вываливались клочьями вата и поролон, но хозяйке ничего не оставалось делать, как безропотно стелить сверху матрас в разводах и безысходно накрывать его колючими синими одеялами.

Любовь Рашитовна, кряхтя от напряжения, присела на край своей кровати, если это сооружение вообще можно было так назвать. Как ужасно было осознавать, что старость большинства людей проходит именно в таких условиях – люди в России умирают от нищеты в разрухе, а государство закрывает на это глаза и говорит, что в стране все замечательно.

– Моя дочь умерла. Что вы от меня хотите? – эти слова отняли у пожилой женщины много сил, и не только душевных. Ее глаза заслезились, и она краем вязаной кофты вытерла увлажнившиеся впалые щеки.

– Как бы тяжело вам ни было, нам надо с вами об этом поговорить. – Виктор передал свечи Елисееву, а сам присел на табурет, напротив старушки. – Но чтобы наказать убийцу вашей дочери, нам буквально необходимо узнать все, что может дать хоть какую-нибудь подсказку. Вы нам поможете?

Любовь Рашитовна пустым взглядом посмотрела на Виктора. Пышущий отвагой и молодостью, с румянцем, расцветающим на бледных щеках, поправляющий холодной рукой темные кудри – как прекрасен он был в своем образе героя, но совсем не внушал к себе доверия.

– И кто вас понабрал, детей, в полицейских…

Старушка, охая, начала говорить.

– Приехали мы сюда, чтобы заработать денег. Тогда это село было рабочим поселком, а в СССР все ехали в Сибирь, чтобы найти работу.

– Да тут же невозможно жить, не то что работать! – воскликнул Павел.

– Кто хочет жить – везде будет жить…

Виктор согласно кивнул.

– Дочь моя, Лизонька, не живет уже со мной. Повзрослела рано, когда младший брат родился.

Сергей записывал всю информацию в свой блокнот с водопадами. Мажит стоял рядом и ждал телефонный звонок из полиции. Вскоре должны либо доказать, либо опровергнуть участие Маргариты в убийстве девушки.

– У вас, получается, еще дети есть? – спросил Виктор, пододвинув табурет ближе к кровати.

– Нет.

Он повернулся к своим напарникам, задавая немой вопрос.

– Умерли все, – прошептала Любовь Рашитовна. – Петруша, самый старший, погиб в аварии. Ехал быстро, а дороги скользкие…

Она готова была заплакать, но пыталась удержать слезы. Потеря собственных детей для каждого значит потерю жизни, но эта старушка пережила всех детей и продолжает держаться.

– Олег, младший, умер пару лет назад, от рака.

– Это ужасно, – сказала Лисичкина, – мы живем уже в две тысячи шестом году, а лекарства от этой болезни до сих пор нет.

– Может лет через пятнадцать будет, – ответил Уткин.

– В две тысячи двадцать первом и поговорим об этом.

– Лиза вот умерла последняя. Сильный удар. Мне показали фотографии.

– Мне очень жаль, что вы видели это, – Виктор положил свою руку на маленькую ручку старушки.

– Я видела то, что видела. Не нужна мне ваша жалость. Она не вернет мне дочь и сыновей.

– А где жила ваша дочь? – спросил Елисеев, переворачивая листок блокнота.

– В Дивногорске. Город, до леса далеко. Как она оказалась там, не понимаю…

– Любовь Рашитовна, я обещаю вам, что мы найдем убийцу и накажем его.

– Правосудие, – усмехнулась она.

Звонкая, совершенно дурацкая мелодия мобильного телефона прорезала сложившуюся ненадолго тишину, и Мажит, что-то буркнув, (по всей видимости, извинение), вышел на улицу.

– Любовь Рашитовна, ваша дочь жила одна в Дивногорске? – Снегирёв снова обратился к старушке, и та быстро отерла не желавшие покидать ее слезы горечи и отчаяния.

– Одна она жила, замуж не хотела выходить. Все говорила, денег сама заработать хочет сначала, на работу хорошую пыталась устроиться, да разве найдешь в этой глуши сейчас что-то? Все развалили, разграбили… Не нужен простой народ этой стране больше. Вот и сидим теперь по домам своим, ждем, пока на голову крыша обвалится. Может, хоть в других городах что-то меняется. Да и то вряд ли. В России куда не поезжай, везде все одинаково. Лучше нет.

– Что вы делали в этом поселке? – спросила Лисичкина, чтобы ненадолго отвлечь старушку от мыслей о смерти своего последнего ребенка. Может, после небольшой передышки она сможет ответить еще на несколько вопросов. Снегирёв понимающе ждал.

– Завод здесь был, все работали, и мужики, и бабы, слава богу, хоть детей в покое оставили, после войны-то. Части для техники мы тут делали, для тракторов, в основном. Не знаю, куда это все потом уходило, потому что у нас пахать тут нечего, тайга сплошь и рядом.

Любовь Рашитовна закашлялась и шалью прикрыла рот.

– Вы больны?

– Как знать. Каждый из нас чем-то болен. И не обязательно болит тело.

У Уткина холодок прошелся по спине. Каждую ночь во снах он видел убитого таксиста, и каждый день корил себя за это, хотя понимал, что защищал себя и Светлану. Не мог он принять этого, что-то внутри него отказывалось признавать, что это произошло, и ничего теперь не изменить – так надо было. Теперь это событие будет преследовать его всю жизнь, постепенно приближаться, настигать, запугивать, пока в конце концов не придет время расплачиваться за содеянное. Павел всем телом вздрогнул, когда Лисичкина внезапно схватила его за руки.

– Ты что, себя контролировать не можешь? – шикнула женщина, пока Виктор что-то спрашивал у старушки. – Прекрати щелкать пальцами. Господи, руки ледяные!

В комнате стало совсем тихо. Любовь Рашитовна о чем-то задумалась, пытливые глаза Снегирёва выжидающе блуждали по ее лицу, Елисеев за его спиной строго нахмурился. Наконец, бабушка сказала:

– Да, были у нее там друзья какие-то, в Дивногорске этом.

– Вы знаете адрес дочери?

– Не помню. Она мне присылала открытку на Рождество, четыре года назад, посмотри. – Любовь Рашитовна вынула из-под скомканной плоской подушки потрепанную карточку с елочными ветками и красногрудыми снегирями. На обратной стороне был указан адрес отправителя: город Дивногорск, улица Хулиана Гримау, дом 47.

– Есть, – прошептал Снегирёв и передал открытку Елисееву, чтобы тот записал адрес. Старушка было потянулась за маленьким клочком бумаги, но Виктор поспешил ее успокоить: – Не волнуйтесь, мы не заберем ее.

– Это последнее, что у меня осталось…

Мажит Саибов разгуливал по дорожке на улице туда-сюда, с отчетливым кавказским акцентом разговаривая по телефону.

– Эта девушка была в аэропорту без оружия, нож принадлежал мужчине, – сказал голос в трубке.

– Но как он умер? – спросил Мажит.

– Она воткнула его же нож ему в горло, затем вынула и бросила в снег. Так говорят свидетели. Десятки человек, в том числе и работники аэропорта.

– Зачем она убила?

– Мы полагали, что убийцей была она, а он как-то узнал об этом, но девушка не причастна к смерти той бедняги на рельсах. Она просто спасла блондинку, которая по случайности попала в руки сумасшедшего.

– Значит, если она не убийца, то это мужчина?

Голос в трубке замолчал, видимо, раздумывая, затем произнес:

– Мы никогда не узнаем, откуда у него был нож, почему он убегал и хотел попасть домой, но известно точно, что к убийству девушки он не прилагал никаких усилий. Причина его бешенства была в другом, но это уже не наше дело.

– В таком случае, мы снова в тупике, – разочарованно произнес Мажит.

– Именно поэтому Бог послал нам Виктора Снегирёва.

ГЛАВА 6. «СЛИШКОМ МНОГО ОБЕЩАНИЙ»

Мажит положил телефон в карман и вошел внутрь старого дома. Ясно было, что до конца расследования еще очень далеко. Он никогда раньше не участвовал в таких тяжелых заданиях, его даже не готовили к этому, но вот он здесь и пытается найти следы убийцы, растерзавшего девушку. На минуту Мажит задумался, что бы он сделал, будь это его родная дочь? Особенно, если ему не попался бы Виктор, который в таких вещах разбирается лучше всех полицейских в этом городе.

– Что-нибудь узнали? – спросил он, подойдя к Сергею.

Светловолосый Елисеев с блестящими глазами указал на свой блокнот, где был написан адрес неразборчивым почерком.

– Адрес убийцы? – с надеждой спросил Саибов.

– Нет. Дом, где жила убитая.

– Лиза, – встряла Любовь Рашитовна, – ее зовут Лиза!

Он кивнул ей.

– Спасибо вам большое, – сказал Виктор, вставая с табуретки. – Как я уже говорил, убийца будет найден и получит по заслугам.

– Держитесь, – Светлана нежно дотронулась до плеча старушки и вышла из дома.

На улице дул холодный ветер, обещая принести с собой снеговые тучи.

– Ночью будет буря, – сообщил Сергей команде.

– Мажит, вам звонили из полиции? – спросил Снегирев.

– Да. Маргарита не причастна к убийству девушки. Она лишь хотела защитить… э-э…

– Светлана.

– Светлану, да. Тот парень тоже не убийца. Хотя они не выяснили откуда у него нож, и почему он так сильно хотел улететь.

– Ну, в тот момент я тоже горела желанием улететь отсюда. Тут и правда ужасно, – сказала Светлана, ежась от холода.

– Есть тут какой-нибудь ларек? Хотя бы чаю попили бы. – Уткин, запахнувшись в огромную куртку, все равно чувствовал себя крайне неуютно, продуваемый, как ему казалось, всеми ветрами мира, собравшимися почему-то здесь, в этом забытом, почти уже заброшенном местечке.

– Ты видишь здесь хоть что-нибудь, кроме развалившихся домов? – Лисичкина скептически отвернулась и пошла к серебристой «Ладе», которую уже припорошило редким хрустящим снежком. Из него как раз в пору было бы лепить снеговика или кидаться снежками друг в друга. В какой-то момент она даже решилась взять в руку этот ледяной бесформенный комок и, заливаясь громким, искренним смехом, кинуть его в первого, кто попадется на глаза. Светлана уже было протянула покрасневшую от холода руку к крыше автомобиля, но отдернула ее, когда снова услышала голос Павла:

– Вообще-то, да, вижу.

По высоким ненадежным сугробам, прямо по дороге, задыхаясь, бежала девушка, то и дело спотыкаясь, застревая в снегу и падая на колени. Ее голые ноги, уже посиневшие от жуткого мороза, были разодраны в кровь, и она отчаянно махала мягкими, пухлыми руками, видимо, не в силах что-то сказать. Елисеев высказал первое, что пришло ему в голову: к ним приближалась выжившая жертва, и это был бы идеальный шанс раскрыть чудовищное преступление за короткий промежуток времени, что однозначно привело бы к премии, если даже не к повышению в должности, однако, Снегирёв промолчал и лишь сделал несколько шагов вперед, чтобы лучше рассмотреть приближающуюся к ним фигуру. Девушка с растрепанными короткими волосами, выкрашенными в какой-то непонятный и грязный черно-коричневый цвет, была одета, по всей видимости, в первое, что попалось под руку: покатые плечи и голые руки прикрывала странного вида накидка ручной вязки, отдаленно чем-то напоминавшая пончо – она доходила ей до колен, а следом по снегу тянулась парочка длинных потрепанных ниток, видимо, ранее выполнявших роль пояса. Ноги ее утопали в сугробах, и тяжело было понять, обута ли она во что-либо вообще. Светлане, с изумлением наблюдавшей за происходящим, страшно было даже представить, что эта бедная девушка могла бежать по такому холоду босиком, при этом с завидной скоростью приближаясь к ним, уже замедляя шаг. Изо рта у нее ободранными молочно-белыми клочьями вырывался теплый пар, щеки раскраснелись, но никаких заметных глазу повреждений Лисичкина не увидела.

Девушка наконец остановилась, уперлась руками в кровоточащие колени и попыталась отдышаться, опустив голову.

– Господи, да что с вами? – воскликнул Виктор, подбегая к незнакомке и подхватывая ее за локоть. – Что произошло?

– Я… бежала… думала, не успею… – девушка едва находила в себе силы, чтобы сказать пару слов, и Снегирёв повел ее в полицейскую машину, которая, нагретая, словно ждала этого часа. Лисичкина с ужасом для себя отметила, что на ногах у девушки были резиновые зеленые сланцы, какие обычно носят на пляже. Бедняжка так спешила, что даже думать не стала о своем здоровье. Ради чего?

В автомобиле, окутанная объятиями тепла и полицейских курток, девушка смогла связано заговорить:

– Боже правый… Я, как узнала, что вы тут, сразу кинулась из дому, я на другом конце улицы живу. Все всполошились, понятно, почему. Моя мама, храни ее Господи, пару дней назад уехала в город за продуктами, и вот, ни ответа, ни привета!

– Вы почему в полицию не сообщили? – возмутился Мажит, водрузив свои смуглые лапищи на пухлые плечи опешившей девушки, но Елисеев вовремя отвел его в сторону. Девушка, в свою очередь, тоже разгорячилась.

– Да какая полиция! У нас тут связь ловит раз в несколько месяцев, а вы говорите, полиция. Никто даже не знает, наверно, что тут люди живут все еще.

– Спокойно, спокойно… Сейчас-то вы в полицию очень удачно обратились. Расскажите нам подробно, что произошло в тот день, когда уехала ваша мать.

Виктор поближе подвинулся к девушке, разместившейся на заднем сидении, с другом стороны от нее сел Сергей, держа наготове блокнот с лазурными блестящими водопадами.

– Она уехала три дня назад. – Плечи девушки тряслись от мороза, даже куртка ее не согревала. Виктор на минуту подумал, что это не холод виной, а крик души, выходящий через дрожь.

– Значит, вы три дня живете одна?

– Ну, как… У меня есть молодой человек, он пытается помогать.

– Расскажите все с самого начала. Как вас зовут и сколько вам лет? – торопливо проговорил Сергей.

– Меня зовут Елена, мне двадцать три. Я живу здесь с самого детства, но раньше люди у нас не пропадали. Моя мать… – девушка начала плакать, хлюпая носом, что мешало продолжению рассказа.

– Лена, прошу, расскажите нам все, что знаете, иначе мы не сможем помочь, – Виктор приобнял дрожащую девушку своими мощными руками, и ей, казалось, стало легче.

– Моя мать никому не сделала зла. Она была красивая и добрая женщина. Мужчинам всегда нравились ее глаза. Такие нежные, голубоватые, но одновременно строгие и холодные. Я совсем не такая. Когда меня бросил мой парень, мне стало очень плохо. В этот чертов магазин могла отправиться и я!

– Но вы не сделали этого из-за разбитого сердца, – закончил Мажит, закатывая глаза.

– Мама умоляла меня поехать, расслабиться, но я не согласилась. Когда она уехала, мой парень вернулся и стал извиняться, так мы сошлись снова, сейчас он мне помогает. Но, черт возьми, я виню именно его в том, что мамы нет!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.