Марко Клоос
Сроки службы

Marko Kloos

TERMS OF ENLISTMENT

Revised edition: Text copyright © 2014 by Marko Kloos

All rights reserved.

© Роман Демидов, перевод, 2018

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Посвящается Робин: жене, лучшему другу и самому талантливому из известных мне людей

Глава 1. Прощание

– Тебе стоит повидаться с отцом, – говорит мама с кухни.

Я отрываюсь от читалки и смотрю на мать. Та ставит лоток с едой в печь для подогрева и не видит адресованной ей ухмылки. Я возвращаюсь к чтению о гибели «Пекода», которая сейчас интересует меня куда сильнее.

– Ты меня слышишь, Эндрю?

– Я слышу, мам. Просто я тебя игнорирую.

– Не умничай. Ты что, собираешься улететь не попрощавшись?

– А на фига мне прощаться-то? Он все равно будет под лекарствами и ничего не поймет.

Мама достает лоток с едой из печи. Подходит к столу и демонстративно ставит его передо мной.

– Убери эту штуку на время обеда, пожалуйста.

Я вздыхаю – тоже демонстративно – и выключаю читалку.

– Ты будешь проходить подготовку несколько месяцев, Эндрю. Его рак развивается быстро, и ты можешь никогда больше его не увидеть.

– И хорошо, – говорю я.

Мама смотрит на меня, на лице ее смешиваются печаль и ярость, и на секунду кажется, что сейчас она залепит мне пощечину, чего не делала с тех пор, как мне было десять. Потом ее взгляд смягчается, и она выглядывает в окно. Дождь падает широкими лентами на бетонный кротовник нашего Коммунального Кластера. Ненавижу дождливые дни – от сырости запах становится еще хуже. Моча и разлагающийся мусор – вездесущий аромат города на соцобеспечении.

– Все-таки он твой отец, – говорит она. – У вас больше не будет возможности поговорить. Если не сходишь и не увидишься с ним сейчас, когда-нибудь об этом пожалеешь.

– Ты сломала ему нос, когда уходила от него, – напоминаю я. – И как-то не особо расстроилась, когда узнала про рак. Какого черта я должен беспокоиться?

– Это было семь лет назад, – говорит мама. Она выдвигает стул и садится к столу. – Много всего случилось за это время. Знаешь, он был горд за тебя, когда я рассказала, что ты получил письмо о зачислении.

Она смотрит на меня, а я пытаюсь игнорировать это, снимая пленку с лотка. Вкус дня – курица с рисом. Не столь уж многое можно сделать с переработанным белком Стандартного Пищевого Пайка, чтобы он стал аппетитнее. Тыкаю фальшивую куриную котлету вилкой и поднимаю глаза на маму, а та понуро глядит на меня и хочет, чтобы я почувствовал себя виноватым. Пару секунд я держусь, а потом пожимаю плечами.

– Я схожу к нему, – говорю я. – И если по пути меня ограбят и убьют, надеюсь, ты будешь раскаиваться.

* * *

В моей комнате как раз хватает места для кровати, письменного стола и шкафа. Мебель сделана из нержавеющей стали и прикручена к полу, чтобы мы не могли сдать ее в металлолом. Шкаф наполовину пуст. У меня не хватает вещей, чтобы его заполнить.

Открываю верхнее отделение, где ютится жалкая стопка одежды, и бросаю сверху читалку. В прошлом году я отдал за нее коробку старых патронов кольцевого воспламенения, и парень, с которым я менялся, подумал, что я полный лопух. Наклейки «Имущество школы» свести невозможно, но домовая полиция прыгает от восторга далеко не при виде школьной техники. Во время рейдов по квартирам ищут только оружие и наркотики. Я мог бы спрятать читалку, если бы захотел, но копы становятся подозрительными, когда не находят совсем ничего недозволенного.

Прохожу через квартиру ко входной двери, и мама высовывает голову из кухонного закутка.

– Эндрю?

– Да, мама.

– Сегодня воскресенье. Зайдешь на пищевую станцию за своим недельным пайком?

– Завтра я уезжаю на подготовку. Я не смогу его съесть.

Мама просто смотрит на меня и выглядит так, будто ей почти стыдно. Тогда я просекаю, в чем дело, и пожимаю плечами.

– Я заберу свой паек, мам.

Она открывает рот, хочет что-то сказать, но я разворачиваюсь и выхожу за порог, так что ее ответ тонет в глухом хлопке закрывшейся двери.

* * *

Внашем подъезде снова сломался лифт. Я открываю дверь на лестничную клетку и прислушиваюсь. Лестницы – пристанище многочисленных шаек начинающих отморозков, потому что в узких пространствах удобно окружать людей. Домовая полиция вламывается сюда только в поисках пушек и наркоты. В остальное время они обходят многоквартирки стороной. На каждом этаже есть камеры наблюдения, но бо́льшая их часть сломана. Всем чхать на коммунальных крыс.

Мы живем на двенадцатом этаже тридцатиэтажного дома. Я спускаюсь, проскакивая три-четыре ступеньки за раз, жертвуя тишиной ради скорости. Внизу я еще раз останавливаюсь и прислушиваюсь. Потом открываю дверь в холл и выскальзываю из здания, чтобы забрать свое оружие.

Пушки запрещены в коммунальных домах, но все равно почти у всех они есть. Я не держу свою дома из-за внезапных проверок, и потом, маму удар хватит, если она ее найдет. Прячу ствол в водонепроницаемой трубе, которую засунул в трещину на огромном передвижном мусоросжигателе около дома. Это отличный тайник – никто никогда туда не заглядывает, контейнер всегда на одном и том же месте, – но из-за него меня легко сцапать, пока я не вышел из здания. Убеждаюсь, что никто не смотрит, и подхожу к мусорному баку.

Каждый раз, когда я тянусь к трещине, ожидаю, что она пуста. Моя рука касается прохладного металла магнитной коробки – и я каждый раз вздыхаю с облегчением. Откидываю крышку и достаю свою пушку. Это древний револьвер под унитарный патрон, сделан века полтора назад. В него влезает только шесть зарядов, но зато он работает даже с самыми дрянными боеприпасами, которых куда больше, чем хороших. Бо́льшая часть моего скромного запаса амуниции сделана вручную из старых латунных гильз и выклянченных кусочков свинца. Револьверы популярнее автоматики, потому что осечка их не тормозит.

Засовываю револьвер в штаны, к тазовой кости, где его удержит натяжение пояса. Ходить с нелегальным оружием опасно, но шляться по Коммунальному Кластеру безоружным куда опаснее.

Одно преимущество у дождя. Из-за него люди сидят по домам, даже хищники. Когда снаружи льет, город становится почти мирным. Я натягиваю капюшон куртки и шагаю по улице.

За пять минут вода пробирает до костей. Можно остаться сухим, если прятаться под навесами и козырьками зданий, но я лучше промокну. Двери и прочие темные места возле зданий опасны. Пройдешь там, где околачиваются юные головорезы, – и конец прогулке. В прошлом году меня дважды чуть не ограбили, а я осторожнее многих.

Отец живет почти на другом конце КК. Рядом есть остановка общественного транспорта, но, если я туда сунусь, сработают оружейные сканеры, поэтому топаю пешком.

Я вырос здесь. Никогда не был за пределами Бостонского метроплекса. Завтра я отбываю на Начальную подготовку, и если не засыплюсь на ней, то никогда больше не увижу этого места. Оставлю позади все, что знал, и всех, кто знал меня, и я не могу этого дождаться.

* * *

Папа открывает дверь после третьего звонка. Последний раз мы виделись больше года назад, и я потрясен тем, как сильно он изменился с тех пор. У него изможденное лицо. В молодости он был очень красивым мужчиной, но рак съел почти всю его плоть. Зубы отвратительны настолько, что мне хочется отшатнуться, когда он улыбается.

– Надо же, – говорит он. – Пришел попрощаться, да?

– Мама меня послала, – говорю я.

– Еще бы она этого не сделала.

Мы смотрим друг на друга, и мое сердце успевает сделать несколько ударов, прежде чем он поворачивается и уходит внутрь.

– Ты заходи, заходи.

Я шагаю в прихожую и закрываю за собой дверь. Отец проходит в комнату, где со вздохом падает на диван. На столе перед ним огромная груда лекарств. Он ловит мой взгляд и пожимает плечами.

– И все это бесполезно. Коновал в клинике говорит, что через полгода мне кормить червей.

Я хочу съязвить в ответ, но почему-то не могу себя заставить. В комнате пахнет болезнью, а отец выглядит жалким. Рак пожирает его изнутри, и он умрет в этом доме, где лестницы воняют мочой. Что бы я ни сказал, ему от этого не станет хуже, а мне – лучше.

Когда мне было четырнадцать, я отдал бы все что угодно за возможность прикончить своего папашу, отомстить за побои и унижения. Теперь он передо мной, настолько слабый, что мне даже револьвер за поясом не нужен, а у меня не осталось ненависти к нему.

– Я думал, твоя мать мне наврала, – говорит он. – Не верил, что ты пройдешь. С твоими-то вечными книжками.

– Может, я поэтому и прошел, – говорю я. – Люди с мозгами им тоже нужны.

– Будешь жать кнопки где-нибудь. Не пошлют тебя убивать других людей. Ты на это не способен.

«Потому что не давал сдачи, когда ты использовал меня вместо боксерской груши?»

Эти слова – отличный повод, чтобы рявкнуть на отца, но я понимаю, что он провоцирует меня, и не хочу доставлять ему удовольствие.

– Посмотрим, – отвечаю я, и он шлет мне еле заметную улыбку. Я до ужаса похож на него. Если я засыплюсь, то вернусь сюда, в КК, и когда-нибудь кончу точно так же, одинокий и напуганный, запертый на паре десятков квадратных метров посреди коммунального города. Квартиры в КК недолго пустуют после смерти жильца. Твои вещи выбрасывают, проводят химчистку помещения, забивают в дверь новый код доступа и в тот же день передают помещение новому государственному иждивенцу.

– Когда ты отправляешься?

– Завтра вечером, – отвечаю я. – Должен явиться на призывной пункт к восьми.

– Смотри не влипни. Если тебя арестуют, твое место займет следующий по списку.

– Не беспокойся, – говорю я. – Если я в чем-то сомневаюсь, то думаю, как поступил бы ты, – и делаю наоборот.

Отец отвечает хриплым смешком. Когда еще мы жили под одной крышей, за такую агрессию он бы меня отколошматил, но рак выпил весь его гнев.

– Ты вырос маленьким засранцем, – говорит он. – Только о себе и думаешь. Веришь, я был таким же в твоем возрасте.

– Я не такой, как ты, папа. Совсем не такой.

Потешаясь, он смотрит, как я иду к выходу из квартиры.

У двери оборачиваюсь.

– Да иди уже, – говорит он, не дав мне попрощаться. – Увидимся, когда тебя признают негодным.

Я смотрю на него, человека, от которого мне досталась половина генетического кода. Говорю себе, что вижу его в последний раз – и должен сказать что-то, почувствовать, что точка поставлена. Вместо этого я просто разворачиваюсь и ухожу.

Иду к лестнице по обшарпанному коридору. Уже на ступеньках я слышу, как тихо закрывается дверь в квартиру моего отца.

* * *

По пути домой я захожу на пищевую станцию, чтобы забрать свою еженедельную баланду. Она выдается в запечатанных одноразовых лотках, двадцать одна штука в коробке. Каждый государственный иждивенец получает по коробке в неделю, четырнадцать тысяч калорий Стандартного Пищевого Пайка.

СПП делают из переработанного белка, обогащенного питательными веществами, витаминами и искусственными ароматизаторами, чтобы сделать еду терпимой. Говорят, его специально готовят так, чтобы вкус был приемлемым и только чтобы не допустить избыточного потребления, но мне кажется, что никакой научный процесс не способен сделать из СПП кулинарный шедевр. Все равно вкус будет таким, словно на протеин пустили копыта и хвосты, что, скорее всего, недалеко от правды. Один мой школьный друг утверждал, что СПП частично готовят из разведенного человеческого дерьма, добытого из водоочистных установок, что, скорее всего, тоже близко к правде. Раз уж питьевая вода делается из очищенной мочи, то и остальное можно вообразить без особой натяжки.

Дождь все еще льет без устали. Под козырьком соседней с нашей многоквартирки толкутся какие-то парни. Когда я прохожу мимо, они замечают коробку у меня под мышкой, но, видимо, никому из них не хочется мокнуть ради нескольких лотков с малоаппетитной соей, так что они не трогаются с места.

Поднимаясь по ступенькам к двери нашего дома, я вспоминаю о пушке у себя за поясом.

Сегодня вечером придется сделать еще кое-что.

* * *

Явстречаюсь с Эдди в грязном переулке между двумя жилыми башнями. Эдди покупает и продает практически все что угодно – оружие, лекарства, талоны в магазины за пределами КК, а также поддельные ИД-карты, которые иногда выдерживают проверку.

– Сколько у тебя патронов для этой штуки?

– Восемь фабричных и двадцать семь самодельных, – говорю я.

Эдди открывает барабан и крутит его уже в третий раз за время нашего торга. Мне почти больно видеть свою пушку в чужих руках. Я знаю, что никогда больше не дотронусь до нее, если сделка состоится.

– Они, конечно же, идут в комплекте, – говорит он.

– Естественно. Зачем мне пули без револьвера?

– Тридцать восьмой калибр есть у многих, – говорит Эдди. – Ты можешь продать патроны кому-то еще.

– Завтра я ухожу в армию. Мне некогда искать покупателей. Считай это пакетной сделкой.

– Пакетной сделкой, – повторяет Эдди. – Хорошо.

Он снова осматривает пушку и кивает:

– Два продуктовых талона и две унции сухой канадской. Хватит на неделю или больше, если не станешь делиться с кем попало.

Я качаю головой.

– Без травки. Меня вышвырнут, если тест покажет наркоту. Четыре продуктовых талона.

Эдди медленно трет подбородок большим и указательным пальцами. Я знаю, что он понял, чем ответить на мое предложение, как только я его сделал, но позволяю ему закончить ритуал.

– Три талона и десять таблеток – обычных лекарств, каких захочешь.

Я притворяюсь, что задумался.

– Три талона, пятнадцать таблеток, – говорю я.

– Заметано.

Эдди протягивает ладонь. Мы скрепляем сделку рукопожатием, и мой револьвер исчезает где-то под одеждой Эдди.

– Какие у тебя есть таблетки?

– Посмотрим, – говорит он. – Обезболивающие, антибиотики, от высокого давления, стимуляторы, немножко транков.

– Обезболивающие хорошие?

– Для головы и всякого такого. Если тебя подстрелят, – не пригодятся.

– Нормально, – говорю я. – Давай их.

Эдди копается в пальто, достает баночку с таблетками и отсчитывает пятнадцать штук мне в ладонь.

– Ну смотри, если они будут ненастоящими… – говорю я, ссыпая их себе в карман.

– Конечно, они настоящие, – говорит Эдди с легкой обидой в голосе. – У меня репутация, знаешь ли. Если кто получит подделку – он же больше ничего у меня не купит.

Он снова копается в кармане и эффектно, как выигрышную карточную комбинацию, предъявляет мне три продуктовых талона.

– Рад иметь с тобой дело, – говорит он, пока я убираю талоны.

– Еще увидимся, Эдди, – говорю я, зная без всякого сомнения, что этого никогда не случится.

* * *

Когда я вхожу в квартиру, мама отрывается от сетевого шоу.

– Как все прошло?

– Бестолково, – отвечаю я.

Подхожу к столу в общей комнате и высыпаю на него горсть таблеток. Мама осматривает их и поднимает бровь.

– Ничего противозаконного, мам, – говорю я. – Просто немножко болеутоляющих. Тебе должны пригодиться, для зубов.

Она наклоняется и собирает таблетки.

– Где ты достал их, Эндрю?

– Обменял кое-что.

Достаю из кармана продуктовые талоны и кладу перед мамой. Она наклоняется, чтобы их осмотреть, и закрывает рот руками.

– Эндрю! А это ты где взял?

– Я кое-что обменял, мам, – повторяю я.

Она поднимает талоны осторожно, словно боится повредить бумагу. За каждый из них можно получить продуктов на сто новых долларов в магазине за пределами КК. Правительство выпускает эти талоны ежемесячно, их раздают по принципу лотереи в укрепленных бетонных будках возле транспортных станций.

– Используй их или обменяй на что-нибудь, – говорю я. – Только смотри, чтобы у тебя их не выманили.

– Об этом не беспокойся, – говорит мама, собирая талоны и пряча в карман. – Полтора года нам не доставалось талона. Убить готова за кусочек хлеба с сыром.

Я готов уже наплести ей какой-нибудь чепухи о том, что я обменял на эти талоны, но она так обрадована, что не углубляется в подробности.

– Спокойной ночи, – говорю я, отправляясь в свою комнату. Мама улыбается мне, впервые за много дней.

Потом снова поворачивается к плазменной панели на стене, где тихо продолжается какое-то идиотское шоу.

– Эндрю? – говорит она, когда я касаюсь двери. Я оборачиваюсь, и она опять улыбается.

– Завтра с утра я постараюсь дойти до магазина. Может быть, нам удастся прилично пообедать перед твоим отлетом.

– Было бы хорошо, мам.

* * *

Япровожу свою последнюю ночь в КК Бостон-7, добивая заключительные пятьдесят страниц «Моби Дика». Завтра мне придется оставить электронную книжку здесь. Я читал «Моби Дика» уже раз десять или больше, но не хочу бросать сейчас, с вечной закладкой на том месте, где «Пекод» исчезает под водой.

«На второй день вдали показался парус, стал расти, приближаться, и наконец меня подобрал чужой корабль. То была неутешная „Рахиль“, которая, блуждая в поисках своих пропавших детей, нашла только еще одного сироту».[1]

Глава 2. Призыв

– Не делай этого, – говорит женщина.

Я – очевидная цель для протестующих, что собрались перед призывным пунктом. У меня в руке потрепанная сумка, и я обрил голову, чтобы армия не тратилась на мою стрижку.

– Простите, что? – спрашиваю я.

У женщины доброе лицо и длинные волосы, местами седые. Перед военкоматом стоит целая стая недовольных, они держат плакаты и скандируют антивоенные лозунги. Протестующие держатся подальше от дверей, которые охраняют два солдата в боевой броне, они же проверяют повестки у призывников. У солдат есть пистолеты и шокеры для контроля толпы, и хотя они не удостаивают демонстрацию даже взглядом, никто из протестующих не подходит к желтой линии, отделяющей военкомат от тротуара, ближе, чем на пять метров.

– Не делай этого, – повторяет она. – Им наплевать на тебя. Им просто нужно пушечное мясо. Ты погибнешь.

– Все когда-нибудь умрут, – говорю я. Это изречение звучит слишком пафосно даже для меня самого. Мне двадцать один, женщине, кажется, больше шестидесяти, и она наверняка знает о жизни и смерти куда больше меня.

– Не в твоем возрасте, – говорит она. – Они будут трясти перед твоим носом вкусной морковкой, но все, что ты от них получишь, – гроб, накрытый флагом. Не делай этого. Ничто не стоит твоей жизни.

– Я уже зачислен.

– Но ты же знаешь, что имеешь право отказаться в любой момент? Если ты развернешься и уйдешь прямо сейчас, они ничего не смогут с этим поделать.

И тут я понимаю, что она никогда не подходила к коммунальному жилью ближе, чем на десять миль. Уйти сейчас и вернуться в эту дыру?

– Я не хочу, мэм. Я сделал свой выбор.

Она смотрит на меня грустными глазами, улыбается, и я чувствую легкий укол стыда.

– Подумай, – говорит женщина. – Не разменивай свою жизнь на банковский счет.

Она протягивает руку и нежно кладет ее мне на плечо.

Секундой позже пожилая дама оказывается на земле, на нее наваливаются солдаты, охранявшие вход. Я даже не заметил, как они покинули пост. Женщина кричит от удивления и боли. Ее товарищи бросают скандировать лозунги и разражаются протестующими криками, но солдаты игнорируют их присутствие.

– Физическое препятствование доступу в призывной пункт является преступлением класса D, – говорит один из солдат, доставая гибкие наручники. Женщину поднимают с асфальта и ставят на ноги. Один солдат заводит ее внутрь, а второй снова занимает пост на входе. Тот, что грубо тащит даму за руку, тяжелее ее раза в два в своей массивной броне, и женщина выглядит рядом с ним очень хрупкой. Она оглядывается на меня через плечо и вновь печально улыбается, и я отворачиваюсь.

* * *

– Здание построено из стали и бетона, – говорит сержант. – Оно абсолютно устойчиво. Необязательно подпирать его плечом.

Парень сбоку от меня отходит от стены, к которой прислонялся, и ухмыляется сержанту. Но та уже ушла, явно не желая тратить время на дальнейшее общение.

Мы ждем в очереди в коридоре военкомата. В конце коридора установлен раскладной столик, за которым сканируют ИД-карты новобранцев. Очередь движется медленно. Когда наконец-то наступает мой черед, дело идет к ночи. Я пришел сюда за час до назначенных мне восьми вечера, а сейчас почти десять.

Сержант за столиком протягивает руку, и я отдаю ему ИД-карту и письмо о зачислении.

– Грейсон, Эндрю, – говорит он сидящему рядом солдату, который просматривает старомодную распечатку, а после делает пометку возле моего имени.

Сержант вставляет мою карту в сканер.

– Закончил общественный колледж, а? – говорит он со смесью удивления и ехидства в голосе. – Гигант мысли. Может, тебя когда-нибудь и офицером назначат.

Он усмехается. Потом вытаскивает карту из сканера и бросает в ведро у стола, на груду других ИД-карт. Принтер его терминала гудит и выплевывает скромную полоску бумаги, которую мне и вручают.

– Вот твое назначение, профессор. Не потеряй. Иди в эту дверь и ищи шлюз, указанный на бумажке. Рапортуешь местному сержанту, он посадит тебя в нужный шаттл. Следующий!

Мой шаттл на базу Начальной подготовки забит до отказа. Кресла просижены, ремни безопасности изношены, ковровая дорожка в проходе превратилась в путаницу волокон, давно утративших какие-либо порядок и узор. Видимо, они используют самое старое оборудование, какое могут найти, чтобы не тратить на рекрутов ни на доллар больше необходимого.

Двигатель шаттла заставляет корпус вибрировать, и через несколько минут нас поднимают в грязное вечернее небо. Некоторые новобранцы вытягивают шеи, чтобы выглянуть в исцарапанные окна, но я этим не заморачиваюсь. Если там что и видно, то только то, что хочется оставить в прошлом: одинаковые высотки, они складываются в огромную бетонную массу, и та похожа на жилище грызунов, вот только пахнет в пять раз хуже и выглядит куда грязнее.

Я провел всю свою жизнь в КК, который мы покидаем, и если бы прямо сейчас Сино-Русский Альянс сбросил на него ядерку и в ночном небе позади шаттла вспыхнул взрыв, я ничего бы не почувствовал.

* * *

Мы прибываем на базу в четыре утра.

Шаттл провел в воздухе четыре часа. Мы можем находиться где угодно в Североамериканском Содружестве, от севера Канады до Панамского канала. Мне в общем-то наплевать. Главное – что мы в четырех часах полета от КК Бостон-7.

На выходе из шаттла нас запихивают в ожидающий гидроавтобус. Пока он выруливает со станции, я замечаю, что мы в городской черте, но поблизости нет никаких высоток, а на горизонте за домами – заснеженные горные вершины. Здесь царит чистота, уют, порядок – полная противоположность КК. Все настолько непривычно, что кажется, будто я попал в другой мир.

Поездка на автобусе занимает еще два часа. Мы оставляем позади чистенькие улицы незнакомого города, и пейзаж за его пределами выглядит чуждым в своей неосвоенности, как поверхность странной и далекой планеты-колонии. Я вижу невысокие каменистые холмы, и кустарники кое-где покрывают их склоны.

Потом мы достигаем цели.

Въезд на военную базу шокирует внезапностью. Вот мы смотрим на непривычно пустынный ландшафт, а в следующий миг попадаем в охранный шлюз, появившийся словно из ниоткуда. Перед въездом в шлюз я успеваю заметить мили и мили ограждения, уходящего вдаль.

Еще пятнадцать минут мы едем мимо одинаковых строений и искусственных газонов. Наконец, несколько раз свернув на все менее и менее оживленные дорожки, мы подъезжаем к невысокому, невзрачному одноэтажному зданию, похожему на огромный склад.

Двери автобуса открываются, и, прежде чем мы успеваем понять, оставаться нам на местах или проявить инициативу и выйти, в переднюю дверь входит военный. Его рукава аккуратно закатаны, сгибы выделяются ровными линиями, а манжета прикрывает складки так, что камуфляжный рисунок прячет более светлую подкладку форменной куртки. На воротничке – эмблема ранга, и на ней куда больше шевронов и дуг, чем у сержанта, принявшего мои документы в военкомате. На лице его читается легкое раздражение, будто наш приезд оторвал его от какого-то более приятного занятия.

– Так, – говорит он. – Сейчас вы по одному выходите из автобуса. Снаружи на бетоне нарисованы желтые следы. Каждый из вас занимает два следа. Не говорить, не дергаться, не чесаться. Если у вас во рту что-то есть, достать и оставить в мусороприемнике на сиденье. Выполнять, – заканчивает он категоричным тоном и уходит не оглядываясь, будто не сомневается, что мы сделаем в точности, как приказано.

Мы выбираемся из кресел и оказываемся на бетонной площадке. Она покрыта рядами желтых следов, и каждый находит себе место. Когда мы все выстраиваемся неровными шеренгами, все тот же военный встает перед нашей разношерстной группой, резким движением оправляет свою форму, убирает руки за спину и ставит ноги на ширину плеч.

– Я – мастер-сержант Гау. Я не один из ваших инструкторов, так что можете не привыкать к моему лицу. Я здесь, только чтобы провести вас через первые два дня, пока мы вас оформляем и готовим к встрече с взводными инструкторами.

– Так, – снова говорит он, и в акценте, который он делает на этом слове, слышится, что он не просто привлекает наше внимание, а словно хочет утвердить наше пребывание здесь и сейчас.

– Вы – среди десяти процентов претендентов, принятых в ряды Вооруженных сил Североамериканского Содружества. Вам может показаться, что это делает вас какими-то особенными. Это не так. Вам может показаться, что раз вы прошли первоначальный отбор, мы будем изо всех сил стараться сделать из вас солдат, помогать в преодолении ваших личных слабостей. Это не так. Вы можете подумать, что учебный лагерь – это что-то вроде того, что вам показывают в сериалах. Это не так. Мы не будем вас бить и унижать. Вы можете прекратить следовать приказам и инструкциям в любой момент. Если вы не выполните приказ – вас отчислят. Если вы провалитесь на проверке или испытании – вас отчислят. Если вы ударите сослуживца или старшего по званию – вас отчислят. Если вы будете красть, уклоняться или дерзить – вас отчислят. У каждого из ваших инструкторов есть полное право отчислить вас по любому поводу. С отчисленными ничего не случится. Их просто посадят на шаттл и отправят домой. Они не будут должны нам денег и не понесут наказания. Мы разорвем их контракт, и они снова станут гражданскими. На Начальной подготовке мы отчисляем пятьдесят процентов новобранцев, и еще четверть из вас будут убиты или искалечены во время службы, так и не получив свидетельства о выслуге. Сейчас здесь стоит сорок человек, но не больше двадцати из вас завершат Начальную подготовку. Только пятнадцать будут демобилизованы через пять лет. Если этот расклад вас не устраивает, вы можете развернуться и снова сесть в автобус. Он отвезет вас к шаттлу, на котором вы вернетесь в пункт призыва. Если моя речь изменила ваше желание служить в армии, пощадите себя и своих инструкторов и возвращайтесь в автобус.

Сержант Гау останавливается и выжидающе смотрит на нас. В шеренгах слышится шуршание и движение, из рядов выходят трое и скрываются в автобусе. После первой троицы более робкие решаются сделать то же самое, и еще четверо бывших новобранцев с поникшими плечами покидают строй и забираются внутрь. Я замечаю, что никто из них не оглядывается.

– Спасибо, ребята, – кричит им вслед сержант Гау. – И я это серьезно. Приятно видеть, что у некоторых людей осталась еще соображалка, чтобы понять, когда им предлагают тухлую сделку.

Затем он поворачивается к нам спиной.

– А у всех остальных мозгов меньше, чем у бледной поганки, и это я тоже серьезно. А теперь по одному проходим в комнату за этой дверью, садимся на стулья и ждем дальнейших команд. Выполнять.

* * *

Комната пуста, за исключением нескольких рядов скрипучих стульев с откидными столиками. Мы рассаживаемся. Когда все уселись, я пересчитываю пустые стулья: мест в комнате ровно столько, сколько людей выстроилось на площадке перед речью сержанта Гау. На столиках нет ничего, кроме черных маркеров. Кое-кто из новобранцев снимает с них колпачки, что раздражает вошедшего сержанта Гау.

– Я не говорил вам брать маркеры. Я приказал сесть на стулья и ждать.

Отчитанные рекруты спешно кладут маркеры на столики. Некоторые из них смотрят на сержанта Гау, словно ожидая, что за это нарушение их немедленно отчислят.

– Вот теперь возьмите маркеры и откройте их.

Мы выполняем команду.

– Теперь пишите на тыльной стороне левой ладони этот номер: один-ноль-шесть-шесть.

Я вывожу цифры 1066 на своей руке.

– Это номер вашего взвода. Вы – взвод Начальной подготовки номер 1066. Запомните это.

В тысяча шестьдесят шестом году состоялась битва при Гастингсе. Я заношу номер взвода себе в память. «Интересно, последовательно ли назначают эти номера и когда они начали считать. Мы – тысяча шестьдесят шестая группа новобранцев за декаду, за год или за месяц? Если пятьдесят процентов набора отсеивается, сколько взводов должно пройти через учебку за год, чтобы в войсках САС не было недобора?»

Сержант Гау достает стопку бумаг и бросает ее на столик ближайшего к себе новобранца.

– Возьмите верхнюю форму и передайте стопку следующему. Положите форму перед собой и не открывайте, пока я не прикажу.

Бумаги перемещаются по комнате. Когда они прибывают ко мне на столик, я снимаю верхнюю форму и передаю стопку вправо. Подчинение приказам приносит удивительное спокойствие. Пока я делаю все, как сказано, сержант будет доволен. Я решаю даже носа не чесать, пока мне не позволит кто-нибудь с шевронами на воротничке.

– Возьмите маркеры и заполните свою анкету. Когда закончите, закройте маркер колпачком и положите на форму. Выполнять.

Вопросы в форме стандартные, что кажется ненужным повторением. Подав заявление в вербовочный пункт, я провел в военкомате немало часов, заполняя бездну форм кучей информации. Когда живешь в Коммунальном Кластере, правительство знает о тебе все, включая ДНК-профиль, через месяц после рождения, но гражданские и военные бюрократы, видимо, нечасто общаются между собой.

Поэтому я в тысячный раз заношу в анкету подробности своего существования.

На последней странице – контракт: пять абзацев концентрированного юридического языка, и я по-быстрому просматриваю его. Все та же информация, которую давали на вербовочном пункте. Когда-то давно вербовщики соблазняли потенциальных рекрутов, раздувая преимущества службы и сглаживая недостатки, но теперь все не так. Теперь о преимуществах почти не говорят. Каждый и так знает, что его будут кормить и что по окончании службы его ждут счет в банке и свидетельство о выслуге лет. Теперь они пытаются отбить у большинства людей охоту стать солдатом, расписывая трудности армейской жизни. Не сомневаюсь, что есть ежемесячное число людей, которых нужно отсеять, не дав им подписать контракт.

После пяти лет службы мой счет будет активирован, и я получу доступ к накопившимся на нем шестидесяти двум выплатам. Если я погибну до окончания срока, государство заберет все деньги обратно как возмещение затрат на мое обучение и экипировку.

Я подписываю контракт. В конце концов, я хотел именно этого – выбраться из КК и получить шанс заработать настоящий банковский счет. Не важно, что случится с деньгами, если я умру. Пока меня не демобилизуют, они все равно будут абстракцией, всего лишь кучей циферок в базе данных.

Когда все заканчивают, сержант Гау приказывает одному из нас собрать формы и сложить их на кафедру в конце комнаты.

– Поздравляю, – говорит сержант Гау. – С этого момента вы официально приняты в ряды Вооруженных сил Североамериканского Содружества. Помните, что этот статус – временный, пока вы не завершите Начальную подготовку.

Ни церемонии, ни принесения клятвы, никаких торжеств и ритуалов. Подписал контракт – значит, ты солдат. Немного разочаровывает, но хотя бы в этом армия постоянна.

Глава 3. Спешка и ожидание

Бо́льшую часть первого дня мы стоим без дела и ждем, пока что-нибудь случится. Проходим очередной медосмотр, на котором весь взвод осматривают два доктора, так что он заканчивается лишь через три часа. Нас по-быстрому сканируют и берут кровь, чтобы проверить, не накачались ли мы напоследок какой-нибудь веселой химией. Потом делают серию прививок, шесть уколов подряд. Наверное, мне должно быть интересно, что за вещества впрыскивают в мой организм, но я чувствую лишь безразличие. Все равно отказаться от уколов не позволят.

После медосмотра сержант Гау ведет нас к другому зданию, возле которого мы выстраиваемся и смотрим, как в дверь один за другим проходят остальные взводы. Рекруты одеты в камуфляж – мешковатые униформы, покрытые узором из сине-зеленых пятен, который, кажется, будет бросаться в глаза на любом фоне.

– Обед, – объявляет сержант Гау, и эти слова пробуждают у моих собратьев первые улыбки с тех пор, как мы прибыли сюда ранним утром. – Заходим в столовую по одному. Каждый берет по подносу из стопки в начале очереди. Можете накладывать себе что угодно, не спрашивая разрешения. Когда закончите нагружать поднос, садитесь за свободный стол. Усевшись, приступайте к еде. Общение с другими новобранцами во время обеда разрешено. Как только я объявлю номер вашего взвода, прекращайте питание, возвращайте подносы на стойки у двери и выстраивайтесь у входа в столовую.

Большинство из нас не ели ничего с тех пор, как ушли из дома на призывной пункт. Я голоден, и по неожиданному оживлению во взводе понимаю, что не я один.

– Добрый совет, – говорит сержант, прежде чем вести нас в столовую. – Не привыкайте объедаться. Иначе будете выблевывать кишки, когда начнется физподготовка. Рекомендую держать аппетит в узде.

Обеденный зал уже полнится приглушенными разговорами новобранцев, которые заняли столы перед приходом взвода 1066, но мы сохраняем тишину, пока стоим в очереди за едой. Тем не менее мы можем оглядываться и делать удивленные и неверящие лица, чем и занимаемся. За стеклянной перегородкой между столовой и кухней стоят огромные металлические подносы с едой, и я никогда в своей жизни не видел и не обонял ничего вкуснее.

Еда на подносах перед нами – настоящая. Я вижу пюре, куски мяса в подливе, макароны и рис. Мне приходится сдерживать себя, чтобы не рвануть мимо всей очереди туда, где видны пончики, куски запеканки и что-то вроде фруктового пирога. Наверное, это всего лишь внезапная перегрузка запахами, но мне кажется, что я могу учуять шоколадную глазурь на пончиках со своего конца столовой.

Мы заваливаем подносы едой. Я беру салат, миску супа, в котором плавают овощи и курица, гору пюре и два куска мяса. Под конец очереди мне приходится сдвинуть еду на подносе, чтобы уместить пару пончиков и кусок яблочного пирога. Оглянувшись на стоящих позади, я вижу, что лишь некоторые подносы нагружены меньше моего.

Я нахожу себе место за одним из длинных столов в обеденном зале и набрасываюсь на еду, едва коснувшись стула ягодицами. Нам разрешено разговаривать, но первые несколько минут мы слишком заняты, набивая рты.

– Я ведь к такому и привыкнуть могу, – наконец заявляет один из новобранцев. Он худой как соломинка, с рубцами от угрей и клочковатой бороденкой.

– Тебя заставят ее сбрить, – говорю я, показывая на свой подбородок, но он пожимает плечами.

– Если меня каждый день будут так кормить, пусть хоть все волосы с тела посбривают.

Рядом с нами сидят еще четверо рекрутов, и каждый пытается выяснить, сколько еды может затолкать себе в рот, не вывихнув челюсть. За столом царит равенство полов – трое парней и три девушки, – и, оглядевшись, я вижу, что такое соотношение сохраняется в каждом взводе.

– Это настоящее мясо, – говорит сидящая с нами высокая девушка с короткими темными волосами. – Волокна и все такое. Я не ела настоящего мяса с тех пор, как съехала от родителей.

– Говядина, – говорит ее соседка, показывая вилкой. – У тебя на тарелке стодолларовый кусок говядины.

Девушка отрезает приличный кусок мяса и отправляет себе в рот.

– И я только что съела десятку, – отвечает она с набитым ртом.

Я уверен, что позже нас заставят отработать каждую крошку, но сейчас решаю просто насладиться обедом и запихивать в себя калории до тех пор, пока не затошнит. Записаться в армию стоило ради одного только питания, и, если все обеды здесь будут такими, я радостно прыгну через любой обруч, который передо мной поставят.

* * *

После обеда сержант Гау ведет нас на склад, доверху полный обмундированием и снаряжением. Распределение экипировки работает так же, как и очередь в столовой. Мы проходим мимо окошек выдачи колонной по одному.

Угрюмый служака в первом окошке достает огромный рюкзак и еще более гигантский вещмешок и кидает на стойку передо мной. На плотном брезенте видны царапины, болотный окрас местами выцвел, и на внешнем клапане рюкзака виднеется прямоугольный след отпоротой полоски с именем предыдущего владельца.

Остальные вещи тоже бывали в употреблении, среди них есть лишь чуть поношенные, а есть почти убитые. В одном из окошек мне выдают складную лопату и универсальный нож. На лезвии ножа видны следы сотен заточек. Штык лопаты когда-то был выкрашен в болотный цвет, но бо́льшая часть краски отвалилась, а края штыка зазубрились. Похоже, нам выдают в основном вещи, годные лишь на последнее использование перед выбросом.

Нас обмеряют и выдают несколько комплектов одежды каждому. Одежда тоже поношена, и я рад видеть, что хотя бы трусы и носки выглядят ненадеванными. Наверное, даже у государственной бережливости есть свои пределы.

– Они твои насовсем, – говорит сержант Гау, увидев, как я осматриваю серые гольфы, отмечаю их в списке полученной экипировки и запихиваю в вещмешок. – Когда тебя отчислят, ты заберешь носки и трусы с собой. Все равно никто не станет носить их после тебя. Считай их сувенирами на память о недолгой армейской службе.

Мы проводим послеобеденное время, наполняя рюкзаки и вещмешки: униформа, дождевики, патронные сумки, шлемы, армейские ботинки, химзащита, кроссовки для бега, сандалии для душа, швейные наборы и еще куча вещей неизвестного назначения. Когда мы наконец отходим от последнего окошка, дело идет к вечеру, и каждый из нас навьючен рюкзаком и мешком, весящими, наверное, килограммов пятьдесят. Самые худые члены взвода раскачиваются под их тяжестью, когда мы выстраиваемся перед складом. Казалось бы, отличный повод для первой тренировки на выносливость – прогнать нас пешком до казарм с полусотней килограммов на горбу, однако сержант Гау приготовил для нас автобус.

Нас размещают в большом здании с плоской крышей, одном из целого ряда одинаковых построек. Единственный способ различить их – посмотреть на щиты над входом, где на экране высвечиваются списки расквартированных взводов. Мы делим кров еще с пятью взводами. Центральная лестница разбивает здание пополам, сбоку от лестницы на каждом этаже – большое спальное помещение. Когда сержант Гау заводит нас в нашу спальню, мы видим два ряда двухъярусных коек, протянувшихся вдоль стен. Перед каждой койкой стоит пара шкафчиков, развернутых в проход.

– На койках – таблички с именами, – говорит сержант Гау, пока мы заполняем спальню. – Найдите свою и сбросьте вещи на матрас. Выполнять.

Начинается легкая неразбериха, пока тридцать три новобранца ищут свои койки, но скоро мы обнаруживаем, что они идут в алфавитном порядке. На каждом матрасе обнаруживается стопка простыней, одеяло и подушка.

Моей соседкой оказывается темноволосая девушка, с которой мы сидели за одним столом. Закидывая вещи на койку, мы обмениваемся воодушевленными улыбками. По велению алфавита ей достается верхний ярус – ее зовут ХАЛЛИ Д., а меня – ГРЕЙСОН Э.

Еще час мы тратим на распаковку вещей и распихивание их в шкафчики под руководством сержанта Гау. Он стоит в середине спальни, высыпав себе под ноги содержимое чьего-то мешка. Сержант поочередно достает вещи из кучи, произносит их названия и ждет, пока мы откопаем такие же в груде собственного барахла. Убедившись, что все мы держим в руках тот же самый предмет, он показывает нам его место на полке.

Когда все вещи оказываются убраны, сержант приказывает нам снова открыть шкафчики и достать тренировочные костюмы и кроссовки. Мы переодеваемся, и взвод впервые приобретает однородный вид.

– Возьмите свою гражданскую одежду и уберите в правый нижний ящик шкафчика. Большинству из вас она скоро понадобится.

Разобравшись с одеждой, мы снова отправляемся в столовую. Ужин потрясает не меньше обеда, и мы снова обжираемся до ступора: горячие бутерброды с сыром, говяжье жаркое, три вида фруктов.

После ужина мы возвращаемся в казарму и обнаруживаем на койках персональные планшеты. Над экраном каждого – наклейка с именем нового владельца. Таких ПП я раньше не видел. Они большие и громоздкие, с черно-белым экраном, похожие на реликт ушедших веков. Они упакованы в прозрачные полимерные чехлы, прикрывающие экран в полевых условиях, и как раз умещаются в боковой карман выданной униформы.

– Да уж, не последнее слово техники, – тихо бормочет моя соседка, разглядывая свой ПП. – У меня в первом классе и то лучше был.

– Это ваши новые помощники, – объявляет сержант Гау из прохода между койками. – Выглядят не очень, зато крепкие и надежные. Ознакомьтесь со своими ПП и включите урок 1.001, «Звания военнослужащих и офицеров».

Мы сидим двумя рядами вдоль прохода, изучая названный урок, а сержант Гау заставляет нас повторять систему воинских званий от начала и до конца. После нескольких десятков повторений сержант приказывает отключить планшеты и повторить все по памяти еще раз двадцать. Удовлетворившись нашим знакомством с армейской структурой, он приказывает убрать ПП.

– А теперь, – говорит он, – посмотрим, кто из вас прислушался к моему доброму совету. Строимся в три колонны у выхода. Выполнять.

Мы смотрим друг на друга с нарождающимся ужасом. И за обедом, и за ужином мы наелись до отказа – за ужином даже сильнее, потому что за весь день никаких тренировок не было, – и в моем животе все еще ощущается тяжесть. Одна мысль о беге или отжиманиях вызывает тошноту.

– Выполнять приказ немедленно, – кричит сержант Гау, и мы поспешно высыпаем из спальни.

* * *

Мы собираемся в три неровных колонны, и сержант Гау ведет нас по дороге. Сначала мы идем медленно, но через несколько шагов сержант начинает ускоряться.

– Постарайтесь не отставать, – говорит он. По его тону ясно, что это не рекомендация.

* * *

Сержант Гау бежит не особенно быстро, но через десять минут в боках у меня колет, а живот скачет вверх-вниз, как плохо закрепленный противовес. Мы стонем и кашляем, пытаясь не отстать от сержанта. Он бежит в форме и армейских ботинках и даже не сбивается с дыхания.

Через полчаса первые люди из нашего взвода отбегают к краю дороги и извергают горячие остатки своего ужина. Мой желудок стремится сделать то же самое, я чувствую привкус желчи в горле, но пока что ухитряюсь сдерживаться.

Потом сержант Гау замедляется. Он жестом приказывает развернуться и собирает нас вокруг троих новобранцев, согнувшихся над бордюром, забрызганным блевотиной. Запах свежей рвоты вызывает во мне новую волну тошноты, и я отбегаю, чтобы изрыгнуть в канаву содержимое желудка.

Закончив блевать, я замечаю, что был не единственным, кто не смог вынести запаха. Половина взвода занята тем, что вносит свою долю в вонючий суп, заполняющий теперь придорожную канаву.

– Я думаю, урок усвоен, – произносит сержант Гау, и в голосе его нет ни глумления, ни угрозы.

* * *

Вспальне сержант Гау снова выстраивает нас перед шкафчиками. Сложно выглядеть достойно с засохшей рвотой на одежде.

– На сегодня хватит, – говорит он. – Если вы удивляетесь, почему никого из вас еще не вышвырнули, ответ прост. Вы еще не приступили к подготовке, поэтому особой возможности засыпаться мы вам не предоставили. Это изменится завтра утром, ровно в четыре тридцать. Сейчас у вас есть десять минут, чтобы привести себя в порядок в сортире в конце спального помещения. Ровно в двадцать один ноль-ноль построиться возле коек в выданных вам пижамах. Выполнять.

Сортир оказывается большой комнатой с унитазами с одной стороны, душевыми с другой и стоящими кругом раковинами из нержавейки посередине. Уединиться здесь негде. И в туалете, и в душе нет ни дверей, ни перегородок.

Согласно приказу, мы умываемся и переодеваемся в пижамы. И женский, и мужской комплект выглядят одинаково: бесформенное синее нечто совсем не военного вида. Когда все собираются в спальне перед сержантом Гау, мы выглядим как стайка детдомовцев-переростков, выстроившихся в очередь за супом.

– Отбой, – провозглашает сержант, бегло оглядев взвод. – Забирайтесь в койки. Никаких разговоров после выключения света. В случае особой необходимости стучаться в комнату старшего инструктора, где мне придется ночевать вместо того, чтобы быть в постели с женой. Беспокоить меня разрешается, только если у кого-то кровь из глаз пойдет.

Когда мы укладываемся в койки, обернувшись колючими армейскими одеялами, светодиодные лампы на потолке начинают гаснуть. В комнате темно, и мне слышно только дыхание сослуживцев и гудение кондиционера, который поддерживает в комнате температуру в двадцать градусов и убирает из воздуха всякую дрянь. Мы достаточно далеко от любого из метроплексов, но, поскольку и в Чикаголенде, и в Лос-Анджелесе-Сан-Диего-Тихуане, и в Большом Нью-Йорке сейчас живет больше пятидесяти миллионов человек, не так много осталось мест в стране, где не нужно очищать воздух.

Моя соседка свешивается с края постели, и я едва-едва различаю контур ее головы в наступившей темноте.

– Не так все и плохо, – шепчет она.

– За исключением блевотины, – отвечаю я, и она тихо хихикает.

Еда была самой вкусной, какую я пробовал, но вот условия для сна тут не лучше, чем в маминой квартире в КК. По ощущениям этот матрас и тот, что был в моей старой спальне, вышли с одной государственной фабрики.

Пытаясь уснуть, я вдруг понимаю, что тоскую по дому. Как бы сильно я ни жаждал выбраться из КК, часть меня не хочет быть здесь и спать в одной комнате с совершенно незнакомыми людьми, прислушиваясь к их дыханию и время от времени доносящемуся кашлю. По крайней мере дома я мог оставаться в одиночестве, когда хотел. Часть меня хочет вернуться в старую предсказуемую жизнь. Когда я просыпался дома, я знал, что будет дальше. Здесь я не представляю, что произойдет завтра утром. Я чувствую себя свободным, но еще мне чертовски страшно.

Оборачиваю тощую поролоновую подушку вокруг головы, чтобы закрыть уши. В обретенной тишине мой мозг наконец подчиняется утомленному телу, и я засыпаю.

Глава 4. Вхождение в колею

Ровно в четыре тридцать ярко вспыхивают потолочные лампы, и сержант Гау широкими шагами входит в спальню.

– Подъем! – вопит он безо всяких вступлений. – Оправиться, умыться, одеться в сине-зеленое. Это такая одежда с пятнами. Если нужна помощь – обратитесь к ПП, раздел «УНИФОРМА, ПОЛЕВАЯ, ИНДИВИДУАЛЬНАЯ». Утренняя поверка в четыре пятьдесят пять, так что поживее.

Через двадцать минут мы уже одеты и стоим перед шкафчиками. Если сержант Гау и доволен тем, что мы готовы за пять минут до назначенного времени, он этого не показывает. В стене комнаты старшего инструктора есть окно, и я вижу – он прекрасно знает, что взвод построен и ожидает поверки, но все же не выходит к нам до тех пор, пока часы над входом не показывают ровно 4:55.

Маршируем на завтрак. Это всего лишь третий наш поход в столовую, но компании, случайно собравшиеся за столиками в первый день, уже закрепились. Шестерка за нашим столиком пока что не поменялась. Я и моя соседка Халли, Риччи, тощий парень с рубцами и нелепой бороденкой, и Гамильтон, спортивного вида девица с длинными светлыми волосами. Еще есть Каннингем, покрытая татуировками и носившая стрижку под ноль задолго до того, как решила пойти в армию. И, наконец, Гарсия, темноглазый парень, никогда не заговаривающий первым. Халли родом из СиТакВана, Риччи – из метроплекса Даллас/Форт-Уэрт, а Гамильтон – из Юты. Каннингем записалась на службу в каком-то фермерском городишке в Теннесси, а Гарсия попросту качает головой, когда его спрашивают о родном городе.

– В какие войска вы пошли бы, если б могли выбирать? – спрашивает Риччи, поглощая яичницу с тостом.

– Блин, – Халли смеется, – да я рада буду, если не вылечу из учебки. Потом пусть посылают куда хотят.

– Ну же, – настаивает Риччи. – У каждого есть предпочтения.

Халли отправляет в рот еще один кусок яичницы и пожимает плечами, прежде чем ответить.

– Я не знаю, честно. Они решат, на что мы годимся, в конце подготовки. Я была бы не против посидеть за рулем или штурвалом. Пилот десантного корабля, может быть, или танкист.

– Как насчет тебя? – спрашиваю я у Риччи.

– Я хочу во флот, – отвечает он. – Рассекать на звездолете. Не бегать куда попало под огнем. Чем угодно бы занялся там, серьезно. Драить палубы, чистить толчки – не важно.

– А попадешь в десантуру, – говорит ему Халли. – Или хуже – в пехоту.

Наши знания о видах вооруженных сил ограничены информацией из противоречащих самим себе сетевых шоу да пропагандистских роликов, которые нам крутили в вербовочных пунктах, когда поняли, что не смогут отпугнуть нас от службы.

У флота в распоряжении тяжелое вооружение – звездолеты, что прыгают между колониями и обеспечивают огневое преимущество в борьбе за территорию, – а морская пехота воюет на поверхности колоний. На флот отбирают лучших из лучших, и кандидаты отправляются во Флотскую школу на Луне сразу после тренировочного лагеря. Космическому десанту требуется больше всего народа для обеспечения защитных гарнизонов почти на полутысяче миров, так что, скорее всего, большинство из нас туда и попадет.

Территориальная армия – для тех, кто не прошел ни туда, ни туда. Это бойцы, поддерживающие порядок на самой Земле, схватываясь с любой из сотни земных наций. Пехотинцы не летают на космических кораблях и не защищают колонии, они – мусорщики вооруженных сил. ТА приходится разбираться со всеми земными агрессорами, включая тех, кто слишком беден или неразвит для космической экспансии. Еще ТА – основной инструмент государства для разборок с бунтовщиками внутри САС. Спускаться на незнакомую планету или защищать новую колонию от вторжения Сино-Русского десанта опасно, но слово «опасность» приобретает новое значение, когда тебя сбрасывают в середине бунтующего Коммунального Кластера, а вокруг пять миллионов людей на разных стадиях возбуждения и недовольства.

– Пусть только попробуют засунуть меня в пехоту, я сразу порву контракт, – говорит Риччи.

– Ты серьезно? – спрашивает Каннингем. – Пройдя Начальную подготовку?

– А то, блин, – отвечает он. – Не для того я сюда записался, чтобы мне башку прострелили. Флот или ничего. В конце концов, три месяца нормальной еды – это тоже неплохо, правда?

– А ты как? – спрашивает меня Халли после завтрака, пока мы несем подносы к стойке. – Кем ты хочешь стать после подготовки?

Я пожимаю плечами, так же, как и она в разговоре с Риччи.

– Да без разницы, – говорю я. – Что угодно лучше, чем возвращаться домой.

Я представляю, что будет, если меня отчислят, и каким мерзким и самодовольным будет лицо моего отца, когда я приползу в КК, не пройдя даже Начальной подготовки. Он будет счастлив узнать, что его сын продержался меньше, чем он сам, уволенный за недостойное поведение. Он умрет, зная, что был не самым главным позорищем семьи, а я не хочу дарить ему даже этой маленькой победы.

Я замолкаю на мгновение, пока она ставит свой поднос на решетку.

– Но я хочу попасть в космос, – добавляю я, в свою очередь избавляясь от подноса. – Убраться с этой дерьмовой каменюки, может быть, подышать нефильтрованным воздухом какой-нибудь колонии.

Сержант Гау злобно сверлит нас взглядом издали – разговаривать дозволено только за столом, – и мы торопливо присоединяемся к остальному взводу, ожидающему снаружи.

* * *

После завтрака мы получаем оружие.

Арсенал находится на цокольном этаже казармы. Окон здесь нет, и внушительная стальная дверь отделяет оружейную комнату от остального подвала. Сержант Гау выстраивает нас в коридоре перед оружейкой и берет у дежурного винтовку. Мы смотрим на оружие в его руках, зловещее сочетание металла и полимеров, которое выглядит одновременно массивным и изящным.

– Это винтовка системы М-66Т, и она будет вашим лучшим другом на протяжении всей подготовки. «Т» значит, что это тренировочный вариант оружия, которое вы получите на месте службы. Она идентична вашей будущей винтовке в весе, балансировке и принципе работы, с одним только исключением.

Дежурный передает ему квадратную полимерную коробку, и он, перевернув, вставляет ее в гнездо на нижней части оружия.

– Отличие в том, что эта винтовка не стреляет боевыми патронами. Она использует одноразовые автономные магазины, как и настоящая, но в тренировочных магазинах нет ничего, кроме электрических цепей, груза и батареи. Выстрелы симулируются и оцениваются электроникой.

Сержант Гау извлекает магазин, передергивает затвор и прижимает винтовку к себе, шагая мимо шеренги новобранцев.

– М-66 – это многоцелевое персональное оружие, предназначенное для ликвидации разнообразных боевых целей. Его основной компонент – автоматическая импульсная винтовка, использующая безгильзовые трехмиллиметровые флешетты из одноразовых магазинов на двести пятьдесят патронов. Винтовка работает в полуавтоматическом, полностью автоматическом и произвольном режимах и способна производить как одиночные выстрелы, так и очереди любой длины. В режиме огня очередями скорость зависит от степени угрозы и колеблется от двухсот до шестисот выстрелов в минуту. Дополнительный компонент – встроенный сорокамиллиметровый гранатомет, использующий широкий ассортимент гранат низкого давления. Разновидности зарядов для гранатомета включают бризантные, бронебойные, осколочные, дробовые, зажигательные, термобарические, химические и нелетальные боеприпасы. Мы называем эту пушку «Боль-на-заказ». Просто сменив гранату, можно перейти от сбивания бунтовщиков с ног к разрушению укрепленных одноэтажных зданий. Каждый из вас получит под роспись одну винтовку системы М-66Т. Ее серийный номер будет привязан к вашему личному номеру и ДНК-профилю. И запомните накрепко: если вы нацелите оружие на другого человека без команды или позволения, вылетите с Начальной подготовки сразу же. Брать оружие в руки только по приказу. Полученные винтовки нести в казармы за плечом. Там вы уберете их в шкафчики, и если только попробуете тронуть их до начала стрелковой подготовки – хана вашему статусу рекрута.

Он смотрит на новобранцев, оценивая, достаточный ли эффект имели его слова.

– Сейчас вы по одному подойдете к дежурному сержанту и распишетесь в получении оружия. Получив винтовку, займите место в конце строя. Выполнять.

Я наблюдаю, как стоящие передо мной рекруты один за другим получают винтовки. В первый раз чувствую, что мы действительно в армии. Мы одеты в камуфляж и теперь получаем оружие, пусть и неспособное стрелять по-настоящему. Я рассматриваю винтовки за плечами сослуживцев, шагающих мимо меня в конец строя. У винтовок плоские корпуса из черного полимера с кучей изгибов и по большей части без углов. Они выглядят почти живыми.

Потом наступает мой черед расписываться в получении. Винтовка тяжелая, несмотря на свой компактный размер, и я поправляю ее на плече, прежде чем встать в конец строя.

Когда все мы вооружены, сержант Гау строит нас перед зданием, а затем ведет в казарму.

– Откройте дверцы и поместите винтовки в фиксаторы в правой части шкафчиков. Убрав оружие, не трогайте его, не смотрите на него и не думайте о нем до тех пор, пока не прикажет инструктор.

На задней стенке каждого шкафчика обнаруживаются обитые тканью зажимы, а в полу – пластиковая опора, по форме идеально повторяющая приклад винтовки. Я фиксирую пушку, закрываю дверцу и присоединяюсь к остальным в центральном проходе спальни. Сержант Гау бесстрастно ожидает в стойке «вольно» с руками за спиной, пока весь взвод не выстроится перед ним.

– Теперь вы полностью экипированы. Пора приступать к военной подготовке. Я передаю вас вашим инструкторам. Следуйте их приказам, делайте все, как сказано, и, может быть, через двенадцать недель я увижу парочку из вас на выпуске.

Он поворачивается к двери, и трое сержантов входят в комнату, шагая в ногу. Они явно ожидали у входа, пока сержант Гау закончит речь. Мы опасливо разглядываем их, пока они маршируют по проходу, чтобы остановиться перед сержантом Гау. Все трое бесстрастны и подтянуты, без единой унции жира. У сержанта, стоящего впереди, под тремя шевронами видна дуга, что делает его штаб-сержантом. У двух других – только шевроны, значит, они просто сержанты. Старший инструктор – самый низкий из трех. Двое других выше, но выглядят не так злобно. Один – гигантский чернокожий мужчина с наголо стриженой головой, второй – рыжеволосая женщина. У нее уставная стрижка с выбритыми затылком и висками, медные волосы длиной меньше половины сантиметра.

Старший инструктор отдает честь сержанту Гау, который резким движением салютует в ответ. Потом сержант Гау разворачивается на каблуках, обходит строй новобранцев по левой стороне спальни и покидает комнату, не сказав ни слова. Низенький старший инструктор осматривает нас так, будто мы экспонаты в унылом маленьком зверинце.

– Меня зовут штаб-сержант Берк. Это сержанты Райли и Харрис. Наша работа – спровадить большинство из вас домой и выяснить, на что годятся остальные.

Сержанты Райли и Харрис выходят из-за спины старшего инструктора и встают по обе стороны от него, ровно на шаг позади.

– Переодеться в спортивную форму и кроссовки. Выполнять, – рявкает сержант Берк.

Мы разбегаемся к шкафчикам. Пока мы сбрасываем камуфляж и переодеваемся в синие спортивные костюмы, Райли и Харрис расходятся в разные концы прохода, а сержант Берк остается в середине комнаты. Вся троица инструкторов начинает одновременный обратный отсчет:

– Двадцать. Девятнадцать. Восемнадцать. Семнадцать. Шестнадцать…

Понятия не имею, что случится, если на мне не будет тренировочного костюма, когда они дойдут до нуля, и особо не хочу выяснять. На цифре «семь» я заканчиваю завязывать шнурки и возвращаюсь на свое место в центральном проходе на счет «четыре». Все мы успеваем вовремя, хотя двое или трое отставших встают в строй за секунду до окончания отсчета.

– Большинство из вас никуда не годны, – объявляет сержант Берк. – Вы сидели на жопе по домам, пялились в Сеть и жрали мусор. Не знаю, как можно растолстеть на том дерьме, которым вас кормят, но в этой комнате слишком много жира.

Сержант Берк говорит в такой же манере, что и сержант Гау. Если бы не легкий южный акцент, он звучал бы в точности как мастер-сержант. Интересно, проходили ли они курс особого инструкторского голоса.

– Сейчас мы устроим вам небольшую зарядку. Надо выяснить, кто из вас в состоянии хотя бы начать входить в форму.

Он отступает на шаг назад, и его место занимает сержант с рыжими волосами. Она кидает на нас взгляд острый, как кремень.

– Взво-од! – лает она. – Построение на улице в две шеренги, живо!

Мы со всех ног несемся мимо инструкторов, но, подозреваю, на этом этапе любая скорость будет признана ими недостаточной, даже если мы умудримся мгновенно телепортироваться вниз.

– Я сказала живо, мальчики и девочки! – кричит она. – Время – деньги!

Мы ссыпаемся по ступенькам, как стадо перепуганных горных козлов. Снаружи взвод собирается в две шеренги, как приказано.

Инструкторы выходят из здания шагом. Сержант Берк снова встает перед нами, рыжеволосая сержант – слева от двух наших шеренг. Бритый чернокожий сержант занимает зеркальную ей позицию с правой стороны.

– Мы с вами сыграем в игру под названием «Следуй за лидером». Сержант Райли будет лидером.

Он кивает на рыжую женщину слева от нас.

– Сержант Райли поведет взвод на небольшую пробежку. Ваша задача – держаться рядом с ней. Сержант Харрис будет замыкать строй. В ваших интересах бежать строго перед сержантом Харрисом и позади сержанта Райли.

Сержант Райли выглядит так, словно готова пробежать марафон, но я вполне уверен в своей способности не отставать от нее. Она одета в камуфляж и армейские ботинки, мы – в спортивные костюмы и кроссовки, к тому же последние три месяца в Коммунальном Кластере я бегал по лестницам, готовясь к армейским тренировкам.

По приказу мы поворачиваем налево, образуя колонны, сержант Райли начинает бежать, а взвод следует за ней.

* * *

Час спустя я уже не так уверен в своей выносливости.

Я в середине взвода, сержант Райли в двадцати метрах от меня. Насколько мне видно, она даже не запыхалась. Мы бежим в одну и ту же сторону со времени старта, а конца базе все еще не видать. Мимо нас в обоих направлениях пробегают другие взводы, и рекруты в них двигаются идеально слаженно. Взвод же 1066 представляет собой аморфную массу кашляющих, отдувающихся и пыхтящих салаг разной степени убогости. Сержант Райли не замедляется. До сих пор никто не осмелился оказаться позади сержанта Харриса.

Наконец сержант Райли отклоняется от прямой линии, по которой бежала весь прошедший час. Сбоку от дороги – огромный парк техники, и она сворачивает к нему, до омерзения легко перескочив через бордюр. Взвод направляется следом, некоторые лишь чудом не споткнулись. Сержант Райли замедляется до быстрого шага и останавливается, когда бо́льшая часть взвода оказывается на площадке.

– В два ряда, девочки и мальчики. Тут вам армия, а не школьная переменка. Становись!

Мы копошимся, выстраиваясь согласно приказу.

– Оставьте побольше места между собой и теми, кто впереди, – инструктирует она задний ряд, и я понимаю, что будет дальше.

– Отжимания, – объявляет сержант. – Я считаю, вы делаете. Не пытайтесь меня обогнать, а не то начнем сначала.

Она опирается на руки и смотрит, как мы делаем то же самое.

– Раз.

Она опускается, почти дотронувшись до земли подбородком. Я бросаю взгляд по сторонам и вижу, что сержанты Харрис и Берк тоже отжимаются, и оба наблюдают за взводом, следуя командам сержанта Райли.

– Я хочу видеть усердие, – кричит сержант Райли. – Касаемся носами земли на каждый счет.

– Раз, – начинает она заново. – Два. Три. Четыре. Пять.

Мы добираемся до третьего десятка, когда первые новобранцы начинают замедляться. Как только становится понятно, что кое-кто из нас не справляется, сержанты по бокам от взвода бросают отжимания и приближаются к отстающим.

– Если ты не можешь сделать тридцать отжиманий, смысла оставаться до конца подготовки нет! – кричит сержант Берк одному из рекрутов, который пытается угнаться за сержантом Райли на дрожащих руках. – Пожалей себя и падай уже на свое брюхо.

Рекрут выдерживает еще одно отжимание на трясущихся руках и опускается на землю со стоном. Сержант Берк с отвращением хрюкает и идет дальше.

Чуть погодя лишь некоторые из нас еще держатся наравне с сержантом Райли. Я добираюсь до сорока девяти, прежде чем мои руки одолевает слабость и приходится сдаться. Мне немножко стыдно, но к этому времени бо́льшая часть сослуживцев уже упала на живот, так что моя гордость пострадала лишь слегка. Сержант Райли продолжает отжиматься и наблюдает, как активная часть взвода съеживается до четверых, потом троих и двоих. Последней, кто еще способен отжиматься, оказывается Гамильтон, сухая и мускулистая девушка из-за нашего обеденного стола.

– Ну что ж, – говорит сержант Райли, бросая отжимание на середине и вспрыгивая на ноги. – Придется над этим поработать. Только одна из вас в приличном состоянии.

Она смотрит на Гамильтон, оставшуюся в упоре лежа.

– Встать, – командует она, и Гамильтон подчиняется.

– Взвод 1066, познакомьтесь со своим новым взводным, – говорит сержант Берк. – Курсант Гамильтон возглавит наш обратный бег к казармам.

Улыбка, едва появившаяся на губах Гамильтон, снова исчезает.

* * *

Днем мы учимся ходить по-военному. Это называется строевым обучением и заключается в попытках всех трех сержантов заставить нас двигаться в ногу и моментально реагировать на команды. Более продвинутые взводы владеют этим в совершенстве, но наша первая попытка выглядит не слишком впечатляюще.

– Звучит хреново, – заключает сержант Харрис, пока мы маршируем перед казармой, пытаясь двигаться в унисон. – Вы, ребята, двигаетесь, как стадо припадочных козлов. Я хочу слышать, как все левые каблуки ударяют в землю одновременно.

После двух часов громких и однообразных приказов я обнаруживаю, что строевая удается лучше всего, когда полностью отключаешь мозг и действуешь как робот на голосовом управлении. Кажется, весь взвод пришел к тому же заключению. Мы все еще выглядим позорно, но не так, как поначалу.

Странное это ощущение – идти в ногу с кучей одинаково одетых людей. Я чувствую себя шестеренкой в механизме, но я не против этой части армейской жизни. Когда делаешь все по приказу и не оказываешься ни лучшим, ни худшим в любом деле, ты сливаешься с толпой и так хоть ненадолго можешь скрыться. Выпуск кажется сейчас недостижимо далекой целью, и я пока что назначаю себе более актуальную. Я хочу пережить эту тренировку, не попав под горячую руку инструктора и не заработав дополнительных отжиманий. Потом я смогу отработать следующее занятие, а там, глядишь, и день закончится.

Остаток дня мы проводим, сидя вдоль шкафчиков в спальне и слушая инструкторские лекции на темы вроде «Свод военных законов», «Виды вооруженных сил» и «Субординация». Большинство из нас утомлены утренней тренировкой и послеобеденной строевой подготовкой, но, когда первый новобранец отключается, нам показывают, что необходимо всегда быть начеку. Сержант Берк внезапно прекращает излагать историю и задачи Территориальной армии, выпрямляется и убирает руки за спину.

– Рядовой Олафссон! – гавкает он.

Олафссон, сидящий прямо напротив меня, вскидывается, проснувшись, и панически оглядывается.

– Кажется, у вас проблемы с концентрацией внимания, – дружелюбно говорит сержант Берк. – Подозреваю, что дело в нехватке кислорода. Встать на ноги, сейчас же!

Рядовой Олафссон подчиняется, явно напуганный тем, что стал центром внимания.

– Присоединитесь к сержанту Райли на взлетке, – говорит Берк, указывая на переднюю часть комнаты взвода, где между первым рядом коек и инструкторским закутком остается свободное пространство. Сержант Райли уже стоит посреди взлетки, сложив руки за спиной.

Может быть, упражнения под командованием сержанта Райли и призваны восполнить недостаток кислорода в организме Олафссона, но эффект они имеют прямо противоположный. Пятнадцать минут спустя сержант Берк заканчивает лекцию о Территориальной армии, а лицо рядового Олафссона, выполняющего шестой цикл отжиманий и приседаний, делается багровым.

– Все внимание на меня, – рявкает сержант Берк, заметив, что некоторые смотрят в сторону взлетки. – Я обещаю, что в последующие двенадцать недель каждому из вас будет предоставлена такая же возможность провести время на взлетке.

Он переходит к истории и задачам флота, а рядовой Олафссон продолжает трудиться, и бесстрастная сержант Райли стоит над ним, пока он пытается одолеть очередной десяток отжиманий.

Еще одиннадцать недель и пять дней, говорю я себе. Восемьдесят два дня беготни, командных воплей и наказаний на взлетке.

Ненадолго меня охватывает желание подойти к сержанту Берку и объявить, что я ухожу, а не рвать неделями задницу, прежде чем бесславно вылететь отсюда. Потом я вспоминаю КК – запах мочи и блевотины в коридорах и на лестницах, горы мусора, отморозков, нападающих на людей просто со злобы и от скуки, – и прогоняю эту мысль. Как бы отвратительны мне ни были тренировки и помыкания, вернуться туда – все равно хуже. Я буду, как мать и отец, не жить, а существовать.

Какого черта, думаю я, пока сержант Берк бубнит об организационной структуре Флота Содружества. В конце концов, я буду в отличной форме, когда выберусь отсюда.

Глава 5. Пехота в песочнице

Моя боевая броня ободрана и вусмерть разбита, но все равно я ее обожаю. И винтовку в руках я тоже обожаю куда сильнее, чем нормальный человек должен обожать обычную вещь. Вместе винтовка и броня делают меня чем-то иным, чем-то более продвинутым, нежели просто сочетание тела и обрамляющей его техники.

Идет седьмая неделя подготовки, и командные тренировки превратились в армейскую рутину, которой я не против заниматься каждый день. Мы провели последние недели, привыкая к оружию и снаряжению, изучая основы пехотного боя: передвижение отрядами и огневыми группами, нападение, оборона – вот основные движения танца, которым стала современная наземная война.

Когда мы в первый раз практиковали отрядное передвижение с помощью комплексной тактической сети, я чувствовал себя так, словно всю жизнь был близоруким, не зная этого, и вот кто-то наконец нацепил на меня корректирующие очки. Вычислительная сила шлема сильнее, чем у всех компьютеров в моем колледже, вместе взятых. На внутренней стороне щитка есть что-то вроде монокля для левого глаза, и это поистине волшебная штука. Это голографический проектор, связанный с тактическим компьютером костюма. Компьютер анализирует то, на что я смотрю, зажигает условные знаки над всеми врагами и союзниками в поле моего зрения, а затем передает информацию остальному отряду. Все, что вижу я, могут увидеть мои соратники, считав поток данных. Когда один из нас замечает новую угрозу, его компьютер автоматически отсылает данные через шифрованную беспроводную сеть, и весь отряд узнает об опасности за тысячные доли секунды. Всего две недели, как нас научили пользоваться системой, а я уже настолько привык к информационной поддержке, что без брони чувствую себя слепым и глухим.

Винтовка тоже привязана к компьютеру. Она не может наводиться и прицеливаться самостоятельно, но все остальное делает автоматически. Когда в прицеле появляется мишень, компьютер выбирает идеальную длину очереди и скорость огня для ликвидации. Моя винтовка не стреляет настоящими флешеттами, но в ее приклад встроена гидравлическая система обратной связи, симулирующая реальную отдачу. К тому же для полноты иллюзии имитируется звук выстрела.

Двигаться в команде и схватываться с другими отрядами в притворных боях на тренировочных площадках на удивление захватывающе. Мы готовимся воевать, и я знаю, что настоящий враг будет пользоваться пулями высокой плотности и взрывчаткой, а не безобидными лучами, но пока что все выглядит как безумно увлекательное соревнование. Отряды меряются силами в учебных схватках, мы выигрываем или проигрываем матчи, прямо как в школе. Есть даже обязательное хвастовство в раздевалках и душевых после матча, с ликующими победителями и дующимися проигравшими. Никто не гибнет и не получает ран, пара-другая ссадин не в счет. Боевая броня слегка бьется током, когда попадаешь под вражеский огонь, но это не больно, а скорее неприятно, словно ты провел рукой по оголенному проводу с невысоким напряжением.

Мы только-только перевалили за середину подготовки, и нас осталось двадцать семь. Тринадцать рекрутов отправились домой в первые шесть с половиной недель. В первую неделю отвалился лишь бывший полузащитник, решивший смотать удочки в середине нашей первой пробежки, но с тех пор частота отчислений возросла. Девять ушли по своей воле, еще четырех вышвырнули инструкторы за неподчинение приказам и несоответствие требованиям. За нашим обеденным столиком опустело одно место – там сидела Каннингем, девушка с татуировками и короткой стрижкой. Она дошла до третьей недели, а потом ей осточертело, что сержант Райли постоянно назначает ей дополнительные упражнения на взлетке. Как-то вечером она просто швырнула свой ПП на койку и вышла из спальни. Мы сходили на лекцию о химической войне, а когда вернулись переодеваться на ужин, ее постель и шкафчик были пусты. Шкафчик рекрута никогда не опустошают в присутствии взвода, но всегда делают это при первом же удобном случае.

* * *

Мы в учебном городке для отработки боя в городских условиях, который имитирует типичный восточноазиатский квартал. Он построен на окраине базы, на заросшем кустарником пустыре, и добраться досюда – само по себе испытание. Идет третий день обучения городскому бою, и каждое утро мы поднимаемся и нацепляем броню к пяти тридцати. Каждый день мы проходим двадцать миль пустыря по пути к городку, отягощенные броней, винтовками, полностью упакованными рюкзаками и двенадцатью литрами воды в гидропакетах. Дорога до городка занимает два с половиной часа в темпе сержанта Райли, который напоминает что-то среднее между быстрым шагом и медленной трусцой.

Наш взвод сократился до трех отрядов по девять человек. Каждый раз, когда мы теряем кого-то, отряды формируют заново, чтобы в них было примерно одинаковое количество человек, и теперь нас слишком мало, чтобы собрать четыре группы. В этом упражнении я руковожу огневой группой из четырех человек, а мой командир – Риччи. Мы – один из двух атакующих отрядов, а обороняющийся рассредоточен по укрытиям в «городе». Лидер обороняющегося отряда – Халли, моя соседка по спальне.

Риччи – никакущий командир. Уже дважды наш отряд был разгромлен защитниками, и дважды инструкторы отводили нас на стартовую позицию и приказывали начать заново. Риччи не отклоняется от своего плана, который включает перебежки от двери к двери на центральной улице. Он не хочет играть в пехоту, и это заметно. Он агрессивен, когда надо быть благоразумным, и осторожен там, где нужно ломиться вперед. Мы потратили два часа на продумывание и выполнение его плана, только чтобы дважды пасть под пулями ребят Халли, и я не понимаю, почему инструкторы для разнообразия не посадят за руль кого-то еще.

– Тебе нужно быстрее вести команду через дорогу, – говорит Риччи, когда мы в третий раз проходим тот же самый переулок, занимая позиции прикрытия на перекрестке с главной улицей. Иллюзия почти безупречна: повсюду мусор, стены исписаны иноземным граффити и запятнаны разнообразными выделениями, а из магазинчиков вдоль дороги льется китайская попса. Я никогда не был на Дальнем Востоке, но тренировочный город выглядит в точности как места, которые я видел в новостях и кино про войну. Не хватает только мирного населения.

– Да не важно, как быстро мы двигаемся, – отвечаю я Риччи. В конце улицы, метров через сто, стоит высокое здание, с которого просматривается перекресток, и у защищающегося отряда там как минимум огневая команда. – Ты приказываешь нам атаковать обороняемую позицию, а они знают, что мы нападем. Флешетту ни хрена не обгонишь.

– Ну тогда, Генерал Всезнайка, каков ваш план?

Я включаю тактический дисплей на своем монокле и изучаю карту квартала.

– Предлагаю разделить отряд на две части и пройти по этим переулкам. Когда доберемся до перекрестка, ставим дымовую завесу и нападаем с двух сторон. Нельзя обходить здание, нам сверху жопы отстрелят, если попытаемся.

– Пускать дым – все равно что кричать «А вот и мы!», – говорит Риччи.

– Если не замаскируемся – нас снова расстреляют. Тебе решать, босс, – я добавляю немножко яда в последнее слово, и Риччи показывает мне средний палец.

– Значит, две команды, – говорит он. – Моя идет направо, твоя – налево. Можешь пустить дым, если хочешь. Я проскочу, пока вас разносят в хлам.

– Посмотрим. В конце концов, нас всех хотя бы не положат посреди перекрестка, как два раза до этого.

* * *

Ходить в атаку – дерьмовое дело. Защитники ждут нападения, а тебе приходится выходить на открытую местность, чтобы добраться до них. Однако на твоей стороне инициатива.

Мы бежим от дома к дому, прячась под навесами магазинов и в дверных проемах, чтобы скрыть свое продвижение к перекрестку. На дисплее я вижу, как другая команда пробирается по правому переулку.

Мы доходим до перекрестка необнаруженными. Я осматриваю верхний этаж здания напротив, пытаюсь заметить движение, но обороняющийся отряд свое дело знает. Я уверен, что в здании как минимум огневая команда – здесь идеальное «бутылочное горло», и мы не можем обойти его, не выдав себя, а они отлично умеют играть в прятки.

Я выхожу на частоту отряда:

– Команда Браво, позиция занята. Жду приказаний.

– Выступаем на счет три, – отвечает Риччи, и я достаю дымовую гранату из разгрузочного жилета на броне.

– Дождись дыма, – говорю я, но Риччи уже считает:

– Раз… Два…

Я матерюсь, срываю защитный колпачок и швыряю гранату на перекресток.

– …три!

Тактический дисплей показывает, что вся команда Риччи покинула укрытие. Потом я слышу грохот винтовок, когда они начинают палить на бегу.

– Упрямый засранец, – бормочу я и даю своей команде сигнал выступать. Граната взрывается с глухим хлопком, и тротуар перекрестка мгновенно заволакивает густым химическим дымом.

– Вперед!

Мы бежим к зданию сквозь дым. До него около пятидесяти метров, но это невероятно огромное расстояние для того, кто знает, что люди с винтовками и гранатометами не хотят, чтобы бегущий достиг цели.

При выстреле из тренировочной винтовки не видно дульного пламени, но я слышу стаккато очередей, лупящих из здания по обе стороны от нас. Похоже, Халли оставила здесь бо́льшую часть отряда ожидать третью попытку наступления от нашего командира идиота. Тактические компьютеры подсчитывают каждого убитого, и на нашем счету пока что круглый жирный ноль.

Справа от нас, там, где команда Риччи несется через перекресток, слышится ругань, когда первых солдат ранит виртуальный огонь отряда Халли. Я несусь через облако искусственного дыма, прислушиваясь к шуму как минимум двух винтовок прямо перед собой, и мой желудок сводит в ожидании легкого удара током, означающего попадание. Когда тебя настигает воображаемая пуля, тактический компьютер оценивает место попадания и отключает функции, основываясь на опасности ранения. Если ты убит, он отключает передатчик и тактический интерфейс, чтобы ты не мог общаться и обмениваться данными с отрядом. Еще он выключает винтовку, чтобы мертвые не мухлевали и не стреляли в ответ.

К счастью, атакующие мою команду просто вслепую расстреливают дым, надеясь на случайное попадание. Мы без потерь преодолеваем дымовую завесу и перекресток.

Когда вся команда прижимается к торцу здания, я ищу на дисплее ту половину отряда, которой командовал Риччи. Их символы мерцают красным, значит, с их передатчиков информации не поступает. Я снова выхожу на частоту отряда, хоть и знаю, что толку не будет.

– Говорит лидер отряда «Браво». Ребята, вы где?

Ответа нет – всех скосили защитные команды Халли, и компьютеры отключили ребят от сети.

– Похоже, остались только мы, – сообщаю я своим подчиненным.

– Плевать, все лучше, чем снова труп изображать, – отвечает один из них, и остальные согласно кивают.

– Игра еще не закончена, – говорю я.

На боковой части здания обнаруживается дверь. Я сигналю ребятам, чтобы они расположились по обе стороны от нее. Халли свое дело знает, и мне не хочется просто вламываться в здание. Я достаю гранату из жилета и движением большого пальца срываю колпачок.

– Готовы? – спрашиваю я и получаю три кивка в ответ.

Я активирую таймер гранаты, прижав кнопку запала к твердому панцирю нагрудника.

– Осколочная!

Я швыряю гранату в стену за дверным проемом, чтобы она отскочила и попала в изгибающийся коридор. Граната бьется о бетон и катится по полу, скрываясь с глаз.

– Твою мать! – доносится до меня, затем слышится быстрый топот – кто-то несется по коридору, подальше от маленькой черной сферы с ребристой поверхностью.

Затем с приглушенным хлопком срабатывает звуковой модуль гранаты. Тренировочный вариант испускает сноп имитационных осколков – лучей, направленных во все стороны, рикошетящих от твердых поверхностей и ведущих себя в точности как их смертоносные прототипы.

– Вперед!

Мы вбегаем в коридор парами, как положено. Впереди никого нет, но справа, в трех метрах от нас, есть еще одна дверь. Я замечаю движение и бегу к ней, подняв винтовку. Сразу за дверью поднимается на ноги один из бойцов Халли, и я дважды стреляю ему в спину, прежде чем он успевает подобрать оружие. В комнате, у окна, стоит еще один противник, уже нацеливший на меня пушку. Я знаю, что он меня опередит, и морщусь в ожидании удара током, но, когда он нажимает на спусковой крючок, винтовка не срабатывает. Рекрут, в паре с которым мы вошли в здание, проходит в дверь, прицеливается, и мы оба всаживаем по пуле во второго защитника.

– Чисто, – говорю я в микрофон, и еще двое из моей команды входят в комнату с винтовками наготове.

– Какого хрена? – спрашивает второй из солдат Халли, ошарашенно оглядывая свою пушку.

– Гранатой задело, – предполагаю я.

– Да брехня. Я уже за дверью был, когда она в коридоре рванула.

– Компьютер сказал, что ты умер, значит, ты умер, – говорит мой напарник. – Без толку спорить.

– Не болтать, – говорю я. – На этаже есть еще комнаты. Работаем.

Нападение, как правило, это лучшая защита. Мы зачищаем этаж парами, проходя комнату за комнатой, перед входом зашвыриваем в помещение гранату и стреляем во все, что одето в броню. Мы теряем одного из своих, которого снимает «раненый» противник, притворившийся мертвым, но в конце концов выкуриваем всех людей Халли, потеряв лишь половину атакующего отряда. В комнатах нечем забаррикадироваться от воображаемых осколков наших гранат, а ребята Халли не могут достаточно быстро отреагировать на то, как мы выносим их одного за другим.

– Отлично, – говорит сержант Берк по общей связи, когда мы очищаем последнюю комнату. – Собрать все свое барахло и построиться перед зданием. Взвод, выполнять.

* * *

– Что мы узнали сегодня утром? – спрашивает сержант Берк, когда мы все собрались перед зданием для разбора полетов.

«Что рекрут Риччи – отстойный тактик», – думаю я, но сержант Берк отвечает на собственный вопрос прежде, чем я успеваю озвучить эту мысль.

– Хорошая позиция – лучший друг обороняющегося, но она также может быть обращена против вас, – говорит он. – Обороняющийся отряд чрезмерно расслабился на третьей попытке. Они были пойманы на боевых позициях, потому что не сторожили заднюю дверь и не обеспечили себе отход. Атакующий отряд удержал инициативу и использовал обособленность противника, чтобы уничтожить его превосходящие силы. Это значит, курсант Халли, что у вас было больше людей, но это не помогло, потому что они были слишком рассредоточены. Нападающие изолировали и нейтрализовали их маленькими группами, как это и должно делаться. У вас было преимущество в шесть человек, но команда курсанта Грейсона каждый раз сражалась с преимуществом в два человека. Это называется «разгромить противника по частям». Вы поняли?

– Да, сэр, – говорит Халли.

– Молодцы, – говорит нам сержант Берк, и моя команда выпрямляется. – Если бы курсант Риччи отрастил себе мозг и не загубил команду в третий раз, это была бы безоговорочная победа. Похоже, не все из вас полные дебилы.

Риччи смотрит на Берка с каменным лицом, но я знаю, что сегодня за ужином он выскажет все, что думает.

– Халли, на этот раз нападает ваш отряд. Стройтесь и выдвигайтесь на стартовую позицию, – приказывает сержант. – Риччи, ваш отряд защищается. Посмотрим, как вы организуете оборону.

* * *

Мы проводим день, бескровно убивая друг друга.

Обороняться одновременно и проще, и сложнее. Мы можем подготовить огневые позиции, использовать маскировку и укрытия, но еще нам приходится ждать, когда другие начнут атаку на своих условиях. Один раз нас вычищают, дважды мы побеждаем, отомстив отряду Халли за прежние поражения. День заканчивается ничьей. Один из командных лидеров Халли занимает первое место в индивидуальном зачете, застрелив четырнадцать противников. К своему удивлению, я оказываюсь вторым, несмотря на отсутствие результатов в первых двух заходах. На моем счету – двенадцать людей Халли.

– Ну что, Грейсон, хоть что-то ты можешь делать не через задницу, – замечает сержант Берк, просматривая список убитых. – Только не думай, что ты теперь прирожденная машина для убийства. Эта фигня – не настоящая война, запомни.

* * *

– Ты слишком любишь эти занятия, – говорит мне в душе Халли, пока мы смываем с себя дневной пот. – Тебе было весело.

– Может быть, – я пожимаю плечами, стараясь не слишком откровенно изучать изгибы ее ягодиц, когда она отворачивается, чтобы смыть с волос шампунь.

– Поосторожнее, а то тебя загребут в Территориальную армию, – заявляет Риччи с другого конца сортира.

– Это ты поэтому сегодня так лажал? – спрашивает Халли, и кое-кто из курсантов смеется.

– А то, – отвечает Риччи с ухмылкой. – Думаешь, мне хочется, чтобы в моем досье значилось: «Хорошо обращается с винтовкой»? Это прямая дорога в ТА.

– Ага, только на прошлой неделе ты завалил еще и ориентировку на местности, – говорю я. – И, помнится, был одним из последних на боевом управлении. Ждешь, когда главнокомандующий лично прикажет показать, на что ты способен, да?

– Очень смешно, – говорит Риччи и швыряет в меня флаконом жидкого мыла. Я отбиваю его обратно, и флакон падает на пол между двумя рядами душевых. Риччи кисло смотрит на меня и отправляется подбирать его. Когда он наклоняется, Халли глумливо присвистывает. Не глядя на нее, он поднимает средний палец.

– Ну и говнюк, – говорит Халли еле слышно.

* * *

Следующая фаза подготовки дается мне нелегко.

Наша «Воздушно-космическая неделя», как называет ее сержант Берк, начинается с дня лекций по аэронавтике, устройству кабины и основам пилотирования в воздухе и в космосе. Теорию я понимаю неплохо и получаю приличную оценку на тестировании в конце обучения, но почему-то мой мозг не может применить эти знания на практике. После лекций начинаются тренировки на симуляторе, которые проходят в помещении размером с нашу взводную спальню. Каждому достается своя звукоизолированная капсула симулятора. Снаружи она выглядит как сплющенное яйцо, из которого торчат пучки кабелей, но, когда в нее залезешь, стенки превращаются в гигантский экран, кресло и пульт управления в точности повторяют оборудование стандартного боевого десантного корабля класса «Оса». Залезаешь внутрь, нацепляешь шлем, подключаешься к ТакЛинк – и компьютер, управляющий симуляцией, делает все возможное, чтобы ты поверил, что на самом деле летишь. Эта штука установлена на гидравлический механизм, который может поворачивать ее на все триста шестьдесят градусов. Во время первого тренировочного десанта с орбиты в атмосферу вид планеты внизу и движения капсулы вызывают у меня тревогу и головокружение.

В теории все просто. Джойстик справа управляет рулевой поверхностью крыльев и хвоста корабля. Рычаг слева регулирует тягу двигателя, а кнопка на боку включает маневровые двигатели для полета вне атмосферы. Джойстик на себя – нос поднимается, от себя – опускается. Наклоняешь джойстик влево-вправо – корабль наклоняется в том же направлении. Педали под ногами контролируют вертикальное вращение. Каждый канал управления смещает корабль по одной из осей координат, и все, что требуется от пилота, чтобы направить корабль куда нужно, – правильно сочетать движения рычага и джойстика.

– Хороший пилот может провести «Осу» через игольное ушко. Отличный пилот может сделать это с полной нагрузкой, под огнем, с одним двигателем и подбитым крылом, – говорит сержант Берк, знакомя нас с симулятором.

Похоже, я не отличный пилот. И даже не хороший. На третий день я согласен считаться посредственностью, но пока что у меня получается быть лишь полным ничтожеством. Моя пространственная ориентация летит к чертям из-за непривычного ощущения невесомости, и мозг отказывается синхронизировать контроль всех трех осей управления. Упражнение состоит из полета по заданной траектории к зоне высадки; тактический дисплей на шлеме услужливо показывает необходимое направление и навигационную информацию, пока я выбрасываюсь из виртуального авианосца и кувыркаюсь к поверхности планеты.

Без автопилота я едва могу лететь в нужную сторону. Рычаг управления ускоряет корабль, но он все-таки двигается согласно законам физики, а это значит, что, наклонив нос, я лишь сдвигаю его от оси полета, а не меняю направление. Вскоре я улетаю в сторону или назад и не могу сообразить, как мне скоординировать управление, чтобы вернуться на правильный курс. Полет на десантном корабле требует постоянных корректировок в трех измерениях, словно ты бежишь, пытаясь удержать металлический шарик на обеденной тарелке, которую держишь на кончиках пальцев. У меня не хватает мозгов, чтобы с этим справиться, и я сгораю в атмосфере на каждом заходе.

– Курсант Грейсон уже уничтожил имущества на девятьсот миллионов долларов Содружества, – сообщает сержант Берк на традиционном разборе под конец третьего дня. Я чувствую, как краснеют мои щеки, когда другие курсанты смеются над этой ремаркой.

– Нечего стыдиться, Грейсон, – говорит он, заметив мое смущение. – У других дела обстоят не лучше. На самом деле мы не ждем, что кто-то посадит корабль. Просто пытаемся выяснить, у кого есть талант, чтобы хотя бы приступить к летной подготовке.

Ну что ж, по крайней мере об этом мне не придется беспокоиться.

* * *

– А у тебя как прошло? – спрашиваю я у Халли, пока мы сидим на моей койке после вечернего душа. У нас есть немножко времени, чтобы зависнуть и покопаться в планшетах перед отбоем, и мы с Халли обычно соприкасаемся головами, чтобы шептаться. Она не похожа на девушек, с которыми я общался раньше. Халли обычно не говорит о своем доме, но я совершенно уверен, что она и на сто километров не приближалась к КК. Все в ней выдает представительницу среднего класса – ровные ухоженные зубы, то, как она следит за внешностью, даже несмотря на мешковатую униформу, то, как держит столовые приборы.

– Я дважды приземлила корабль, – шепчет она и гордо улыбается.

– Что, правда? А Берк что сказал?

– Сказал, что у меня, наверное, дар.

– Похоже на то, – говорю я. – Я-то сегодня весь день делал из корабля комету.

– Хорошо, что я хоть что-то могу.

Я думаю, что наши непохожие таланты, скорее всего, приведут нас в разные войска, если мы пройдем Начальную подготовку, и мысль о расставании с Халли внезапно вызывает у меня тоску. Я знаю, что мысль нелогична – десантных полков и флотских эскадр такое множество, что мы почти наверняка будем служить в разных местах, даже если окажемся в одних и тех же войсках, – но я не могу стряхнуть с себя это чувство. Сначала мне хочется уравнять наши результаты, завалив пехотную подготовку, чтобы не опережать Халли, но у меня никогда не получится так же управляться с симулятором, и я никогда не попрошу ее лажать ради меня. К тому же, зная армию, никакой логики от распределения ожидать не приходится, и, может быть, мы все же будем служить где-то рядом.

Халли вспоминает свое первое успешное приземление, и я слушаю ее рассказ, глядя на маленькие ямочки, возникающие на ее щеках при улыбке.

Глава 6. Выпуск

Последние несколько недель в учебке – это смесь ФП (физической подготовки, хотя мы ее зовем «физической пыткой»), лекций, занятий на симуляторе, обедов и маленьких личных междусобойчиков с Халли, случающихся вопреки нашему беспощадно забитому расписанию и почти постоянному надзору. Дежурные инструкторы ночуют в комнате старшего инструктора, и мы уже выяснили, кто из сержантов чутко спит. Райли, можно сказать, спит с открытыми глазами, Берк бодрствует до утра, копаясь в бумагах и прислушиваясь к системе аудиомониторинга спальни, зато Харрис обычно дрыхнет от отбоя до подъема. Это значит, что каждая третья ночь – «ночь свиданий», и мы с Халли пробираемся в душевую, чтобы урвать немножко совместного времени подальше от глаз и ушей наших сослуживцев.

Наша близость – в общем-то, не секрет. Хватило парочке людей наткнуться на нас в сортире в два часа ночи, чтобы все об этом узнали, и я подозреваю, что до инструкторов слухи тоже дошли. Но почему-то они не предприняли никаких карательных мер, чтобы не дать нам уединяться в душевой два-три раза в неделю, а с другими курсантами у нас появилось что-то вроде неписаного соглашения. Нас осталось немного. Перед выпускной неделей наш взвод уменьшился до двенадцати человек. Наш обеденный столик все еще полон, мы потеряли только Каннингем. Все остальные продержались до конца: Халли, Гамильтон, Гарсия, Риччи и я. Гамильтон до сих пор наш взводный, и она будет нести флажок изрядно уменьшившегося взвода 1066 на выпуске.

Когда мы маршируем в столовую на наш последний совместный ужин, мы выглядим в точности как положено выпускникам: худые и мускулистые, с отполированными до зеркального блеска ботинками, шагаем быстро и синхронно. Мы проходим мимо свежеприбывших рекрутов, ошалелых стаек длинноволосых ребят в гражданской одежде, и они смотрят на нас так же, как мы пялились на взводы выпускников почти три месяца назад.

* * *

Внашу последнюю ночь дежурит сержант Райли. Мы с Халли уже почти смирились с тем, что нам не удастся напоследок побаловаться в душе, но Райли забирает свой ПП из комнаты старшего инструктора и выключает там свет.

– Это ваша последняя ночь, – говорит она собравшемуся у шкафчиков взводу, ожидающему отбоя. – Вы добрались до конца. Я думаю, никто из вас не настолько туп, чтобы влипнуть в какое-нибудь дерьмо и вылететь в день выпуска, – она слегка улыбается. Больше похоже на ухмылку, но это первый раз, когда мы увидели что-то кроме привычного сурового выражения на ее лице.

– Устройте небольшую вечеринку, если хотите, – говорит сержант Райли, пока мы неверяще смотрим друг на друга. – Только не шумите и постарайтесь быть на месте ко времени подъема.

Она разворачивается, убирает ПП в боковой карман штанов и выходит из комнаты:

– Спокойной ночи, взвод.

Она закрывает дверь, и мы начинаем лыбиться.

– Кто бы мог подумать, – хихикает Гамильтон. – Ну что, начинаем пирушку?

Мы и раньше таскали еду из столовой, несмотря на запреты инструкторов. Постоянные ФП и занятия на взлетке сделали нас худыми и бесконечно голодными, а перерывы на еду слишком разнесены по времени, чтобы наш метаболизм работал нормально. Каждый раз, когда в столовой подают десерт, который легко вынести, многие курсанты берут добавку, заворачивают контрабандные пончики или кексы в салфетки и прячут их в карманах штанов. Инструкторы, конечно, не слепые, но делают вид, что не замечают.

Мы вываливаем наши неприкосновенные запасы на пустующую койку. Перед нами образцы всех десертов, которые подавали в столовой за последнюю неделю. Широкий выбор пончиков и печенья, куча свежих фруктов, шоколадных кексов и даже несколько слегка помятых кусков яблочного пирога. Напитков, конечно, нет, но вода из питьевого фонтанчика холодная и чистая, а мы в таком восторге от ночи без надзора и приближающегося выпуска, что она с успехом заменяет пиво.

Мы съедаем все запасы, даже черствые пончики недельной давности, и чокаемся друг с другом стаканчиками для зубных щеток, наполненными холодной водой. Раз запреты на эту ночь сняты, мы болтаем и шутим, как в столовой, только более развязно. У нас никогда не было возможности поболтать друг с другом без инструктора над душой, и общение после двенадцати недель вынужденной сдержанности кажется странным.

Чуть позже мы с Халли уходим на одну из пустых коек в дальней части спальни. Нам приходится вытерпеть несколько добродушных подколок от остальных ребят, пока мы возводим защитные барьеры из грубых армейских одеял, повешенных на раму верхней койки. Достроив свое укрытие, мы забираемся в постель, теперь закрытую от взглядов с трех сторон. Наши уродские форменные пижамы оказываются на полу, и мы наконец-то можем насладиться друг другом на нормальном матрасе, а не торопливо спариваться в углу душевой, прислушиваясь к шагам в спальне. Наши товарищи по взводу свистят и комментируют, но мы слишком заняты, чтобы обращать внимание, и вскоре они возвращаются к своим делам, предоставив нам заниматься нашими.

* * *

– Мы же будем на связи, правда? – спрашивает Халли позже, когда мы лежим на тощем матрасе. Я вспоминаю прежнего хозяина этой койки, парня, отчисленного после трех недель за «несоответствие требованиям».

– Конечно, – отвечаю я. – Будем переписываться через АрмНет.

– Жалко, что подготовка не продлится еще месяц-два, – говорит она, и я смеюсь:

– Я думал, ты мечтала отсюда выбраться.

– Ну да. Но я была бы не против провести еще немного времени с тобой, дурья башка. И даже смирилась бы с еще парой недель беготни и отжиманий на взлетке.

– О, как это мило, – отвечаю я, и мы смеемся.

– Серьезно, – говорит Халли, – я хотела бы, чтобы так и было, но я не верю, что нам повезет оказаться в одном и том же месте. Я хочу, чтобы ты писал мне каждую неделю, понял? Я хочу знать, что тебе не оторвало голову на какой-нибудь занюханной колонии в заднице известной галактики.

– Меня, может, и в десантники-то не зачислят. Буду каптером на транспортном корабле. Проведу пять лет, выдавая полотенца и канцелярские скрепки.

– Ладно тебе, – говорит она. – На флоте пятьсот флагманов, и все настолько автоматизированы, что ими может управлять десяток человек. Колонизированных миров сотни, и каждому нужен гарнизон численностью не меньше роты. Мы все попадем в десант.

– Я не против. Куда угодно, лишь бы подальше от Земли.

– Эй, не так уж здесь и плохо. Все-таки дом. Пусть даже со смогом и преступностью.

– Серьезно? – говорю я. – Ты действительно не променяешь Землю на шанс вдохнуть свежего воздуха какой-нибудь колонии? Я слышал, среди них есть настолько маленькие, что там на всю планету только тысяча человек. Можешь себе такое представить?

– Могу, – она смотрит на меня сверху вниз и улыбается. – Семья моего дяди попала на колониальный корабль несколько лет назад. Выиграли места в лотерее десяти штатов. Теперь у них пятьсот акров земли на Лаконии. Присылают фотки время от времени.

– Может, сложим наши деньги, когда выйдет срок службы?

– И что? – она смеется. – Купим билет в колонию и будем копаться в грязи на другом конце Вселенной?

– Ну да. Почему нет? Что ты собираешься делать после армии? Вернуться домой, накупить всякой фигни, пялиться в экран, пока мозги не протухнут, и надевать маску в дни, когда с воздухом совсем беда?

– Ну… – Халли хихикает. – Я именно об этом и мечтала, но раз ты против…

Она опять смотрит на меня, глаза в глаза, и снова становится серьезной.

– Еще пятьдесят семь месяцев, Грейсон. Это долгое время. А на нашей работе оно еще дольше, – она кладет ладонь мне на щеку и ненадолго оставляет ее там. – Постарайся продержаться эти пять лет, а там посмотрим, хорошо?

Я знаю, что мы проведем эти пять лет в разных уголках галактики. Мы оба знаем, что армия – не то место, куда нужно идти, если хочешь найти или сохранить свою половинку. Возможно, она сойдется с каким-нибудь офицером с квадратной челюстью, может, даже не с одним, и у меня тоже будут свои увлечения. Когда истечет время контракта, мы, скорее всего, будем друг для друга лишь далекими и добрыми воспоминаниями. Но мечтать приятно, и события последних недель еще свежи в нашей памяти, поэтому я воспринимаю ее слова в том смысле, в котором они сказаны.

– Увидимся после дембеля, – говорю я. – Не забудь свои деньги, а я захвачу свои.

* * *

Наступает день выпуска, и на небе ни облачка.

Мы просыпаемся задолго до побудки, приводим спальню в уставной вид и опять начищаем ботинки и пряжки до блеска.

Идем в столовую для последнего завтрака на Начальной подготовке. Потом возвращаемся в спальню, чтобы сбросить сине-зеленое и переодеться в торжественную форму, выданную всего несколько дней назад. Сержант Берк объяснил, что униформы класса А не выдаются по приезде, как все остальное, потому что они слишком дороги, чтобы тратить их на тех, кто может вылететь, к тому же курсанты за время подготовки теряют столько килограммов и накачивают такие мускулы, что поначалу идеально сидевшая форма к выпуску будет болтаться как на вешалке.

Несколько недель перед выпуском мы разучивали церемонию. Наш взвод – то, что от него осталось, – войдет на парадный плац, следуя за флажком, и займет назначенное место в рядах других взводов-выпускников. Потом командир базы толкнет короткую речь, мы принесем присягу, а для особо отличившихся будут поощрения и продвижения по службе. В общем, мы час простоим на солнце, слушая, как треплется офицерьё, а потом в последний раз вернемся во взводную секцию, чтобы собрать вещи и получить назначения на службу. Все, конечно, хотят узнать, в какие войска попали и что им придется делать, так что весь этот официоз, по сути, бессмысленная пытка, но мы научились молча выполнять приказы, что и делаем.

Несмотря на репетиции, мы не подготовлены к виду торжественного плаца, на который ступаем, следуя за сержантом Берком и несущей флажок Гамильтон, нашим взводным.

Плац оказывается почти километр в длину и ширину, он покрыт рядами взводов-выпускников. Под утренним ветром трепещут сотни флажков, заставляя плац выглядеть как разноцветный тряпочный лес. Мы не сбавляем шаг и держим головы прямо, но вид такого количества людей в одном месте шокирует после двенадцати недель принудительной изоляции от прочих рекрутов.

Мы находим свое место в ряду, где уже ждут другие инструкторы – сержанты Харрис и Райли. Мы вливаемся в строй из сотен взводов. Когда последние выпускники заходят на плац и занимают свои позиции, перед центральным подиумом построены тысячи курсантов. Все мы одеты в униформы класса А, которые придется сдать после церемонии, и выглядим бравыми и подтянутыми.

Сначала, конечно же, нам читают речь. Командующий тренировочной базой выступает перед нами с милосердно кратким обращением, говоря о долге и ответственности, о трудностях, которые ожидают нас там, среди звезд. Все это просто припудренная чушь, и все это знают, но мы уже приучены стоять по стойке смирно и слушать.

Потом мы приносим присягу. Есть что-то мистическое в нескольких тысячах голосов, произносящих одни и те же слова в унисон: «Я торжественно клянусь преданно служить Североамериканскому Содружеству и отважно защищать его законы и свободу его граждан».

И теперь мы – действующие солдаты Вооруженных сил Североамериканского Содружества, выпускники Начальной подготовки, десять процентов, пережившие двенадцать недель бесконечных ФП, лекций, физических и умственных испытаний и проверок на стрессоустойчивость. Мы готовы брать Вселенную за горло, сражаться и умирать за Содружество. Осталось только одно: выяснить, где же, как считает командование, мы пригодимся лучше всего.

* * *

Мы снова в спальне, наши шкафчики уже опустошены, вещмешки и рюкзаки набиты доверху. Инструкторы стоят в центре комнаты, мы привычно собираемся выстроиться перед ними в ряд, но сержант Берк машет нам рукой:

– Вольно, ребята. Начальная подготовка кончилась полчаса назад. Идите сюда, пора получать назначения.

Сержант Харрис подает ему стопку распечаток, и он просматривает ее сверху донизу. Мы толпимся вокруг в предвкушении. Наши места службы определены, и сейчас мы узнаем, где проведем следующие пятьдесят семь месяцев своих армейских карьер.

– Гарсиа – десант. Второй батальон, пятая рота. Отправишься в танковую школу по прибытии на службу.

Гарсиа принимает документы, широко улыбаясь, и сержант Берк пожимает ему руку.

– Молодчина. Кеннеди – десант. Первый батальон, седьмая рота. Пехотная школа.

Кеннеди забирает предписание, пожимает руку сержанта и выбирается из толпы остальных курсантов, чтобы забрать свое барахло.

– Халли – флот.

Мы приветствуем ее криками. Флот – это успех, туда втайне мечтает попасть каждый. Я лыблюсь, пока она получает свои бумаги. Сержант Берк достает еще одну распечатку и кладет ее поверх предписания Халли.

– Будешь летать на десантном корабле. К тому же ты получаешь звание рядового. У тебя лучшая средняя оценка. Изрядное достижение. Мои выпускники не зачислялись во флот уже три учебных периода.

– Спасибо, сэр, – говорит Халли, лицо ее светится от восторга. Я чувствую укол зависти – она сразу отправится в летную школу и, наверное, увидит Землю из космоса еще до конца недели.

– Риччи – десант. Третий батальон, третья рота. Легкая полевая артиллерия. Будешь пушки обихаживать.

Я ожидаю, что, узнав о направлении в десант, он выполнит свое обещание и разорвет контракт на месте, но Риччи просто берет документы у сержанта Берка и браво салютует, прежде чем выйти из толпы.

– Грейсон, – говорит сержант Берк, и у меня начинает крутить желудок от осознания, что решается моя судьба.

– Территориальная армия. Поздравляю – ты остаешься на Земле.

* * *

Во взводе 1066 осталось двенадцать рекрутов, и одиннадцать из них отправляются в космос. Я – единственный, кто остается служить на Земле, делая самую дрянную работу в вооруженных силах: зачищая все дерьмо в САС.

Я ничего не делаю, услышав слова сержанта Берка, но первое мое желание – двинуть ему в морду. «Поздравляю»? Не думаю, что дал ему какие-то поводы невзлюбить меня, не больше, по крайней мере, чем другие курсанты, но его слова звучат так, словно он издевается надо мной.

Я собираю вещи без энтузиазма, моя голова все еще кружится от осознания, что я не лечу в космос. Но все же я справился с Начальной подготовкой, мне нужен счет в банке и я не хочу обессмысливать весь уже пролитый на этой службе пот, так что я подавляю жажду швырнуть распечатку приказа под ноги Берку. Альтернатива – возвращение в Коммунальный Кластер, и что бы ни уготовила мне ТА, это вряд ли будет хуже.

– Грейсон, – говорит сержант Берк, когда я закидываю вещмешок на плечо.

– Да, сэр? – я сбрасываю мешок, чтобы встать по стойке смирно, но он отмахивается.

– Вольно. Ты, кажется, не слишком рад своему назначению.

– Нет, сэр, – отвечаю я, стараясь не показывать уныния.

– В Территориальной армии нет ничего плохого. Я сам служил там до того, как получил назначение в инструкторы.

– Я хотел отправиться в космос, сэр. ТА достается только разгребать дерьмо.

Сержант Берк смотрит на меня и фыркает, качая головой:

– ТА – это настоящая армия, – говорит он. – Позволь, я расскажу тебе кое-что о космических карьерах. Ребята на флоте проводят время, драя палубы в железных гробах без окон. Десантура занимается боевой клоунадой на пару с солдатами СРА, один цирк против другого, еще и по правилам, как на какой-то уродской олимпиаде. Это не служба, это дрочево. Они там считают себя крутейшей элитой, но знаешь что? Каждая пехотная рота, в которой я служил, могла вытереть пол любой десантной ротой. Знаешь, почему Территориальной армии достается разгребать дерьмо? Потому что никто другой с этим не справится, вот почему. А теперь иди и забирайся в автобус, – он кивает в сторону двери. – Не верь этим будущим космическим дальнобойщикам и гарнизонным сидельцам, когда они скажут, что им обосраться как повезло. Они ни хрена еще не знают ни о чем, и ты тоже. А теперь выметайся отсюда и забудь, что ты куда-то там «хотел отправиться». Это армия, и всем плевать, чего мы хотим. Мы жрем, что дают, и просим добавки, и так будет всегда.

* * *

Мы забираемся в автобус и отправляемся в аэропорт. Когда мы ехали на базу три месяца назад, каждый сидел сам по себе. Напуганные и беспокойные рекруты друг с другом не разговаривали. Сейчас же все болтают, пользуясь последней возможностью потрепаться с друзьями по взводу.

– С тобой все будет нормально? – спрашивает Халли, наблюдая, как я читаю распечатку своего приказа. Я должен прибыть в воинскую часть в Форте Шугхарт, штат Огайо. Она будет зачислена во флот в Великих озерах.

– Ага, – отвечаю я. – Справлюсь. Я и не ожидал, что меня пять лет будут поить молоком с печеньками.

– Только не высовывайся, понял? Я хочу, чтобы ты писал мне каждую неделю.

– Ты будешь на звездолете, – говорю я. – Неделями можешь летать вне зоны доступа.

– Все равно пиши, – говорит Халли. – Я буду проверять время прихода писем. И если умудришься погибнуть, я тебе голову отгрызу.

– Понял, – я ухмыляюсь. – А я – тебе.

* * *

В аэропорту мы прощаемся друг с другом. Будущие десантники отправляются на одном шаттле в Кэмп-Пуллер, где тренируют всех новичков с востока от Миссисипи. У нас с Халли разные рейсы.

– Береги себя, – говорит она.

– Ты тоже.

Напоследок мы целуемся, в этот раз скорее как брат и сестра. Я смотрю, как она идет на посадку, забросив вещмешок за плечо.

И опять чувствую то же самое, что ощущал, садясь в шаттл на призывном пункте двенадцать недель назад: одиночество, неуверенность и тревогу, – я не знаю ничего о том, что ждет меня в ближайшем будущем.

Глава 7. Добро пожаловать в батальон

Мое новое подразделение – рота B Триста шестьдесят пятого автономного пехотного батальона Третьей пехотной дивизии. Батальон размещается в форте Шугхарт, огромной базе на окраине Дейтонского метроплекса. ТА действует без промедления – я ожидаю той же административной волокиты, из которой состоял первый день моей военной карьеры, но меня направляют в казарму, приписывают к отряду и обеспечивают койкой и шкафчиком меньше чем через полчаса после прибытия на армейском автобусе из Дейтонского аэропорта.

В учебке весь взвод спал в одном помещении. В роте B солдаты распределены по комнатам. Офицеры и сержанты ночуют в личных спальнях, а рядовым приходится делить одну комнату на четверых. В каждой есть две двухэтажные койки, четыре шкафчика и стол с четырьмя стульями. Здание старое, но в хорошем состоянии – краска выцвела и линолеум на полу истерт, зато вокруг чистота. На каждом этаже есть общая ванная комната, где вокруг душей и унитазов сооружены нормальные кабинки.

Когда я вхожу в назначенную комнату, мои сослуживцы сидят за столом и играют в карты. Все они оборачиваются ко мне, и я приветственно машу рукой. Среди моих соседей двое парней и одна очень милая девушка.

– Грейсон, – говорю я. – Только что с Начальной подготовки. Видимо, я ваш новый товарищ по отряду.

– Заходи, – говорит один из них.

Они с любопытством изучают меня, явно составляя впечатление.

– Твой шкафчик там, – один из парней показывает налево, где у стены выстроился ряд шкафчиков. – Тот, что у окна.

– Спасибо.

Я подхожу к шкафчику и открываю дверцу. На вешалке уже висит униформа, внутри порядок, как в учебке, на нижней полке аккуратно выстроены пары новеньких ботинок.

– Он уже занят, – говорю я, и мои новые сослуживцы дружно хохочут.

– Это все твое. Данные поступили на склад, как только тебя приписали к батальону. Шкафчик забивают заранее.

– Надо же, как удобно.

Шкафчик устроен так же, как на тренировочной базе. Я умещаю скромную стопку своего личного барахла в единственный пустой ящик. Внутри есть запирающаяся ячейка для ценных вещей, и в ней лежит персональный планшет, поменьше и поудобнее, чем выданный мне в учебке. Я беру его, включаю и обнаруживаю, что на главном экране уже введен мой логин. В меню имеются опции, которых я раньше не видел, – ПП стандартного образца поддерживает работу в сети, не то что кастрированные модели на Начальной подготовке, через которые можно было общаться только с инструкторами и товарищами по взводу.

– У нас уже внеслужебное время, – говорит один из моих новых соседей. – Можешь не торопиться с разбором вещей. Столовая будет открыта еще сорок пять минут, если хочешь перекусить.

– Спасибо.

Мои сослуживцы одеты в пехотную разновидность индивидуальной полевой униформы. Цвет камуфляжа свой для каждого вида войск: у десантуры – полихроматический узор, меняющийся в зависимости от окружения, а флот предпочитает сине-серые узоры, которые выглядят как абстрактное полотно. В Территориальной армии выдают цифровой камуфляж, пятна на нем черные, серые и блекло-зеленые – безжизненных цветов охваченного войной города. Из всех униформ стандартного образца эта – самого зловещего и рабочего вида. Я переодеваюсь в ИПУ, чтобы слиться с остальным отрядом. Ботинки мне подходят, жаль только, противно скрипят, как любая новая обувь. В учебке я чуть ли не все двенадцать недель разнашивал выданные мне ботинки, а теперь придется все начинать заново.

– Ты где проходил подготовку? – спрашивает кто-то, показывая мне на свободный стул. Я подхожу к столу и присоединяюсь к компании своих соседей.

– Знаете что? Я понятия не имею. Нам никогда не говорили, а я не спрашивал.

– Болота, пустыня с кустами или сплошные кукурузные поля?

– Пустыня с кустами, – отвечаю я.

– Тренировочная база САС «Орем», – говорит другой солдат. – Я тоже оттуда. Не так плохо. Не приходится страдать от жары и москитов, как беднягам на базе в Чарльстоне.

У всех моих соседей на воротничках знаки отличия. Девушка – рядовой, у нее один шеврон. Первый парень – рядовой первого класса, с шевроном и дугой. Звание рядового обычно не присваивается сразу после учебки, только если человек был на голову впереди всего батальона, как Халли, а рядовым первого класса вообще нельзя стать, не отслужив хотя бы год. Третий солдат в комнате – капрал.

– Других новичков в отряде, кроме меня, нет? – спрашиваю я.

– Угу, – подтверждает один из них. – За этот период в наш взвод попало, кажется, четверо вместе с тобой. Новичков вводят постепенно, чтобы они учились по ходу дела. Грейсон, да?

– Ага.

Солдат, сидящий напротив меня, протягивает руку, и я пожимаю ее.

– Я – Бейкер. Вот этот шулер, пытающийся заглянуть в мои карты, – Прист, а Хансен – это которая с хвостиком.

Я по очереди киваю каждому.

– Тебе повезло, Грейсон. Ты попал в отряд с лучшим командиром во всем батальоне.

– Во всей бригаде, – поправляет Хансен. У нее миндалевидные глаза и очень ровные белые зубы – показатель стоматологического обслуживания, какого в окрестностях Коммунального Кластера не получишь.

– Да? Как его зовут?

– Ее, – Прист оставляет попытки заглянуть в карты Бейкера и откидывается на спинку стула. – Штаб-сержант Фэллон. Раньше была первым сержантом, но ее понизили за то, что она набила рожу офицеру.

– Я думал, за нападение на старшего по званию должны вышвыривать из армии, – говорю я, подозревая, что мне рассказывают байку.

– Ну да, – говорит Хансен. – Но это если у тебя нет Медали Почета. Дипломированных героев не сливают в утиль. Это был бы фиговый пиар.

– Медаль Почета? – переспрашиваю я, и удивление на моем лице заставляет соседей расплыться в довольных улыбках. – Вы ведь гоните, да?

Медаль Почета – это высшая военная награда за отвагу, всегда присуждаемая лично главой Содружества. Если верить сержанту Берку, в девяноста процентах случаев президент кладет ее на завернутый во флаг гроб.

– Ни слова лжи. Она ее получила, когда войска САС провели ту высадку в сердце материкового Китая несколько лет назад, в битве за Далянь. Когда дают медаль, можно попроситься на любое место службы, вообще любое, а она вернулась в свою старую часть, как только выбралась из госпиталя.

– Вот это да. Полнейший тиран, наверное?

– Не-а, наоборот. Она не любит лентяев, но, если ты справляешься с делом и не выглядишь так, будто вчера родился, все будет нормально.

– Звучит неплохо, – говорю я. – Я ожидал… черт, да я не знаю, чего я ожидал, на самом деле.

– Ты ожидал что-то вроде тюряги, – дружелюбно говорит Бейкер. – Ты думал, что вытянул худшую карту в колоде, когда узнал, что пойдешь в ТА, так?

Смысла отпираться нет, и я киваю.

– Сначала все так думают. И мы тоже. Но это хорошее место. Сержанты свое дело знают, офицеры нас обычно не трогают. Мы делаем свою работу и приглядываем друг за другом. Я уже почти два года в ТА и не пошел бы в колониальный гарнизон, даже если бы мне двойную оплату пообещали.

Остальные согласно кивают.

Я все еще разочарован, что не попал в космос, и не уверен, что буду так же относиться к ТА через два года. Но к добру или к худу, а это место будет моим домом до конца службы, так что я решаю смириться с неизбежным.

– В карты играешь, Грейсон? – спрашивает Хансен.

– Конечно, – говорю я и придвигаюсь к столу.

* * *

Утренний подъем оказывается очень спокойным. Сигнал к побудке доносится из динамиков на потолке и персональных планшетов в пять сорок пять, почти на час позже, чем на Начальной подготовке. При первом же звуке я вылетаю из койки и хватаю умывальные принадлежности, чтобы нестись к раковине, но мои соседи явно не торопятся.

– Не спеши, – говорит Бейкер, выбираясь из постели. – Никакой проверки не будет. Столовая открывается в шесть, построение в семь. Никто не стоит у тебя над душой и не торопит, как в учебке.

– ТА предполагает, что ты сам можешь привести себя в порядок поутру, – говорит Прист с койки над моей. – Только не опоздай к семи часам на построение перед зданием, иначе влипнешь.

– Понял, – говорю я.

Так непривычно, когда тебя не трогают с утра. Дома я никогда не выползал из кровати до девяти-десяти утра, но двенадцать недель тренировочного лагеря сделали из меня раннюю пташку. На тренировочной базе свободы не было – когда рекрутов в два раза больше, чем раковин, унитазов и душевых леек, ни у кого нет времени на ленивое утро, – но зато было ощущение предопределенности. Можно было просто отключить мозг и следовать за остальными, и предсказуемость рутины приносила покой. Теперь мне придется следить за временем и снова самому соблюдать расписание, и как бы мне ни нравилось проводить перед раковиной или в туалете столько времени, сколько хочется, я обнаруживаю, что немного скучаю по жесткому распорядку учебки.

Поэтому я делаю то, что делал с самого прибытия на базу САС «Орем», – иду за толпой.

Мои сослуживцы, кажется, не возражают, когда я увязываюсь за ними в столовую. На входе я нарочно чуть отстаю, чтобы оказаться позади остальных в очереди, – так мне не придется самому выбирать столик, а потом торчать за ним в одиночестве. Одним глазом я слежу за соседями, а нагрузив поднос, присоединяюсь к ним.

За столиком сидят и другие солдаты, еще мне незнакомые, и на секунду мне хочется все-таки отойти и занять другой столик. Потом Хансен замечает меня и жестом приглашает присоединиться:

– Давай, не робей. Садись, я представлю тебя остальному отряду.

Она выдвигает стул, я ставлю поднос на стол и присаживаюсь.

– Мальчики и девочки, это рекрут Грейсон. Он наш новенький в этом квартале. Грейсон, перед тобой весь отряд. Эти четыре клоуна живут в соседней комнате.

Остальные члены отряда так же оценивают меня взглядом, как соседи по комнате – вчера, и я киваю им.

– Слава тебе, господи, – говорит один из них. – Наконец-то я официально больше не Чертов Салага. Спасибо, Грейсон.

– Не стоит благодарности, – отвечаю я. – Только инструкцию мне передай, хорошо?

– Да все просто. Нужно всегда держать холодильник полным и чистить остальным ботинки каждое утро.

– Не слушай Филипса, – говорит Хансен. – Если бы ему поручили хоть что-то, требующее навыков, он вылетел бы на второй день.

Хансен одного за другим представляет мне оставшихся членов отряда. Филипс – высокий веснушчатый парень с волосами, как медный провод, и маленькими круглыми очками. Джексон – тоже высокая темнокожая девушка. У нее под глазами любопытные татуировки, какой-то племенной узор. Стрэттон – готовый образец для агитплаката, с волевой челюстью, он выглядел бы ужасно внушительно в своей идеальности, если б не был на голову ниже остальных. Наконец, Патерсон, чья уставная стрижка не может скрыть уже начавшегося облысения. Джексон – капрал, Стрэттон и Патерсон – рядовые первого класса, а Филипс – рядовой с одним шевроном. Я единственный во всем отряде без знака различия на воротнике.

– Это не тренировочный отряд, – говорю я. – Я, честно говоря, ожидал продолжения подготовки. Остальные рекруты из моего взвода отправились по всяким училищам.

– Нет, это полевой батальон, – отвечает Джексон. – Пехоте ТА не требуется дополнительное обучение. Ты получил навык в учебке, а в пехоте все то же самое, только с боевыми патронами. Доучишься вместе с нами, в поле.

– Мы довольно активный батальон, – говорит Стрэттон. – Один-два вызова в месяц. Ты, скорее всего, увидишь войну прежде, чем твои новые ботинки жать перестанут.

Я усмехаюсь в ответ, но никто из сидящих за столиком не думает, что Стрэттон шутит, и смешок умирает у меня в горле, когда я понимаю, что это он серьезно.

* * *

– Значит, это ты новичок, – говорит штаб-сержант Фэллон, входя в нашу комнату. Она невысокая, забирает свои темные волосы в хвост и выглядит вполне способной в одиночку раскидать половину отряда. Она закатывает рукава формы, как инструкторы в учебке, и мышцы на ее руках похожи на стальные кабели.

– Да, мэм, – говорю я и встаю по стойке смирно, но она тут же жестом приказывает мне расслабиться.

– Вольно, – говорит сержант Фэллон. – Боже, эти инструктора, что, не выдергивают у вас из задниц кукурузные початки перед отправкой на нормальную службу?

– Не припомню, чтобы мне выдавали какие-то овощи, штаб-сержант, – отвечаю я, и она усмехается:

– Остряк. Как будто у нас таких и без тебя не хватало. Думаю, ты отлично впишешься.

* * *

Расписание дня у полевого подразделения легкой пехоты очень простое, по крайней мере, у тех бойцов, чье дело – жать на курок. Когда твоя работа – убивать людей и взрывать все подряд, ты либо учишься делать ее лучше, либо практикуешь уже изученные навыки. Мы тратим на тренировку в поле столько же времени, сколько на учебники и инструктаж. В Форте Шугхарт, разумеется, есть свой тренировочный городок, и каждый взвод еженедельно проводит там время, отрабатывая атаку и защиту, прямо как в учебке. Есть здесь и стрельбище, и в первую же неделю сержант Фэллон проверяет мое умение обращаться с М-66.

По ощущениям боевая винтовка почему-то не похожа на тренировочную, хотя весит столько же и работает так же. Может быть, дело в осознании, что эта пушка стреляет настоящими боевыми иглами, флешеттами, способными пробить броню и плоть, а не безобидными лучами, запускающими компьютерный протокол, но к этому оружию я отношусь с бо́льшим уважением. Мы не практикуемся с боевой амуницией в тренировочном городке – используем холостые патроны, а тренировочные адаптеры на дуле обеспечивают симуляцию попаданий, – но на стрельбище ствол моей М-66 покидают самые настоящие флешетты.

Тренировочный курс по стрельбе для пехотинца состоит из сотни мишеней, появляющихся на случайном расстоянии со случайной периодичностью. Я поочередно отстреливаю их, наводя прицел М-66 и позволяя компьютеру определить скорость огня. Винтовка выплевывает короткие потоки флешетт в каждую мишень, и чаще всего они попадают. Поначалу движущиеся цели доставляют мне неудобства, особенно те, что перемещаются вбок, но после нескольких промахов я вычисляю нужное упреждение, и мой результат улучшается.

– Неплохо для парня прямиком с подготовки, – говорит сержант Фэллон, когда я заканчиваю стрельбу и разряжаю винтовку для безопасности. – Семьдесят девять. Это результат класса «Стрелок». Еще одно попадание – и был бы «Меткий стрелок». Можешь остановиться или попробовать заработать «Меткого стрелка» или «Эксперта».

– Я попробую еще, – говорю я, и она одобрительно кивает.

– «Стрелок» – хороший результат для повара или бумажной крысы, а на пехотинце класса А лучше смотрится значок «Эксперта», – говорит она. – Только помни, что это не самое важное. Главное – как ты будешь целиться, когда мишени начнут стрелять в ответ.

Глава 8. Битва за посольство

Спустя две недели после моего прибытия нас отправляют в бой. Мои ботинки и не думают прекращать жать.

– Запасные носки можно не паковать, – говорит сержант Фэллон, пока мы собираем вещи. – Отправляемся налегке. Берем только самое необходимое. Скорее всего, вернемся домой к ужину.

– Куда летим, сержант? – спрашивает Стрэттон.

– Прогуляемся на Балканы. Кто-то там опять объявил независимость и заключил союз с СРА. Мы метнемся на десантных кораблях, чтобы эвакуировать посольство.

– И вернемся к ужину, – говорит Стрэттон. – Не возражаю против легкой прогулки для разнообразия.

– Вылетаем через сорок пять минут, – говорит сержант Фэллон. – Надевайте праздничный прикид, хватайте пушки из оружейки и бегом в автобус. Все как обычно, так что поживее.

Мы помогаем друг другу залезть в броню и проверяем застежки и защелки. Потом спускаемся в арсенал, где оружейник и его помощники уже подготовили для нас винтовки. Перед дверью успели выстроиться другие отряды, но оружейка работает умело, и никто не тратит больше десяти секунд, обменивая номерки на личные пушки. Вооружившись, мы выбегаем из здания в автобус, который отвозит нас к кораблям.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перевод И. Бернштейн.

Вернуться