# Парижские сестры

Фиона Валпи

Париж, 1940 год. Оккупированный нацистами город, кажется, изменился навсегда. Но для трех девушек, работниц швейной мастерской, жизнь все еще продолжается. Каждая из них бережно хранит свои секреты: Мирей сражается на стороне Сопротивления, Клэр тайно встречается с немецким офицером, а Вивьен вовлечена в дело, подробности которого не может раскрыть даже самым близким друзьям.
Спустя несколько поколений внучка Клэр, Гарриет, возвращается в Париж. Она отчаянно хочет воссоединиться с прошлым своей семьи. Ей еще предстоит узнать правду, которая окажется намного страшнее, чем она себе представляла. По крупицам она восстановит историю о мужестве, дружбе, стойкости и верности. Историю обыкновенных людей, вынужденных совершать необыкновенные поступки в суровое военное время.

Fiona Valpy

THE DRESSMAKER’S GIFT


© 2019 Fiona Valpy Ltd

© Сорокин К., перевод, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

> Посвящается памяти женщин-агентов Управления специальных операций (УСО)[1], работавших с французским движением Сопротивления во время Второй мировой войны и погибших в концентрационных лагерях Нацвейлер-Штрутгоф, Дахау и Равенсбрюк:

> Иоланде Беекман, Дениз Блох, Андри Боррелль, Мадлен Дамерме, Нур Инайят Хан, Сесили Лефорт, Вере Ли, Соне Ольшанецки, Элейн Плюмэн, Лилиан Рольф, Диане Роуден, Ивонн Руделэтт и Виолетте Шабо, и их сестрам по оружию, имена которых не были записаны и чья судьба остается неизвестной по сей день.


## 2017

Издалека платье полночно-голубого цвета смотрится так, будто вырезано из цельного куска шелка, а его широкие складки изящно обвивают форму манекена.

Но если присмотреться, то можно увидеть совершенно иную картину – платье, сшитое из лоскутов и обрезков, да так искусно, что на первый взгляд разглядеть это невозможно.

За годы истрепанное платье стало хрупким, поэтому, чтобы сохранить историческое наследие для будущего поколения, потребовалась дополнительная защита, и сотрудники музея поместили его в стеклянную витрину. На одной стороне располагается увеличительное стекло, с его помощью можно рассмотреть мельчайшие детали ручной работы. Каждый фрагмент платья сшит вручную такими невидимыми и идеальными стежками, на которые способна только современная техника. Посетители выставки каждый раз поражаются мастерству швеи, а также тому, сколько времени и терпения потребовалось для создания подобного платья.

В этой витрине отражена эпоха. Это часть нашего общего прошлого и моей личной истории.

Первым входит директор музея, проверяет, всё ли в порядке и готово к открытию, после чего одобрительно кивает, и остальная часть работников отправляется праздновать это событие в бар за углом.

Но я все еще стою рядом, и прежде чем закрыть витрину, провожу кончиками пальцев по изящным серебряным бусинкам, которые притягивают взгляд к вырезу платья, хитрым образом отвлекая от сшитых лоскутов. Они подобно россыпи звезд на фоне полуночного неба. Могу представить, как они отражали свет, притягивали взгляд к изгибу шеи, линии скул, глазам владелицы этого платья, в глубине которых таился тот же самый свет.

Я закрываю витрину, осознавая, что всё готово. Завтра откроются двери галереи, и люди придут сюда, чтобы посмотреть на платье, которое смотрит на них с плакатов на стенах метро.

Бросая взгляд издалека, они тоже подумают, что платье скроено из цельного куска шелка, но, только приглядевшись, смогут узреть истину.

## Гарриет

В то время как порыв горячего затхлого воздуха, вырвавшийся из лабиринта подземных туннелей, больно хлещет по моим ногам и развевает волосы, я тащу свой тяжелый чемодан по ступенькам метро, выходя на встречу лучам дневного солнца и Парижу. Тротуар забит туристами, неторопливо прогуливающимися с картами и телефонами в попытке решить, куда им двигаться дальше. Быстрым и целеустремленным шагом пробираются сквозь толпы туристов элегантно одетые местные жители, которые весь август провели у моря, а сейчас они здесь, чтобы отвоевать свой город обратно.

Мимо проносится поток машин, переплетая непрекращающийся водоворот из всевозможных цветов и звуков. На мгновение меня охватывает лёгкое головокружение, вызванное ритмом Парижа и трепетным волнением от пребывания в городе, который станет моим домом на следующие двенадцать месяцев. Может быть, сейчас я выгляжу как туристка, но надеюсь, вскоре меня станут принимать за коренную парижанку.

Чтобы прийти в себя, я придвигаю свой чемодан к перилам у входа на станцию Сен-Жермен-де-Пре и снова пробегаю глазами по сообщению электронной почты. Не то чтобы мне это было нужно, ведь я помню этот текст наизусть…

> Уважаемая мисс Шоу,


> в дополнение к телефонному звонку я рада подтвердить, что Ваша заявка на годичную стажировку в «Агенство Гийме» принята. Поздравляю!

> Как отмечалось ранее, мы можем предложить Вам минимальную заработную плату за должность стажера, а также комнату для жилья, расположенную над офисом.

> После того, как вы решите вопросы с организацией поездки, пожалуйста, подтвердите дату и время вашего прибытия.

> С нетерпением жду возможности приветствовать Вас в нашей компании.

> Искренне Ваша,

> Флоренс Гийме.

> Директор

> PR-агентство Гийме, Рю Кардинале, 12, Париж, 75000

Я до сих пор не могу поверить, что мне удалось уговорить Флоренс взять меня на работу. Она руководит PR-агентством, предоставляющим услуги виндустрии моды, главный объект их внимания – небольшие компании и стартапы, которые не могут позволить себе собственный штат сотрудников отдела. Обычно Флоренс не берет на работу стажеров, но мое письмо и резюме были настолько впечатляющими, что она, в конце концов, позвонила мне (правда, это случилось после того, как я несколько раз подряд отправляла ей документы, видно она поняла, что я не оставлю ее в покое, пока не получу ответ). То, что я готова работать в течение целого года за минимальную плату, свободно владея при этом французским языком, привело к официальному собеседованию по скайпу. Поставила точку блестящая рекомендация от моего преподавателя в университете, подчеркивающая интерес с моей стороны к индустрии моды и ответственное отношение к напряженной работе. В конечном итоге это убедило ее взять меня.

Я собиралась искать съемное жилье в менее благополучном районе пригорода, оплачивая его деньгами из небольшого наследства, оставленного моей матерью. Поэтому, как мне кажется, бесплатная комната над офисом стала для меня очень выгодным предложением. Выходит, я стану жить в том самом здании, где как раз и располагается «Агентство Гийме».

Я не верю в судьбу, но казалось, что какая-то неведомая сила тянет меня в Париж. Она привела меня на бульвар Сен-Жермен. Притянула сюда.

К зданию на фотографии.

* * *

Я нашла эту фотографию в коробке с вещами моей матери, спрятанной в самый дальний угол верхней полки шкафа в моей спальне. Скорее всего, это было делом рук отца. Возможно, он хотел, чтобы я обнаружила коробку, будучи достаточно взрослой для знакомства с ее содержимым. После того, как прошедшие годы сгладят остроту моего горя, а боль будет не такой сильной. Или чувство вины заставило убрать коробку с глаз долой, чтобы мучительное напоминание не попадалось на глаза ему и его новой жене, ведь именно их отношения стали причиной маминых страданий, которые, в конечном счете, привели её к самоубийству.

Я обнаружила ее одним промозглым днём, будучи подростком, когда вернулась домой из школы-интерната на пасхальные каникулы. Несмотря на неудобства, которые я им доставила, папа и мачеха выделили мне комнату, позволили выбрать цвет для стен и дали возможность самостоятельно расставить книги и расклеить плакаты, которые я привезла с собой. Однако здесь я никогда не чувствовала себя как дома. Это был только их дом, а не мой. Для меня это всего лишь место, куда я была вынуждена переехать, когда у меня не осталось крыши над головой.

В тот дождливый апрельский день мне было невыносимо тоскливо. Две мои сводные сестры тоже скучали: сначала они задирали друг друга, потом начали обзываться, спорили, в конце концов раздался громкий визг и хлопанье дверями.

Я вернулась в свою комнату и надела наушники, чтобы хоть музыкой заглушить этот шум. Сидя на кровати, скрестив ноги, я принялась листать последний номер журнала Vogue. По моей просьбе мачеха подарила мне подписку на Рождество. Каждый раз мне доставляло истинное наслаждение открывать очередной номер, внимательно изучать глянцевые страницы, пахнущие образцами дорогих духов и лосьонов, словно заглядывая сквозь некий портал в гламурный мир высокой моды. В тот день на обложке была фотография модели в бледно-желтой футболке с надписью «Вещи в пастельных тонах на начало лета». Фото напомнило мне, что где-то в шкафу среди летней одежды, которую я тщательно постирала и убрала еще прошлой осенью, когда настало время доставать свитера и джемперы, у меня есть нечто похожее.

Я отложила журнал в сторону и передвинула стул к шкафу. Когда я доставала летние вещи, то кончиками пальцев коснулась помягчевшего от времени картона коробки, задвинутой в дальнюю часть полки.

До этого дня я никогда не обращала на нее внимания – возможно, потому, что еще не была достаточно высокой, чтобы разглядеть надпись на ней – но теперь, встав на цыпочки, я придвинула коробку к себе и увидела на ней имя мамы, написанное толстым черным маркером на клейкой ленте, которая покрывала крышку.

Все мысли о вещах в пастельных тонах на начало лета моментально вылетели из моей головы. Я потянула коробку на себя. Рядом с ее именем – Фелисити – почерком отца было написано: «Документы, фотографии и пр. для Гарриет».

Я провела пальцами по словам, и мои глаза наполнились слезами при виде наших написанных рядом имен. Широкая клейкая лента потеряла свою липкость за истекшие годы, и когда я коснулась ее, она с легким треском отошла от картона. Я смахнула слезы рукавом и открыла коробку.

Кучи документов, частицы маминой жизни, наспех собранные «на память Гарриет», выглядели так, словно их второпях побросали в коробку, вместо того, чтобы выбросить в мусорный мешок.

Я разложила их на полу в своей спальне, отделяя официальные документы, ее устаревшие водительские права и паспорт от копий моих школьных табелей и самодельных открыток, которые я посылала ей на протяжении многих лет. Я снова заплакала, увидев забавные детские рисунки, где мы были изображены держащимися за руки. Но я улыбнулась сквозь слезы, когда поняла, что даже в таком раннем возрасте умудрялась добавлять в свои рисунки модные штрихи в виде больших пуговиц внизу наших платьев или ярких цветных сумочек в тон. Почерк на открытках менялся от неумелых печатных букв до округлых, мои сердечные послания мама ценила, поэтому и сохранила их. Возможно, мне только показалось, но даже после всех этих лет от рисунков веяло запахом маминых духов. Сладкий цветочный аромат оживил во мне воспоминания о черном флаконе с серебряной крышкой, стоявшем на ее туалетном столике, с французскими духами Arpège.

И все же одних моих фотографий и открыток было недостаточно. Они не смогли вытащить ее из зыбучих песков одиночества и печали, затянув в итоге так глубоко, что единственным выходом, который она видела в сложившейся ситуации, стала смерть. Имя, которое мама получила при рождении, было одной из главных ироний ее жизни, в которой она отнюдь не могла похвастаться удачей. Она казалась по-настоящему счастливой только когда играла на пианино, растворяясь в исполняемой музыке, когда ее ладони легко порхали по клавишам. Меня переполняло невыносимое горе, пока я складывала открытки в аккуратную стопку: вот оно, безмолвное свидетельство того, как сильно любила меня мама; но даже эта любовь не смогла её спасти.

Когда глаза просохли от слез, я отложила открытки, обратив внимание на стопку фотографий в углу коробки.

В самом ее верху был снимок, после которого мое дыхание замерло. На нем моя мать держала меня на руках, мои по-детски пуховые волосы, словно ореол, ловили солнечные лучи, струившиеся из окна поблизости. Благодаря омывавшему ее свету моя мама выглядела подобно Мадонне с картин эпохи Возрождения; и я была освящена любовью, переполнявшей все ее существо. На запястье мамы хорошо виден золотой браслет, который сейчас украшает мою руку. Мой отец подарил мне его на шестнадцатилетие, объяснив, что он принадлежал моей матери, а до этого – ее матери. С тех я ношу его каждый день. На фотографии можно разглядеть несколько подвесок на самом браслете: крошечную Эйфелеву башню, катушечку ниток и наперсток.

Должно быть, папа сделал эту фотографию, когда мы были втроем, только мы друг у друга, одно целое.

Я отложила снимок в сторону. Мне пришла в голову мысль подобрать для него подходящую рамку и взять с собой в интернат, чтобы поставить на подоконник у кровати, не беспокоясь о том, что это расстроит отца или вызовет недовольство у мачехи. Напоминание о прошлом, которое они предпочли бы забыть. Как будто моего присутствия в их доме им было недостаточно.

В коробке были несколько школьных фотографий, где я, осторожно улыбаясь, сижу в белой блузке и темно-синем джемпере на небесно-голубом фоне фотографа. Она хранила эти фотографии год за годом. На одних мои светло-каштановые волосы отделяла лента темно-синего отлива, на других локоны были собраны в аккуратный хвост, но настороженное выражение моего лица всегда оставалось неизменным.

Когда я достала с самого дна коробки последние фотографии времен школы, завернутые в бумажный сверток кремового цвета, на мои колени упало еще одно изображение. Это был старый черно-белый снимок, свернувшийся и пожелтевший от старости. Давно забытый, он, очевидно, попал в эту кучу по ошибке.

Что-то на этом фото – улыбки трех девушек, элегантные линии их костюмов – привлекло мое внимание. Над ними буквально витал парижский шик, нехарактерный для английских особ. Присмотревшись, я поняла, что не ошиблась. Они стояли перед витриной магазина, над которой был написан номер здания – 12 – и словаКутюрье Делавин. Когда я поднесла фотографию к окну, чтобы получше её рассмотреть в лучах солнца, то смогла разобрать слова на эмалированном знаке здания. Конечно же, они были написаны на французском языке. Надпись гласила: «Рю Кардинале – 6-й район».

Я узнала девушку слева. С ее тонкими чертами лица, светлыми волосами и нежной улыбкой она имела гораздо большее, чем просто мимолетное сходство с моей мамой. Я была уверена, что это моя бабушка Клэр. Я смутно помнила ее образ, просматривая старые семейные альбомы (где же эти альбомы сейчас?). Мама как-то рассказывала мне, что ее мать родилась во Франции. Хотя она никогда не говорила о ней, только сейчас мне показалось странным, что она меняла тему всякий раз, когда я задавала вопросы о бабушке из Франции.

Когда я перевернула снимок, то прочитала на обороте написанные от руки три имени:Клэр, Вивьен, Мирей, а после – Париж, май 1941 года.

* * *

Я понимала, что хватаюсь за соломинку, но каким-то образом эта старая фотография, случайно сохранившаяся частица истории маминой семьи, стала важной частью моего наследия. От той семьи осталось так мало, что эта слабая связующая нас нить приобрела для меня огромное значение. Фото я поставила в рамку и расположила рядом с изображением, где были мы с мамой. Эта фотография составляла мне компанию до конца моих школьных дней и поступления в университет. Хотя я начала увлекаться модой еще до того, как обнаружила забытую фотографию в картонной коробке, изображение трех элегантно одетых женщин на углу улицы, несомненно, сыграло свою роль в моём влечении к этой сфере. Возможно, любовь к моде уже была у меня в крови, но фотография определенно помогла воплотить мои мечты. Словно по веянию судьбы я нашла адрес – Рю Кардинале, 12 – во время поездки в Париж в школьные годы, обнаружив, что стою перед стеклянным окном с вывеской«PR агентство Гийме (профессионалы в области моды)». В тот момент мое будущее было определено. Этот знак открыл мне карьерный путь, о котором я даже не подозревала, заставив меня подать заявку на стажировку в сфере PR, когда я закончила изучать французский язык в области бизнес-исследований.

Я долго колебалась, прежде чем обратиться в агентство: мне не хватало уверенности без поддержки отца. Обычно папа пытался отбить мой интерес к разному роду деятельности в сфере моды, словно не одобряя подобный выбор возможной карьеры. Но, словно подзадоривая меня, бабушка Клэр и ее две подруги улыбались мне с черно-белой фотографии, стоявшей на столе рядом с ноутбуком, говоря:«Наконец-то! Чего же ты ждешь? Приди и найди нас!»

И вот этим сентябрьским днем я здесь, в Париже. Укладываю волосы, прежде чем пройтись с чемоданом на колесиках по оживленной мостовой к двери офиса и нажать на кнопку звонка. Прикрытые наполовину жалюзи с логотипом«Агентство Гийме» опущены вниз, чтобы не пропускать блики дневного солнца. В стеклянных окнах отражается моё волнение, и я понимаю, что мое сердце колотится как сумасшедшее.

Дверь со щелчком открывается, я толкаю ее и вхожу в мягко освещенную приемную.

На серых стенах развешаны копии журнальных обложекVogue, Paris Match, Elle и вырезки из журналов мод. Даже при беглом осмотре я делаю вывод, что каждый из них принадлежит одному из признанных мастеров-фотографов: Марио Тестино, Патрику Демаршелье и Энни Лейбовиц. Пара минималистичных диванов, обитых чрезвычайно непрактичным льняным полотном, расположились по сторонам низкого столика, на котором разбросаны подборки последних модных публикаций на разных языках. На мгновение я представляю, как опускаюсь на один из них скидывая туфли, которые сжимают мои уставшие ноги за время, проведенное в дороге.

Вместо этого я делаю шаг вперед, чтобы пожать руку работнице на ресепшене, которая поднялась из-за стола, чтобы поприветствовать меня. Первое, что я замечаю в ней: темные кудри, ниспадающие на её лицо и плечи. А второе: её неповторимый стиль. Маленькое черное платье, деликатно подчёркивающее изгибы ее фигуры, и плоские туфли-балетки, едва-едва увеличивающее её крошечный рост. От неловкости я начинаю чувствовать себя настоящей великаншей на своих высоких неуклюжих каблуках, и мне становится душно от того, насколько формален мой сшитый на заказ костюм и надетая к нему белая блузка, вдобавок я совершенно измучена путешествием и жарой.

Но к счастью, третье, что я замечаю – дружеская улыбка при встрече, освещающая ее темные глаза:

– Здравствуйте, вы, должно быть, Гарриет Шоу. Я Симона Тибо. Очень приятно познакомиться, с нетерпением ждала вашего появления. Теперь мы будем соседями по квартире, разделим комнаты наверху.

Во время этого короткого монолога она кивает в сторону декоративного карниза над нашими головами, заставляя свои кудри танцевать. Я немедленно проникаюсь к ней теплотой и втайне испытываю облегчение от того, что она не является одной из надменных, тощих французских модниц, которых я себе представляла.

Симона прячет мой чемодан за письменным столом, а затем проводит меня в заднюю часть регистрационной стойки. До меня начали доноситься чуть заметное щебетание телефонов и тихое бормотание голосов оживленного офиса. Один из шести (или около того) сотрудников встает, чтобы пожать мне руку, пока остальные в комнате полностью поглощены своей работой и успевают лишь коротко кивнуть, пока мы проходим мимо. Симона ненадолго останавливается перед обшитой панелями дверью в дальнем конце комнаты и стучит. Через мгновение ей отвечает голос: «Entrez!»[2], и я оказываюсь перед широким столом из красного дерева, за которым восседает Флоренс Гийме, директор агентства.

Подняв глаза от компьютера, Флоренс снимает очки в темной оправе. Она одета в самый элегантный и безукоризненный брючный костюм, который мне когда-либо приходилось видеть. Интересно, это Шанель или Ив Сен-Лоран? Ее светлые волосы подстрижены таким образом, чтобы подчеркнуть высоту ее скул и нижнюю часть овала лица, которая только-только начинает подавать первые признаки смягчения из-за возраста. У нее теплые карие глаза с янтарным оттенком. Глаза, которые, кажется, видят меня насквозь.

– Гарриет? – спрашивает она.

Я киваю, на мгновение пораженная тем, что мне удалось сделать. Год? В PR-агентстве Гийме? Столице мира моды? Что я здесь делаю? И сколько времени им понадобится, чтобы понять, как мало будет от меня пользы в этой работе, ведь я плохо подготовлена, так как недавно окончила университет.

И тогда она улыбается.

– Вы напоминаете меня много лет назад, когда я делала только первые шаги в этом сфере. То, что вы здесь, уже доказывает ваше мужество и решимость. Хотя, быть может, сейчас это ошеломляет?

Я снова киваю, все еще не в силах подобрать подходящие слова…

– Что ж, это вполне естественно. Вы проделали долгий путь и, должно быть, изрядно устали. На сегодня ограничимся тем, что Симона покажет вам комнату и оставит вас обустраиваться. У вас есть все выходные, чтобы освоиться. Работа начинается в понедельник. Будет просто отлично получить еще одну пару хороших рук. Подготовка к неделе моды отнимает у нас все силы.

Должно быть, то волнение, которое я испытала, услышав об одном из самых важных событий в сфере высокой моды – неделе моды в Париже, отражается на моем лице, поскольку она добавляет:

– Не волнуйтесь. У вас всё получится.

Мне удается вновь обрести голос и выдавить из себя:

– Мерси, мадам Гийме. – Но тут телефон на ее столе зазвонил, так что она отпустила нас, улыбнувшись на прощание и слегка махнув рукой, поворачиваясь, чтобы ответить на звонок.

Симона помогает мне затащить мой чемодан по пяти пролетам крутой и узкой лестницы. На первом этаже находится фотостудия, которую сдают в аренду внештатным сотрудникам. Мы заглядываем в дверной проём, чтобы посмотреть. Это огромная комната с белыми стенами. Она пустая, за исключением пары складных экранов в одном углу. Высокие окна и потолки делают это место идеальным для студийных съемок.

Следующие три этажа сдаются в аренду под офисы. На медных табличках указано, что в этих кабинетах располагаются бухгалтерская фирма и фотограф.

– Флоренс нужно, чтобы здание окупалось, – говорит Симона. – И всегда находятся люди, которые хотят арендовать небольшое офисное помещение в Сен-Жермене. Однако условия аренды таковы, что верхние этажи не сдаются, так что это наша с тобой рабочая привилегия. Вот повезло нам!

Верхний этаж здания, спрятавшийся под карнизом, состоит из ряда небольших комнат. Некоторые используют в качестве хранилищ, заполненных шкафами для документов, ящиками со старыми офисными принадлежностями, неработающими компьютерами и грудами журналов. Симона показывает мне тесную кухоньку, в которой тем не менее достаточно места для холодильника, плиты и раковины. После мы проходим в гостиную, где находится круглый столик, напоминающий геридон, два стула в углу и диван около дальней стены. Впрочем, поток солнечного света, который заполняет нашу квартиру, с лихвой компенсирует скромные ее размеры. Если привстать на цыпочки и немного вытянуть шею, то можно увидеть архитектурный облик и даже крышу аббатства, от которой берет свое название бульвар Сен-Жермен.

– А это твоя комната, – говорит Симона. Помещение совсем крохотное: там едва хватает места для единственной железной кровати, комода и вешалки для одежды, которая выглядит так, словно ее чудом спасли с какого-то заброшенного склада.

Если наклониться под скатом потолка, то из маленького мансардного окна можно увидеть целый океан шиферных крыш, по которым разбросана настоящая флотилия дымоходов и телевизионных антенн под ясным сентябрьским небом.

Я поворачиваюсь, чтобы улыбнуться Симоне.

Она пожимает плечами, словно извиняясь.

– Маловата, конечно, но…

– Она превосходна, – говорю я. И нисколечко не кривлю душой. Потому что эта крошечная комната моя. Мое пространство на следующие двенадцать месяцев. И каким-то образом у меня возникает чувство причастности к этому месту: настолько оно похоже на дом.

Старая, давно забытая фотография, которую я случайно обнаружила в коробке – моя единственная связь с прошлым. Только эта хрупкая нить, столь же прекрасная, как прядь потертого шелка, становится единственным, что соединяет меня с этой малюсенькой спальней в неизвестном здании чужого города. Она привела меня сюда; я почувствовала неодолимый порыв увидеть, куда же ведет эта ниточка. Я готова последовать за ней через годы и поколения, к самому истоку.

– Так, мне лучше вернуться к работе. – Симона смотрит на часы. – Еще час до того, как выходные официально начнутся. Я оставлю тебя, а ты располагайся. Увидимся позже. – Она уходит, закрывая за собой дверь квартиры, и я слышу, как затихает звук ее шагов на лестнице.

Я открываю свой чемодан и копаюсь под слоями аккуратно сложенной одежды, пока кончики моих пальцев не соприкасаются с твердыми краями рамки. Я обернула её в складки джемпера для безопасного хранения.

Глаза трех женщин устремлены прямо на меня, когда я вновь начинаю изучать фотографию, в надежде найти зацепки об их жизни. Поставив фото на комод рядом с моей кроватью, я сильнее, чем когда-либо, осознаю, как мало знаю о своих корнях и как важно для меня изучить глубже этот вопрос.

Я не просто пытаюсь понять, кем были эти женщины. Я пытаюсь выяснить, кто я сама.

* * *

Звуки целеустремленной толпы, направляющейся по домам в конце еще одной завершившейся рабочей недели, проникают через мое окно с улицы внизу. Я развешиваю последнюю одежду, когда слышу, как открывается дверь квартиры. Симона нараспев произносит:

– Ку-ку! – Она появляется в дверях моей комнаты и поднимает бутылку, а бокал в ее руке запотел от росы из охлажденного белого вина внутри. – Хочешь выпить? Я подумала, что мы должны отпраздновать твой первый вечер в Париже. – Она поднимает сумку с покупками, которую держит в другой руке: – Тут у меня есть кое-что подходящее, у тебя же наверняка не было времени пройтись по магазинам. Но я все могу показать тебе завтра.

Она осматривает комнату, явно одобряя штрихи, которые я добавила: пару книг у кровати рядом с флакончиком духов и расписной фарфоровой коробкой с брелоком моей матери. В ней хранятся украшения, которые у меня остались: несколько сережек и нитка жемчуга. Браслет я держу при себе, снимая его лишь на ночь.

Заметив фотографию, она кладет сумку с покупками и наклоняется, чтобы посмотреть на нее поближе.

Я указываю на блондинку слева.

– Это моя бабушка Клэр, прямо рядом с этим зданием. Именно из-за неё я здесь.

Симона недоверчиво смотрит на меня.

– А вот это, – говорит она, указывая на крайнюю девушку справа, – моя бабушка Мирей. Стоит возле этого самого здания с твоей бабушкой Клэр.

Видя, как я раскрываю рот от удивления, она смеется.

– Ты шутишь! – восклицаю я. – Это же просто невероятное совпадение!

Симона кивает, но затем качает головой.

– А может быть, это вовсе и не случайность. Я попала сюда, вдохновляясь бабушкиными рассказами о ее жизни в Париже во время войны, и именно из-за ее связи с миром моды я работаю здесь, в «Агентстве Гийме». Похоже, у нас с тобой схожие истории.

Я медленно киваю, обдумывая сказанное, затем приближаю фото в рамке, чтобы как следует рассмотреть лицо Мирей. Я уже вижу сходство между ней и Симоной, особенно эти её смеющиеся глаза и растрепанные волосы, непослушно вьющиеся за ободком.

Я указываю на третью фигуру, молодую женщину в центре группы.

– Интересно, кто она? Ее имя написано на обороте карточки: Вивьен.

Выражение лица Симоны внезапно становится серьезным, и я замечаю что-то, чего не могу точно определить: вспышка грусти, страха или боли?

В ее глазах появляется осторожность. Но затем, вновь собравшись, она с аккуратной неприязнью говорит:

– Полагаю, их подруга Вивьен, которая жила и работала здесь вместе с ними. Разве это не удивительно, представь, как все трое работали на Делавин?

Интересно, мне это кажется, или она намеренно пытается отвести разговор от Вивьен?

Симона продолжает:

– Мояmamie Мирей говорила мне, что они спали в этих самых комнатушках над ателье в военные годы.

На мгновение я слышу звук смеха, эхом разносящийся по стенам тесной квартиры, представляя здесь Клэр, Мирей и Вивьен.

– Ты можешь рассказать мне еще что-нибудь о том, как твоя бабушка жила здесь в сороковые годы? – с нетерпением спрашиваю я. – Это могло бы помочь прояснить волнующие меня вопросы по поводу моей семьи.

Симона задумчиво смотрит на фотографию. Затем поднимает глаза, чтобы встретиться с моим взглядом, и говорит:

– Я могу рассказать тебе, что я знаю об истории Мирей. И это неразрывно связано с историями Клэр и Вивьен. Но, Гарриет, тебе следует задавать эти вопросы только в том случае, если ты абсолютно уверена, что хочешь знать на них ответы.

Я пытаюсь удержать ее взгляд. Могу ли я лишать себя возможности узнать хоть что-то о своей семье, с которой у меня есть связь? При этой мысли меня охватывает разочарование, настолько сильное, что дыхание перехватывает.

Я думаю о невидимой нити, тянущейся сквозь года. Она соединяет меня с моей матерью Фелисити, а ее со своей матерью, моей бабушкой Клэр.

После чего я киваю. Какой бы ни была эта история и кем бы в ней ни оказалась я, мне нужно её знать.

## 1940

Париж стал другим.

Конечно, кое-что оставалось прежним: восклицательный знак Эйфелевой башни все еще подчеркивал горизонт; Сакре-Кёр все еще восседал на вершине своего холма на Монмартре, наблюдая за жителями города, пока они занимались своими делами; а серебряная лента Сены продолжала петлять по дворцам, церквям и скверам, огибая укрепленные фланги Нотр-Дама на острове Ситé и извиваясь под мостами, связывавшими правый и левый берега реки.

Но что-то изменилось. Это были не столь очевидные признаки, как группы немецких солдат, которые двигались вдоль бульвара, и флаги, которые развевались ветром на фасадах зданий с томной угрозой – пока колонны шагали под ними, шелест ткани, украшенной яркими черно-белыми свастиками на кроваво-красном фоне, казался Мирей столь же громким, как любая бомбардировка. Нет, она могла чувствовать что-то другое, что-то отличающееся, что-то менее ощутимое, когда пробиралась из Гар-Монпарнас обратно в Сен-Жермен. Она замечала это в глазах спешащих мимо людей, признавших свое поражение; слышала это в резких голосах немцев из-за столиков кафе. Вид военных машин вернул её в чувство, на них было еще больше нацистских знаков отличия, мрачные эмблемы которых теперь проносились мимо нее по улицам.

То, что открылось перед её взором, было понятно. Столица ее страны больше не принадлежит Франции. Она брошена и предана правительством, словно невеста, которую выдали замуж в спешно организованном браке.

И хотя многие из тех, кто, как и Мирей, бежали от немецкого наступления несколько месяцев назад, теперь возвращались, их ждал совсем другой город. Он, как и его жители, казалось, стыдливо опустил голову под напором жестоких напоминаний, которые были повсюду: Париж теперь в руках Германии.

* * *

Когда дневной свет начал удлинять тени, отбрасываемые оконными рамами по широкому пространству стола для закройки, Клэр наклонилась чуть ближе к юбке, на которую она нашивала декоративную тесьму. Окончив работу несколькими быстрыми стежками, она воспользовалась ножницами, которые свисали с ленты на шее, чтобы обрезать нить. Не в силах сдерживаться, она зевнула, а затем потянулась, потирая уставшую шею и спину.

В эти дни вatelier было так скучно, что многие девушки ушли пораньше, и некому было сплетничать и смеяться во время перерыва. Начальница, мадемуазель Ваннье, приходила в еще более скверном настроении, чем обычно, когда объем работы увеличивался: она понукала швею шить быстрее, а потом набрасывалась из-за малейшей погрешности, которую, по мнению Клэр, в обычных обстоятельствах никто даже и не заметил бы.

Она надеялась, что кто-нибудь из девушек скоро вернется, особенно теперь, когда новая администрация организовала специальные поезда для доставки рабочего люда в Париж, и тогда ночью в спальнях под карнизом не будет так одиноко. В эти дни звуки города за окнами казались Клэр приглушенными, и как только в десять вечера начинался комендантский час, наступала жуткая тишина. Но в тихой темноте здание скрипело и бормотало, и иногда Клэр казалось, что в ночи ей слышатся шаги, и тогда она натягивала на голову одеяло, представляя, как немецкие солдаты врываются в дома, ища, кого бы арестовать.

Скорее всего, она была самой юной швеей, но Клэр не сбежала, как это сделали многие другие, в тот июньский день, когда Франция оказалась в руках нацистов. У нее просто не было возможности поджав хвост бежать домой в Бретань, поскольку ей недавно едва-едва удалось удрать из маленькой рыбацкой деревушки Порт-Мейлон, где ни у кого не было ни малейшего чувства стиля и в которой оставались только совершенно дряхлые или вонявшие, словно сардины, мужчины. С присущим юности безрассудством она решила рискнуть и остаться в Париже. Оказалось, она сделала правильный выбор, поскольку правительство сдалось, лишь бы немцы оставили город нетронутым. Отъезд нескольких ее более старших коллег означал, что ей разрешили работать над более интересными заказами, которые будет поставлятьsalon[3] на первом этаже. В таком случае, возможно, она привлечет внимание месье Делавина и осуществит свою мечту стать ассистенткой в salon, а затем стать и vendeuse[4], прежде чем ей придется отдать еще много лет тяжелой работе в швейной мастерской.

Она легко представляла себя одетой в безукоризненно сшитый костюм, с волосами, собранными в элегантный шиньон, консультирующей клиентов Делавина по последним веяниям моды. У нее будет свой письменный стол с небольшим позолоченным стулом и целая команда помощников, которые станут называть ее мадемуазель Мейнардье и будут выполнять каждую ее команду.

Начальница включила электричество, осветившее комнату, где несколько девушек начали собирать все необходимое для дневной работы, складывая свои ножницы, подушечки для булавок и наперстки в сумки и вешая свои белые халаты на ряд колышков рядом с дверью. В отличие от Клэр, большинство из них жили в городе, поэтому спешили вернуться к своим семьям, чтобы вместе поужинать.

Мадемуазель Ваннье остановилась, проходя мимо кресла Клэр, и протянула руку к юбке. Она поднесла ее к резкому свету голых ламп, свисающих с потолка, чтобы как следует осмотреть попавший в ее руки предмет гардероба. Ее губы, уже покрытые глубокими морщинами – неизбежное следствие возраста и привычки ежедневно выкуривать по пачке сигарет, – собрались в еще более глубокие складки, когда она сосредоточенно сжала рот. Наконец она резко кивнула и вернула юбку Клэр.

– Погладьте это и повесьте, а потом можете собираться.

Мадемуазель Ваннье всегда давала понять, что те, кто пользовался привилегией поселиться в квартире над ателье, находились полностью в ее распоряжении, и требовала от них многого до тех пор, пока не решала, что их дневная работа наконец завершена, даже если иногда это означало труд до позднего вечера ввиду большого количества заказов и солидных комиссионных. Клэр изрядно раздражало то, что ее заставили остаться позднее остальных мастериц, и раздражение это привело к тому, что она обожгла о горячий утюг нежную кожу на внутренней стороне запястья. Она прикусила губу, чтобы не заплакать от резкой боли. Любая суета только вновь привлечет внимание мадемуазель Ваннье, и тогда ее уход будет снова отложен из-за еще одного выговора за то, что она не выполнила свою работу как следует.

Ночью она повесила юбку на вешалку для одежды, разглаживая мягкую пеструю текстуру твида по рыжеватой шелковой подкладке и восхищаясь тем, как контрастная тесьма льстила талии. Это был классический дизайн, типичный для работы Делавина, а ее крошечные аккуратные стежки были почти невидимы, что придавало одежде особую элегантность. Портной заканчивал жакет к юбке, так что новый костюм скоро будет готов к отправке его владельцу.

Шаги на лестнице и звук открывающейся двери заставили Клэр обернуться в попытке понять, кто бы это мог быть: возможно, еще одна из портних, которая что-то забыла и теперь вернулась.

Но возникшая в дверях фигура не напоминала никого из швей. Это была другая девушка, черные кудри которой обрамляли лицо настолько худое и бледное, что Клэр понадобилось несколько минут, чтобы разглядеть человека перед ней.

Мадемуазель Ваннье заговорила первой.

– Мирей! – воскликнула она. – Ты вернулась! – Она шагнула к фигуре в дверном проеме, но затем остановилась и приняла свой прежний деловой вид: – Значит, ты решила вернуться? Очень хорошо, нам очень пригодится еще одна пара рук. Твоя комната наверху пуста. Клэр может помочь тебе приготовить постель. А Эстер тоже приехала с тобой?

Мирей покачала головой, прислонившись одной рукой к дверному косяку, словно нуждаясь в поддержке. А потом она заговорила, и ее голос переполняло горе:

– Эстер мертва.

Она слегка покачнулась, и резкий свет в швейной комнате заставил темные круги под ее глазами выглядеть как легкие синяки.

Наступило потрясенное молчание, пока Клэр и начальница осознавали то, что произнесла Мирей, но затем мадемуазель Ваннье снова овладела собой.

– Так, Мирей. Ты устала с дороги. Да и не время сейчас для разговоров. Поднимайся наверх с Клэр. Отоспись как следует за ночь, а завтра ты вновь начнешь работать вместе со всеми. – Ее тон немного смягчился, когда она добавила: – Хорошо, что ты вернулась.

Только тогда Клэр, застывшая от неожиданно изменившегося облика своей подруги и от произнесенных ей шокирующих слов, быстро подошла к Мирей и заключила ее в крепкие объятия.

– Пойдем, – сказала она, беря сумку из рук Мирей. – На кухне есть хлеб и сыр. Ты, должно быть, здорово проголодалась. – Легким быстрым шагом она пошла вперед, а Мирей гораздо медленнее последовала за ней по лестнице.

Чувствуя, что Мирей нужно немного времени, чтобы приспособиться к возвращению домой, Клэр занялась приготовлением для нее кровати, а затем накрыла скудный ужин для них двоих. Разделив свой недельный паек, Клэр на мгновение задумалась, что же они будут есть завтра, но сразу же отбросила эту мысль. Гораздо важнее для Мирей плотно поесть сегодня вечером. Возможно, она сумеет найти немного овощей для супа. И теперь, когда Мирей здесь, они смогут удвоить рацион, что поможет продержаться дальше.

–К столу! – позвала она. Но так как Мирей не появилась сразу, она отправилась на ее поиски.

Мирей открыла дверь в комнату, которую занимала Эстер, когда приехала в Париж как беженка из Польши, беременная и отчаянно стремящаяся защитить свое еще не рожденное дитя. Несколько месяцев спустя в этой же крошечной мансарде родилась ее дочь и получила имя Бланш. Клэр вспомнила страх, который она почувствовала, увидев, как Эстер откинулась на подушки, держа в руках новорожденного ребенка. Она никогда не забудет выражение изможденного восторга на лице Эстер, когда она всматривалась в темно-синие глаза своей девочки, и сила ее любви мгновенно показалась Клэр исходящей из самых глубин сердца матери.

Клэр обняла Мирей за плечи.

– Что с ней случилось? – тихо спросила она.

Бросив безразличный взгляд на железную раму кровати с разодранным матрасом, Мирей тихо рассказала, как они попали в поток беженцев из Парижа, когда немецкие войска прорвали линию Мажино и продвинулись к столице. Дорога на юг была забита толпами мирных жителей, когда одинокий самолет атаковал их, снова и снова возвращаясь ради очередного обстрела народа пулеметным огнем.

– Эстер ушла, чтобы попытаться найти еду для Бланш. Когда я ее нашла, ее лицо выглядело таким спокойным. И кровь была повсюду, Клэр. Просто повсюду.

Широко раскрытые глаза Клэр сощурились, когда из них потекли слезы.

– А Бланш? – спросила она. – Она тоже умерла?

Мирей покачала головой. Потом она повернулась, чтобы взглянуть на Клэр, встретившись с ней взглядом, в котором вспыхнуло неповиновение.

– Нет. Бланш они не достали. Теперь она в безопасности с моей семьей в Суд-Уэсте. Мои мама и сестра присматривают за ней. Но ради ее же собственной безопасности ее происхождение должно оставаться в секрете, пока нацисты продолжают свое варварское преследование еврейского народа. Ты понимаешь, Клэр? Если кто-нибудь спросит, просто скажи, что Эстер и Бланш мертвы.

Клэр кивнула, безуспешно пытаясь утереть поток слез рукавом.

Мирей протянула руку и яростно схватила Клэр за плечи яростной хваткой, которая не могла остаться без внимания.

– Прибереги слезы, Клэр. Когда все это закончится, мы станем скорбеть, но пока еще время не пришло. Сейчас мы должны сделать все возможное, чтобы дать отпор, противостоять этому кошмару наяву.

– Но как, Мирей? Немцы повсюду. Что ж тут поделаешь, если наше правительство отказалось от Франции.

– Всегда можно что-то сделать, какими бы незначительными и маленькими ни казались наши усилия. Мы должны сопротивляться, – она сделала особый акцент на последнем слове, и глаза Клэр расширились от страха.

– Ты хочешь сказать… Ты что, собираешься вмешаться?

Темные кудри Мирей танцевали, как в старые добрые времена, когда она проявляла решительность, и на ее лице было написано явное неповиновение, когда она кивнула. Затем она спросила:

– А ты, Клэр? Что ты собираешься делать?

Клэр покачала головой.

– Я не уверена… Я просто не знаю, Мирей. В подобной ситуации обычные люди, как мы с тобой, просто бессильны.

– Но, если, как ты выражаешься, обычные люди ничего не предпримут, кому же придется сделать этот шаг вперед и выступить против нацистов? Ведь не политикам из Виши, которые теперь лишь марионетки нового режима, и не французской армии, батальоны которой гниют в полувырытых могилах вдоль линии Восточного фронта. Мы – все, что осталось, Клэр. Обычные люди, такие как ты и я.

После паузы Клэр ответила.

– Но ты не боишься, Мирей? Вступать на столь опасный путь… прямо под носом у немецкой армии? Париж теперь принадлежит им. Они повсюду.

– Однажды я действительно испугалась. Но я видела, что они сделали с Эстер и со многими другими, которые были на дороге в тот день. С «обычными людьми». Теперь меня переполняет злость. И она сильнее страха.

Клэр пожала плечами, и Мирей ослабила свою хватку.

– Слишком поздно, Мирей. Мы должны признать, что все изменилось. Франция не единственная страна, которая пала перед немцами. Пусть теперь сражаются союзники. В наши дни полно войн, так что для того, чтобы остаться в живых, не обязательно искать неприятности в других местах.

Шагнув назад в узкий коридор, Мирей потянулась к ручке двери в комнату Эстер и плотно закрыла ее.

Клэр нервно затеребила подол рубашки, не зная, о чем говорить дальше.

– Тут есть кое-что на ужин… – начала она.

– Все в порядке, – ответила Мирей с улыбкой, которая не смогла изгнать грусть из ее глаз. – Сегодня мне вовсе не хочется есть. Наверное, я просто распакую свои вещи и немного посплю.

Она повернулась к своей спальне, но затем остановилась, не оглядываясь. Ее голос был спокойным и тихим, когда она сказала:

– Но ты ошибаешься, Клэр. Никогда не бывает поздно.

## Гарриет

Когда я лежу в незнакомой темноте своей новой спальни, слушая ночные звуки Парижа, доносящиеся с улиц внизу, я размышляю над началом истории моей бабушки, которое рассказала Симона. Я считаю, что ее слова нужно обязательно запечатлеть, поэтому начала записывать их в дневник, который привезла с собой. Поначалу я намеревалась использовать его для ведения записей о своей работе в течение предстоящего года в Париже, но история Клэр и Мирей, кажется тесно связанной со мной, очень важной для понимания того, кем я являюсь, поэтому я так настойчиво и стремлюсь зафиксировать каждую деталь.

Перечитывая первые несколько страниц, я вынуждена признать, что слегка разочарована тем фактом, что примкнуть к отряду Сопротивления первой решила Мирей, а не Клэр, которая, откровенно говоря, по сравнению с ней выглядела трусливой. Но каждый раз я напоминаю себе, что она была молода и еще не успела столкнуться с теми ужасами войны, которые уже повидала Мирей.

Гул дорожного движения на двух улицах бульвара Сен-Жермен прерывается требовательным воплем полицейских сирен. И этот внезапный шум заставляет мое сердце забиться сильнее. Когда я прислушиваюсь к их затиханию, сквозь мое окно на чердаке начинают проглядывать тускло-оранжевые городские огни. Я протягиваю руку и касаюсь решетки кровати за головой. Прохладный металл успокаивает, несмотря на шум ночного города. Матрас, на котором я лежу, несомненно, появился сравнительно недавно и достаточно удобен, но может ли оказаться так, что каркас кровати тот же самый и стоит здесь уже долгие годы? Спала ли здесь Клэр? Или Эстер с Бланш?

Я переворачиваюсь на бок, стараясь заснуть. Под тусклыми отблесками фотография на комоде слабо светится в своей рамке. Я могу различить лишь три фигуры, их лиц в темноте не видно.

Вспоминаю предостережение Симоны, которое она сделала ранее: мне следует задавать вопросы только в том случае, если я абсолютно уверена, что хочу знать ответы. Интересно, что хуже: познать ужасы войны, как это выпало на долю Мирей, или решить остаться в стороне, как поступила Клэр?

Симона, должно быть, поняла, что я немного разочарована пассивностью моей бабушки и ее нежеланием участвовать в борьбе против оккупации. Возможно, именно поэтому она и не хотела рассказывать мне ее историю. Но кто может заранее знать, каково это – когда вторгаются в вашу страну? Какой может быть жизнь, полная лишений и страхов, под постоянным давлением иностранного контроля, под дамокловым мечом случайных всплесков жестокости? Как можно заранее предугадать реакцию человека на все это?

Наконец я засыпаю. И мне снятся ряды девушек в белых халатах, склонившие головы над своей работой, когда они сшивают бесконечную реку кроваво-красного шелка.

## 1940

Мирей вздрогнула, делая вид, что ждет автобуса, стоя у табачной лавки на улице Бюффон. Было очень холодно, и ее ступни замерзли. Она знала, что, вернувшись в квартиру, опустит их в таз с горячей водой, где они будут зудеть и гореть, словно обмороженные.

Чтобы отвлечься от холода, она в очередной раз перебрала в уме полученные инструкции, дабы убедиться в том, что поняла все правильно. Ожидать здесь, пока человек в серой фетровой шляпе с зеленой лентой не войдет в магазин. Когда он выйдет, в его руках будет номер газеты Le Temps. Затем ей нужно зайти в магазин и тоже купить экземпляр газеты, предварительно спросив у продавца, остались ли у него вчерашние номера. Из-под стойки он передаст ей сложенную газету. Она должна спрятать ее в сумочку. Затем дойти до станции метро Гар д’Остерлиц и сесть на поезд до Сен-Жермен-де-Пре. Прибыв на место, сесть за столик в дальнем углу Café de Flore, пока не появится мужчина с волосами песочного цвета, на котором будет шелковый галстук с рисунком пейсли[5]. Приблизиться к нему и поприветствовать, как знакомого; затем он закажет ей кофе. Положить свернутую газету на стол и пить кофе. Затем собраться и уйти, не забирая газету.

Это был не первый раз, когда она передавала сообщения по сети подпольных связных. Вскоре после того, как она вернулась в Париж, когда она отпарывала кусочки шелка, которые потом можно было бы использовать в качестве подкладки для вечернего платья, ей довелось переговорить с агентом, который, как она догадывалась, участвовал в Сопротивлении. Через него ее представили члену подпольной организации, и вскоре она начала получать и другие задания подобного рода. Она знала, что они сначала проверяли ее, дабы удостовериться, что она действительно та, за кого себя выдает, и что она действительно может быть надежным курьером. Она даже не была уверена, на самом ли деле сообщения, которые она передавала, были настоящими. Но сегодняшнее задание немного отличалось от обычного, и она предположила, что близость места встречи к Гар д’Остерлиц, бывшей одним из пунктов прибытия в Париж для поездов с востока и юга, а также пунктом отправления для транспорта в рабочие лагеря, имела особое значение. Поэтому она попыталась не обращать внимания на холод, просачивающийся сквозь подошвы ее туфель, стоптанных за то множество миль, которое ей довелось в них отшагать, и делала вид, что изучает расписание автобусов; наконец краем глаза она заметила человека в «хомбурге», входящего в табачную лавку.

# Примечания

1

Управление специальных операций, УСО (англ. Operations Executive, SOE) – британская разведывательно-диверсионная служба, действовавшая во время Второй мировой войны.

2

Войдите! (фр.)

3

Салон (фр.).

4

Продавщица (фр.).

5

Пейсли – узор в виде капли с заостренным и загнутым вверх концом. Он имеет и другие названия: индийский или восточный огурец, турецкий боб, манго, а в Индии его именуют «бутá», что в переводе означает «огонь». –Примеч. пер.