Пролог

Порой то, чего мы желаем сильнее всего, нас же и губит.

Цветы были прекрасны. Накрытый стол в укромном уголке ресторана, тихая музыка, изысканный ужин: все выглядело великолепно. И ощущалось очень неправильно.

Он отложил вилку, медленно отпил вина и, потянувшись через стол, взял меня за руку. Мягко повернул ладонью вверх, словно изучая узор на коже, а потом посмотрел мне прямо в глаза открытым, честным взглядом.

– Ты помнишь время, когда я был безумно влюблен в тебя?

Холод волной спустился у меня по спине.

– Нет.

– Хорошо, – он отпустил мою ладонь и откинулся на спинку стула. – Потому, что я никогда тебя не любил.

1.

Сколько я себя помню, нас было трое. Маленький белокурый мальчик годом старше, и две, живущие по соседству, девчушки. Тихая, глухая улица в частном секторе спального района. Пожалуй, мы были обречены с самого начала.

Я не помню момента знакомства. Мы просто всегда были вместе – наши с Аней дома разделял проволочный забор, с маленькой калиткой в тени жасмина. А Никита жил напротив и окна наших спален выходили на, пролегающую серой лентой, дорогу.

У Ани была собака – пушистая, игривая колли по кличке Джек. Никита звал его исключительно «Лесси спешит на помощь»¹, чем невероятно злил Аню. Ее розовые губки сжимались в тонкую линию, а шея покрывалась алыми пятнами, и такая реакция девочки только еще больше раззадоривало взбалмошного мальчишку.

В пять мы таскались за Джеком по двору, катали на нем кукол и солдатиков. В семь Никита придумал, что было бы невероятно круто научить пса играть в футбол, и все лето бегал за ним с футбольным мячом. В итоге Джек прокусил два мяча, но к футболу остался равнодушен. В девять, когда мы стали устраивать пятничные посиделками с марафоном «Супер Марио» и ночевками, Джек любил растянуться на полу, между нашими спальниками, и воровал овсяное печенье и попкорн.

В тот год, когда Никите исполнилось одиннадцать, его мама вышла замуж второй раз (судьба родного отца Никиты навсегда осталась для нас туманна и загадочна), и мы с Аней все чаще стали замечать, каким растерянным и хмурым он становится, когда его расспрашивают об отчиме. Каким молчаливым. Он больше не называл Джека «Леси спешит на помощь» дурацким, певучим голоском. Никогда.

Однажды, в середине июля, когда весь день стояла удушающая жара и воздух был напоен густым ароматом жасмина, а к вечеру разразилась гроза, мы лежали с Аней на полу ее спальни, лениво жевали крендельки и рассматривали сквозь оконным проем, как в небе белым вспыхивают зарницы. Дождь барабанил по крыше и подоконникам крупными, тяжелыми каплями. Была пятница и Никита опаздывал. Мы уже, честно сказать, его не ждали – в то лето он все чаще пропускал наши посиделки. Но он все же пришел: насквозь мокрый, с бледным лицом и припухшей, разбитой губой. Мы оторопело смотрели на него, такого знакомого, чужого мальчишку, не зная что сказать. Не понимая, стоит ли.

Не говоря ни слова, он стянул кеды, плюхнулся на пол и прислонился спиной к стене за нами. Джек, до того момента мирно спавший, поднялся, подтолкнул голову под Никитину руку и принялся, поскуливая, вылизывать его лицо. Когда Никита сдался и потрепал пса между ушей, Джек устроил голову у него на коленях и не отходил от Никиты до самого утра.

– Может, сегодня просто фильм посмотрим? – спросил Никита тихим, ломким голосом, поселившим в моей душе первые семена тревоги. Семена, которым было суждено прорости с течением времени.

Мы переглянулись – две маленькие девочки, выброшенные в открытый океан чужого горя. Потом Аня встала, вытянула с полки первый попавшейся диск и вставила в ДВД-проигрыватель. Сев обратно, она нашла мою ладонь в полумраке, и сильно сжала, переплетя наши пальцы.

Когда Аня задремала, я украдкой оглянулась на Никиту. Он спал, прислонившись плечом к дивану, и обняв одной рукой Джека за лохматую шею. Тени у него под глазами казались огромными, а на щеках блестели соленые дорожки слез.

В тот год он перестал приглашать нас к себе в гости, и стал все чаще бывать у нас. Я помню, как моя мама часто хмурилась, когда мыла посуду и смотрела в окно, на противоположную сторону улицы, а папа всегда становился очень отстраненным и крайне вежливым, когда встречал у калитки Александра, отчима Никиты.

Что касается нас с Аней, мы не до конца понимали что происходит, и просто сторонились этого высокого, грузного мужчины с большими руками и мрачным взглядом.

Мы никогда не обсуждали какой была Никитина жизнь за запертыми дверями его дома. Словно их было двое: наш Никита – саркастичный, смелый, с блеском в голубых глазах, – заканчивался на первой ступени крыльца. А там начинался другой – замкнутый, с сжатыми губами и злым взглядом. Парень, прячущий лицо за капюшоном черной худи.

Так продолжалось до декабря того года, когда Никите исполнилось тринадцать. В начале каникул его одноклассник устроил вечеринку – первую и потому грандиозную, – на которую нас с Аней не пустили (малы еще), и на которой Никита проколол себе ухо. Мы узнали об этом на следующее утро. К телефону никто не подходил, поэтому мы провели пол дня, нетерпеливо поглядывая в окно на дом через улицу, поглощая конфеты и рисуя рождественские открытки. Машины у дома номер девять не было с раннего утра, свет в окнах не горел.

Едва услышав заветный шорох шин по укатанному снегу, мы вылетели на мороз прям в тапках, на ходу натягивая куртки. Первой вышла Никитина мама, открыть ворота. Бледная и встрепанная. Потом неуклюже вылез Никита, бережно придерживая загипсованную левую руку.

– Он упал с лестницы, – глядя мимо нас, сказала тетя Марина бесцветным голосом.

– Да ну? – едко усмехнулся Никита и закатил глаза.

– Пойдем, – сказала она, уже тверже. На ее щеках проступили бледно-розовые пятна. – Пора обедать.

– Я не голоден. Буду у Ани.

Проходя мимо, он сжал мою руку и мы, виновато потупившись, пошли следом.

После ужина мы с Аней рисовали рождественские гирлянды фломастерами на гипсе, а Никита гладил Джека свободной рукой и рассказывал во что превратилась его жизнь с тех пор, как в ней появился Александр.

Я думаю, в подробностях нет смысла. Отчим был строг и методы воспитания у него были жесткими. И все бы ничего, если бы мама Никиты не закрывала глаза на поведение мужа, спрятавшись за дверью и бокалом вина, убеждая себя что «все это мальчику на благо».

В то Рождество Никита получил в подарок гитару. Это была попытка откупиться, и все это понимали.

2.

Шло время, складывая недели в месяцы и годы. Никита стал чаще драться, меньше бывать дома и наотрез отказывался обсуждать свою семейную ситуацию с кем-то, кроме нас. К пятнадцати годам он уже был завсегдатаем и у директора школы, и у штатного психолога. У обоих он в основном молчал, развалившись в кресле, так что эти визиты вряд ли имели смысл. В особенно плохие дни, он забирался в окно либо моей, либо Аниной комнаты (у нас обеих всегда был готов спальник) и лежал в наушниках, всю ночь напролет слушая музыку.

Музыка стала его спасением – злая, напористая, часто слишком громкая, с едкими, наполненными болью текстами. Никита сбегал в мир нот и звуков, как будто спасаясь в нем от своего, настоящего. Со временем у него появился блокнот, а потом и несколько, в которые он постоянно что-то записывал. Нам с Аней он сказал, что это просто его глупые мысли, которые, возможно, смогут переродиться в стихи или песни. Когда и если это случится, мы будем первыми, кто их услышит. Я никогда не сомневалась, что это если непременно наступит, потому что когда он брал в руки гитару, он находился в мире с собой.

Нам всегда было комфортно вместе – в тишине, на узких диванах, когда каждый при своих мыслях. И мне наивно казалось, что ничего на свете не сможет этого изменить. А потом отчим Никиты сбил Джека и наша жизнь, какой я ее знала и любила, закончилась.

Мы только вернулись со школы: теплый майский день, каникулы уже на пороге, в теплом воздухе порхали первые бабочки. Аня растянулась на моем крыльце, я изучала содержимое холодильника. Обычный полдень обычного дня.

Когда раздался глухой удар и визг резины по гравию, я даже не сразу обратила на это внимание. Но когда в кухню вбежал папа, выражение его лица приковало меня к полу.

Александр возвращался домой на машине, когда Джек погнался за вороной и вылетел прямо ему под колеса. Аниных родителей не было дома, поэтому в ветеринарную клинику пса повезли мои мама с папой. Огромный, рыжий комок перепачканной кровью шерсти в моем старом детском одеяле.

Никита прибежал сразу после школы – у него в это день было на два урока больше. Мы сидели на крыльце, в полной тишине, обхватив оцепеневшую Аню с двух сторон, и ждали возвращения моих родителей. Три бесконечных часа спустя, когда на горизонте уже алел закат, на нашу улицу свернула папина машина. Он припарковался, заглушил мотор, посмотрел на маму, а потом на нас, замерших в немом вопросе. Папа медлил, продолжая сжимать руль, и мы все поняли.

В этот момент Аня наконец разрыдалась, громко всхлипывая и судорожно втягивая воздух. Она уткнулась в Никитино плечо, и он прижал ее к себе, крепко обхватив худые плечики. Нежно поглаживая по волосам, он шептал что все будет хорошо и что мы рядом.

И в это момент, в самый плохой день на моей памяти, меня накрыли сразу три ошеломительные эмоции, которые поразили мой разум неловкой, пятнадцатилетней девушки, до онемения – ревность и ужас от осознания, что я влюблена в Никиту, и горькое отчаянье, потому что эти двое разделяли то же чувство, пусть еще и не поняли этого.

3.

Тот вечер отпечатался в моей памяти яркими, острыми обрывками.

Я мну в руках свое старое одеяло, покрытое шерстю и ржавыми пятнами засохшей крови.

Мама и папа за столом тихо переговариваются напряженными голосами над чашками с чаем в желтом свете кухонной лампы.

Бледная, как тень, Аня в окне своей спальни сжимает старого, застиранного зайца с одним ухом. Любимая игрушка Джека.

Пряный запах гиацинтов у нашего крыльца.

Резкий звук, с которым взрываются стекла машины – одно, потом второе, третье. Я подскакиваю на ноги и бегу к калитке, на другую сторону улицы. Слышу, как хлопает входная дверь Аниного дома, звонкие шлепки босых ног по брусчатке.

Мы замираем на краю проезжей части.

Никита стоит рядом с машиной отчима. Черная худи, черные джинсы, цепь на бедре. Прямая напряженная спина и старая бита в руке. Я вдруг понимаю, что он шагнул далеко за порог детства, за черту беззаботных пятничных вечеров, и ему уже никогда-никогда туда не вернуться.

Он перебирает пальцами рукоять, нервно поигрывая своим оружием возмездия. Открывается дверь и на пороге появляется Александр. Я кожей чувствую Анин взгляд, но продолжаю смотреть прямо, на Никиту.

На миг мы все четверо замираем, пойманные в моменте, будто муравьи в янтаре. Потом лицо Александра белеет, линия челюсти сжимается – я вижу это четко, как при макросъёмке, – и он делает шаг с крыльца. Никита, перехватив биту второй рукой, со всего размаха ударяет ею о капот машины, а потом сразу по фаре.

Фара взрывается хрустальными брызгами. Под подошвами Никитиных кед хрустит стекло. Александр, громко и неразборчиво крича, сбегает по ступеням, домашние тапочки нелепо шлепают его по голым пяткам. На ходу он выдергивает ремень из брюк – толстый, с тяжелой, металлической бляхой, – и складывает его пополам.

Меня словно пинают в спину, и я уже на середине дороги. Визг резины и пронзительный автомобильный сигнал взрывают барабанные перепонки. Кто-то кричит, и я отстраненно понимаю, что это Аня. Мы хватаем Никиту, каждая за свою руку, и тащим назад, на дорогу, за границу разделительной полосы. Бита скользит по осколкам, стекло хрустит под подошвами, и в них, россыпью огней, отражается свет фар едва не сбившей меня машины.

У меня звенит в ушах. Никитино предплечье под моими пальцами жесткое, твердое. Он словно сплетен из корабельных канатов и гнева.

Мой папа у ворот, а мама на крыльце: мнет край кухонного полотенца.

Над головами с треском загораются уличные фонари – щелк, щелк, щелк.

Анин отец стоит возле открытой дверцы машины – мы выскочили ему на перерез, когда он сворачивал в тихий тупик нашей улицы.

– Идем, – шепчет Аня, а ее голос дрожит от слез. – Пожалуйста, давай уйдем.

Вдали, за кронами старых тополей, алеет яркая, пурпурно-розовая полоса заката.

4.

Позже, на кухне, моя мама аккуратно выбирала осколки из Аниной ступни. Маленькие капельки крови разбивались о кафель неправдоподобно громко в давящей тишине. Я завороженно смотрела на них, не в силах отвести взгляд. Мои мысли казались густыми и вязкими, словно туман. Не уверенна, что за последние пару часов я вообще произнесла хоть слово. Время потеряло смысл, перестало правильно ощущаться, и когда я посмотрела за окно, там была глухая ночь.

Мой папа с Аниным отцом тихо переговаривались на крыльце. Не похоже, что спорили, но голоса звучали раздраженно. Никита спал в моей комнате, наверху. Точнее, предполагалось, что спал, но я то знала, что, вероятнее всего, он растянулся на полу и слушал, как злой парень в его наушниках, требует справедливости. Мне кажется, приходила тетя Марина, но дальше крыльца ее не пустили. И я благодарна своим родителям за то, что сегодня Никита будет спать не под крышей родного ему дома.

По крайне мере сегодня, он будет в покое.

Мама разлила чай и устало села напротив. Мы с Аней молчим. Подруга взяла меня за руку и сжала ее. Я знаю, что Ане больно, и страшно, и еще она устала. И я хочу чувствовать все так же остро, как она, в эту безумную, длинную ночь. Но вокруг меня только немота. Сегодня я плохая подруга, – впервые с начала всех времен – и это единственная причина, по которой Аня, румяная девочка из моего детства, этого не заметила.

Мы поднялись наверх, тихо приоткрыли дверь и сощурились в темноте, в поисках Никиты. Он все же уснул. Аня села на пол рядом с ним, мягко убрала прядь волос с гладкого, мальчишеского лба.

– Ты так напугал меня, – прошептала она, и я скорее почувствовала, чем увидела, как по ее щекам бегут слезы.

– Ложись спать, – услышала я свой голос. – Уже поздно.

Я стянула джинсы, убрала покрывало и села на кровать, ожидая что Аня последует за мной. Но она вытянула свое маленькое тело вдоль Никиты и положила голову на сгиб локтя, заглянула ему в лицо. Горечь расцвела ядовитым цветком в груди, и я отвернулась.

Я не хочу это чувствовать. Мы друзья. Нас всегда было трое. Мы связаны, стянуты миллионом сладких и горьких воспоминаний. Они в каждом моем детском воспоминании, в плохих и хороших снах, в мечтах и обещаниях. Наши узы нерушимы.

Ведь так?

Я проснулась, когда за окном было еще темно. На горизонте, туманной дымкой, бледнел рассвет. Анина голова лежала на груди у Никиты, он обнимал ее одной рукой, а их ноги переплелись причудливым узлом. Будто почувствовав мой взгляд, он повернул голову и приоткрыл глаза. У меня перехватило дыхание и я быстро зажмурилась, словно пойманная за чем-то непристойным. Меня мучало ощущение, что я помешала чему-то, очень личному, не предназначенному для чужих глаз.

Я лежала, боясь пошевелится, пока за окном не начали щебетать птицы, возвещая приход нового дня. Слышала, как мама спускается на первый этаж. Свист чайника и звук, с которым двигались стульев по кафелю, когда к завтраку спустился папа.

Двое на моем полу медленно просыпались: сначала тихо, потом громче. Осторожный шепот, возня и оба тихо вышли из комнаты, стараясь не разбудить меня. Скрип половицы, и к родительским голосам прибавились еще два.

Я накрылась одеялом, отрезав себя от пения птиц и звуков весеннего утра. Проспать бы миллион лет, и пусть меня разбудят, когда все закончится! В груди разливалось липкое, тянущее чувство тоски. И вместе с тем, мне было любопытно, придёт ли кто-то меня будить. Не знаю чего я хотела больше – чтоб про меня вспомнили, или навсегда забыли. По крайней мере, на сегодня.

В конце концов, я заснула и мне снился Джек. Его радостный лай, которым он встречал нас со школы, и старое одеяльце в пятнах крови.

5.

По профессии моя мама психолог. Она всегда знала и видела гораздо больше, чем я хотела бы ей показать. Иногда меня это злит, а иногда очень помогает. Если я не могла подобрать слова, чтобы описать свои чувства, мне и не надо было.

Первое время мама молчала. Просто иногда подольше задерживала на мне взгляд. Думаю, она выжидала удобного момента.

Школа закончилась. Пришло лето, а с ним обещание теплых вечеров, ягод в сливках, соленый воды в волосах и велосипедных прогулок.

В первый раз я сказала Никите с Аней, что у меня другие планы. Потом, что я должна помочь папе с его проектом на работе. В следующий раз у меня болел живот, потом мы с мамой разбирали чердак. Днем позже я с утра до вечера косила траву во дворе, а на следующий день убирала ее. Я отказалась от помощи, сказав, что это мое наказание, и будет нечестно.

Я соврала.

Когда «срочные» заботы в доме были улажены, а у меня закончились идеи, я записалась волонтером в собачий приют на другом конце города, и три раза в неделю выгуливала собак и чистила клетки. Местная библиотека затеяла ремонт, и, спустя пару дней, я уже отскабливала старую краску в фойе и покрывала лаком перила.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Американский телесериал, 1954 – 1973 гг.

Вернуться