Валентина Абрамовна Коростелёва
Всё начинается с любви… Лира и судьба в жизни русских поэтов

© Коростелёва В.А., 2020

© ООО «Издательство «Вече», 2020

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Сайт издательства www.veche.ru

К читателю

К нашему счастью, велико наследие русской литературы. Что ни имя – удивительная, не похожая на другие, судьба, диктовавшая автору и свой язык, и свою интонацию, и свой взгляд на жизнь. Но и среди них есть писатели, что наиболее потрудились во славу русского слова, внесли в него свои неожиданные краски и своё дыхание, зримо обогатив сокровищницу нашего языка. Конечно, огромную роль в его становлении сыграли произведения – Пушкина, Грибоедова, и Крылова, Цветаевой, сравнительно недавно ушедшего от нас Виктора Бокова и весомого ряда других ярких поэтов. Словом, нет смысла перечислять всех кудесников литературного языка, вошедшего в нашу жизнь. Их имена – в конце книги, состоящей из документальных рассказов, многие из которых в разное время были опубликованы в литературной прессе, и не только в России.

И, конечно, трудно представить поэта без стихов о любви, которые были продиктованы в светлый или горький час собственным сердцем творца.

Осталось привести весомое мнение Гоголя, что «нет слова, которое было бы так замашисто, бойко, так вырвалось бы из-под самого сердца, так бы кипело и животрепетало, как метко сказанное русское слово».

Давайте же побольше узнаем о таких писателях и насладимся богатством русского слова, разделим с любимыми поэтами драматические моменты их жизни…

Валентина Коростелёва

«И горяч, и в правде чёрт…»
(Г. Державин)

Старик Державин нас заметил

И, в гроб сходя, благословил…

Крылатые эти строки Пушкина из романа в стихах «Евгений Онегин» возвращают нас в Царскосельский лицей почти на 200 лет назад, когда в присутствии Г.Р. Державина свое стихотворение «Воспоминания в Царском Селе» читал будущий гений. И вот как вспоминал тот день самый близкий лицейский друг Александра Сергеевича Иван Пущин: «Державин державным своим благословением увенчал юного нашего поэта… Когда же патриарх наших певцов в восторге, со слезами на глазах бросился целовать и осенил кудрявую его голову, мы все, под каким-то неведомым влиянием, благоговейно молчали…»

Уже один этот факт говорит о громадном авторитете Гавриила Романовича среди просвещённой России тех лет. И не удивительно: он был не только талантливым поэтом, но и новатором. Будучи последователем Ломоносова, Державин сделал большой шаг к более понятному, разговорному, языку, притом гармонично сочетая его с «высоким штилем», если требовало содержание. Позднее такое соединение стали называть «смешанным» стилем.

А.С. Пушкин на экзамене в Царском Селе 8 января 1815 года.

Художник И.Е. Репин

«Бывший статс-секретарь при Императрице Екатерине Второй, сенатор и коммерц-коллегии президент, потом при Императоре Павле член Верховного совета и государственный казначей, а при императоре Александре министр юстиции, действительный тайный советник и разных орденов кавалер, Гавриил Романович Державин родился в Казани от благородных родителей, в 1743 году июля 3 числа» – так начал он свои автобиографические «Записки». И если с его поэзией читатель более-менее знаком, то «Записки из известных всем происшествиев и подлинных дел, заключающие в себе жизнь Гаврилы Романовича Державина», издавались очень редко и малыми тиражами. А разве можно сравнить биографические сочинения литературоведов с живым, сочным державинским языком, сохранившим аромат той эпохи! К тому же кто, как не сам писатель, расскажет о судьбе своей максимально достоверно? И, кроме того, профессиональным литератором он стал в шестьдесят лет. Значит, громадная часть жизни его была связана отнюдь не только с литературой. Хотя отделить одно от другого нельзя.

А судьба Державина была полна стольких мук и разочарований, стольких отнюдь не поэтических трудов, стольких крутых ступеней и бурь, что остаётся удивляться силе его духа и природному оптимизму; что, пройдя всё, он остался жизнелюбивым человеком, не растеряв всегдашнего огня в характере. Тем интересней для нас эта необыкновенная судьба.

Свой пристрастный рассказ о Гаврииле Романовиче я буду иллюстрировать строками из его «Записок».

У матери с отцом было всего 60 душ, и эта бедность – по тем представлениям и расходам – преследовала Державина почти всю жизнь. «Помянутый сын их был первым от их брака; в младенчестве был весьма мал, слаб и сух, так что, по тогдашнему в том краю непросвещению и обычаю народному, должно было его запекать в хлеб, дабы получил он сколько-нибудь живности».

Очень скоро Гаврила получил первые уроки несправедливости. После смерти отца Державиным пришлось вступить в тяжбу с соседями, которые посягнули на их и так небогатые владения, и потому «мать должна была с малыми своими сыновьями ходить по судьям, стоять у них в передних у дверей по нескольку часов, дожидаясь их выходу; но когда выходили, то не хотели никто выслушать её порядочно… и она должна была ни с чем возвращаться домой со слезами…». Не с тех ли дней обострённое чувство справедливости, что не покидало Державина всю жизнь и приносило ему столько хлопот и горьких минут?

В Казанской гимназии, куда его определили, Гаврила «оказал более способности к наукам, до воображения касающимся», однако до творчества как такового было ещё далеко. Любил копировать карты Казанской губернии, а потому однажды директор гимназии господин Верёвкин взял оного ученика с собой в Чебоксары для снятия плана города. Поскольку в математике Державин силён не был, то выйти из положения он решил так. Приказал помощникам сделать рамы шириною в восемь сажен (мера ширины улицы) и носить вдоль строений, и, если рама зацеплялась за какой-нибудь дом, то в журнале записывал: ломать. Из затеи этой вышло много неприятностей домовладельцам, зато Гаврила вышел из положения. Вот так и всю жизнь: бывало, и друзей насмешит, а не сдастся, что-нибудь да придумает. Иначе так и остался бы рядовым Преображенского полка, куда был определён в 19 лет.

Однако товарищи его из состоятельных семей куда быстрее шли в гору, стали получать звания и всё остальное. А Гаврила продолжал исполнять чёрную солдатскую службу. В редкие минуты отдыха читал Ломоносова и Сумарокова, начал писать побаски и песенки, составлять письма, в том числе и любовные, по просьбе своих товарищей. Наверное, было в этих опытах немало интересного, но в 1770 году на карантинной заставе, спеша въехать в Петербург побыстрее, Державин сжёг целый сундук рукописей.

Шли годы, а он всё служил. И только благодаря своим способностям медленно поднимался вверх. В невысоком звании унтер-офицера пробыл целых 9 лет! Однажды, «стоя в будке позади дворца в поле на часах, ночью, в случившуюся жестокую стужу и метель, чуть было не замёрз; но пришедшая смена от того избавила». Таких «подарков» судьба припасла ему немало.

Однако интерес к искусству не пропадал… Да вот возможностей заняться им по-настоящему всё не было, как не было и должной среды. Однажды Державин, будучи вестовым, привёз приказ прапорщику князю Козловскому на дом и, услышав чтение стихов, невольно остановился. «Поди, братец служивый, с Богом; что тебе попусту зевать? ведь ты ничего не смыслишь», – небрежно бросил князь. Знал бы он, что через несколько лет этот бедный вояка напечатает свою первую оду, а там, придёт срок, будет принят самой императрицей как знаменитый поэт!

Будучи почти постоянно без денег, Державин, как многие преображенцы, поигрывал в карты, в чём и признаётся в «Записках». «Если же и случалось, что не на что не токмо играть, но и жить, то, запершись дома, ел хлеб с водою и марал стихи при слабом иногда свете полушечной сальной свечки или при сиянии солнечном сквозь щелки затворённых ставней». Так всегда «проводил он несчастливые дни».

В 34 года Державин наконец выходит в отставку, ещё не зная, радоваться или нет, – так привык к армии. Однако же был наречён коллежским советником и получил целых 300 душ в Белорусской губернии! Бедность уже не преследовала его, как раньше, а вот с творчеством еще всё было впереди: и муки слова, и ученическая подражательность, и опять слишком мало времени из-за службы, уже гражданской. И всё-таки талант брал своё. Державин начинает активно печататься в журнале «Петербургский вестник», где появляются такие его известные стихи, как «На смерть князя Мещерского», «Ключ» и произведение, наделавшее немало шума в Северной столице – «Властителям и судиям». Написано оно в традиционной для поэта форме оды. Но от былой высокой торжественности он переходит здесь почти к явному обличению власти царей, не способной защитить своих подданных. Каждая строка – как гром для ушей сильных мира сего.

Ваш долг: спасать от бед невинных,
Несчастливым подать покров;
От сильных защищать бессильных,
Исторгнуть бедных из оков.

И, чтобы уж совсем не осталось сомнения в его дерзости, поэт заверяет:

И вы подобно так падёте,
Как с древ увядший лист падёт!
И вы подобно так умрёте,
Как ваш последний раб умрёт!

Осталось напомнить, что строки эти написаны двести лет назад, когда русская поэзия делала первые уверенные шаги.

Стихотворение было тотчас изъято из журнала, а после французских событий 1793 года приобрело зловещий для власти оттенок. А ведь поэт и не помышлял об уничтожении монархии! Но врождённое чувство достоинства, неприятие неправды в любом виде сделали своё.

Кто знает, как бы сложилась его жизнь дальше, но через три года Державин пишет оду «Фелица», посвящённую Екатерине Второй, и входит, что называется, в милость. Хотя целью его отнюдь не было петь дифирамбы царице. Державин хотел показать, каким должен быть монарх, причём «высокий» стиль здесь то и дело сменяется «низким», приближенным к будничным картинам жизни:

Велит и ткать, и прясть, и шить;
Развязывая ум и руки,
Велит любить торги, науки
И счастье дома находить.

Однако многое в окружающей его действительности Державин не хотел принимать, не мог и молчать, и потому всё чаще его стихи наполняли намеки, иносказания, понятные современникам, но для будущих поколений они могли превратиться в ребусы. И не случайно близкие ему литераторы советовали издать примечания к своим произведениям. Гаврила Романович соглашался с этим и так объяснял свою манеру стихосложения: «Будучи поэт по вдохновению, я должен был говорить правду; политик или царедворец по служению моему при дворе, я принужден был закрывать истину иносказанием и намеками, из чего само по себе вышло, что в некоторых моих произведениях и поныне многие, что читают, того не понимают совершенно…»

Зато были и такие стихи, что дух захватывает при чтении от фантастической ясности и поэтической высоты. Речь идёт о стихотворении «Бог»:

…Я связь миров, повсюду сущих,
Я крайня степень вещества,
Я средоточие живущих,
Черта начальна божества.
Я телом в прахе истлеваю,
Умом громам повелеваю,
Я царь – я раб, я червь – я Бог!

Надо сказать, что диапазон его творчества был очень широк. К примеру, он написал либретто несколько опер и, хотя так и не дождался их постановки, но проложил дорогу другим, более успешным, например, Ивану Крылову («Илья-богатырь»). По иронии судьбы Державин ставил в своём творчестве на первое место именно драматургические произведения, а стихи считал – так, забавой.

Однако потомки рассудили иначе. Многие читатели с доброй улыбкой вспоминают его стихотворение «Евгению. Жизнь Званская», где поэт с упоительной радостью рассказывает о своём досуге в собственном имении «Званка». Стихи эти посвящались новому приятелю Державина – ученому монаху и литератору Евгению Болховитинову.

Я озреваю стол, – и вижу разных блюд
Цветник, поставленный узором:
Багряна ветчина, зелены щи с желтком,
Румяно-желт пирог, сыр белый, раки красны,
Что смоль, янтарь-икра, и с голубым пером
Там щука пестрая – прекрасны!
Прекрасны потому, что взор манят мой, вкус,
Но не обилием иль чуждых стран приправой:
А что опрятно все и представляет Русь;
Припас домашний, свежий, здравой.

Какая откровенно-доверительная интонация, какие оттенки цветов, запахов, самого восторженного чувства! И далее в том же духе – о других удовольствиях и красотах деревенского досуга… Да это уже ода радости жизни – среди природы, среди близких людей, друзей-единомышленников, которые, зная великодушный характер хозяина, любили его навещать. Ничего не скажешь, за несколько лет до отставки по службе Гавриил Романович обеспечил себе очень неплохие «тылы». А если серьёзно, то и делал ощутимые шаги в развитии стихотворного языка.

В то же время Державин остро реагировал на главные события в стране. Когда Россия уже воевала с Наполеоном, Гаврила Романович создал целое представление «Пожарский, или Освобождение Москвы», в котором явлено его горячее чувство патриотизма.

Но вернёмся к биографии Державина, по-своему не менее красноречивой.

Вскоре после представления царице он становится губернатором в Олонецком крае, ныне Карелии. Неспокойная натура поэта, жаждущая правды, скоро отмечает злоупотребления властью наместника Тутолмина и входит с ним в конфликт. Тем же, по сути, кончилось и его «правление» в Тамбове. Щепетильность губернатора в делах, его неподкупность быстро окружали его недоброжелателями. Не желая терять своего «певца», Екатерина отзывает Державина в Петербург и назначает своим личным секретарём.

Г.Р. Державин.

Художник В.Л. Боровиковский

Однако даже за короткий срок поэт успел, к примеру, в Тамбове открыть народное училище, учредить типографию. Но горько было ему убеждаться, что законы не исполняются, что один он не в силах что-либо переменить. В Олонце «обнаружилось не токмо наглое своевольство и отступление наместника от законов, но сумасбродство и нелепица»…

А что уж говорить о Петербурге! И тут не смог он лицедействовать при дворце. Пришлось Екатерине освободиться от поэта. А он уже и не хотел воспевать тронных особ. Истинных героев нашёл Державин в лице Румянцева, Суворова и Потёмкина – доблестных русских полководцев. Для прославления их подвигов не скупится поэт на звонкий, яркий слог, не скрывает восхищения ратными их делами.

Огонь, в волнах неугасимый,
Очаковские стены жрёт,
Пред ними росс непобедимый
И в мраз зелены лавры жнёт;
Седые бури презирает,
На льды, на рвы, на гром летит,
В водах и в пламе помышляет:
Или умрёт, иль победит…

Однако слава поэта не давала покоя и взошедшему на престол Александру Первому, который в 1802 году назначил Державина министром юстиции. Но и тому не пришлась по вкусу независимость поэта, смелость в суждениях. И слава богу. Наконец-то, выйдя в отставку, Гаврила Романович полностью отдаётся литературе. Вскоре появляется в печати его сборник «Анакреонтические песни», ставший явлением в русской поэзии. «По любви к отечественному слову желал я показать его изобилие, гибкость, лёгкость и вообще способность к выражению самых нежнейших чувствований, каковые в других языках едва ли находятся». И, надо сказать, с задачей он справился блестяще, проложив дорогу Жуковскому и Пушкину. Сколько гармонии чувства и слова, к примеру, в стихотворении «Русские девушки»!

…Как сквозь жилки голубые
Льётся розовая кровь,
На ланитах огневые
Ямки врезала любовь?

Александр Сергеевич Пушкин, в свою очередь рассказывая о первой встрече с Державиным на экзамене, заметил: «Я не в силах описать состояния души моей: когда дошел я до стиха, где упоминаю имя Державина, голос мой отроческий зазвенел, а сердце забилось с упоительным восторгом…» А как иначе, ведь сама фамилия – Державин – была частью его службы Отечеству и огромной любви к родной державе.

Надо сказать, что и в семейной жизни поэт проявил себя более чем достойно.

С точки зрения стабильности семьи (был женат дважды по воле судьбы), наш герой – примерный семьянин, хотя, учитывая его далеко не спокойный характер, видимо, заслугу эту надо разделить и с его спутницами жизни.

Первая жена Державина, Екатерина Яковлевна, дочь бывшего камердинера Петра III португальца Бастидона, была очень красивой и верной женой до своих 33 лет, когда скончалась от болезни.

Неизбежным нашим роком
Расстаешься ты со мной.
Во стенании жестоком
Я прощаюся с тобой.
Обливаяся слезами,
Скорби не могу снести;
Не могу сказать словами —
Сердцем говорю: прости!

Руки, грудь, уста и очи
Лобызаю у тебя.
Нету силы, нету мочи
Отделиться от тебя:

Лобызаю, умираю,
Тебе душу отдаю,
Иль из уст твоих желаю
Душу взять с собой твою…

Это была первая семейная драма, пережитая поэтом. Правда, будучи в быту более чем домашним человеком, вскоре поэт снова женился, а избранницей стала Дарья Алексеевна Дьякова, с которой Гавриил Романович прожил около полувека, называя в стихах Миленой. И всё-таки браки не были абсолютно счастливыми для него, поскольку оба не подарили супругам детей. Всю нерастраченную любовь поэт перенёс на детей своего друга, Петра Гавриловича Лазарева, ушедшего рано из жизни. Среди них оказался будущий выдающийся адмирал, открыватель Антарктиды, губернатор Севастополя Михаил Петрович Лазарев. Хватило заботы поэта и на троих племянниц его второй жены. Одна из них, Прасковья, после в своих «Записках» очень интересно рассказала о жизни в доме Державина… Словом, знаменитый поэт, колючий с чиновниками, оказался более чем семейным человеком с добрейшей душой.

Вместе с тем, судя по стихотворению «Нине», Гавриил Романович ещё до свадьбы пережил сильнейшие сердечные эмоции и, несомненно, помнил о них всю жизнь. Однако в стихах его дотошный разум старался сохранить равновесие и гармонию…

Не лобызай меня так страстно,
Так часто, нежный, милый друг!
И не нашептывай всечасно
Любовных ласк своих мне в слух;

Не падай мне на грудь в восторгах,
Нежнейшей страсти пламя скромно;
А ежели чрез меру жжет,
И удовольствий чувство полно, —
Погаснет скоро и пройдет.

И, ах! тогда придет вмиг скука,
Остуда, отвращенье к нам.
Желаю ль целовать стократно,
Но ты целуй меня лишь раз,
И то пристойно, так, бесстрастно,
Без всяких сладостных зараз…

Но и тут явлена непосредственность слова и чувства, поэтическая смелость, что отличает всю поэзию Гавриила Романовича…

Любители поэзии называли его и «русским Анакреоном», и «русским Горацием», а это был прекрасный поэт, новатор в литературе и удивительно яркая личность. С упоительным восторгом и сегодня бьётся сердце каждого, кто прикоснулся к звонкой, яркой и смелой поэзии Гавриила Романовича Державина.

Прах его покоится ныне в Новгородском кремле. Будете рядом – поклонитесь великому сыну России. Он заслужил это всем подвигом своей гордой и любящей души.

«Звери мои за меня говорят»
(И. Крылов)

Иван Андреевич Крылов… «Дедушка Крылов», как звали и зовут его многие с любовью и бесконечным уважением за всё, что он сделал для русской литературы, да и России в целом. Уже современники баснописца, что бывает нечасто, хорошо понимали ему цену. К примеру, Пушкин в своей работе о русском театре привёл такие, уже популярные, слова из басни Крылова:

По мне уж лучше пей,
Да дело разумей.

А красавица Анна Петровна Керн, в которую был влюблён в своё время Александр Сергеевич, рассказывает в воспоминаниях, что на одном из вечеров у Олениных (знаменитый в Петербурге дом, любимый служителями муз) она встретила Пушкина и не заметила его, потому что все столпились вокруг Крылова, читавшего басню «Осёл и мужик». «…И теперь мне еще слышится его голос и видится его разумное лицо и комическое выражение, с которым он произнес: “Осел был самых честных правил!”» И не случайно Пушкин в знаменитой строке из «Евгения Онегина» – «Мой дядя самых честных правил» – словно проводил ироничную аналогию с басней Крылова, где осёл, гоняя птиц, всё потоптал в огороде, который охранял.

Язык басен Крылова – народный по сути своей, остроумный, меткий, во многом для того времени смелый, без труда входил как в сердце ученика младших классов, так и в светские гостиные, в коих Иван Андреевич чувствовал себя вполне комфортно, как повествуют многочисленные о нём воспоминания, в том числе с улыбкой, о чём я расскажу чуть позднее. Именно благодаря необыкновенной демократичности языка Крылов не только интересен, но и очень современен даже в XXI веке, хотя и признаемся, что редко можно услышать нынче его произведения. Не потому ли, что слишком часто басни его бьют не в бровь, а в глаз?.. Потому что сам человек мало в чём изменился. Окружив себя техникой, человек сохранил в себе вечные недостатки: жадность, лень, предательство, скудоумие, невежество, стремление к незаслуженным почестям, угодничество перед теми, кто выше по должности, чванливое равнодушие к судьбе другого, и так далее, и тому подобное. Не стареют басни дедушки Крылова, и всё тут!

Интересно, что первым, искренно одобрившим его сочинения, был Иван Иванович Дмитриев, сам известный дотоле баснописец, понявший сразу, что появился соперник, который взлетит в своём вдохновенном творчестве выше его. И Дмитриев великодушно приветствовал Крылова: «Это истинный ваш род, наконец вы нашли его». А Иван Сергеевич Тургенев так объясняет невероятную популярность басен Ивана Андреевича: «…С самого детства Крылов всю свою жизнь был типичнейшим русским человеком: его образ мышления, взгляды, чувства и все его писания были истинно русскими, и можно сказать без всякого преувеличения, что иностранец, основательно изучивший басни Крылова, будет иметь более ясное представление о русском национальном характере, чем если прочитает множество сочинений, трактующих об этом предмете».

Приведу несколько крылатых выражений, которые мы не случайно помним до сих пор.

А ларчик просто открывался.
Беда, коль пироги начнет печи сапожник,
А сапоги тачать пирожник.
У сильного всегда бессильный виноват.
А где пастух дурак, там и собаки дуры.
Слона-то я и не приметил.

Откроем же книгу, вот, к примеру, басня «Две собаки».

«…Да чем же ты, Жужу, в случай попал,
Бессилен бывши так и мал,
Меж тем как я из кожи рвусь напрасно?
Чем служишь ты?» – «Чем служишь! Вот прекрасно! —
С насмешкой отвечал Жужу. —
На задних лапках я хожу».
—–
Как счастье многие находят
Лишь тем, что хорошо на задних лапках ходят!

И впрямь, ведь не раз и не два мы вспоминали эти слова при мысли о тех, кто «на задних лапках ходят»! Нарицательными, то есть прочно вошедшими в обиходную жизнь, понятиями стали и названия многих его басен: «Слон и Моська», «Тришкин кафтан», «Демьянова уха», «Свинья под дубом» и другие.

Откуда же у Крылова, вальяжного завсегдатая светских салонов, не обделённого вниманием самой императрицы, это знание народной жизни, эта точность и образность языка, эта отнюдь не книжная мудрость, несмотря на широкую образованность Ивана Андреевича? Немногим дано так постичь родную речь, её суть и живость. Давайте же заглянем, хотя бы одним глазком, в его детство и юность.

На знакомство с яркими людьми Ване везло с детства. Так везло, что в январе 1774 года знаменитый и коварный атаман Емельян Пугачев поклялся повесить капитана Андрея Прохоровича Крылова со всей его семьёй, поскольку тот организовал яростное сопротивление при защите Яицкого городка. Мать вывезла маленького Ваню, спрятав в большом глиняном сосуде.

И.А. Крылов.

Художник И.Е. Эггинк

И вот они, удивительные повороты судьбы: много лет спустя Александр Сергеевич Пушкин подробно расспрашивал Ивана Андреевича про то самое время. И вполне вероятно, что образ капитана Крылова ожил многими красками в «Капитанской дочке».

Немаловажно, что отец Ванюши Крылова очень любил книги и повсюду возил с собой целый сундук с ними. Он хотел дать хорошее образование сыну, но денег на это не было, и отец отдаёт Ваню в богатую семью, где детей учат дома. И вскоре Андрей Прохорович с удовольствием узнаёт от преподавателя об успехах сына во всех науках, и особенно в математике.

А первым литературным трудом было для Вани письмо аж самой императрице – с просьбой о пенсии, которое они сочиняли вместе с мамой, когда умер его отец. Ваня очень надеялся, что добрая государыня растрогается от этих искренних и горестных строк и обязательно решит помочь семье своего верного слуги, храбро сражавшегося с самим Пугачёвым. И тогда он, Ваня, и его младший брат Лёвушка пойдут учиться, как их товарищи, бабка Матрена будет угощать пирогами с мясом, а мама не будет работать по чужим домам, ведь у неё и так неважное здоровье.

Однако письмо осталось без ответа, и в Твери, где они тогда жили, он поступил на работу канцеляристом, будучи ещё подростком, волею судеб ставший главой семьи. (Есть о чём задуматься нашим акселератам, ждущим родительской помощи и в самом зрелом возрасте.) Будущий баснописец учился аккуратно и красиво переписывать бумаги, но пытливый ум мальчика уже тогда замечал, как игнорировались письма и жалобы простых людей, в каком большом ходу была взятка. Всё ложилось, как кирпичики будущего дома, в его память.

В эти годы он много читал, и однажды попробовал перевести басню французского поэта Жана де Лафонтена «Ворона и Лисица». Так что Крылов начинал отнюдь не на пустом месте. Тем более что басни Лафонтена замечательны своим разнообразием, ритмическим совершенством, трезвым взглядом на мир и глубоким реализмом. А тот, в свою очередь, как от печки, танцевал от Эзопа – полулегендарной фигуры древнегреческой литературы. Хорошо известно выражение «эзопов язык», язык иносказания, который так свойственен басням.

Так был перекинут мостик в само будущее Ивана Крылова, и то, с каким желанием юноша брался за перевод, говорило о его надежде посвятить литературному делу всю жизнь. А когда довелось впервые побывать в театре, в душе его уже не было сомнений, кем быть, и в 14 лет он пишет в стихах комическую оперу «Кофейница». И был первый успех, правда, до гонорара дело пока не дошло. Но это вполне в русских «традициях»: считается, что стихи, басни и многое другое сваливается на вдохновенного художника прямо с неба и таким образом мало похоже на серьёзный труд, хотя настоящее творчество требует от человека концентрации всех духовных и физических сил. Как видим, и Крылов испил эту чашу.

Но уже ничто не могло свернуть его с главной дороги. В эти годы он усиленно занимается самообразованием, самостоятельно овладевает несколькими европейскими языками, а это немалый труд. Он уже хорошо понял, что в жизни ничего весомого даром не даётся. И вот она, столица империи – Санкт-Петербург! Он продолжает писать басни, его имя становится всё более известным в литературных кругах. Он принят в доме самого Алексея Николаевича Оленина – члена Государственного Совета, директора Императорской Публичной библиотеки, президента Императорской Академии художеств, который сам не чурался литературного труда, рисовал, занимался археологией. В эти годы Крылов знакомится с Пушкиным, Тургеневым, Белинским и другими писателями. Он поступает на службу в Монетный департамент, но, главное, он пишет несколько пьес, которые идут в театрах, издаёт книгу собственных басен и с нею безоговорочно входит в русскую литературу. В 1811 году Иван Андреевич избирается членом Академии наук, и далее почти 30 лет служит в Императорской Публичной библиотеке, где впервые в России применяет шифры для указания места книги в хранилище, а также разрабатывает правила работы в читальном зале, некоторые из которых служат нам и нынче. Современники рассказывали, что, когда в ноябре 1844 года Крылова хоронили, кто-то из прохожих спросил: «Кого это провожают?..» Ему ответили:

– Министра народного просвещения.

– Как министра? – удивился прохожий. – Министр просвещения, господин Уваров, живой, я его сегодня видел.

– То – не настоящий министр. А настоящим министром народного просвещения был баснописец Крылов.

Согласитесь, такая оценка человека из народа стоит дорогого.

Но обратимся снова к басням.

«А жаль, что незнаком
Ты с нашим петухом, —
Еще б ты боле навострился,
Когда бы у него немножко поучился», —

говорит осёл соловью, послушав трели «народного артиста» Лесной республики. И басня заканчивается словами: «Избави, бог, и нас от этаких судей». К сожалению, петушиное пение и нынче всерьёз принимается многими за настоящее искусство со всеми вытекающими. Так называемые звёзды – от села до столицы – заполонили большую часть культурного пространства, о чём недавно сокрушался в интервью прекрасный актёр Василий Лановой и что становится уже предметом многих дискуссий. И тут басни Крылова делают своё – помогают на многое взглянуть со стороны, вспомнить вечные ориентиры: честь, достоинство, гражданское мужество, которое даром никому не даётся, как не давалось и Крылову. Владея всеми оттенками народного слова, Иван Андреевич фантастически ярко и точно одним-двумя словами создавал портрет «героя», раздвигая сами горизонты литературной речи, смело пользуясь и фольклором, будь то пословицы, поговорки или просто удачные речевые обороты.

Запели молодцы: кто в лес, кто по дрова
И у кого что силы стало.
В ушах у гостя затрещало.

(«Музыканты»)

За пьесы, обличающие пороки современного общества, его подвергали злой критике, ставили всевозможные препятствия, лишь бы не допустить до сцены. Немало душевных сил отнимало издание с другими писателями таких сатирических журналов, как «Почта духов», «Зритель», «Санкт-Петербургский Меркурий». Одно время над Крыловым был установлен полицейский надзор. Вот почему всё чаще Иван Андреевич стал доверять свои мысли и мнения героям басен, которые в конце концов и сделали его истинно знаменитым. Не случайно Варвара Алексеевна Оленина, одна из дочерей того самого Оленина – члена Государственного Совета и так далее, вспоминает в своих записках: «Я осмелилась раз, еще в юных летах, заметить И.А. Крылову, зачем он выбрал такой род стихотворений. Отвечал он мне: “Ах, фавориточка: ведь звери мои за меня говорят”. (Кто не знает, поясню, что фаворит – человек, особо приближённый к очень значительной особе, в данном случае – государыне.)

Цитаты из басен расходились по Северной столице быстрее курьерской почты, становились на века крылатыми:

А вы, друзья, как ни садитесь, —
Все в музыканты не годитесь.
Великий зверь на малые дела.
(А Лев-старик поздненько спохватился,
Что Львенок пустякам учился.)

Думаю, у каждого по этому поводу есть свои примеры из сегодняшних дней.

За что же, не боясь греха,
Кукушка хвалит Петуха?
За то, что хвалит он Кукушку.
Как белка в колесе, —
(Это уж, конечно, про нашу женщину).
Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать.
А воз и ныне там.
Меня весь муравейник знает.

В нынешние времена, когда звёздная болезнь поражает многих, подобно гриппу, очень актуальна басня «Муравей», где главный герой хочет снискать славы не только у себя дома, но и в городе. И вот чем это закончилось:

…Уставши, наконец, тянуться, выправляться,
С досадою Барбосу он сказал,
Который у воза хозяйского лежал:
«Не правда ль, надобно признаться,
Что в городе у вас
Народ без толку и без глаз?
Возможно ль, что меня никто не примечает,
Как ни тянусь я целый час;
А, кажется, у нас
Меня весь муравейник знает».

Кажется, нет такой жизненной ситуации, на которую бы не отозвался Иван Андреевич. Не случайно «неистовый Виссарион» (Белинский), слова которого и ждала, и побаивалась литературная общественность, в своей статье отметил: «Кто-то и когда-то сказал, что «в баснях у Крылова медведь – русский медведь, курица – русская курица»: слова эти всех насмешили, но в них есть дельное основание, хотя и смешно выраженное. Дело в том, что в лучших баснях Крылова нет ни медведей, ни лисиц, хотя эти животные, кажется, и действуют в них, но есть люди, и притом русские люди… Хотя он и брал содержание некоторых своих басен из Лафонтена, но переводчиком его назвать нельзя: его исключительно русская натура все перерабатывала в русские формы и все проводила через русский дух. Честь, слава и гордость нашей литературы, он имеет право сказать: «Я знаю Русь, и Русь меня знает», хотя никогда не говорил и не говорит этого».

Более чем привычное понятие «моя хата с краю» у Крылова по-своему расцвечивается в басне «Прихожанин». Речь в ней идёт о вдохновенном слове проповедника, которое, казалось бы, не может никого оставить равнодушным.

…Когда ж из божьего миряне вышли дому,
«Какой приятный дар! —
Из слушателей тут сказал один другому, —
Какая сладость, жар!
Как сильно он влечет к добру сердца народа!
А у тебя, сосед, знать, черствая природа,
Что на тебе слезинки не видать?
Иль ты не понимал?» – «Ну, как не понимать!
Да плакать мне какая стать:
Ведь я не здешнего прихода».

Надо сказать, с личностью Ивана Андреевича связано много историй, подчас юмористических. Так бывает, когда рассказывают о человеке, которого уважают за главное и потому прощают небольшие слабости. Некоторые из баек, чаще всего правдивых, я охотно приведу.

Известно, что Крылов не был женат, в бытовом плане был предоставлен самому себе и не раз выслушивал упрёки друзей относительно своего внешнего вида. Художник В.Г. Солнцев вспоминал о том, как однажды Крылов собирался на маскарад и спрашивал совета у жены и дочерей А.Н. Оленина, какой наряд выбрать. Они предложили ему основательно помыться и надлежаще причесаться – тогда бы он без сомнения остался неузнанным.

Когда Варвара Оленина его спросила: «Отчего вы не женились?» – он ей ответил: «Оттого, фавориточка, что ту, которую бы я хотел, то за меня бы не пошла, а которая бы на это решилась, ту бы я не взял».

Портрет Григория и Варвары Олениных.

Художник К.П. Брюллов

Как видим, остроумный Крылов объяснился весьма изящно. Однако жизнь в этом плане не очень-то баловала поэта. По причине давности событий и благодаря неординарной личности баснописца его биография просто изобилует байками и рассказами, верить которым – занятие не из самых благодарных. Но дотошные биографы всё-таки умудрились из этой «волшебной шкатулки» выловить самые, на их взгляд, достоверные факты. И вот самые существенные из них.

Будучи ещё совсем молодым, волею судеб Иван оказался в Брянске. Статный, хорошо развитый физически, одетый согласно принятым нормам (вспомним его будущую излюбленную манеру небрежного отношения и к тому, и к другому), он в два счёта покорил сердце молоденькой девушки по имени Анна. Любовь вспыхнула в обоих сердцах, и вскоре молодой человек уже просил руки Анны у её родителей. А те, хоть и были, как догадываются биографы, «седьмой водой на киселе» аж самому Ломоносову, вовсе не хотели отдавать любимую дочь невесть за кого. Да и партии для неё намечались уже не чета этой. Словом, отказали никому не известному питерскому ухажёру. Однако дочка стала гаснуть не по дням, а по часам, и родители сообщили уже уехавшему жениху, что согласны на брак и ждут его к себе, чтобы сыграть свадьбу. А дочкин кавалер в свою очередь приглашает их в Питер, так как денег на поездку у него нет. Возмущённые такой реакцией родители ставят крест на всей этой истории. Известно, что невеста таковой и осталась на всю жизнь, да и Крылов так и не женился официально.

И, наконец, став уже маститым писателем, но более всего полюбивший душевный покой и уют, Иван Сергеевич махнул рукой на принятые приличия света и, не выходя из дома, нашёл себе фактическую жену, а именно сблизился с кухаркой, которая родила вскоре дочь, та выросла и вышла замуж; у кухарки Фени появились внуки, с которыми поэт с большим удовольствием возился дома, а под конец жизни передал молодой семье всё своё имущество… Такая вот история, мне кажется, весьма правдоподобная.

А продолжим этот рассказ сюрпризами из «волшебной шкатулки».

Крупная фигура Ивана Андреевича требовала должного питания, и больше всего баек было на эту тему, тем более что Крылов постоянно давал для этого повод. Вот как он рассказывал о званом обеде в царском дворце:

«…А индейка-то совсем захудалая, благородной дородности никакой, жарили спозаранку и к обеду, изверги, подогрели! А сладкое? Стыдно сказать… Пол-апельсина! Нутро природное вынуто, а взамен желе с вареньем набито. Со злости с кожей я его и съел. Плохо царей наших кормят – надувательство кругом. А вина льют без конца… Вернулся я домой голодный-преголодный… Пришлось в ресторацию поехать».

У Крылова над диваном, где он обыкновенно сиживал, висела большая картина в тяжелой раме. Кто-то ему заметил, что гвоздь, на котором она была повешена, не прочен и что картина когда-нибудь может сорваться и убить его. «Нет, – отвечал Крылов, – угол рамы должен будет в таком случае непременно описать косвенную линию и миновать мою голову».

И будто наперекор басням о лености Крылова – Александра Осиповна Смирнова-Россет:

«…Весьма немногие знают, что Крылов страстно любил музыку, сам играл в квартетах Гайдна, Моцарта и Бетховена, но особенно любил квартеты Боккерини. Он играл на первой скрипке. Тогда давали концерты в Певческой школе».

«…Известно, что Крылов был к себе несравненно строже, чем его читатели: он по многу раз переписывал одну и ту же басню, всякий раз переделывая ее, и удовлетворялся только тогда, когда в ней не оставалось ни одного слова, которое, как он выражался, «ему приедалось», – утверждал В.Ф.Кеневич, биограф Крылова.

И снова – о находчивости и остром уме Ивана Андреевича. В одном из бенефисов знаменитая актриса Катерина Семенова решила сыграть с оперной актрисой Софьей Самойловой в комедии Крылова «Урок дочкам». К той поре они были уже в почтенных летах и полноте. По окончании комедии кто-то спросил мнения Ивана Андреевича.

– Что ж, – отвечал он, – они сыграли очень хорошо; только название комедии следовало бы переменить: это был урок не «дочкам», а «бочкам».

А вот ещё – на «любимую» тему о Крылове. Обедал он накануне дома. Подали ему, больному, щи и пирожки. Съел он первый пирожок и замечает горечь, взял второй – тоже горек. Тогда он, по рассмотрении, заметил на них плесень. «Ну, что же, – говорит, – если умирать, то умру от двух, как и от шести». И съел все шесть. «После того желудок поправился, и сегодня думаю ехать в клуб».

А вот уже серьёзно – Варвара Оленина: «Ни перед кем главу не преклонял. Друг был неизменный…

Мать и брата своего содержал до конца их жизни».

Вот вам и сибарит!

Как музыка звучат его уроки, обращённые к нам, вроде и не про нас вовсе, а всё-таки…

Ты все пела? это дело:
Так поди же, попляши!
Ты сер, а я, приятель, сед.
У сильного всегда бессильный виноват.
Услужливый дурак опаснее врага.
Что сходит с рук ворам, за то воришек бьют.

И в заключение хочется привести басню «Петух и Жемчужное Зерно», конечно же, не просто так.

Навозну кучу разрывая,
Петух нашел Жемчужное зерно
И говорит: «Куда оно?
Какая вещь пустая!
Не глупо ль, что его высоко так ценят?
А я бы, право, был гораздо боле рад
Зерну Ячменному: оно не столь хоть видно,
Да сытно».
Невежи судят точно так:
В чем толку не поймут, то всё у них пустяк.

Не будем же невеждами, и возьмём басни Крылова себе в поводыри! Уж точно не пожалеем, в том числе и потому, что замечательный писатель сумел поднять басню до произведения, где помимо определённого смысла играют всеми красками и сатирическая острота, и, как оказалось, бессрочная актуальность.

Когда будете в Санкт-Петербурге – обратите внимание на памятник Ивану Андреевичу Крылову в Летнем саду, изображающий баснописца в окружении его героев. А то и поклонитесь замечательному русскому писателю на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры. Ведь не случайно гениальный Гоголь назвал басни Крылова «книгой мудрости самого народа».

Праздник для ума и сердца
(А. Грибоедов)

Стоит нам произнести два слова, «Александр Грибоедов», то рядом уже тут как тут «Горе от ума». Как «дедушка Крылов» со своими бессмертными баснями и сегодня с нами, так и Грибоедов вошёл в нашу жизнь меткими и образными цитатами. У каждого из нас они свои, любимые.

«Дома новы, но предрассудки стары», – к примеру, уверенно повторит читатель и приведёт в доказательство свои доводы, перечисляя наши вечные привычки, а то и заблуждения. Например, что богатство приносит уважение от людей, а короткий к нему путь – нужные связи среди родственников или знакомых, а для успеха совсем не обязательны глубокие знания в той или иной профессии…

И уже с первых строк комедии мы попадаем под обаяние языка – на первый взгляд простого, но удивительно меткого и остроумного, что требует немалого мастерства и природного чутья родной речи.

Но к этому замечательному произведению мы ещё вернёмся, а сейчас коснёмся превратностей судьбы гениального поэта (хотя в скобках заметим, что простой и гладкой биографии у ярких, неординарных личностей не может быть, и особенно в России, как показывает жизнь).

Стоит заметить, что даже гении не «вырастают» вдруг, на пустом месте. К примеру, Саша Грибоедов уже в самые ранние годы получил прекрасное домашнее образование. Стоит только вспомнить, что занимались с ним в эту пору видные московские профессора, благодаря чему у юного Грибоедова очень рано проявились интересы к разным наукам, а также иностранным языкам, что позволяло выявить сильные стороны своего, родного, и в полной мере воспользоваться позднее всеми его преимуществами. И позднее, учась в пансионе, а затем в Московском университете, Александр был уже глубоко и разносторонне образованным человеком: окончив к 15 годам словесное и юридическое отделения, продолжал учиться на физико-математическом факультете. Вместе с этим великолепно играл на фортепиано, свободно изъяснялся на французском, немецком, английском и итальянском языках. Плюс отличное знание русской литературы и первые уверенные шаги на этом поприще. Кстати, очень важно вспомнить такие слова В.Ф. Одоевского: «Грибоедов был большой знаток нашей старины и едва ли не один из тогдашних литераторов… прилежно занимался русскими древностями. Летопись Нестора была его настольною книгою. Этим постоянным чтением Грибоедов приобрёл необыкновенную в то время чистоту языка и те смелые русские… идиомы, которыми отличается слог его». Вот из какого колодца черпал Александр Сергеевич! Есть о чём задуматься современным писателям.

В 20 лет он уже переписывает по-своему пьесу французского драматурга Крезе де Лессера, и комедия «Молодые супруги» выходит на подмостки театра. А спустя два года Грибоедов приглашается на службу в Коллегию иностранных дел, куда зачислялись глубоко образованные личности. В это же время он знакомится с литераторами Вильгельмом Кюхельбекером и Николаем Гречем, надолго ставшими ему друзьями. Забегая вперёд, скажем, что Грибоедову повезло больше, чем Лермонтову: он встретился-таки с Пушкиным и, как полагают биографы обоих поэтов, речь наверняка шла о способах помочь опальным декабристам, тем более что Грибоедов уже касался этой темы в разговоре с царём во время следствия по делу о восстании 1825 года.

Но вернёмся к началу непосредственно дипломатической службы будущего автора «Горя от ума», к его назначению в 1818 году секретарем русской миссии в Персии. Надо сказать, молодой, образованный, благородного поведения дипломат пользовался большим уважением как среди сослуживцев, так и персидских чиновников, не говоря о простом населении. Затем некоторое время он состоял в штате генерала А.П. Ермолова в Тифлисе, также по дипломатическим делам. Именно в этот период были написаны два первых акта комедии «Горе от ума». Далее следует довольно продолжительный отпуск, и в 1823 году он доводит до финала своё произведение в стихах. Это было очень плодотворное время. Вместе с Петром Вяземским он пишет водевиль «Кто брат, кто сестра, или Обман за обманом», музыку для которого сочинил известный композитор Алексей Николаевич Верстовский.

Наконец летом 1824 года Грибоедов полностью закончил работу над комедией и, естественно, ждал её публикации. Однако цензура, как всегда, «держала ухо востро», и только на следующий год, и то в отрывках, появилось «Горе от ума» в альманахе «Русская Талия». При жизни Александр Сергеевич так и не увидел своё любимое детище напечатанным полностью, но хорошо знал, что рукопись широко «гуляет» по России.

Возвратившись на Кавказ в качестве дипломата, Грибоедов достойно и плодотворно выступает на этом поприще. Чего только стоит Туркманчайский мирный договор, поставивший твёрдую точку на войне с Персией! Это при его участии были основаны «Тифлисские ведомости», составлен проект об «Учреждении Российской Закавказской компании». И приходит день, когда в качестве полномочного министра он снова отбывает в Персию, незадолго до этого обвенчавшись с грузинской княжной Ниной Чавчавадзе. Однако тут самое время ненадолго переключиться на лирику.

Н.А. Чавчавадзе.

Художник Э.-Ф. Дессен

Свою будущую жену Александр знал и раньше, и как друг семьи не раз музицировал с ней, ещё подростком, и рассказывал о русских поэтах, читал стихи. И вот, спустя всего-то два года, он снова увидел её, уже девушку, невероятно красивую и желанную.

Крёстная мать Нины, Прасковья Ахвердова, так вспоминала о тех днях: «Затмение солнечное на обоих нашло, иначе – как объяснить?! С бухты-барахты, пошли было передохнуть перед болтовней кофейной, а тут тебе – нате, пожалуйста, бегут – летят: «Ниночка – невеста!» А вот как вспоминал об этом сам поэт: «…я взял её за руку и сказал по-французски: “Пойдёмте со мной, мне нужно что-то сказать вам”. Она меня послушалась, как и всегда, верно, думала, что я усажу её за фортепьяно… мы… взошли в комнату, щёки у меня разгорелись, дыханье занялось, я не помню, что я начал ей бормотать, и всё живее и живее, она заплакала, засмеялась, я поцеловал её…» А Нина признавалась подруге: «Как солнечным лучом обожгло!»

Надо заметить, что к этому времени руки́ княжны уже стали добиваться весьма достойные претенденты. «Цветок целого мира пленил меня, и в уснувших чувствах моих пробудилась, наконец, страсть, дотоле мною не знаемая. Ты не знаешь, я так влюблён, что готов пренебречь целым светом, дабы обладать Ангелом!» – признавался в письме к другу офицер Николай Сенявин. Те же слова, очевидно, пылали в душе и генерал-лейтенанта Василия Иловайского.

Известный факт: во время венчания, будучи простуженным, Александр уронил обручальное кольцо и сам заметил, что это дурная примета.

Вскоре нужно было возвращаться в Персию. Жена захотела быть рядом, несмотря на трудную дорогу. «Нинуша, моя жена, не жалуется, всем довольна… Полюбите мою Ниночку. Хотите её знать? В Эрмитаже… есть Богородица в виде пастушки Мурильо – вот она», – делился Грибоедов со своей знакомой Варварой Миклашевич. (А я напомню, что другой Александр Сергеевич – Пушкин – сравнивал свою Натали с Мадонной, увиденной им в антикварной лавке Петербурга.)

После Тавриза, ввиду опасности для здоровья молодой жены, Грибоедов решил без неё продолжить свой путь в Тегеран.

Прощание с ней и друзьями было более чем грустным. Чуткая и тонкая душа гениального поэта словно предвидела ту чашу страданий, что предстояло ему испить. Вот несколько строк из его письма близкому другу С.Н. Бегичеву: «Представь себе, что я сделался преужасно слезлив, ничто весёлое и в ум не входит, похоже ли это на меня? Нынче мои именины: благоверный князь, по имени которого я назван, здесь прославился; ты помнишь, что он на возвратном пути из Азии скончался; может и соимённого ему секретаря посольства та же участь ожидает, только вряд ли я попаду в святые!» – писал он, памятуя о судьбе Александра Невского.

И сердце, увы, не обмануло. В Тегеране он стал жертвой заговора тех сил, что боялись усиления влияния России в этом регионе. Подстрекаемая английскими «друзьями», разъярённая толпа разгромила посольство России вместе с теми, кто его защищал. Грибоедов был зверски убит… Так Россия потеряла одного из лучших своих сыновей. Гибельные схватки других гениев – Пушкина и Лермонтова – были ещё впереди.

Похороны замечательного поэта и гражданина России состоялись в Тифлисе на горе Святого Давида, и не случайно. «Не оставляй костей моих в Персии, если умру там, похорони меня в Тифлисе, в монастыре Святого Давида», – попросил он жену перед роковым отъездом. Нина Чавчавадзе сквозь годы пронесла свою любовь к Александру Сергеевичу, завещала похоронить себя рядом с ним, и это ей принадлежат вечные слова, обращённые к мужу: «Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя!»

Но вернёмся к самому яркому, остроумному, образному и смелому произведению Грибоедова «Горе от ума», что до сих пор украшает нашу речь и саму жизнь. К примеру, не один папаша и нынче то охнет, то воскликнет:

Что за комиссия, создатель,
Быть взрослой дочери отцом!

И есть от чего охнуть. Еду на автолайне, напротив – две школьницы, весёлые такие, и одна громко делится с другой: «Испортил мою кофту, чувак, я ему покажу! Завтра два сока куплю – и оболью так же!» Вот и вся философия «чистейшей прелести чистейшего образца». Личики ещё почти ангельские, а по душе уже прошёл каток новой «цивилизации».

А.С. Грибоедов.

Художник И.Н. Крамской

Героини-то нынче кто? И у кого в доме нет «голубого ящика»? А там – или лови на удочку богатенького («И золотой мешок, и метит в генералы»), или мсти той, которая более удачна, чем ты… И нынче – впрямь по Грибоедову:

Как платья, волосы, так и умы коротки!

Ещё меньше задумываются о будущей жизни, в том числе семейной, кавалеры наших леди, пока подростки. Туманные планы на красивую жизнь, желательно не сложную и не очень затратную в смысле усилий – мало способствуют работе собственного ума. И потому многие уже заключённые браки не выдерживают испытаний прозаическим бытом, сложными семейными обстоятельствами. Впрочем, и тут у Грибоедова есть свой ответ:

А чем не муж? Ума в нем только мало;
но чтоб иметь детей, кому ума недоставало?

Чтение художественной литературы, развивающей не только ум, но и сердце (оставим в стороне примитивные детективы и дамские повести), уже давно для многих будущих граждан стало не потребностью, а «непосильным» испытанием перед очередным ЕГЭ или другими экзаменами, в том числе после окончания школы. Журналы с красочными полуголыми дивами на обложке, культ шоуменов и безголосых, но ловких певцов, которых раскручивают богатые тёти и дяди; столица, где нынче, как никогда, процветает смешение «французского с нижегородским», – тяжёлый каток так называемой массовой культуры продолжает и сегодня подтачивать само будущее России.

Но хуже для меня наш Север во сто крат
С тех пор, как отдал всё в обмен на новый лад…

В том числе и язык наш, язык Пушкина и Грибоедова. А это не так безобидно, как многим кажется. На радио и ТВ то и дело слышишь обороты, которые «ни в какие ворота». Ударения – и так и этак, фразы спотыкаются, как ржавое колесо в поле. Перестать чувствовать родной язык, не знать его основных правил – это тоже уже из ряда вон. Вот почему так вольготно у нас Хлестаковым, откуда бы они не свалились на нашу голову. И как не поверить Чацкому:

Приехал – и нашёл, что ласкам нет конца;
Ни звука русского, ни русского лица…

Когда словарный запас молодого человека ограничивается десятком «крутых» выражений, когда юные леди хотят быть похожими на кого угодно, только не на себя, а в общении подростков то и дело мелькают нецензурные слова, то и выходит по Грибоедову: ни звука русского, ни русского лица…

О! если б кто в людей проник:
Что хуже в них? душа или язык?

«У меня с мамой обалденное взаимопонимание!» – заявляет девчонка в очередном ТВ-шоу и гордо смотрит в зал, потому что так «красиво» выразилась. «Остановите на остановке!» – обращаются почти все пассажиры автолайна к шофёру. И это – наш «великий и могучий», где у каждого слова – столько «братьев», то есть схожих по смыслу выражений: «притормозите», «задержитесь», «разрешите сойти», «высадите» и так далее. Но «остановить на остановке» – это пример того самого запаса в десять слов.

Как видим, не так уж далеко мы ушли за два века от некоторых персонажей произведения Грибоедова, и это ещё один точный поэтический «выстрел», который дорогого стоит. И в отношении языка, кажется, пришло время для лозунга: «Назад, к Грибоедову!»

Вспомним, кстати, и другие крылатые выражения из «Горе от ума», ставшие уже почти народными.

Кто из нас, возвращаясь из дальней поездки на каникулах или в отпуске, не скажет про себя:

Когда ж постранствуешь, воротишься домой,
И дым Отечества нам сладок и приятен!

А вот эту цитату и сегодня не лишне взять на вооружение:

Когда в делах – я от веселий прячусь,
Когда дурачиться – дурачусь,
А смешивать два эти ремесла
Есть тьма искусников, я не из их числа.

А сколько раз с горечью приходилось повторить за Чацким:

Ах! злые языки страшнее пистолета.

И, конечно, вечнозелёное:

Счастливые часов не наблюдают.

Живой разговорный язык, в отличие от комедийного классического, становился близким человеку любого сословия и образования, а высоты поэтического мастерства вознесли «Горе от ума» к вершинам мировой поэзии.

Давайте возьмём томик Грибоедова, который есть в любой библиотеке, откроем эту бессмертную комедию и ощутим тот самый праздник русского слова, который не так уж часто приходит к нам. И не раз улыбнёмся, а где-то – задумаемся, увидев со стороны себя или кого-то из знакомых, и скажем – через два века – огромное спасибо Александру Сергеевичу Грибоедову. Я не сомневаюсь, он обязательно услышит! И, может быть, совершенно серьёзно запишет нас в друзья. А почему бы и нет? В русской литературе и не такие чудеса случаются.

Божественная лира
(А. Пушкин)

1

О, сколько зим проплыло с той поры,
Как поразила пушкинская строчка!..
Как распахнулись звездные миры
И все туманы разлетелись в клочья!

(В.К.)

Не знаю, как у других, а у меня так оно и было. Помню до сих пор нечто, схожее с электрическим током, пронзившим меня всю – от головы до пят. Это мгновение и решило судьбу, хотя до своих стихов еще было не близко. И если Пушкин – Бог в русской поэзии, то и каждый, кого пронзают эти свет, и восторг, и музыка, на какой-то миг тоже ощущает себя почти Богом. И вся собственная дорога – попытка быть причастным великому пути, увидеть вблизи одну из прекраснейших вершин мира, более того, это, как правило, история любви к русскому гению, о котором так просто и емко сказал Аполлон Григорьев: «Пушкин – наше все». И кто бы спорил…

…Алина! сжальтесь надо мною.
Не смею требовать любви.
Быть может, за грехи мои,
Мой ангел, я любви не стою!
Но притворитесь! Этот взгляд
Всё может выразить так чудно!
Ах, обмануть меня не трудно!..
Я сам обманываться рад!

(«Признание»)

И была первая встреча с Пушкиным-человеком в Болдино. Как, этот Бог любил общаться с крестьянами? А у этого родника останавливался во время прогулок? Молодая березовая роща, конечно, не могла видеть быстрого и горячего поэта, но как она близка и ему, и нам, сколько в ней прозрачного света, сколько трепета и жизнелюбия! И как теплы и задушевны рассказы болдинских крестьян о поэте, собранные и опубликованные, кажется, волей самих этих людей! Да, барин, но какой!.. Так любят детей, – и прощая им многое, и восхищаясь восторженной непосредственностью. И еще помню высокую опушку невдалеке от Болдина, откуда хорошо видны волны степного ковыля, гуляющие под тихим, почти осенним ветерком… Уж они-то, без сомнения, помнят именитого гостя…

Все степь да степь, – куда уж проще,
Все путь да путь, – куда длинней…
Но ждет и днем, и ночью роща
Того, кто стал ей всех родней.
Не мог забыть он эти дали,
Не мог покинуть навсегда!
Быть может, где-то кони стали,
Быть может, где-то с ним беда…

(В.К.)

А беда уже начала плести свою ядовитую сеть под стальным петербургским небом… При всей любви к Северной столице какой русский человек простит ей великую трагедию великого поэта?..

Да, прекрасно зная о прозе Александра Сергеевича, мы всё-таки чаще именуем его поэтом. И тут нет ничего странного: жанры разные, а подход к ним схожий.

Та же лаконичность, точность и образность слова, которые не существуют по отдельности, и главное – гармония всех этих компонентов. Что он и сам подчёркивал в заметке «О прозе»: «Точность и краткость – вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей – без них блестящие выражения ни к чему не служат». И доказывал это делом. Не случайно по его прозе снимались и, наверное, ещё будут не раз появляться на свет божий новые фильмы. Словно кадр за кадром, идёт текст в той же «Метели»: «Они насилу дошли до конца сада. На дороге сани дожидались их. Лошади, прозябнув, не стояли на месте; кучер Владимира расхаживал перед оглоблями, удерживая ретивых. Он помог барышне и ее девушке усесться и уложить узлы и шкатулку, взял вожжи, и лошади полетели».

Удивительно, насколько прозорлив был Александр Сергеевич, давая «путёвку в жизнь» такой прозе! Не по его ли стопам вошли в мировую литературу Гоголь, Толстой, Чехов?..

2

Никак не могла успокоиться, пока не побывала в Пушкинских горах. Дни были прекрасные, закаты на фоне удивительно живописной природы просто фантастические… Сейчас, оказавшись в старом парке где бы то ни было, ступив на прогретую солнцем дорожку аллеи, невольно сравниваю это место со знаменитой аллеей Керн. Удивительно ли, что при сравнении непременно выигрывает та, пушкинская?

Ничто не вечно. Увядают липы,
Но остаются чувства и слова.
Ах, рассказать так многое могли бы
Увенчанные солнцем дерева!

Куда ни глянь, того свиданья мета,
Торжественно-глубока тишина…
О, светлый час опального поэта,
Перед тобой бессильны времена!

(В.К.)

Потом, годы спустя, приезжала туда с бригадой писателей на Пушкинские дни. Было много народу, с утра выпал снег, и я заглянула на ярмарку, чтобы сменить босоножки на туфли. Небо и не думало расступаться. Я сидела вместе с другими в президиуме для гостей и дрожала от волнения: с одной стороны – рядом, почти подряд, – классики современной литературы, в том числе Владимир Соколов, с другой – выступать здесь, в святая святых России, перед взором самого Пушкина!.. Что гений был здесь, с нами, – в этом никакого сомнения лично для меня не было. Да еще и небо – то ли опять снег повалит, то ли…

Праздник начался. То поэт выйдет к микрофону, то артист…

«Да здравствует солнце, да скроется тьма!..» – звенели над большой поляной стихи, и вдруг, откуда ни возьмись, один лучик выстрелил, – пока почти сквозь тучи, потом второй и третий, – и синее сияющее небо стало открываться взору и сердцу каждого. Поэзия торжествовала. И еще хорошо помню пение Ивана Семеновича Козловского в церкви Святогорского монастыря и удивление перед скромностью могилы Александра Сергеевича после петербургских Литераторских мостков, где торжественное величие многих памятников впечатляет очень и очень.

…Но не хочу, о други, умирать;
Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать;
И ведаю, мне будут наслажденья
Средь горестей, забот и треволненья:
Порой опять гармонией упьюсь,
Над вымыслом слезами обольюсь,
И может быть на мой закат печальный
Блеснет любовь улыбкою прощальной.

(«Элегия»)

3

Недавно перечитала «Евгения Онегина». И что вы думаете, открыла для себя? Да то, что вовсе не Онегин мне интересен! Да, – герой своего времени, да, роман – энциклопедия русской жизни; ну, что там еще писали великие критики с истинно поэтическим жаром, и справедливо, – и Белинский и Писарев?.. Так вот, в романе этом, с гениально придуманной строфой, – весь Пушкин: с его печалями и радостями, с его трагедией и счастьем. Сама форма романа в стихах позволила ему сказать так много близкого сердцу, что Онегин со своей типичной судьбой русского дворянина без «царя в голове» достаточно бледен рядом с личностью божественного и неповторимого Пушкина. Такое мое ощущение. И Александр Сергеевич, скажем прямо, купался и в форме, и в содержании своего детища. Не оттого ли так естественно, будто между прочим, вспыхивали под пером поэта и крылатые выражения, и афоризмы, и та лирика, которую достаточно было задеть скрипичным ключом, чтобы она зазвучала? А какая краткость и емкость во всем!

Он уважать себя заставил
И лучше выдумать не мог…

Или:

Чего ж вам больше? Свет решил,
Что он умен и очень мил.

Или:

Мы все учились понемногу
Чему-нибудь и как-нибудь.

Или:

И после ей наедине
Давать уроки в тишине! —

по-пушкински изящно, с улыбкой. Не буду продолжать, у каждого в памяти свои крылатые строки из «Евгения Онегина».

А сколько высочайшей лирики «разбросано» по всему роману! Такие уже хрестоматийные шедевры, как: «Встает заря во мгле холодной…», или «Зима!.. Крестьянин, торжествуя…», или «Уж небо осенью дышало»… и другие – сияют истинными бриллиантами в драгоценной оправе романа вот уже два века и не тускнеют.

4

Для Пушкина не было авторитетов, которым бы следовало поклоняться, имея свой взгляд на вещи, своё видение той или иной общественной проблемы. Ни Руссо, ни Байрон, ни Шекспир, при всей их значимости для литературы и философии Европы, не избегли критического взгляда Александра Сергеевича – естественно, с позиций гражданина России. «Байрон бросил односторонний взгляд на мир и природу человечества, потом отвратился от них и погрузился в самого себя», – вот только один пример проницательности Александра Сергеевича и верности своим принципам, не свалившимся с неба, а рождённым благодаря огромной духовной работе ума и сердца. И совсем не случайны восторженные слова Гоголя: «Как метко выражался Пушкин! Как понимал он значенье великих истин!» И, как подтверждение этому, – мудрые и точные слова Ивана Сергеевича Тургенева: «Несмотря на своё французское воспитание, Пушкин был не только самым талантливым, но и самым русским человеком того времени».

А.С. Пушкин.

Художник В.А. Тропинин

А что такое для писателя быть «самым русским»? Конечно же, это его литературный багаж, содержание которого не оставляет сомнения в утверждении Тургенева. Фактически Пушкин явился создателем национального русского литературного языка. И если «зрить в корень», то не сложно найти основу его огромного достижения: и в поэзии, и в прозе с её лаконичным и точным языком, и тем более в сказках, главным мерилом всего, что выходило из-под его пера, был язык народа.

…Какое низкое коварство
Полуживого забавлять,
Ему подушки поправлять,
Печально подносить лекарство,
Вздыхать и думать про себя:
Когда же чёрт возьмёт тебя!

И это – в начале большого, объёмного по темам и даже по стилю поэтического романа! Но гениальное чувство меры не позволило Александру Сергеевичу «обидеть» саму поэтику строк. Он мог, не отделяя одно от другого, говорить и просто, и вдохновенно.

Унылая пора! Очей очарованье!
Приятна мне твоя прощальная краса…

С одной стороны – такое вроде обычное, даже скучноватое «Унылая пора!», и тут же – «Очей очарованье!». И с каждой строкой – всё душевней, всё выше:

Люблю я пышное природы увяданье,
В багрец и в золото одетые леса…

Может быть, не так уж и сложно смешивать мастеру разные стили, но вот гармония всего этого подвластна только большому таланту, а в данном случае – гению…

Зарубежные актёры до сих пор не могут понять, кто же Онегин? Романтик?

Циник? Типичный «лишний человек»? И не поймут, потому что Онегин, как и язык романа, – в разное время не похож на себя прежнего, то есть всё как в жизни. Вот почему школа Пушкина, основанная на реализме и народном языке, но облагороженная красотой и языка, и жизни, не претерпела и по сегодняшний день больших изменений, более того, стала ещё более притягательна.

Конечно, надо быть настолько разносторонне образованным человеком, как Пушкин, чтобы, зная «подноготную» многих культур и языков, в первую очередь европейских, суметь на их фоне выделить самое ценное в стихие русской культуры и народного языка, чтобы это-то и сделать главным сокровищем как современной ему, так и на многие века вперёд – отечественной литературы. Помимо французской, английской, итальянской поэзии он живо интересовался и античной, имел не поверхностное представление о фольклоре разных национальностей.

5

Шли годы. И вот уже из подмосковного Сычева я еду в Ярополец, имение Гончаровых. Там, вдали от цивилизации, сохранился барский дом и парк, куда приезжал Пушкин, страстно влюбленный в Наталью Николаевну, где впервые предложил ей руку и сердце. Слушая экскурсовода, как воспитывались сестры Гончаровы, как берегли дворянские барышни и песни старины, и традиции отцов и дедов, готовых, если надо, сложить головы за святую Русь, как любили природу, понимаешь, откуда произрос «чистейшей прелести чистейший образец» и откуда те благородство и достоинство, в которых были воспитаны дети Пушкина в большей степени Натальей Николаевной – после гибели мужа. Вот о чем думалось тогда среди этих заветных мест.

Первый день июня хмурит брови,
Но царит в усадьбе вечный свет.
Здесь ступала ножка Гончаровой,
Здесь страдал отвергнутый поэт.

Старый парк. Ни суеты, ни ветра…
Вот тропа, где встретились века.
Быстрый шаг влюбленного поэта,
Гончаровой тонкая рука…

(В.К.)

6

«Гончаровой тонкая рука…»

Много копий сломано в спорах о значении Натальи Николаевны в жизни Пушкина. Ещё бы, ведь она послужила причиной дуэли, ведь ради неё в том числе Пушкин обрастал долгами (негоже такую красавицу было запереть дома, свет жаждал видеть её снова и снова!). И не давала ли она повода для настойчивых ухаживаний Дантеса? И, наконец, ведь вышла же замуж вторично и родила детей от Ланского! Словом, кто хотел найти причины для такого отношения к Наталье Николаевне, тот находил их.

На самом же деле роль этой женщины была значительной в жизни нашего гения и помимо истории с роковой дуэлью.

Во-первых, это была не только – в какой-то мере внезапная для Александра Сергеевича – любовь, но и то чудо, что повернуло его жизнь к истинному свету, осиянному красотой, который ждала не только душа поэта, но и ум, уставший от временных увлечений, от их суетности и похожести, несмотря на внешнюю пестроту и великолепие светских салонов и гостиных. Как гений, он был наделён ранней мудростью и понимал, что жизнь имеет в запасе ценности и высоты, отличные от поэтических, но в их отсутствие и творчество не обретёт должной полноты. «Когда я увидел её в первый раз, красоту её едва начинали замечать в свете. Я полюбил её, голова у меня закружилась…» – признавался поэт, как и в полушутливых строчках:

Я влюблен, я очарован,
Я совсем огончарован.

В сознании многих читателей Наталья Николаевна так и осталась «первой красавицей Петербурга», как признал её в своё время свет. Однако в ней было то, что увидел и оценил Пушкин: тонкую, чуткую, глубокую, светлую женскую душу, и только поэтому её внешняя красота обретала несомненную ценность, давая ему право называть свою любимую Мадонной. (Волею судьбы в антикварной лавке на Невском проспекте он увидел копию «Мадонны» Рафаэля и поразился сходством её черт с будущей женой.) Надо ли говорить, какой поворот произошёл в душе самого поэта, каким светом и благодарностью к Богу наполнилась его личная жизнь!

Но и этих красок мало для образа Натальи Николаевны. Для своего времени она была достаточно образованным человеком, чтобы понимать, с каким гением связала её судьба. Ещё в отрочестве благодаря усилиям матери, Натальи Ивановны, она получила хорошее домашнее образование, ибо та не жалела денег на воспитание и учёбу своих дочерей. И, несмотря на сложное отношение к будущему зятю, одно для неё и её дочерей было ясно: Пушкин – далеко не просто небогатый дворянин. Не случайно так высоко несла Наталья Николаевна память о муже, так долго – по тем меркам – не давала согласие на второй брак, хотя и нуждалась с подрастающими детьми в надёжной поддержке. Для неё в ту пору главным было отношение будущего супруга к детям Пушкина. Так можно ли после всего этого, помня об абсолютной уверенности Александра Сергеевича в верности жены, прекрасной матери своих детей и душевного друга, бросить на неё хотя бы тень обвинения в трагической развязке на Чёрной речке? В том, что чистейшей её красотой хотел с ходу завладеть французский ловелас, заброшенный судьбой в Россию «на ловлю счастья и чинов», а другие, низкие умом и душой люди, коих всегда немало вокруг гения, решили довести эту драму до конца? Лучше, чем Лермонтов, не скажешь:

Не вы ль сперва так злобно гнали
Его свободный, смелый дар
И для потехи раздували
Чуть затаившийся пожар?

Говоря или вспоминая о Наталье Николаевне, некоторые даже упрекали её в некой холодности, на что она как-то сама ответила: «Что поделаешь… У сердца есть своя стыдливость. Позволить читать свои чувства – мне кажется профанацией. Только Бог и немногие избранные имеют ключ от моего сердца». И так можно сказать об истинной любви. А ранее, когда обстоятельства в очередной раз отодвигали свадьбу, Наталья с горячей искренностью писала: «Любезный дедушка!.. Я с прискорбием узнала те худые мнения, которые вам о нём внушают, и умоляю вас по любви вашей ко мне не верить оным, потому что они суть не что иное, как лишь низкая клевета. В надежде, любезный дедушка, что все ваши сомнения исчезнут при получении сего письма… целую ручки ваши и остаюсь навсегда покорная внучка ваша Наталья Гончарова».

Н.Н. Пушкина.

Художник В.И. Гау

Пушкин понимал, что женитьба, ответственность за семью, бытовые проблемы возьмут своё, что это не будет постоянным праздником-счастьем, но он осознанно пошёл на этот шаг, ибо любовь к Натали перевесила всё. И ни разу не пожалел об этом. «…жёнка моя прелесть не по одной наружности», пишет он весной 1831 года. И, наконец, позднее жене: «…душу твою я люблю более твоего лица». Такие слова дорогого стоят. А нам остаётся присоединиться к строкам из стихотворения прекрасного советского поэта Ярослава Смелякова «Извинение перед Натали»:

…Его величие и слава,
уж коль по чести говорить,
мне не давали вовсе права
Вас и намеком оскорбить.

Я не страдаю и не каюсь,
волос своих не рву пока,
а просто тихо извиняюсь
с той стороны, издалека.

7

Несмотря, по нынешним меркам, на свою короткую – и физически, и творчески – жизнь, Пушкин в течение всего двадцати лет активной взрослой жизни одолел очень сложный духовный путь как человек и как поэт. О роли Натальи Гончаровой в его судьбе мы уже говорили с тобой, дорогой читатель. Но и в ранние годы не было больших метаний в его душе. Удивительно гармоничная личность, он уже тогда многое понимал, и, отдавая дань молодым страстям и подчас более чем фривольным стихам, он ещё в лицейские годы пишет в посвящении Каверину, поручику лейб-гвардии:

Забудь, любезный мой Каверин,
Минутной резвости нескромные стихи,
Люблю я первый, будь уверен,
Твои счастливые грехи.
Всё чередой идет определенной,
Всему пора, всему свой миг;
Смешон и ветреный старик,
Смешон и юноша степенный,
Пока живется нам, живи,
Гуляй в мое воспоминанье;
Молись и Вакху, и любви,
И черни презирай ревнивое роптанье:
Она не ведает, что дружно можно жить
С Киферой, с портиком, и с книгой, и с бокалом;
Что ум высокий можно скрыть
Безумной шалости под легким покрывалом.

Но шли годы, и Пушкину уже не был так привлекателен – ни в себе, ни в поэзии своей – образ ветреного человека, берущего от жизни сиюминутные радости, блеск так называемого высшего света. Больше того, это из-под его пера появятся после более чем определённые, резкие строки:

…Но всё прошло! – остыла в сердце кровь.
В их наготе я ныне вижу
И свет, и жизнь, и дружбу, и любовь,
И мрачный опыт ненавижу.

«Ненавижу!» Пушкин уже хорошо знал, что всё это рано или поздно потребует от человека плату, и немалую, за трату душевных и физических сил, за крылья, подрезанные цинизмом высшего света. Вот почему так спокойно и естественно он признаётся:

Безумных лет угасшее веселье
Мне тяжело, как смутное похмелье.

Душа просила обновленья, искала источник для новых сил и творческих свершений, и нашла его в целительной любви к Наталье Гончаровой. Главное – сердце и ум поэта уже были готовы к этой встрече.

Вздохнув, оставил я другие заблужденья,
Врагов моих предал проклятию забвенья
И сети разорвав, где бился я в плену…

О том, какой непростой и важный путь прошёл Пушкин в эти годы, говорит более чем красноречивое признание его о своём разговоре с царём в сентябре 1826 года. «Молодость – это горячка, безумие, – говорил Пушкин Николаю I. – Она ведёт к великой глупости, а то и к большой вине. Вы знаете, что я считался революционером, конспиратором, врагом самодержавия. Таков я и был в действительности. Свобода, ничего не признающая ни на земле, ни на Небе; гордыня, не считавшаяся с традициями и обычаями; отрицание всякой веры в загробную жизнь души, всяких религиозных обрядов – всё это наполнило мою голову соблазнительным хаосом… И когда я осмотрелся кругом – я понял, что казавшееся доныне правдой было ложью, что любил – заблуждением, а цели – грозили падением, позором! Я понял, что свобода, не ограниченная Божеским законом, о которой краснобайствуют молокососы или сумасшедшие, гибельна для личности и общества…»

Вряд ли ещё кто-то из русских поэтов мог сказать и о себе тоже такое:

…И меж детей ничтожных мира,
Быть может, всех ничтожней он.

Но это не самоуничижение, это честный взгляд не только на себя, но и на человеческую природу вообще. Тем более весом тот путь, что прошёл поэт к себе, не пожертвовав абсолютной искренностью (на которую способны очень немногие из творческих людей, в том числе гениальных), но подняв её на иной содержательный и духовный уровень.

8

Ничего не скажешь, умеет Александр Сергеевич подарить праздник душе или как минимум улыбку.

Природное остроумие плюс перипетии судьбы то и дело подталкивали поэта к языку юмора, сатиры, а то и прямого сарказма.

«Я никогда не забуду его игривой веселости, его детского смеха…» – вспоминала Анна Керн. «В подобном расположении духа он раз пришел ко мне и, застав меня за письмом к меньшей сестре моей в Малороссию, приписал в нем:

Когда помилует нас бог,
Когда не буду я повешен,
То буду я у ваших ног,
В тени украинских черешен».

А вот уже куда острей – в адрес Каченовского, редактора «Вестника Европы», ответившего, но не впрямую, на предыдущие эпиграммы Пушкина.

Справедливы ль эти слухи?
Отвечал он? Точно так?
В полученье оплеухи
Расписался мой дурак?

Говоря об эпиграммах Пушкина, невозможно пройти мимо самой знаменитой, посвященной генерал-губернатору Новороссии Воронцову, дружба с которым кончилась для поэта высылкой из Одессы в Михайловское. Но, как говорят, не было бы счастья, да несчастье помогло. Именно в тиши среднерусской природы Пушкин создал многие свои шедевры… Но вспомним еще раз ту самую эпиграмму:

Полу-милорд, полу-купец,
Полу-мудрец, полу-невежда,
Полу-подлец, но есть надежда,
Что будет полным наконец.

Такой экспрессии, такой концентрации смысла в четырех строках трудно еще где-либо найти. Ни слова случайного. «Полу-милорд» – намек на английское воспитание Воронцова, «полу-купец» – указка на близость к бизнесу Одесского порта. Остальное более чем ясно, хотя и понятно, что строки эти более чем эмоциональны, с айсбергом личных непростых отношений. Но для нас главное – фантастическое мастерство поэта, за которым стоит отнюдь не только искусство ремесла. Вот как сказал об этом Валентин Распутин: «Это он, Пушкин, надолго задал тон и вкус, высоту и отечественность нашей словесности, да и всей культуре. Он окончательно освободил русский язык от косноязычия. Слово при нем стало радостным, сияющим, крылатым, способным воспроизводить мельчайшее движение чувств, услышать несказанное и поднять до небесного вострубия торжественные минуты. Это он, Пушкин, соединил в один два языка, простонародный и литературный, и подготовил к чтению всю Россию. Пушкин – мера русского таланта и русской души».

Несомненно, Александр Сергеевич имел право сказать в своём поэтическом завещании:

…И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я свободу
И милость к падшим призывал.

(«Памятник»)

Именно у него так горячо зазвучали ноты гражданственности, так ярко отразились не только в литературе, но и в истории России:

…Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!

(«К Чаадаеву»)

Такие строки послужили мощным толчком не только к активизации общества, но и к развитию этой темы в будущих поколениях поэтов, и не только.

В стихотворении «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» – сознание выполненного долга перед народом. А долг этот, по мнению Пушкина, заключается в служении России, в защите передовых идей своего времени, в пробуждении людских сердец, в изображении подлинной, неприкрашенной правды жизни. Пушкин вносит в поэзию принцип гражданственности, что впоследствии будет продолжено другими великими русскими поэтами.

9

Мастер во всех жанрах, Пушкин дорог нашему сердцу прежде всего как лирик. Кто не таял душой, слушая романсы на его стихи? И тут дело совсем не в славе поэта еще при жизни. Его лирика настолько музыкальна уже по сути своей, что надобно было только услышать ее и озвучить… Пушкин универсален, к чему ни притронешься. Читаешь сказки – и кажется, что они сложены в глуби народной. Читаешь просто стихи или прозу – и кажется, мы и сами вот так же, тем же языком, безыскусно вроде бы, на естественном дыхании могли бы рассказать ту или иную историю, выразить те или иные чувства. Творческий человек знает, как обманчиво это впечатление. Ну-ка, попробуйте выдать на-гора что-нибудь подобное:

Я вас любил: любовь еще, быть может,
В душе моей угасла не совсем;
Но пусть она вас больше не тревожит;
Я не хочу печалить вас ничем.
Я вас любил безмолвно, безнадежно,
То робостью, то ревностью томим;
Я вас любил так искренно, так нежно,
Как дай вам бог любимой быть другим.

(«Я вас любил…»)

Вроде бы где яркие метафоры, где гениальные образы? Простые слова, поставленные в естественный логический ряд. «Да что тут такого, в самом деле? Да я вам вот сейчас… вот только чуточку подождите…»

Увы, долго придется ждать. Может, еще сто лет. Когда придет некто, равный Пушкину, который будет и фантастически близок русскому сердцу, и фантастически высок как художник. А если и не придет, то дай нам бог уберечь тот язык, на котором говорит с нами Александр Сергеевич. Уберечь, передать его тем, кто придет на смену, – и можно быть более-менее спокойными за судьбу России даже в это, очень трудное, время. Ведь Пушкин – это действительно «наше все». Да и как иначе, ведь это он впечатал в нашу память бессмертные слова: «Клянусь честью, что ни за что на свете не хотел бы я переменить Отечество или иметь другую историю, чем та, которую дал нам Бог».

И, может быть, именно он послан Богом для спасения России на самых крутых поворотах ее истории. Остается только не забывать об этом, не искать ложных огней, не лелеять ложных кумиров и беречь близ сердца главный и самый надежный талисман – томик Пушкина…

…Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы,
Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы!

Пророк и воин с нежною душой
(М. Лермонтов)

Его жизнью, без сомнения, правила Судьба, а ещё – непостижимая российская действительность и конечно же – собственная ранимая и по-детски вспыльчивая душа.

Он стал знаменит в один миг, но этот миг был связан с потерей Россией «солнца русской поэзии» – Пушкина. Хотя до этого Михаил Юрьевич был уже признан обществом как талантливый литератор, автор замечательных стихов, прозы и драматических произведений, но «Смерть поэта» буквально взорвала читающую Россию.

…Его убийца хладнокровно
Навел удар… спасенья нет:
Пустое сердце бьется ровно,
В руке не дрогнул пистолет.

И, наконец, мощный по эмоциональному накалу финал:

А вы, надменные потомки
Известной подлостью прославленных отцов,
Пятою рабскою поправшие обломки
Игрою счастия обиженных родов!
Вы, жадною толпой стоящие у трона,
Свободы, Гения и Славы палачи!
Таитесь вы под сению закона,
Пред вами суд и правда – всё молчи!..
Но есть и божий суд, наперсники разврата!
Есть грозный суд: он ждет;
Он не доступен звону злата,
И мысли, и дела он знает наперед.
Тогда напрасно вы прибегнете к злословью:
Оно вам не поможет вновь,
И вы не смоете всей вашей черной кровью
Поэта праведную кровь!

Я редко привожу большие отрывки, но в этих строках ярко выражено основное отличие поэзии Лермонтова, а именно: экспрессия повествования, преобладание эмоций над привычным читателю стилем. На второе место порой отступает и святая святых в поэзии: сам язык, его общепринятые нормы. Известный пример: «Из пламя и света…» вместо «из пламени и света», и другие.

Не встретит ответа
Средь шума мирского
Из пламя и света
Рожденное слово…

Конечно, со временем обогащалась палитра поэта, есть совершенно великолепные стихи, не случайно ставшие романсами и песнями, где гармония слова и звука, а точнее, музыки – пример совершенства формы и содержания.

Но и тут, пусть незаметно для глаза, превалирует эмоциональная составляющая, пленяющая не столько красотой самого слова, сколько душевной наполненностью всего произведения.

И скучно и грустно, и некому руку подать
В минуту душевной невзгоды…
Желанья!.. что пользы напрасно и вечно желать?..
А годы проходят – все лучшие годы!

Любить… но кого же?.. на время – не стоит труда,
А вечно любить невозможно.
В себя ли заглянешь? – там прошлого нет и следа:
И радость, и муки, и всё там ничтожно…
Что страсти? – ведь рано иль поздно их сладкий недуг
Исчезнет при слове рассудка;
И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг —
Такая пустая и глупая шутка…

(«И скучно и грустно…»)

Но вернёмся к судьбе Михаила Юрьевича. Сама дуэль как способ защиты своего имени и достоинства запечатлелась в душе Лермонтова и порой круто поворачивала его жизнь. Хорошо ещё, что дуэль с Барантом не стала роковой: поскользнулся француз. Лермонтова за дуэль арестовали, благодаря хлопотливой бабушке определили для службы в пехотный, воюющий на Кавказе полк, а Барант, как и Дантес, благополучно и без помех отбыл за границу… Бабушка, незабвенная и любимая Елизавета Алексеевна, будучи в Петербурге рядом по просьбе самого внука, не раз отводила от него и другие происки Судьбы. Это было родное существо, всем сердцем любившее поэта, который отвечал ей такой же искренней и глубокой любовью.

М.Ю. Лермонтов.

Художник П.Е. Заболоцкий

«Прощайте, милая бабушка, будьте здоровы и покойны на мой счёт, а я, будьте уверены, всё сделаю, чтоб продолжить это спокойствие. Целую ваши ручки и прошу вашего благословения.

Покорный внук М.Лермонтов» —

так заканчивал он письма к ней с Кавказа, уже второй ссылки. Первая последовала после появления знаменитого стихотворения «Смерть поэта», посвящённого Пушкину. Это была ощутимая пощёчина всему так называемому высшему свету.

В три года он лишился матери, Марии Михайловны, в семнадцать лет – отца, Юрия Петровича Лермонтова, поскольку тот после смерти жены был принуждён Елизаветой Алексеевной оставить дом и сына. Отец любил Михаила, ценил его рано проснувшийся дар и дорожил очень редкими встречами с ним. А сын помнил эти счастливые мгновения жизни всегда, так же, как и песни матери, которые слышал в детстве. По сути, при любящей бабушке он вырос сиротой, поскольку память о родителях всегда была связана с душевной болью.

Фактически он жил между двух огней: любовью бабушки и отца, который ради обеспеченной будущности сына вынужден был покориться Елизавете Алексеевне. И каково Михаилу было читать последние к нему строки Юрия Петровича: «Хотя ты ещё и в юных летах, но я вижу, что ты одарён способностями ума, – не пренебрегай ими и всего более страшись употреблять оные на что-либо вредное или бесполезное: это талант, в котором ты должен будешь некогда дать отчёт Богу!.. Благодарю тебя, бесценный друг мой, за любовь твою ко мне и нежное твоё ко мне внимание, которое я мог замечать, хотя и лишён был утешения жить вместе с тобою».

О том, с какой горечью переживал поэт всю эту ситуацию, повествуют и такие его строки:

Ужасная судьба отца и сына
Жить розно и в разлуке умереть.

* * *

Прости! Увидимся ль мы снова?
И смерть захочет ли свести
Две жертвы жребия земного?
Как знать! Итак, прости, прости!..
Ты дал мне жизнь, но счастья не дал;
Ты сам на свете был гоним,
Ты в людях только зло изведал, —
Но понимаем был одним.

Кстати, при всей любви к нему бабушки, Лермонтов не посвятил ей стихов, хотя был благодарен всю жизнь: чего стоило его излечение в детстве от серьёзной болезни ног (несколько лет после рождения он просто не мог ходить). И только поездки с бабушкой на кавказские воды помогли Мишелю стать не просто полноценным физически, но даже потом и военным человеком.

Однако прежде надо было получить достойное образование. И в 1830 году он поступает в Московский университет. Надо заметить, что там одновременно с ним учились В.Г. Белинский, А.И. Герцен, Н.П. Огарёв. А жил он в это время в доме на Малой Молчановке (ныне – музей Михаила Лермонтова). И совсем недалеко располагался дом Лопухиных. «Они были… как родные, и очень дружны с Мишелем, который редкий день там не бывал», и, скорее всего, потому, «что был страстно влюблён… в молоденькую, милую, умную, как день, и в полном смысле восхитительную Варвару Александровну Лопухину», о которой речь впереди.

Летом 1832 г., после нескольких столкновений с реакционной профессурой, Лермонтов покинул Москву и переехал в Петербург для продолжения учёбы тоже в университете. Но здесь отказались зачесть Лермонтову годы, проведенные в Москве. Не желая начинать все сначала, по совету родственников он поступил в школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, где провёл, по его словам, «два страшных года». Окончив военное обучение, получил офицерский чин и стал служить в гусарском полку, что располагался в Царском Селе.

Говоря о непростом характере Лермонтова, замечу, что поэт чувствовал себя, даже будучи взрослым, – больше внуком, чем сыном. И сложности в его отношениях со светом и отсюда тоже. Несмотря на то что Михаил постоянно ощущал искреннюю любовь бабушки. (Хотя, как известно, у Елизаветы Алексеевны был отнюдь не ангельский характер, о чём говорит один, поразительный для того времени, случай. Получив известие о гибели дорогого Миши, бабушка сняла со стены семейную реликвию – старинную икону Спаса Нерукотворного – и велела унести её подальше от себя, в сельскую церковь: мол, сколько молилась на неё, просила уберечь Мишеньку, – и всё напрасно!..)

А капризная судьба подбиралась всё ближе, и молодой, во многом неопытный Михаил, войдя в светскую жизнь, полную условностей, порой чувствовал себя чужим на этом вроде бы празднике с его легковесной и временной красотой, с его мнимыми ценностями и сомнительными страстями. И, как это бывает с подростком в чужом и холодном доме, он замкнулся и не особенно удачно выбирал слова, когда его вынуждали отвечать. И раскрывался во всей глубине и красоте своей души, только когда чувствовал искреннее к себе внимание и расположение. Увы, такое бывало нечасто, подтверждением тому – его горькие строки:

С тех пор, как вечный судия
Мне дал всеведенье пророка,
В очах людей читаю я
Страницы злобы и порока.
Провозглашать я стал любви
И правды чистые ученья:
В меня все ближние мои
Бросали бешено каменья.

(«Пророк»)

Какие скупые, словно и не о себе, строки! Конечно, поэзия никогда не была фотографией жизни, но нет сомнения, сколько душевной боли стоит за короткими, правдивыми словами! Тут уже не до эпитетов, здесь, как сказал поэт, «дышат почва и судьба». Словно и следа не осталось от типичной для Лермонтова открытой страстности. Но и это – доказательство тому, как мастерски владел поэт разными стилями, как многогранен его талант, какие драматические глуби дремали в нём до поры до времени.

Вот почему так разнородны отзывы о нём современников, так порой противоречат друг другу. Больше того, один и тот же человек в разное время мог иметь о нём совершенно различное мнение. «…я ни разу не слыхал от него ни одного дельного и умного слова. Он, кажется, нарочно щеголяет светскою пустотою», – говорил проницательный Виссарион Белинский. И вот они встречаются вновь, после дуэли Лермонтова с Барантом. «Я смотрел на него, – рассказывал великий критик известному редактору Панаеву, – и не верил ни глазам, ни ушам своим. Лицо его приняло натуральное выражение, он был в эту минуту самим собою… В словах его было столько истины, глубины и простоты! Я в первый раз видел настоящего Лермонтова, каким я всегда желал его видеть… Боже мой!.. Какая нежная и тонкая поэтическая душа в нём!..» И если даже Белинский далеко не вдруг разглядел истинного Лермонтова, то что говорить о тех, кто завидовал – и таланту, и острому уму, и внутреннему достоинству? Или кто уже в последних строках знаменитого стихотворения «Смерть поэта» увидел угрозу самому державному строю, привычному жизненному укладу всего общества!

…Тогда напрасно вы прибегнете к злословью:
Оно вам не поможет вновь,
И вы не смоете всей вашей чёрной кровью
Поэта праведную кровь!..

Лермонтов, подрастая в Тарханах, чувствовал не только безграничную любовь бабушки и ежеминутную заботу о себе близких. Он сам полюбил – и лиричную среднерусскую природу, и тех, кто жил и работал здесь, – чаще всего на барских полях. О том, что и в этих краях были бунты, он слышал от крестьян и дворовых людей. И конечно – песни, которые будто обволакивали душу чем-то несказанно родным и открывали сами тайны поэтического народного слова. Потому и вовсе не случайны такие его шедевры, как «Бородино», «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова», изумительное по глубине чувства и естественности языка «Завещание», «Два великана», «Атаман» и другие, где явлен сам дух великого народа. Этому нельзя научиться, это даётся божественным промыслом, дарится гению самой родиной:

Наедине с тобою, брат,
Хотел бы я побыть:
На свете мало, говорят,
Мне остаётся жить!
…А если спросит кто-нибудь…
Ну, кто бы ни спросил,
Скажи им, что навылет в грудь
Я пулей ранен был;
Что умер честно за царя,
Что плохи наши лекаря
И что родному краю
Поклон я посылаю.

А в «Песне про царя Ивана Васильевича…» удалой купец Калашников бросает вызов не только молодому опричнику, но и той государевой силе, что стоит за ним. Вот чего в первую очередь боялись власть предержащие. Ибо такой дух и такой язык не сулил им ничего хорошего. И тут сила произведения Лермонтова – в органичной связи со стихией народного слова. Вот вам и вчерашний барчонок! Но история говорит, что гении развиваются по своим законам.

А что уж говорить о фантастически верном пророчестве Лермонтова:

Настанет год, России чёрный год,
Когда царей корона упадёт;
Забудет чернь к ним прежнюю любовь,
И пища многих будет смерть и кровь…

И мы знаем – такой год, 1917-й, настал и круто повернул нашу историю…

Вот что сказал об этом даре известный философ Владимир Соловьёв: «Необычная сосредоточенность Лермонтова в себе давала его взору остроту и силу, чтобы иногда разрывать сеть внешней причинности и проникать в другую, более глубокую связь существующего – это была способность пророческая…»

Единственным постоянным другом, спасательным кругом, той пристанью, где могло прийти в себя почти постоянно кипящее от страстей молодое сердце, – было само творчество. К тому же он уже знал – и умом, и душой – о своём предназначении не просто поэта, но и пророка. И, предвидя сердцем свою отнюдь не долгую жизнь, он старался каждый день поставить на службу своему дару, – что, конечно же, не всегда удавалось, особенно на Кавказе, где он как русский офицер исполнял свой воинский долг, пользуясь заслуженным уважением товарищей по оружию за свою храбрость. Вот запись из журнала боевых действий «Чеченского отряда»: «Тенгинского пехотного полка поручик Лермонтов… несмотря ни на какие опасности, исполнял возложенное на него поручение с отменным мужеством и хладнокровием и с первыми рядами ворвался в неприятельские завалы». И конечно же по заслугам был награждён золотой саблей с надписью «За храбрость».

Он не только активно жил и писал, но и постоянно работал над самим словом, понимая, что только оно может «каждый день бессмертным сделать». К счастью, ему не надо было ждать вдохновения, потому что душа его была тем парусом, который

…просит бури,
Как будто в бурях есть покой!

И в то же время поэзию Лермонтова отличает фантастическое единение не только с землёй, но и самим космосом.

Светись, светись, далёкая звезда,
Чтоб я в ночи встречал тебя всегда;
Твой слабый луч, сражаясь с темнотой,
Несёт мечты душе моей больной.

Исследователи творчества поэта нередко связывают это с шотландскими корнями по отцовской линии, при этом упоминая имя поэта и прорицателя Томаса Лермонта. Но это только предположения. На мой взгляд, необыкновенно чуткая ко всему прекрасному и высокому душа Михаила Юрьевича и в российских звёздных просторах могла познать эту фантастическую связь с космосом. К сожалению, замечательная строка поэта «Кто близ небес, тот не сражён земным…» не подтвердилась его собственной судьбой.

Михаил Лермонтов был удивительно щедро награждён природой: он не только прекрасно рисовал, но и мог аккомпанировать себе, и не только, на фортепиано; хорошо пел, играл на скрипке. Не случайно многие его стихи стали романсами, настолько они музыкальны сами по себе. Попробуйте прочитать вслух:

Когда волнуется желтеющая нива,
И свежий лес шумит при звуке ветерка,
И прячется в саду малиновая слива
Под тенью сладостной зелёного листка…
…Тогда смиряется души моей тревога,
Тогда расходятся морщины на челе, —
И счастье я могу постигнуть на земле,
И в небесах я вижу Бога.

(«Когда волнуется желтеющая нива»)

Не правда ли, мелодия уже звучит в самой глубине стихотворения?

О литературном таланте его сложно сказать даже самыми весомыми словами: вот уже скоро два столетия лучшие, образованнейшие люди не находят для этого достаточно слов, не говоря о чувствах.

Едва ли не самые проникновенные строки Лермонтов посвятил родине.

Люблю отчизну я, но странною любовью!
Не победит ее рассудок мой.
Ни слава, купленная кровью,
Ни полный гордого доверия покой,
Ни темной старины заветные преданья
Не шевелят во мне отрадного мечтанья.
…Но я люблю – за что, не знаю сам —
Ее степей холодное молчанье,
Ее лесов безбрежных колыханье,
Разливы рек ее, подобные морям…

(«Родина»)

И надо отдать должное логике тех, кто подвергает сомнению авторство Лермонтова в отношении известного стихотворения «Прощай, немытая Россия…». С их точки зрения, любящее сердце Михаила Юрьевича не могло с такими словами обратиться к родине. К тому же, по словам этих людей, оригинал произведения так и не был найден. Но оставим это спорам дотошных литературоведов. Свою любовь к России Лермонтов доказал всей своей жизнью, и родина уже немыслима без его творчества.

Талант гения, не понятый одними и вызывающий зависть у других (в том числе у Мартынова), гонение властей, неудачные попытки найти личное счастье, эмоциональность, свойственная сильным и страстным натурам, – не только не сулили покоя, но и всё более закручивали спираль жизненной драмы. Что же удивляться, что из-под его пера выходили полные драматизма стихи, и среди них такие:

Печально я гляжу на наше поколенье!
Его грядущее – иль пусто, иль темно,
Меж тем, под бременем познанья и сомненья,
В бездействии состарится оно.
…И прах наш, с строгостью судьи и гражданина,
Потомок оскорбит презрительным стихом,
Насмешкой горькою обманутого сына
Над промотавшимся отцом.

(«Дума»)

Нужно было иметь немало мужества и мудрости, чтобы решиться бросить в лицо немалой части светского общества такие строки. И здесь за каждым словом стоит и личный опыт, и пророческие прозрения, и точность попадания в суть. Но главное – прекрасное владение всеми оттенками родного языка.

Говоря о его сердечных увлечениях, стоит вспомнить, что всё-таки была в его жизни женщина, ставшая для него и возлюбленной, и другом задушевным, и музой до конца его дней. Это Варвара Лопухина, образ которой прошёл красной нитью по многим произведениям поэта. «Вам одной я могу говорить всё, что думаю, что я уже доказал своей исповедью…» Знаменитое «Нет, не тебя так пылко я люблю» – всё о тех памятных встречах, о «подруге юных дней»… И это она предупреждала поэта ещё в начале пути: «Остерегайтесь сходиться слишком близко с товарищами, сначала хорошо их узнайте. У вас добрый характер, и с вашим любящим сердцем вы тотчас увлечётесь». Конечно, в жизни всё бывает. Иногда молодые люди помнят такие советы. Но в случае с Лермонтовым – это был бы уже совсем другой человек и поэт. И, увы, судьба не позволила двум близким сердцам свить своё надёжное и спасительное гнездо.

Варвара Бахметева.

Акварель М.Ю. Лермонтова

Родители Варвары были против возможного брака дочери с Лермонтовым, с которым она часто встречалась, когда тот учился в университете. И выдали дочь замуж за богатого помещика Бахметева, что был старше Варвары почти вдвое. По словам родственника Лермонтова Акима Шан-Гирея, поэт, узнав о свадьбе Лопухиной, «изменился в лице и побледнел». Ревнивый муж запрещал жене не только общаться с Михаилом, но даже и переписываться. Варвара в замужестве часто болела, а когда узнала о гибели поэта, вообще не хотела дальше жить и отказывалась от лечения даже за границей.

Несмотря (по словам его современников) на отнюдь не первоклассную внешность, талантливый поэт, уже известный в светских кругах, пользовался вниманием самых блестящих женщин того времени. Та же, к примеру, Александра Смирнова-Россет, красоту и ум которой высоко ценили и Пушкин, и Вяземский, и Гоголь, и сам Николай I. Некоторые биографы склонны предполагать, что её дочка Наденька – плод взаимной любви с Лермонтовым. И основания к этому есть: Александра не особенно почитала мужа, изменявшего ей и проводившего свободное время в игорных домах, зато не чаяла души в поэте.

Свой след в судьбе Михаила Юрьевича оставила и Мария Щербатова, дочь украинского помещика. Именно ей поэт посвятил хорошо известное стихотворение «Молитва». А о том, с каким теплом и почти восторгом пишет о ней Лермонтов, можно судить и о «градусе» их любви, и об уважении к «гордому покою» этой женщины, вокруг которой на то время ходили ядовитые сплетни, и вообще о человеческом достоинстве:

…Как ночи Украйны
В мерцании звезд незакатных,
Исполнены тайны
Слова ее уст ароматных,

Прозрачный и синий,
Как небо тех стран, ее глазки,
Как ветер пустыни,
И нежат, и жгут ее ласки.

И зреющей сливы
Румянец на щечках пушистых,
И солнца отливы
Играют в кудрях золотистых.

И следуя строго
Печальной отчизны примеру,
В надежду на Бога
Хранит она детскую веру;
Как племя родное,
У чуждых опоры не просит
И в гордом покое
Насмешку и зло переносит;

От дерзкого взора
В ней страсти не вспыхнут пожаром,
Полюбит не скоро,
Зато не разлюбит уж даром.

(«М.А. Щербатовой»)

И наконец – Наталья Мартынова. Да, она самая – сестра убийцы поэта, которой увлёкся поэт, не думая о последствиях…Многие, хорошо знавшие и Лермонтова, и Мартынова, после в разговорах на эту тему уверяли, что Наталья стала одной из причин вспыхнувшей вражды между бывшими приятелями. И впрямь – «ищите женщину»…

А колесо судьбы поэта поворачивалось всё тяжелее и неотвратимее. Конфликт двух начал – небесного, творческого, и земного (грубого, чуждого всё той же, с обнажёнными нервами, душе) подвигался к своему роковому разрешению.

Не случайна именно тема одиночества. Истоки драмы в самой судьбе Михаила Юрьевича достаточно ёмко отражены в «Герое нашего времени», высоко оценённом самим Виссарионом Белинским: «Вот книга, которой суждено никогда не стареться, потому что, при самом рождении её, она была вспрыснута живою водою поэзии! Эта старая книга всегда будет нова… Перечитывая вновь “Героя нашего времени”, невольно удивляешься, как всё в нём просто, легко, обыкновенно и в то же время так проникнуто жизнию, мыслию, так широко, глубоко, возвышенно…» И даже Фаддей Булгарин, весьма неоднозначный критик, искренне воскликнул: «Лучшего романа я не читал на русском языке!..»Ни в коем случае не ставя знак равенства между Печориным и Лермонтовым, мы не можем не почувствовать в приведённом ниже отрывке глубокой исповедальности самого автора, дыхания именно его сердца, что объясняет многое и в судьбе великого поэта.

«…и потом сказал (княжне Мери), приняв глубоко-тронутый вид:

– Моя бесцветная молодость протекла в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. Я говорил правду – мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда в груди моей родилось отчаяние, – не то отчаяние, которое лечат дулом пистолета, но холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой». Даже в небольшом отрывке виден мастер прозы, не уступающий поэту. При этом сам Лермонтов ещё в юности писал:

Но я без страха жду довременный конец:
Давно пора мне мир увидеть новый…

«Помочь» ему в этом нашлось немало охотников. Среди них были и те, кому выпало свершить своё чёрное дело.

Лермонтов, по доброй воле Граббе, командующего войсками на Кавказе, лечился в Пятигорске, вопреки неоднократному требованию царя вернуть его в Тенгинский полк, который вот-вот должен ввязаться в кровопролитные бои: такие задачи ставил перед ним Николай I. Совершенно осознанно самодержец ускорял развязку, стремясь избавиться от поэта, отказавшегося стать ручным. Как всегда, нашлись и «помощники» в среде высшего офицерства. И по иронии всё той же судьбы, исполнителем дьявольской воли стал Мартынов, давний товарищ ещё по учёбе в военной школе.

Сначала эту роль предложили некоему Лисаневичу, но тот отказался.

А вот Мартынов подошёл вполне: ограниченный и злобный человек. Разыграть конфликт, вынудить поэта на дуэль, учитывая его вспыльчивый характер, труда не составило… А многие даже утверждали, что Лермонтов сам искал пули – и на службе в полку, и в простой жизни. Ссылаются и на Печорина. Но, в отличие от своего героя, действительно во многом напоминавшего автора, Лермонтов в последний приезд в Петербург был полон новых творческих замыслов, думал, уйдя в отставку, издавать журнал, поднимать с его помощью новую русскую литературу. Уже вышел томик его стихов и первое издание «Героя нашего времени», приходил не только литературный, но и жизненный опыт… И своё понимание о месте России в мировой культуре: «…мы должны жить своею самостоятельною жизнью и внести своё самобытное в общечеловеческое. Зачем нам всё тянуться за Европою и за французским».

Было у него в запасе и спасательное колесо, о чём повествует одно из лучших его стихотворений:

В минуту жизни трудную
Теснится ль в сердце грусть,
Одну молитву чудную
Твержу я наизусть.

Есть сила благодатная
В созвучьи слов живых,
И дышит непонятная,
Святая прелесть в них.

С души как бремя скатится,
Сомненье далеко —
И верится, и плачется,
И так легко, легко…

(«Молитва»)

«Меня радует усиление моей способности любить людей: это счастье, тогда как презирать и ненавидеть их есть истинное несчастие их» – эти слова словно продолжают предыдущее стихотворение, открывают душевные глубины поэта, его стремление жить по божеским законам.

Но здесь, в Пятигорске, он ясно ощутил, как затягивается петля судьбы. И ничего уже поделать не мог. И знал, что будет с ним, – дар пророчества и тут не подвёл. Храбрый воин – и с лживым петербургским светом, и на горной боевой тропе – уже не в силах был остановить колесо Судьбы. И только счастливый случай мог отодвинуть роковую дату. Но случай не представился, и пуля прошла навылет, и вовсю хлестал грозовой дождь, и рядом не оказалось ни врача, ни коляски… «Пожелайте мне счастья и лёгкой раны, это лучшее, что только можно мне пожелать…» – писал он до того Софье Карамзиной. Но и этого горькая планида не подарила опальному поэту.

О самой ссоре накануне дуэли светская дама Эмилия Клингенберг вспоминала, что Лермонтов не без причины начал острить в адрес Мартынова, называя его «горцем с большим кинжалом». И надо же было так случиться, что, когда Трубецкой «ударил последний аккорд, слово “горец” раздалось по всей зале. Мартынов побледнел, закусил губы, глаза его сверкнули гневом…».

15 июля 1841 года. По одной из самых правдивых версий произошедшего, Лермонтов извинился перед Мартыновым и пообещал это же сделать прилюдно. «Стреляй! Стреляй!» – крикнул Мартынов. Лермонтов выстрелил в воздух. В ответ Мартынов сразил противника наповал. В связи с этим его поступок до сих пор расценивается как подлое убийство. Лев Пушкин, брат Александра Сергеевича, друг Лермонтова, уверял впоследствии, что эта дуэль происходила против всех принятых правил и чести офицера…

Но даже и смерть поэта была воспринята двояко. Если офицер Н.П. Раевский вспоминал: «Все плакали, как малые дети», то священник Эрастов, отказавшийся отпевать и хоронить Лермонтова, говорил: «Вы думаете, все тогда плакали? Все радовались». Это уже не ирония судьбы, это низость и трусость людей, что могли хотя бы отодвинуть роковые события. И горько, что в России такое – не редкость.

Государь и на этот раз не решился серьёзно наказать убийцу великого русского поэта. Тут Пушкин с Лермонтовым оказались вместе. (А как мечтал юноша Михаил о встрече наяву! Увы, не вышло.) А цари наши, как бы они ни назывались, никогда не прощали тех, кто им «истину с улыбкой говорил». И потому в сознании народа никогда не удостаивались подлинного уважения. Прощения – да. И как не вспомнить афористичное высказывание генерал-адъютанта Граббе: «Несчастная судьба нас, русских. Только явится между нами человек с талантом – десять пошляков преследуют его до смерти».

Среди последних стихов Михаила Юрьевича были «Пророк» и «Выхожу один я на дорогу…». И то и другое уже дышали будущей драмой, уже переходили в иное время – время бессмертия поэта. А душа его снова просилась туда, где он открыл для себя и полюбил Россию, хоть и «странной» любовью, туда, где расцвели его талант и сердце, полное добра и света. Сердце, что так редко находило в земной жизни тот отклик, что делает его счастливым…

…Уж не жду от жизни ничего я,
И не жаль мне прошлого ничуть;
Я ищу свободы и покоя!
Я б хотел забыться и заснуть!

Но не тем холодным сном могилы…
Я б желал навеки так заснуть,
Чтоб в груди дремали жизни силы,
Чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь;

Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,
Про любовь мне сладкий голос пел,
Надо мной чтоб, вечно зеленея,
Тёмный дуб склонялся и шумел.

И тёмный дуб склоняется над его могилой в Тарханах, и жизни силы явственны в каждой строке его произведений, и сладкий голос любви к нему и его поэзии оберегает наконец его покой…

Знаменитый учёный, академик Плетнёв сказал, оценивая творчество Михаила Юрьевича: «Придёт время, и о Лермонтове забудут». Зато Лев Толстой, который мало кого жаловал похвалой, сказал, как отрубил: «Если бы этот мальчик остался жить, не нужны были бы ни я, ни Достоевский». Вряд ли какой другой писатель удостаивался таких слов могучего русского прозаика. И в конце концов, как сказал другой гениальный поэт, Сергей Есенин, «большое видится на расстоянье». И в заключение – для всех, кто хочет вместить Михаила Юрьевича в какие бы то ни было рамки, приведу слова Ираклия Андроникова, прекрасного знатока явления нашей литературы под именем «Лермонтов»: «Через всю жизнь проносим мы в душе образ этого человека – грустного, строгого, нежного, властного, скромного, язвительного, мечтательного, насмешливого, наделенного могучими страстями и волей и проницательным беспощадным умом. Поэта бессмертного и навсегда молодого».

Два века после рождения Лермонтова сполна подтвердили эти слова. Более того, иногда кажется, что в нашем веке его творчество ещё более значимо для нас, чем прежде. А как же иначе?

Есть речи – значенье
Темно иль ничтожно,
Но им без волненья
Внимать невозможно.
(«Есть речи – значенье…»)

Место первого захоронения М.Ю. Лермонтова

на старом кладбище Пятигорска

«О слово русское, родное!»
(Ф. Тютчев)

1

Я очи знал – о, эти очи!
Как я любил их, – знает Бог!
От их волшебной, страстной ночи
Я душу оторвать не мог.

В непостижимом этом взоре,
Жизнь обнажающем до дна,
Такое слышалося горе,
Такая страсти глубина!..

Без тени сомнения берусь утверждать, что любовная лирика Тютчева – вершина не только его творчества, но и во многом всей русской поэзии. В наш чересчур цивилизованный век, когда живое человеческое общение всё чаще заменяет интернет, а само искусство подменяется (для массового зрителя, в частности) мыльными кинооперами и бесконечными кулинарными поединками с участием преуспевающих актёров и писателей, обращение к поэзии великого лирика равноценно глотку свежего целительного воздуха.

Она сидела на полу
И груду писем разбирала,
И, как остывшую золу,
Брала их в руки и бросала.

Брала знакомые листы
И чудно так на них глядела,
Как души смотрят с высоты
На ими брошенное тело…

Истинная поэзия дышит и мыслит образами. Но не теми, что являются наживками для читателя, не более. Настоящий поэтический образ, как солнце или луна, – освещает всё стихотворение, делает его и жизненным и высоким одновременно.

Как души смотрят с высоты
На ими брошенное тело… —

вот так можно одним-двумя штрихами поднять к Высоте и Мудрости простой жизненный эпизод! Таков почерк таланта. Именно он истинное чувство превращает в истинную поэзию, что не так часто бывает – при всём огромном количестве стихов о любви, что созданы до сих пор! Зачастую вместо чувства – жалкое его подобие, вместо душевной глубины – набор известных эпитетов, а потому и вместо читательской благодарности и восторга – равнодушие к так называемым «сердечным мукам», а то и прямая досада: тоже мне, так-то и я смогу!.. Вот почему лирика Тютчева засияла сегодня ещё более ярко и желанно.

Ф.И. Тютчев.

Художник С.Ф. Александровский

Однако было бы несправедливо петь похвалу только его лирике. Фёдор Иванович – автор многих не только философских, но и, как бы сегодня мы сказали, публицистических стихотворений. Несколько десятилетий, проведённых на службе за границей, работа дипломатом в неспокойной Европе, не слишком жалующей Россию, со временем вывели его поэзию на передний край общественной жизни.

Постоянно стремившийся к полным и глубоким знаниям во всех доступных сферах, Тютчев, конечно же, не мог не знать об исторических корнях своей семьи. В данном случае о том, что умелым и дальновидным послом в Орде был близкий по крови боярин Захарий Тютчев, который сумел выведать и передать весть князю Дмитрию Ивановичу о новых враждебных замыслах Мамая, благодаря чему русские рати не были застигнуты врасплох и дали внушительный отпор Орде.

Тютчев был подростком, когда разразилась война 1812 года. Надо ли говорить, какая мощная волна патриотических настроений с головой накрыла и его? А такое остаётся в сердце на всю жизнь. И ещё одна деталь: в основе всех традиций его родной семьи была глубокая духовность, и не случайно известный киевский митрополит Филарет приходился ему родным братом. И, наконец, родители не жалели средств на образование сына и пригласили к нему воспитателем Семена Егоровича Раича, учёного и литератора, знатока классической литературы, уже известного переводами в стихах Вергилия и Тасса, не говоря о его глубоком знании русской словесности.

Эти корни не дали Тютчеву внутренне оторваться от родной страны, её истории и языка. Несмотря на то что вся работа и связанная с ней переписка происходили на французском, в те же годы в уме и душе его шла незримая и постоянная творческая работа, результатом которой стали первые циклы стихов, в том числе философских и публицистических.

Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые!

Многие строки стали уже давно крылатыми, особенно эти:

Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить:
У ней особенная стать —
В Россию можно только верить.

Но вера без действия – ещё не выход из разного рода испытаний. И вот – страстный призыв, идущий из глуби души:

Велико, знать, о Русь, твое значенье!
Мужайся, стой, крепись и одолей!

Роковые не минуты, а годы, а то и десятилетия не раз и не два выбивали, кажется, саму почву из-под ног человека, родившегося в России и всё-таки не покинувшего её. Вспомним Ахматову:

Мне голос был. Он звал утешно,
Он говорил: «Иди сюда,
Оставь свой край, глухой и грешный,
Оставь Россию навсегда…»

Стоит оглянуться хотя бы на двадцатый век, на то, что происходило с Россией, – и ясно, что только глубокая вера вкупе с работой ума и души помогла народу пережить и гражданскую войну, и репрессии, и Вторую мировую, и все «прелести» перестройки под либеральным зонтиком, что до сих пор дают о себе знать отнюдь не пустяшно. Потому что, как показала жизнь, либерализм и демократия – далеко не всегда в тесном союзе. И как тут не вспомнить:

Напрасный труд – нет, их не вразумишь, —
Чем либеральней, тем они пошлее,
Цивилизация – для них фетиш,
Но недоступна им ее идея.
Как перед ней ни гнитесь, господа,
Вам не снискать признанья от Европы:
В ее глазах вы будете всегда
Не слуги просвещенья, а холопы.

Для таких строк в те годы нужно было иметь смелость. Но и творчески быть готовым выразить так чётко и образно свою мысль в данном случае – приговор либералам той поры. Прекрасное владение русским литературным языком вкупе с характером европейски образованнейшего человека давало замечательные результаты в сфере поэзии. Не случайно, по воспоминаниям знакомых ему литераторов, «он был дурен собою, небрежно одет, неуклюж и рассеян; но все это, все это исчезало, когда он начинал говорить, рассказывать; все мгновенно умолкали, и во всей комнате только и слышался голос Тютчева». И как не вспомнить слова одного из его современников: «Поэзия Тютчева никогда не была к услугам сильных мира сего, кто бы они ни были и где бы они ни были – на троне или в литературе».

Сила духа поэта и твёрдость в убеждениях во всех перипетиях его многогранной деятельности и судьбы, верность России не может не вызывать огромного уважения, если помнить, что с 18-летнего возраста ему пришлось строить свою жизнь и характер вдали от родины. Фактически в течение 22 лет он только несколько раз побывал в России на короткий срок. И сама дипломатическая работа в течение долгого времени, учитывая его молодой возраст, больше способствовала сближению с Европой, чем с Россией. Его жёны почти не знали русского, то есть даже дома он не слышал родного языка. Однако же именно в эти годы из-под пера его выходят такие произведения, как «Весенняя гроза», «О чем ты воешь, ветр ночной?..», «Silentium» («Молчи, скрывайся и таи…»), «Зима недаром злится…», «Не то, что мните вы, природа…», «О, как убийственно мы любим…» и другие, вошедшие в сокровищницу русской поэзии. К тому же он был первым переводчиком на русский язык Генриха Гейне. Именно сила духа поэта питала его стихи той энергией, что не могла не передаваться и читателю.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.