# Золотой камертон Чайковского

Юлия Владимировна Алейникова

В далеком 1855 году некая таинственная незнакомка, представившаяся Музой, преподнесла в дар начинающему композитору Петру Ильичу Чайковскому золотой камертон, который стал для него неисчерпаемым источником вдохновения.

После смерти композитора камертон начал свое долгое путешествие по миру, даря новым владельцам радость творчества, принося славу и деньги. Но не слишком ли дорога была цена такого успеха? Ни одному владельцу камертона не посчастливилось умереть своей смертью. И что же произошло с камертоном после гибели его последнего владельца, всемирно известного композитора и дирижера Павла Ившина? Неужели он нашел свою новую жертву?

Разработка серийного оформления С. Курбатова

Обложка Н. Кудри

Редактор серии Ю. Милоградова


В коллаже на обложке использованы фотографии:

© Tatiana Popova, tanshy, Baturina Yuliya, Vadim Ivanov /

Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com


© Алейникова Ю., 2020

© Оформление ООО «Издательство «Эксмо», 2020

⁂

> Ты обойден наградой – позабудь.
> Дни вереницей мчатся – позабудь.
> Небрежен ветер – в вечной книге жизни
> Мог и не той страницей шевельнуть.

> Омар Хайям


## Пролог

Июнь 1855 года. Санкт-Петербург

Жемчужно-перламутровые сумерки клубились за окном. Тревожный сумрак окутал углы полупустой неуютной комнаты. Легкий ночной ветерок заставлял зябко поежиться, наполняя скромную обитель бывшего правоведа не душистой свежестью, а речной сыростью.

Петр Ильич, мучимый бессонницей и необъяснимой тревогой, уже час бессмысленно бродил по комнате, кутаясь в старую маменькину шаль. Вдохновения не было, в голову лезли прозаические хозяйственные мысли. Чем заплатить долги, на что купить нотной бумаги и как долго будут отпускать в долг в бакалейной лавке?

Ах, как легкомысленно он покинул службу, стоило ли так рисковать, мучился в очередной раз Петр Ильич, вспоминая сытые беззаботные годы службы, веселые дружеские обеды и ужины, походы в театр и на модные концерты. Да, служба была скучна, рутина отвлекала от занятий, но жить ведь тоже на что-то надо.

А еще папенька уехал с братьями на Урал, Леля Апухтин – в Москву, ни одной родной души в городе не осталось, вздыхал Петр Ильич, мучаясь от беспричинной тоски и одиночества и вглядываясь в светлые безрадостные небеса.

Его неподвижную задумчивость прервал тихий стук. Чайковский вздрогнул, рассеянно взглянул на часы. Пробило уже час. Кто же в такое время? Может, Ларош? Почему так поздно? Руки Петра Ильича отчего-то едва заметно дрожали, когда он отпирал дверь.

На пороге стояла дама…

Он безмолвно взирал на ночную гостью, гадая, не видение ли это, не галлюцинация ли переутомленного мозга.

Дама была облачена во что-то светлое, воздушное, как жемчужно-серебристое небо за окном. За дымчатой вуалью невозможно было разглядеть ее лица, только смутные очертания, огромные глаза, тонкий нос…

– Простите за поздний визит, Петр Ильич, – первой прервала затянувшееся молчание гостья. – Вы позволите войти?

– О да! Да, прошу прощения, входите. Я… Одну минуту… – суетливо сбрасывая с себя старую шаль, поправляя пиджак и приглаживая волосы, бормотал Чайковский. – Садитесь, прошу вас, – указывая на единственное имевшееся в комнате кресло, предложил он.

– Благодарю вас. – Голос дамы звучал мелодично, как будто чья-то рука нежно коснулась струн арфы.

– Простите, сударыня, мы знакомы? – завороженно глядя на гостью, спросил Петр Ильич.

– О да. И близко. – Сквозь дымку вуали лица гостьи было не разглядеть, но Петру Ильичу послышалась в ее голосе улыбка. – Но позвольте мне остаться инкогнито.

– Как вам будет угодно, – проговорил он, едва владея собой от волнения, в визите незнакомки было что-то мистическое, будоражащее. – Но что же привело вас ко мне в столь поздний час?

– Сущий пустяк. – Вновь прозвучала арфа. – Я принесла вам маленький подарок в знак моего восхищения вашим талантом.

– Моим талантом? Но разве вы слышали мои сочинения? – удивленно спросил Петр Ильич. – Нет-нет. Помилуйте, я ведь едва начинаю… Я всего лишь скромный учащийся консерватории. Вы, должно быть, перепутали меня с кем-то.

– Поверьте, Петр Ильич, это исключено, – категорически возразила гостья. – И вот мой подарок. – Она извлекла из маленького шелкового мешочка вытянутую бархатную коробочку, щелкнул замочек, и что-то тепло блеснуло в неверном свете белой ночи. – Это золотой камертон, – пояснила дама, протягивая его Чайковскому.

Он бережно принял странный дар, легко дотронулся до камертона, и тот зазвучал так же чисто и завораживающе, как голос незнакомки.

– Когда вас посетят сомнения или муки творчества, прибегните к моему дару, – напутствовала Петра Ильича незнакомка, поднимаясь.

– Благодарю вас, – проговорил, кланяясь, Чайковский. – Но сообщите же мне хоть свое имя, прекрасная гостья, что бы я мог вспоминать вас.

– Зовите меня Муза, – разрешила она, стоя уже в дверях, и скрылась в темноте лестницы, словно растаяла во мраке.

Чайковский простоял некоторое время, зачарованно глядя на подарок, потом, опомнившись, поспешил к окну, но незнакомки уже не было на пустынной сонной улице.

Как странно, что не было слышно отъезжающего экипажа, подумал Петр Ильич, подходя к роялю. В голове рождалась легкая, светлая мелодия, наполняясь звуками, силой, жизнью…


Из письма Петра Ильича Чайковского А. Н. Апухтину:

«Июнь 1865 года.

Милый Леля!

Пишу тебе о том, о чем беспрестанно думаю все эти дни, что волнует меня необычайно. Ни с кем не имею сил поделиться я своею тайной, но ты, я знаю, поймешь меня и не будешь смеяться. Так вот.

На днях со мной произошел удивительный случай. Ночью, когда я страдал бессонницей и тосковал о тебе, мой друг, о наших с тобой вечерах и беседах, вдруг раздался стук в дверь, на пороге, ты не поверишь, стояла дама. Загадочная незнакомка, скрытая густой вуалью. Она пробыла не более десяти минут, но все время ее визита я испытывал непередаваемое волнение и трепет. Она явилась, чтобы преподнести мне в подарок золотой камертон, после чего удалилась, так и не назвав своего имени. Но самое удивительное, она преподнесла мне его в восхищении от моего таланта!

Но, милый Леля, если он у меня и есть, то никак еще не проявил себя, тем более в глазах широкой публики. Но даже не это самое удивительное!

Теперь стоит мне в минуты творческих затруднений или сомнений коснуться этого камертона, как словно озарение нисходит на меня. Сомнения исчезают, мысль становится яснее, чувства обостряются, и на меня нисходит вдохновение.

Ах да, едва не забыл, уходя, она все же представилась мне. Она назвала себя Музой.

Ах, милый Леля, теперь я сижу и размышляю о том, какой толчок творческой фантазии, какую пищу для души дает нам яркое, выходящее за границы обыденности событие. Я до сих пор храню в душе трепет и волнение, подаренные мне этой короткой встречей. Надеюсь, мои чувства найдут достойное выражение в музыке.

Обнимаю тебя. Твой П. Чайковский».

## Глава 1

17 сентября 1957 года. Ленинград

– Ларочка, дорогая, ты не видела мой клавир? – суетливо перемещался по комнате Модест Петрович.

– Нет. Ты же знаешь, что твои ноты никто никогда не трогает! – крикнула из спальни Лариса Валентиновна.

– Ларочка, у меня же концерт! Ну помогите мне кто-нибудь! – снова донесся из кабинета полный трагического надрыва голос. – Я опаздываю! У меня сегодня эпохальный вечер! Лара! Лиза! Илья! Луша! Все немедленно сюда! Все ищем мой клавир!

– Ну да. Можно подумать, я отличу клавир от ноктюрна, – проворчала домработница, оставляя в покое раскатанное на столе тесто. – У него концерт, а у меня ужин на двенадцать человек, мне готовить не надо. – Но в кабинет пришлось идти.

Когда Модест Петрович впадал в паническую ярость, как сейчас, а такое случалось нередко, потому что он, как многие творческие личности, был рассеян и вечно терял самое необходимое, всем членам семьи надлежало явиться на место сбора и проявить бурную, хотя порой и бессмысленную энергию в поисках утраченного. После бестолковой суеты и препирательств Лариса Валентиновна находила искомое, как правило, на самом видном месте. После чего вся семья, измотанная и обессиленная, возвращалась к повседневным делам, а виновник этой сумятицы преспокойно отбывал на службу.

– Ох, ну вот же он! – радостно потрясая нотами, воскликнул Модест Петрович, оборачиваясь к семейству. – Лежал прямо на столе, неужели никто не видел? Ларочка, а почему вы до сих пор не готовы? Нам же скоро ехать! Юбилейный концерт! Немедленно собирайтесь, мне что, самому вас всех одевать? Лиза, Илья…

Но в комнате уже никого не было. Семейство, зная наизусть, что им будет сказано далее, в мгновение ока растворилось в глубине квартиры, а спустя час Луша подавала им в передней плащи.

– Ну, с богом, – напутствовала она в дверях Модеста Петровича и даже тайком перекрестила, оглядевшись предварительно по сторонам, не идет ли кто из соседей.

Концерт, посвященный тридцатилетнему юбилею творческой деятельности выдающегося советского композитора Модеста Петровича Щеголева, в Большом зале филармонии прошел с огромным успехом. В первом ряду сидели представители руководства города, видные деятели искусства, члены семьи юбиляра. Второй и третий ряды также были заняты значимыми в городе фигурами, в том числе несколькими известными врачами, а также стоматологом, протезистом, директором крупного гастронома и его уважаемой супругой, представителем Внешторга с семьей, скорняком, директором известного в городе ателье и прочими друзьями, приятелями и знакомыми семьи.

На концерте исполнялись наиболее масштабные и популярные произведения юбиляра. Было множество оваций, официальных поздравлений, речей, цветов. В концерте приняли участие известные на всю страну вокалисты, солисты ведущих театров города, что очень украсило программу.

А затем был банкет в «Метрополе» – пышный, громогласный, роскошный. После чего семейство с самыми близкими друзьями отправилось домой, где состоялось камерное семейное застолье, где звучали самые теплые и искренние тосты и пожелания, где можно было без опаски обсудить прошедший вечер во всех подробностях, посмеяться над напыщенностью Н., над неумеренной говорливостью М., над глупой чопорностью Л. и еще, и еще раз поздравить виновника торжества.

Спать Щеголевы легли под утро, Модесту Петровичу постелили в кабинете. Он очень устал за вечер и удалился на покой еще до ухода гостей. Так что провожать их пришлось Ларисе Валентиновне и усталой ворчливой Луше.

– И что за манера цельную ночь в гостях сидеть? Поели, попили, и милости просим по домам. А тут еще посуду за ними мой. А Иван Игоревич? Это ж надо придумать – посреди ночи во все горло запеть? Соседи, наверное, подумали, что у нас с ума все посходили. Хорошо еще, милицию не вызвали.

– Не ворчи, Луша. А посуду можешь и с утра помыть, иди ложись. Все сегодня устали, завтра будем прибираться, – добродушно посоветовала Лариса Валентиновна, подавляя зевоту.

– Ну вот еще. Не приучены в грязи спать ложиться, – упрямо возразила Луша.

– Ну тогда завтра рано не вставай, я сама кофе подам, и пирожки еще остались. В общем, завтрак не готовь, спи сколько спится, мы сами управимся, – щедро разрешила хозяйка.

– Справятся они, – отмахнулась от нее Луша. – Небось и понятия не имеете, где кофий стоит.

А утром Модест Петрович не вышел к завтраку.

– Луша, Модест Петрович так и не выходил? – спросила с порога Лариса Валентиновна, возвращаясь домой с прогулки.

– При мне нет. Я же в булочную выходила и в гастроном за гречей, – выглянула с кухни Луша. – Но я ему на столе завтрак оставляла, салфеточкой прикрытый, так он нетронутый стоит.

– Гм, – взглядывая на маленькие наручные часики, озабоченно вздохнула Лариса Валентиновна. – Думаю, надо пойти его разбудить. Вдруг он от переутомления заболел, может, его в банкетном зале просквозило или потом на улице, когда в такси садились? Только бы не воспаление легких, – торопливо снимая пальто, волновалась все больше Лариса Валентиновна. – А Лиза с Ильей еще не возвращались?

– Не было пока.

– Луша! Луша! – донесся из кабинета такой пронзительный, истошный вопль хозяйки, что у Луши от страха кастрюля с начищенной картошкой из рук выпала.

– Господи, тута я! Чего так кричать-то, ведь едва от страха не померла. Ой, батюшки! – без всякого перехода заголосила Луша, увидев на диване неподвижного, уставившегося в потолок немигающими глазами хозяина.

– Сердце, это наверняка сердце. Такое переутомление, столько волнений… – бормотала себе под нос Лариса Валентиновна, комкая в руке маленький, насквозь мокрый платочек.

– Конечно, конечно. Наверняка, – согласно кивала, обнимая ее за плечи, Людмила Валентиновна, ее старшая сестра, вызванная Лушей на подмогу.

– Люсенька, если бы он лег в спальне, я бы услышала, я бы успела… А так… Бедный, бедный… Бедные мы, как же мы теперь? А Лизонька с Ильюшей, как нам теперь?

– Ничего, не пропадете, – успокоительно гладила сестру по спине Людмила Валентиновна. – В советской стране живете, не дадут пропасть. Помогут. И с похоронами, и вообще, – кивала она головой. – Такой человек! Такой талант… Да и на книжке у вас небось что-то отложено, а у тебя образование есть. Проживете. Ох, Модя, Модя.

– Лариса Валентиновна, там к вам следователь пришел, приглашать? – заглянула в комнату заплаканная Луша.

– Следователь? Ко мне? А зачем? – все еще всхлипывая, оторвала от платочка красное, порядком распухшее лицо Лариса Валентиновна. – В смысле, конечно, пусть проходит. Люся, как я выгляжу? А впрочем, какая разница?

– Добрый день! Щеголева Лариса Валентиновна? – поздоровался, войдя в комнату, средних лет ничем не примечательный мужчина в штатском костюме и с полевой сумкой в руках.

– Да, прошу вас. А это моя сестра, Людмила Валентиновна. Вы проходите, пожалуйста, садитесь. И извините меня за мой вид, сами понимаете… – прерывисто выдохнула Лариса Валентиновна, стараясь снова не расплакаться.

– Конечно, – сдержанно ответил следователь, присаживаясь. – Разрешите представиться, капитан Рюмин Евграф Николаевич. Сотрудник Ленинградского уголовного розыска.

– Очень приятно. Уголовного розыска? – тут же удивленно уточнила Лариса Валентиновна. – Но я не понимаю… что вам от нас угодно? – У нее даже слезинки от удивления высохли.

– Дело в том, что, как показало вскрытие, ваш муж Щеголев Модест Петрович был отравлен.

– Отравлен? В смысле – умер от отравления? – От обрушившегося на нее несчастья Лариса Валентиновна стала медленнее соображать, и любая тема, не относящаяся к смерти Модеста Петровича, плохо доходила до ее сознания. Но сообщение капитана касалось именно покойного мужа и было столь неожиданным, что тоже требовало осмысления. – Вы имеете в виду, что он отравился несвежими продуктами? Мне еще вчера показалось, что у салата был какой-то странный привкус. Люся, ты не обратила внимания?

– Ваш муж отравился не испорченными продуктами, а редким химическим соединением, которое могло быть добавлено и в салат, и в любое другое блюдо. Скажите, кто-нибудь из ваших друзей, родственников или гостей, присутствовавших на банкете, имеет отношение к химической промышленности?

– Нет, насколько мне известно. Но я не понимаю, если это вещество было в еде, то почему кроме мужа никто больше не отравился? Или есть еще жертвы? – с замиранием сердца спросила Лариса Валентиновна, с ужасом думая, зачем они с Модестом потащили на банкет детей, а не оставили их дома с Лушей.

– Нет. Больше жертв не имеется, а потому у нас есть основание полагать, что ваш муж был умышленно отравлен. Причем, судя по содержимому его желудка, отравлен именно на банкете. Который состоялся, по вашему свидетельству, в ресторане «Метрополь», – заглянув в свой планшет, сообщил сотрудник УГРО.

– Умышленно отравлен? Вы, должно быть, шутите, – выпрямив спину и чинно сложив на коленях руки, строго проговорила Лариса Валентиновна. – Мой муж известный всей стране композитор, вчера был его юбилейный концерт. Кто и зачем мог его отравить?

– Вот это я и хочу выяснить, – сухо ответил капитан Рюмин. – Составьте мне полный список гостей, присутствовавших на банкете. Желательно указать их адреса и место работы.

– Ну, знаете ли! – возмущенно выдохнула Лариса Валентиновна, но сестра мягко сжала ее ладонь, удерживая от опрометчивых слов.

– Лариса обязательно составит такой список, но позвольте не сегодня, у нее был очень тяжелый день. Смерть Модеста и все такое, – вмешалась в разговор Людмила Валентиновна. – Если вы позволите, она составит его завтра, вы можете кого-нибудь за ним прислать. Скажем, после обеда, – взглянув вопросительно на сестру, предложила Людмила Валентиновна. – Кстати, я там тоже была вместе с мужем. Вы можете сразу же нас записать.

– Модеста отравили! Люся, ты можешь в это поверить? Каким-то сложным химическим веществом! Дикость какая-то, – всплеснула руками Лариса Валентиновна, поднимаясь с дивана. – Этого не может быть, они наверняка там что-то напутали. Он же просто музыкант, композитор, он просто сочинял музыку. Никому не мешал, никого не обижал, никому не угрожал. За что же?

– Ох Лариса, ну что ты говоришь? Никому не мешал! – с едва заметным раздражением усмехнулась Людмила Валентиновна. – Модест мешал очень многим. Ему завидовали, его ненавидели. За успех, за блага, которые он имел. Да и вообще, убить могут кого угодно, хоть колхозного тракториста за то, что он себе новую гармошку купил, хоть американского миллиардера за то, что он у кого-то десять центов в карты выиграл. Дело не в убитом, все дело в убийце, в его личности, в его мотивах. И вообще, вспомни Моцарта и Сальери.

– Люда, тебе что-то известно? Откуда у тебя такие мысли? – уставилась на сестру Лариса Валентиновна.

– Да так, – улыбнулась Людмила Валентиновна. – Недавно переводила роман Агаты Кристи для издательства, вот там и набралась. А вообще, отравление дело не шуточное. И если Модеста отравили каким-то сложным веществом, значит, заранее готовились. Так что ты хорошенько подумай, кому он насолить мог.

– Мама, а разве папу убили? – раздался справа робкий, тихий голос.

– Илья, ты что здесь делаешь, ты почему не в своей комнате? – обернулась к сыну Лариса Валентиновна.

– Я есть захотел, шел к Луше на кухню и увидел того человека. Он из уголовного розыска, да? – напряженным тихим голосом продолжал расспрашивать Илья.

– Илья, ты же знаешь, что подслушивать нехорошо, – не пожелала отвечать на его вопросы Лариса Валентиновна, еще не решив, как правильно вести себя в сложившейся ситуации, слишком быстро все произошло.

– Мама, я знаю, кто папу убил, – глядя на мать серьезным, даже строгим взглядом, сообщил Илья.

– Боже мой, сынок! Ты что такое говоришь? – всплеснула руками Лариса Валентиновна.

– Правду, – твердо проговорил Илья. – Я сам слышал, и Лиза может подтвердить, как один человек на банкете говорил другому, что ненавидит папу. Обзывал его бездарным интриганом, холуем, партийным подпевалой и говорил, что с удовольствием подсыпал бы ему мышьяку, чтобы избавить мир от такой плесени. Я едва сдержался, чтобы не ответить ему. Я даже папе про него рассказал. Но папа сказал, что этот дядя просто шутит и чтобы я не подслушивал взрослые разговоры. И отправил нас с Лизой на первый этаж, в фойе, под фикусы.

– Ну вот, – многозначительно приподняв брови, проговорила Людмила Валентиновна, глядя на сестру.

– Илюша, а как звали этого дядю, ты не помнишь?

– Нет. Но я могу его узнать. Он такой высокий, как полярник, с волосами назад, и нос у него толстый, и губы.

– Умница, Илья. Ты пойди пока покушай, а мы с мамой посоветуемся, как лучше поступить, – распорядилась Людмила Валентиновна. – Ну, Лара, что ты думаешь, кто это мог быть?

– С толстым носом? Понятия не имею.

– А ты подумай. Представителей горкома, Ивана Кондратьевича с семьей, Григория Дмитриевича и так далее, можно сразу исключить. Это мог быть только кто-то из музыкальной среды. Какой-нибудь завистливый неудачник. Вспоминай, кто был в «Метрополе»?

– Да много кто. Высокий… Как полярник… Даже не знаю, – терла виски Лариса Валентиновна. – У Зубровского рост большой, и нос, пожалуй, крупный.

– Точно, Зубровский подходит. Но он бас, а не композитор, вряд ли у него были серьезные причины ненавидеть Модеста.

– Тогда еще, пожалуй, Коченов, композитор.

– Кто такой? Почему я его не знаю?

– Ну он в основном симфоническую музыку пишет. Всякие оратории и прочее, – неопределенно повертела рукой Лариса Валентиновна.

– И что, он завидовал Модесту?

– Пожалуй. Модест всегда над ним посмеивался. Коченов вечно сочинял что-то помпезное, обожал всякие там даты и так далее и за счет этого продвигал свои сочинения. Но дважды ни одно из его сочинений, кажется, ни разу не исполняли.

– Ну вот. Чем не кандидат? Еще кто-то подходит?

– Не знаю. Может, еще профессор Мешков из консерватории? Он в свое время тоже писал, но как-то неудачно. Я его плохо знаю, Модест всего только год как начал преподавать, но знакомы они, кажется, давно. Мешков, по-моему, откуда-то из Сибири приехал, он, кажется, на народной музыке специализируется или инструментах?

– Ты обязательно должна все это рассказать следователю.

– Как-то неловко, а вдруг эти люди не виноваты, а я на них напраслину возведу? Да и мало ли что мы болтаем? Я, когда рассержусь, чего только не наговорю. Вон, Илюша новое пальтишко порвал, когда с ребятами из соседней школы подрался. Я пальтишко увидела, сразу сказала, придет домой – убью. Ну и что? Поругала, конечно, и то не сильно, потому что все объяснил, а Луша пальто зашила. Мало ли что в сердцах человек сказать может.

– Конечно. Только вот Модеста и впрямь убили. Причем отравили! – не сдавалась Людмила Валентиновна.

– Ну, не знаю, – все еще сомневалась Лариса Валентиновна. – А может, они там все же ошиблись? Может, вещество это случайно в еду попало? Или Модест таблетку какую-то по ошибке принял? У него после концерта от переутомления голова болела, я ему порошок дала, может, он его перепутал с чем-то в грим-уборной?

– Не хочешь следователю говорить, я сама расскажу, – решительно проговорила Людмила Валентиновна, поднимаясь.

## Глава 2

18 сентября 1957 года. Ленинград

– Лариса Валентиновна, – непривычно топчась на пороге комнаты, проговорила Луша. – Непорядок у нас.

– В каком смысле непорядок? – вяло поинтересовалась Лариса Валентиновна. После смерти мужа она впала в тоскливую апатию, почти ничем не интересовалась, а сидела целыми днями на диване, закутанная в пуховый платок, с поджатыми ногами и остановившимся взглядом. Почти не ела, не подходила к телефону, даже делами детей не интересовалась. Теперь все заботы по дому и семейные дела легли на плечи Луши.

Она собирала детей в школу, причесывала Лизу, проверяла, как сделали уроки, оценки в дневнике, решала, что покупать, что готовить, распоряжалась деньгами.

Ларисе Валентиновне было все равно. Повезло, что Луша была человеком глубоко порядочным и считала себя полноправным членом семьи, радея за ее благополучие.

– В кабинете Модеста Петровича беспорядок. Я до похорон там ничего не трогала, даже пыль не сметала, а сегодня пошла прибраться. Так вот, похозяйничал кто-то в кабинете-то. У Модеста Петровича, у него ведь как? Карандаши в ящике всегда в коробочке слева, перья справа, чернильница запасная всегда посередке в специальной коробочке, чтобы не пролилась. Нотная бумага ровненькой стопочкой, ни один листик не высовывается.

– Ну?

– А сейчас все как попало запихано. А потом еще в книжных полках тоже ковырялись, а уж в бюро, том, которое возле двери, и вовсе все переворошили. Но книжки сберегательные, правда, не тронуты.

– Да, может, это Модест Петрович, когда клавир искал, или тело когда выносили?

– Да кому же понадобилось в бюро-то лезть, с телом-то? Нет, там искали чего-то. Может, убийца и искал! – высказала наконец свою главную мысль Луша и замерла, поджав губы.

– Да что там искать, тем более если сберкнижки не тронуты? – равнодушно пожала плечами Лариса Валентиновна. – Луша! А камертон?

– Нету его. Коробочка раскрытая, в книжную полку на книги засунута, – кивнула головой Луша. – А только в тот вечер Модест Петрович его с собой брал. А потом домой пришел и переоделся, фрак в спальне на спинку стула повесил, я потом его в шкаф убрала.

Обе женщины как по команде подхватились и бросились в спальню.

– Здесь, слава тебе господи, – выдохнула с облегчением Лариса Валентиновна, бережно держа в руках драгоценность. – Луша, а может, его надо было вместе с Модестом Петровичем похоронить, а?

– Еще чего? Такую вещь в землю! Еще живым пригодится. А вот припрятать бы его надо. И милиции рассказать, что в кабинете рылись, небось это важно. Вот только я уже все полки протерла, поздно сообразила про вора-то, – сокрушенно поведала Луша.

Милиции все рассказали, приехала бригада из уголовного розыска, обсыпала все поверхности в кабинете специальным порошком, ничего, как и обещала Луша, не нашла и, сердито ругаясь на старательную домработницу, уехала.

И снова потянулись серые тоскливые будни.

– Ну что, Евграф Никанорович, как там с делом Щеголева? Продвигается расследование? – почесывая лысеющую макушку, поинтересовался начальник Ленинградского уголовного розыска полковник Шеляпин.

– Работаем, Леонид Гаврилович. Очень уж много подозреваемых, а тут еще новые данные всплыли, половина работы насмарку, – с горечью доложил капитан Рюмин.

– Ну, ты, главное, не затягивай, убийство это, сам знаешь… В общем, человек был известный и в стране, и в городе, так что, можно сказать, дело чести – раскрыть. Да и начальство интересуется.

– Леонид Гаврилович, вы меня не первый год знаете, для меня раскрыть любое убийство – дело чести. И не важно, кого убили – посудомойку тетю Любу из заводской столовой или композитора, на всю страну известного. Убийство – оно и есть убийство, самое страшное на свете преступление, и зверь, его совершивший, должен ответить по всей строгости, – без всякого пафоса, но резко и решительно заявил Евграф Никанорович.

– Да знаю. Знаю. Потому и не тормошу, – примирительно проговорил полковник. – Ладно, работай, если помощь нужна, не стесняйся.

«И на том спасибо», – невесело размышлял Евграф Никанорович, шагая по коридорам уголовного розыска.

Убийство композитора, простое на первый взгляд, оказалось на деле весьма запутанным. Химика, работавшего с веществом, которым отравили Щеголева, в окружении композитора обнаружить не удалось. Был врач – хирург Тобольский, известный в городе человек. В медицинском институте он наверняка изучал основы фармакологии, а может, и саму химию, и в любом случае был человеком образованным, способным из нужных ингредиентов получить необходимое соединение. Это Евграфу Никаноровичу и патологоанатом подтвердил. А еще имелся среди гостей некто Абросимов Кирилл Генрихович, скорняк по профессии, а выделка шкур тоже, как известно, требует каких-то там растворителей, пропиток или чего-то еще. Правда, Абросимов шкуры не выделывал, а шил шубы из готовых, но химические составы наверняка использовать умел. Хотя и не те, которым был отравлен Щеголев. Еще был известный пианист Альт Семен Михайлович, заслуженный артист, его родной брат, физик, работает в научно-исследовательском институте. А где физика, там и химия. А еще был композитор Забродин, у того отец в заводской лаборатории работает. А еще скрипач Минкин Исаак Борисович, у того сосед по квартире на медицинском складе подвизается, и жена кандидат биологических наук. И это из очевидного.

А что касается мотивов, сперва за основную версию были приняты зависть, ненависть и месть. Потом выяснилось, что в кабинете убитого был обыск, убийца что-то искал, и, по свидетельству жены, это мог быть золотой камертон, некогда принадлежавший самому Чайковскому, о котором даже равнодушный к музыке Евграф Никанорович слышал, и доставшийся Щеголеву по наследству от какого-то дальнего родственника.

Золотой камертон – вещь сама по себе ценная. Капитан его видел. Золото высокой пробы, чистого весу граммов триста, не меньше, за такой, конечно, убить можно, но для музыкантов он имел еще особый смысл, так как считался своего рода талисманом Петра Ильича Чайковского. Со слов Щеголевой, муж с ним практически не расставался во время работы, дорожил им больше всего на свете.

А значит, музыканта могли убить из зависти, движимые желанием завладеть камертоном как талисманом, приносящим удачу, или из жажды золота. Но люди, бывавшие в доме Щеголевых, были все сплошь не бедные, не мелкие жулики, и мотив примитивного ограбления Евграф Никанорович решил исключить. Оставались месть, зависть и желание завладеть камертоном. Хотя, по мнению Евграфа Никаноровича, если бы не золото, камертон этот – вилка вилкой.

Ладно. Не это сейчас важно, а важно, кто же все-таки убил? Благодаря композиторской домработнице ни одного отпечатка пальца в кабинете не осталось, с какого бока подходить к поиску преступника, неясно.

– Слушай, Рюмин, а ты попробуй следственный эксперимент провести, – глядя на мучения коллеги, предложил Никита Чугунов. – Собери их всех у композитора, посади за стол, и пусть вспоминают, кто куда и когда выходил из-за стола. М-м? Тут голубчика и вычислишь.

– А что… – почесал макушку Евграф Никанорович. – Может, и правда, собрать эту публику, и пусть вспоминают.

Вокруг овального, покрытого скатертью стола собрались все десять человек, бывших в роковой вечер в доме Щеголевых. Горела люстра, за окном сгустились сумерки. На столе стояло блюдо с пирогами, был расставлен любимый чайный сервиз Ларисы Валентиновны, но никто из собравшихся так и не притронулся к угощению. Пустое кресло хозяина во главе стола возвышалось словно могильный камень, давя на присутствующих, в теплой светлой комнате царили кладбищенский холод и сумрак.

Хозяйка в простом темном платье, бледная, осунувшаяся, сидела на своем месте, во главе стола, стараясь не смотреть на кресло мужа, и беспрестанно перебирала кисти на скатерти.

– Ну что, товарищи, приступим, – решительно проговорил Евграф Никанорович, взглянув на часы. – Понятые готовы?

– Да-а, – нестройно ответили супруги Солнцевы из двадцать четвертой квартиры, приглашенные в качестве понятых.

– Где домработница?

– Тута я, – буркнула из-за его спины Луша. – Придумали тоже людей мучить.

– Попрошу прекратить не относящиеся к делу разговоры, – строго одернул ее Евграф Никанорович. – Итак, все на местах? Начнем. Во-первых, гражданин Тобольский, почему вы сидите рядом с хозяином?

– В каком смысле? – растерялся хирург. – Я сидел здесь в тот самый вечер, вы сами распорядились…

– Да. Я спрашиваю, почему в тот вечер вы сели рядом с хозяином?

– Странный вопрос, – пожал плечами врач, нервно поправляя очки.

– Вениамин Аркадьевич – давний друг моего мужа. Они еще с детства дружат, со школы, – усталым голосом пояснила Лариса Валентиновна. – И когда у нас собираются компании, вполне естественно, что Вениамин Аркадьевич садится рядом с Модестом Петровичем. Садился, – с горьким вздохом поправила сама себя вдова.

– Хорошо. С этим выяснили. Теперь вы… – на секунду замялся Евграф Никанорович.

– Гудковский Анатолий Михайлович, – пришел ему на помощь высокий худощавый мужчина с редкими темными волосами. – Я тоже близкий друг Модеста Петровича, во всяком случае, очень надеюсь, что был им, – под одобрительный кивок Ларисы Валентиновны сообщил Гудковский. – Мы дружны еще со студенческой скамьи. Но рядом с хозяином я оказался потому, что мы вместе вошли в комнату из прихожей и, продолжая разговор, прошли к столу, как-то естественно было сесть рядом. К тому же, как мне кажется, никто не обиделся?

– Что за глупости? – фыркнул плотный лысоватый мужчина в немного тесном пиджаке.

«Скорняк Абросимов», – припомнил Евграф Никанорович.

– Это же просто домашние посиделки, а не торжественный прием, сели как вышло, никто специально место не выбирал. Вот вы, когда гостей собираете, разве раскладываете именные карточки на столе?

– Нет, – коротко ответил Евграф Никанорович, не пускаясь в объяснения о том, что живет до сих пор в общежитии, что нет у него своего угла и семьи. По молодости не сложилось, а потом вроде как уж и привык бобылем жить. И что гостей он не собирает, и вот таких вот домашних посиделок не устраивает.

– Вот видите, – по-своему истолковал его ответ Абросимов. – И мы все расселись как пришлось.

– Совершенно верно.

– Да, да.

– Это же естественно, – поддержали его другие собравшиеся.

– А вот это мы еще выясним, – угрожающе тихим голосом заметил Евграф Никанорович, и разговоры снова смолкли. – Итак, начинаем вспоминать, кто где был, кто что говорил, кто куда выходил.

– Я на кухне была, горячее готовила, – сообщила Луша и потопала на кухню, шлепая тапками.

– Как же теперь вспомнить, кто что делал? – растерянно протянула высокая крупная блондинка с пышным бюстом, певица из оперного театра.

– Мария Александровна права, во-первых, прошло довольно много времени, во-вторых, в тот вечер все были немного, как бы это выразиться, подшофе, атмосфера была самая свободная, все что-то говорили, иногда вставали с мест, перемещались по комнате. Менялись местами. Я, например, очень хорошо помню, что оказался рядом с Модестом Петровичем, когда Веня вышел покурить с Анной Ивановной.

– Аня, ты же не куришь! – тут же воскликнул маленький пузатенький пианист Альт, ревниво уставившись на жену.

– Я хотела проконсультироваться с Вениамином Аркадьевичем по поводу маминой грыжи, – лениво ответила та супругу. Евграф Никанорович в ее искренности усомнился.

– Да, действительно, а потом Модест встал и пошел к Марии Александровне целовать ручку, она дивно пела в тот вечер, а на его место сел я, хотел спросить у Анатолия Михайловича, когда планируется гастрольная поездка, – припомнил скрипач Минкин, – а заодно рассказать один забавный анекдотец.

– Да, да. Я тоже пересаживалась.

– А я выходил курить.

– А мы с Риммой Тимофеевной играли на рояле в четыре руки.

– А мы с Ларисой Валентиновной сидели на диване, и к нам сперва Модест Петрович подходил, а потом Анатолий Михайлович, и потом мы вчетвером у рояли пели, когда Римма Тимофеевна с Семеном Михайловичем играли.

Еще через полчаса Евграф Никанорович окончательно убедился в безнадежности затеи.

Гости, освоившись и осмелев, принялись ходить по комнате, вспоминая свои действия в роковой вечер, спорить, переговариваться, выходить из комнаты, толкаться в дверях, пересаживаться вокруг стола. В итоге получился форменный бедлам, именно такой, какой творился в вечер убийства, по признанию собравшихся. В такой обстановке можно было безнаказанно отравить всех массово и каждого в отдельности. В отчаянии тер лоб Евграф Никанорович, с тоской наблюдая за происходящим.

Отравить – да. А вот обыскать кабинет? Эта мысль помогла ему собраться. Но увы, ему и тут не повезло. Очень скоро стало ясно, что никто толком ни за кем не следил, любой из гостей мог выйти незамеченным из комнаты и незамеченным же вернуться. Потому что выходили в уборную, покурить, подышать воздухом, на балкон и на лестницу. Заглядывали к Луше на кухню. По одному и компаниями. Никто из них через минуту не мог вспомнить, что делал другой, все были заняты собою, и только.

Идея Никиты Чугунова провалилась. А Евграф Никанорович снова оказался у разбитого корыта. Когда следственная бригада покидала квартиру убитого композитора, он заметил в глазах вдовы выражение безнадежности, и ему стало стыдно.

Эх ты, старый опер, стреляный воробей, герой, а простую загадку бытового отравления раскрыть не можешь, стыд, да и только, корил себя всю дорогу до УГРО капитан Рюмин.

– Да что ты все себя изводишь? – сочувственно спросил его Никита Чугунов, вновь приходя коллеге на помощь. – Что ты все какие-то сложные версии прорабатываешь, начни с простого. Ты вот сам подумай, кому проще всего было отравить этого Щеголева?

– Кому? – устало вздыхая, спросил Евграф Никанорович.

– Домработнице. Она еду готовит, подает, ей это и сподручнее, – бодро сообщил Никита.

– Ну а мотив какой?

– Да мало ли найти можно? Недоплатил, оскорбил, на ногу наступил, щи обругал. Ты ж сам знаешь, из-за какой ерунды порой народ ближнего своего на тот свет отправляет. Вспомни хоть дело Луковых, а? Там муж жену, мать своих детей, зарезал за то, что она ему холодный борщ подала!

– Ну, это, знаешь, дикость чистой воды. Таких, как Луков, отстреливать надо как бешеных псов. А тут нормальные люди, воспитанные, и домработница у них всем довольна, про хозяина только хорошее.

– Ага. Это она тебе. А ты с хозяйкой побеседуй, с соседями, – посоветовал Никита, и Евграф Никанорович неожиданно задумался.


– Ой, да что вы! Луша обожала Модеста Петровича. Они знаете когда познакомились? Еще до меня, – уверенно рассказывала Евграфу Никаноровичу вдова Щеголева. – Луша только в Ленинград из своей деревни приехала, в середине тридцатых. Голодно у них там было, а еще родители у нее умерли, одна она осталась, вот и подалась в город, думала сперва на завод устроиться или на фабрику. Вот вышла она из вокзала на улицу и растерялась, а тут какие-то лихие ребята налетели, вырвали узелок из рук. Это возле Витебского вокзала было. Луша стояла на тротуаре, глазами хлопала, дома вокруг большие, трамвай, народу много, все непривычное. Вот они и воспользовались. Дело вечером было, фонари еще не зажгли, толчея, хорошо, Модест Петрович мимо шел. Луша когда заголосила «помогите, грабят», он рядом оказался. В молодости Модест Петрович был крепким, сильным, он же в простой семье рос, рабочей, ну вот и не испугался, бросился вдогонку, одного парня с ног сбил, второму тоже дал как следует, а тут и милиция подоспела. А потом он Лушу к себе домой привел, потому что ей идти было некуда, он тогда с матерью в подвале на Разъезжей улице жил. Луша у него дня два прожила, пока место себе не нашла. На фабрику так и не пошла, а устроилась в прислуги к кому-то, я уж не помню, у нее спросите. А потом они с Модестом уже перед самой войной встретились, он тогда женат был, ребенок у них с женой только родился. Вот она к ним и пошла жить. А потом война была, Модест Петрович на фронт с концертными бригадами ездил, дома почти не бывал, мать его от голода в первую же зиму умерла, жена с ребенком во время бомбежки погибли. А Луша чудом в живых осталась, дома ее не было, когда бомба в здание попала. Карточки ходила отоваривать. Так что, когда мы с Модестом Петровичем познакомились, Луша уже у него жила. Она ему как родная. Да вы сами ее расспросите, – посоветовала Лариса Валентиновна. – Да и камертон ей не нужен, и комнату обыскивать незачем. Сколько лет она у нас живет, ни копейки не пропало.

Да, выходит, домработница отпадала.

И он снова возвратился к списку подозреваемых. Хирург с женой, скорняк с женой. Учитывая золотой камертон, их можно пока исключить. Зависть и золотой камертон не по их части. Хотя… а если ревность? Евграф Никанорович припомнил жену скорняка, пучеглазую пышнотелую шатенку с выдающимся носом, и супругу хирурга, миловидную блондинку с тонкими пальцами, пианистку Римму Тимофеевну. Первую можно было решительно вычеркивать, а вот вторая… Этот случай требовал проверки. Покойный Щеголев и хирург Тобольский дружили всю жизнь, а жизнь штука сложная, чего только в ней не бывает. Может, у Тобольской со Щеголевым был давний роман? Например, после гибели первой жены Щеголева и до повторного брака? Глаза Евграфа Никаноровича загорелись надеждой.

С этой же точки зрения стоило рассмотреть сопрано Марию Александровну Бессонову с супругом. Дама была хоть и в возрасте, около пятидесяти, но вполне интересная. Ее муж – военный, весьма видный мужчина. Герой, полковник, хотя, может, и простоватый для такой особы, как Мария Бессонова, честный служака, боевой офицер, всю войну прошел. Да, такой травить не станет, скорее пристрелит или морду набьет. Значит, эту пару можно пока вычеркнуть.

Далее семейство Альтов. Муж – известный на всю страну пианист, не менее популярный и заслуженный, чем сам убитый Щеголев. Значит, зависть скорее всего отпадает. Золотой камертон ему тоже вряд ли так уж остро нужен, стоит только вспомнить серьги, которые были на его супруге в день злосчастного эксперимента. Любовный мотив тоже, по-видимому, можно вычеркнуть, насколько помнил Евграф Никанорович, ревновал Семен Альт супругу к хирургу Тобольскому, а не к покойному юбиляру. Хотя… когда гости повторяли тосты, которые говорились в памятный вечер убийства, лицо Анны Ивановны Альт неприятно кривилось. А что, если именно она, а не супруг, ревновала к славе и известности покойного Щеголева? Да и к яду, как известно, чаще прибегают женщины, чем мужчины. А что, если у нее когда-то все же был роман со Щеголевым, тот ее бросил, и она его до сих пор не простила? Такое вполне могло быть. Анна Альт была женщиной хоть уже и немолодой, но все еще интересной, с фигурой, а лет пятнадцать-двадцать назад так и вовсе, наверное, была красавица. Значит, Альтов со счетов сбрасывать пока не станем, решил Евграф Никанорович.

Оставались скрипач Минкин и композитор Гудковский. Оба были холосты и дружили с Щеголевым еще с консерватории.

По свидетельству супруги Щеголева, отношения между покойным и этими двумя были всегда ровными и дружескими, никаких конфликтов у них не было. Но это со слов супруги.

Скрипач играл в оркестре, был первой скрипкой, Гудковский писал музыку для театральных постановок, радиопередач, в общем, до славы Щеголева ему было ой как далеко. Сам по себе этот факт ничего не доказывал, но мотивом мог быть. То есть в случае с Гудковским и Минкиным могли иметь место два мотива: ревность и месть, а также жадность в какой-то мере.

Итого у капитана набралось четыре подозреваемых. Не мало, если подумать, но и не слишком много, чтобы запутаться. А что, как ни крути, а дело двигается, довольно крякнул Евграф Никанорович, закидывая руки за голову.

## Глава 3

28 сентября 1957 года. Ленинград

Привлекать к делу лишних людей Евграф Никанорович пока что счел нецелесообразным, а решил начать с опроса самих подозреваемых, собрать, так сказать, их мнение друг о друге.

– Римма Тимофеевна? – приподняла красиво подведенную бровь Анна Ивановна Альт. – Прекрасная женщина, мы уже многие годы знакомы. Как пианистка она, возможно, и не обладает ярким талантом, но как человек очень приятная, интеллигентная женщина.

– А напомните мне, где она служит?

– Аккомпаниатором в Ленконцерте, – охотно сообщила Анна Ивановна, игриво наматывая на пальчик выбившийся из прически рыжеватый локон.

Анне Ивановне было определенно за сорок, но выглядела она хорошо, моложаво, подтянуто: прямая спина, ясный открытый взгляд, вокруг лица ореол из пушистых локонов.

– Скажите, а какие у Риммы Тимофеевны отношения с мужем?

– С мужем? – искренне удивилась Анна Ивановна. – Нормальные, насколько я знаю. А в чем дело? – тут же оживилась она. – Вы знаете, мы же встречаемся только у Щеголевых, поэтому близко я Римму Тимофеевну не знаю.

– Жаль, – вздохнул Евграф Никанорович. – А мне бы как раз хотелось побеседовать с человеком, хорошо ее знающим.

– А почему? Что-то случилось?

– Да вот, до нас дошли слухи, что у Риммы Тимофеевны был когда-то роман с Модестом Щеголевым, хотели проверить информацию.

– Ах вот оно что! – оживилась Анна Ивановна. – Я, признаться, о нем никогда не слыхала, я как-то даже думала, что Римма Тимофеевна любит своего мужа, знаете, они очень давно женаты, еще будучи студентами поженились по большой любви. Но, знаете, все может быть, – тараторила оживленно Анна Ивановна. – Все же Римма Тимофеевна женщина интересная, одевается хорошо. Вениамин Аркадьевич на жене не экономит, а он, знаете ли, очень известный в городе хирург, у него все городское руководство лечится. Мы все у него лечимся.

– Значит, вы лично о романе Риммы Тимофеевны ничего не слышали?

– Нет, – категорически покачала головой Анна Ивановна.

– А что вы можете рассказать о Марии Александровне?

– У нее тоже был роман со Щеголевым? Ай да Модест, а таким семьянином преданным прикидывался. Так вокруг Ларочки суетился. Я даже завидовала, грешным делом. Нет, Сема, конечно, тоже прекрасный муж и отец, но, знаете, в нем все как-то вяло. Он весь в музыке, а вот Модест очень красиво за Ларочкой ухаживал, даже после свадьбы. Подарки дарил на день рождения дорогие, цветы без повода. Когда я моему Семе про цветы раньше говорила, он всегда делал удивленное лицо и напоминал, что у нас их девать некуда. Поклонницы ему после концерта их охапками дарят. Ему даже не понять, какая разница между цветами, которые дарят ему, и теми, что он дарит лично мне, – с обидой в голосе пожаловалась Анна Ивановна. – Да и подарки… Вечно он спрашивает, чего мне хочется, а потом дает деньги и велит купить эту вещь. А Модест был настоящим рыцарем, как красиво он преподносил подарки, всегда сюрпризом, и даже часто при гостях. Вот сидим мы все вместе за столом, Модест Петрович кричит: «Луша, подавай десерт!» Входит домработница с подносом, прикрытым такой специальной серебряной крышкой, а под ним не торт, не пирожные, а большой красиво перевязанный сверток. Лара его начинает разворачивать со смехом, а там обертки, обертки, а внутри маленькая коробочка, а в ней кольцо или подвеска, разве не прелесть? И это у всех на глазах. Или велит специально Луше окно открыть для проветривания. Лара начинает жаловаться, что дует, а он ей раз – и шубу на плечи!

– Ничего себе, шубу! Откуда же у него такие деньги?

– Ну, что вы! – отмахнулась от капитана Анна Ивановна. – А за произведения? А гонорары от концертов, а за выступления на радио, а гастроли? С деньгами у Щеголевых все было хорошо. Мы тоже, разумеется, не бедствуем, у меня тоже есть шуба, украшения, домработница, но все это не то. Все буднично, прозаично, без романтики и фантазии, – вздохнула Анна Ивановна.

Зависть к Щеголевым определенно имела место в этом семействе, но уж если бы кого и надумала травить Анна Ивановна, то скорее уж Ларису, решил про себя Евграф Никанорович.

– Ну а золотой камертон Петра Ильича Чайковского, который принадлежал Щеголеву, вы о нем слышали?

– Да, и даже видела. Вскоре после войны мы некоторое время жили у Модеста Петровича, когда только из эвакуации вернулись. У него тогда была одна комната в коммунальной квартире, мы ее занавесками разделили на части и жили все вместе. Еще и Луша, – пояснила Анна Ивановна.

– И ваш муж тоже видел этот камертон?

– Ну разумеется. Модест всегда вертел его в руках, когда думал или искал тему.

– Гм, – помолчал некоторое время Евграф Никанорович, соображая, что бы еще такое спросить, но так и не придумал.


– Анна Альт? Да она бы счастлива была, обрати Модест на нее внимание, – задорно хохотнула глубоким грудным смехом Мария Александровна Бессонова. Сегодня она принимала капитана скромно, по-домашнему, в шелковом, вышитом драконами халате и с небрежно уложенными в пышную высокую прическу волосами. Смотрелась Мария Александровна величественно, по-королевски и даже с восточной роскошью, поскольку, несмотря на домашний наряд, все ее пальцы были унизаны перстнями, а в ушах болтались серьги с крупными камнями. Ничего себе у нас творческая интеллигенция поживает, крякнул про себя Евграф Никанорович. И это в то время, когда трудовой народ из последних сил, с нечеловеческим напряжением воли восстанавливает страну после войны.

Евграф Никанорович был простым служакой, все эти оперы и оперетты были для него делом пустым и непонятным, а вот барские условия жизни, которые позволяли себе всякие там певички и музыкантишки, его искренне возмущали.

Да что, разве вот от этой здоровой разряженной куклы, которая каждый вечер со сцены рот открывает, больше пользы, чем, скажем, от рядовой ткачихи, колхозницы или, скажем, сталевара? Нет. Так почему она так жирует? Ладно бы еще Клавдия Шульженко была или Лидия Русланова, это талант, это он понимает, а то какая-то Бессонова, кто ее знает, кому она интересна, – закипал в душе Евграф Никанорович, болезненно переживая классовое неравенство и социальную несправедливость, с которыми, не щадя своей жизни, воевали его отец с дядьями, да и сам он, несмотря на молодость, помогал старшим товарищам бороться со всякими буржуями недобитыми да нэпманами, чтобы потом строить новую жизнь, свободную от всяких там мещанских предрассудков. А тут налицо ведь загнивание, и никому никакого дела нет. Шубы у них, видите ли, шляпки, тряпки, халаты с драконами, сердито смотрел на Марию Александровну Евграф Никанорович.

– Модест был яркой личностью. Одаренный, решительный, внешне интересный, он ведь, знаете ли, из самых низов пробился, – не обращая внимания на капитана, рассказывала Мария Александровна. – Отец его на заводе Сименса простым рабочим до революции трудился, семья жила, сами понимаете, скромно, у Модеста еще трое братьев и две сестры было, все умерли, кто в революцию, кто в Гражданскую, кто в Великую Отечественную. Он ведь музыкой еще в детстве увлекся. Башмаки на улице чистил, чтобы на уроки музыки себе заработать, учился у какого-то пьяницы, что с ними по соседству жил, какой-то старый скрипач. А когда подрос, на завод пошел работать, к отцу, а по вечерам все равно музыке учился в клубе при заводе. Вот какая настойчивость, какой талант был у человека. В консерваторию он уже в зрелом возрасте поступил. У Модеста большой талант был, – сказала она со вздохом. – Жаль, что так рано ушел из жизни, мог бы еще много хорошего сделать.