# Метро 2033: Увидеть солнце

Сергей Москвин

В Новосибирске 2033 года каждый шаг за кордоны родной станции метро может обернуться рискованным приключением и даже смертью. Любой его житель вынужден превратиться в героя, чтобы сражаться или умереть. Именно такой выбор стоит перед юным Сергеем Касариным, когда ужасный призрак прошлого вырывается на свободу, грозя уничтожить не только привычный ему мир, но и все живое на планете. Кажется, что враг неуязвим и надежды нет. И все же у человечества остался один-единственный шанс еще раз увидеть солнце…

## Возвращение сказки. Объяснительная записка Дмитрия Глуховского

К какому жанру литературы отнести книги «Вселенной Метро 2033»? Вроде бы это фантастика – но такая антинаучная, что все ревнители классической фантастики непременно возмущаются, когда читают эти романы. Правильно и официально жанр называется «постъядер»: описание постъядерного – то есть послеатомного апокалипсиса – мира.

Почему же у этого крохотного ответвления фантастики или фэнтези – столько читателей? Я задал этот вопрос себе и тут же понял, что знаю ответ. Секрет в том, что романы «Вселенной Метро 2033» на самом деле – новые сказки.

Нет ничего зазорного и постыдного ни в том, чтобы читать сказки, ни в том, чтобы их писать. Сказка – первая литература, с которой мы сталкиваемся в своей жизни, – сначала слушая ее, потом – читая самостоятельно.

Сказки превращают наш скучный мир в волшебный, раздвигают его границы и размывают грани реальности. Они позволяют каждому мальчику и мужчине ощутить себя настоящим героем, спасителем, рыцарем в сияющем доспехе, а каждой девочке и каждой женщине – на время погружения в книгу превратиться в прекрасную принцессу – желанную и недоступную. Когда мы вырастаем, верить в сказки становится как-то глупо, вроде как не по положению, а читать их – неудобно. И только когда мы начинаем читать сказки вслух уже собственным детям, мы открываем их для себя заново. Верить в детские сказки мы уже не можем, и это мешает погружению в них. Но желание заново пережить хотя бы немножко то, что мы когда-то испытывали, слушая сказку на ночь, остается с нами на всю жизнь.

Так вот. Романы серии «Вселенная Метро 2033» – настоящие сказки, только для взрослых. Одно допущение: случилась ядерная война, радиация породила чудовищ, а мир снова стал диким и неисследованным. И все: мы готовы в это поверить снова.

Вселенная Метро – это вроде бы наш, узнаваемый мир. Наши города – Москва, Петербург, Ростов, Киев, а теперь – в романе Сергея Москвина «Увидеть солнце» – еще и Новосибирск. Но это мир, измененный мрачным волшебством. Населенный чудищами, полный опасностей, непригодный для обитания.

В этом мире нельзя путешествовать автостопом и летать в Турцию в отпуск. Каждый шаг за ограду своей деревни или за кордоны родной станции метро может обернуться рискованным приключением и даже смертью. В этом мире каждый из нас вынужден превратиться в героя, чтобы сражаться или умереть. И, в отличие от нашей тихой жизни, в нем все чувства всегда накалены до предела. Получается, что именно там, в сказке, во Вселенной Метро, жизнь – настоящая, а наша обыденная жизнь в сравнении с ней – скучна и сера.

Сергей Москвин в своем эпосе «Увидеть солнце» рассказывает нам именно такую сказку – мрачную, страшную, взрослую. Читаешь ее запоем, верить не хочется – а веришь. И быстро забываешь, что это – сказка.

Потому что случись что – так все и будет.


Дмитрий Глуховский

## Увидеть солнце

Уходит день, и солнца луч
горит в глазах твоих.
Оно свой трудный, длинный путь
прошло для нас двоих.

И этим днем, весенним днем,
когда кругом весна,
моя любовь, моя мечта,
уходит от меня.

Прости, прости, за все прости,
за горечь всех обид.
Пускай уходишь первой ты,
мне сердце говорит.

House of The Rising Sun

(Гимн уходящему солнцу)

## Пролог

Пепельно-серое небо в черных росчерках сажи равнодушно взирало с высоты на руины разрушенного города, выжженного пламенем атомного пожара. Всего каких-то два десятилетия назад – ничтожный срок по историческим и геологическим меркам – и небо, и город под ним были совсем другими. В городе бурлила жизнь. Каждый день на его улицы выходили толпы людей, а на дорогах выстраивались бесконечные вереницы автомобилей. Парки, школьные дворы, парковочные и детские площадки, тротуары и уличные переходы наполнялись многоголосым гулом. А внизу, под землей, яркие нарядные вагоны стремительных метропоездов разносили десятки тысяч пассажиров в разные части города по линиям метро. По ночам, особенно ближе к рассвету, жизнь в городе затихала, но никогда, ни на одно мгновение не останавливалась совсем. Дневные толпы спешащих на работу и возвращающихся домой людей сменяли шумные, зачастую подвыпившие компании. Темноту расцвечивали яркие неоновые вывески ночных клубов и работающих до утра баров, кафе и ресторанов, многометровые плазменные рекламные панно. А над этим переплетением артерий жизни простиралось бескрайнее небо: черное ночью, золотисто-розовое на рассвете, багрово-алое на закате и бледно– или ярко-голубое ясным солнечным днем. Порой небо затягивалось молочно-белыми облаками, а иногда лиловыми тучами, из которых в зависимости от времени года на город проливался дождь или валил густой с тяжелыми рыхлыми хлопьями снег.

> Но в один день все изменилось. Город, вмещающий более полутора миллионов жителей, исчез с лица земли, как сотни и тысячи других городков и мегаполисов по всему миру. В одно мгновение населяющие их люди превратились в пар, в развеянный огненным вихрем радиоактивный пепел. Лишь немногие сумели спастись, укрывшись от испепеляющего жара бушевавших на поверхности ядерных взрывов в подземных казематах. В самом крупном городе Сибири, в долине реки Обь, спаслись лишь несколько тысяч человек. Они пережили катастрофу в городском метро. Первые дни, месяцы и даже годы они еще продолжали надеяться, что мир когда-нибудь снова станет таким, как прежде, – таким, каким они его знали. Но выбирающиеся на поверхность смельчаки – те немногие, которым посчастливилось вернуться назад, рассказывали только о хмуром неприветливом небе, потерявшем извечную свою голубизну, и о мрачных развалинах города, заселенных кошмарными чудовищами. Уходили годы, а вместе с ними и питающая людей надежда.

Для переживших катастрофу жителей Новосибирска их новым миром стало метро. Они превратили бывшие станции в города-крепости и дали им новые названия, которые подходили для теперешней жестокой жизни. Но за два десятилетия, минувшие с момента катастрофы, люди так и не смогли вернуть привычный уклад жизни. Будущего не было; оставалось думать о прошлом. И жители Новосиба жили утраченным, бесконечно вспоминая потерянный мир и исчезнувших навсегда близких.

Одних это приводило в отчаяние, у других пробуждало тоску, у третьих – неукротимую жажду мести.

Вынырнувший из подземного перехода старик был из числа последних.

Старик тяжело закашлялся и, оттянув нижний край резиновой маски своего изношенного противогаза, выплюнул под ноги вязкий сгусток крови. За последний месяц он уже три раза выбирался на поверхность. Схваченная им в прошлый раз доза радиации почти наверняка была смертельной, но старика это не пугало. Он не собирался возвращаться назад. Он боялся только одного – умереть прежде, чем успеет выполнить задуманное.

Сейчас старик понимал: он плохо подготовился к своей финальной экспедиции. Не позаботился о запасном фильтре для противогаза, решив, что пробежать этот последний квартал можно и со старым. Однако за тот час, что он просидел в переходе, дожидаясь заката, изношенный фильтр забился настолько, что каждый новый вдох давался с трудом. Старик даже не был уверен, какой воздух больше отравлен радиоактивными частицами: тот, что он вдыхает через фильтр, или тот, что снаружи, но снять и выбросить противогаз все-таки не решился. Ошибся он и в выборе времени, чересчур рано покинув метро: на поверхности было еще слишком светло и нельзя было сделать ни шага без риска оказаться сожранным одним из чудовищ, обшаривающих городские развалины в поисках пищи. Впрочем, такой риск существовал всегда, а с наступлением темноты на смену дневным хищникам приходили ночные – еще более ужасные.

Выбравшись из перехода на пустынную улицу, старик воровато огляделся. Со, наконец, село, и тьма начала сгущаться, подкрадываясь со всех сторон. Старик встряхнул свой фонарь – за этот фонарь он отдал последние оставшиеся у него патроны, но не рискнул его зажечь. Свет привлекает ночных монстров, поэтому даже опытные и хорошо вооруженные сталкеры стараются по возможности не пользоваться фонарями. Что уж говорить про дряхлого пятидесятипятилетнего доцента, который большую часть своей жизни провел за столом с микроскопом и лабораторными пробирками.

Прокравшись к разрушенному зданию, от которого, по дьявольской иронии, осталась только фасадная стена, старик трусцой побежал вперед, но, не сделав и десятка шагов, остановился и снова закашлялся. Нет, с забитым фильтром о беге не стоит и думать. А ведь до Катастрофы он считал, что находится в отличной физической форме. Хотя чему удивляться? Тогда ему было всего чуть за тридцать. Он совсем недавно получил доцента, став самым молодым обладателем этого звания в лаборатории. А потом все рухнуло. Хотя по сравнению с неизмеримым горем тех, кто в одночасье потерял всех своих близких, ему, как бы ужасно это ни звучало, повезло: жена и десятилетняя дочь выжили. В тот день, когда на город обрушились пробившиеся через противоракетную оборону ядерные боеголовки, они, как и еще несколько тысяч горожан, укрылись в метро. Они спаслись, чтобы погибнуть месяц назад.

Это произошло тогда, когда он, старый дурак, решил, что все, наконец, устроилось и отныне у них все будет хорошо, насколько это может быть у людей, живущих под землей в бетонных пещерах и уже более двадцати лет не выбиравшихся на поверхность. Накануне он получил у руководства Сибирского Союза – содружества четырех станций Дзержинской и Ленинской линий, вид на жительство с пропиской на Сибирской для всей семьи: жены, дочери и шестилетнего, долгожданного, внука. Сибирская в силу своего главенствующего положения в Союзе была богатой и обеспеченной станцией, по праву считаясь самым спокойным и безопасным местом в метро. Помимо электричества, поставляемого с Проспекта и Маршальской, как вскоре после Катастрофы сами жители стали называть станции Красный Проспект и Маршала Покрышкина, где были установлены гидрогенераторы, питающиеся от грунтовых вод, жители Сибирской могли позволить себе лучшие продукты и лучшую одежду. Жить здесь считали за счастье, но вида на жительства удостаивались немногие – руководство Союза крайне настороженно относилось к иммигрантам.

Тем не менее старик получил его, причем не только для себя, но и для трех членов своей семьи. Взамен он продал руководству Союза свои знания – и их было достаточно, чтобы потребовать вида на жительство даже для пяти человек, но муж его дочери, отец его внука, погиб четыре года назад, когда мальчику не было еще и двух лет.

Дочь тогда от горя места себе не находила. Старик тоже попереживал, но не слишком сильно – зять никогда не нравился ему. В прежнем мире его горделивая дочь даже и не взглянула бы на такого. Но Катастрофа загнала под землю, перемешала меж собою и склеила таких разных людей, которые раньше и не встретились бы друг с другом. И вот дочь его влюбилась в этого непутевого типа, и ребеночка от него прижила.

Мальчишка родился на удивление здоровым и крепеньким. Старик души не чаял в своем внуке. До его рождения он и не подозревал, что еще способен радоваться и улыбаться. Увидев кроху, первый раз взяв его на руки и прижав к груди, старик поклялся, что сделает все возможное и невозможное, но добьется для своих близких лучшей жизни, какая только возможна в метро.

На это ушло шесть долгих лет, шесть лет упорного труда в научном центре Союза. Но работа стоила того. Теперь в его кармане лежали паспорта четырех новых граждан Сибирской, младшему из которых еще не было и семи.

Оставалось последнее и самое опасное – добраться с семьей до заветной станции. Из-за обрушения туннеля небольшой отрезок пути (совсем короткий, меньше одного квартала) лежал на поверхности. Можно было подождать, когда специальные бригады расчистят туннель, но никто не знал, сколько на это уйдет времени: несколько дней, неделя или месяц, и жена с дочерью решили рискнуть. Они предложили, а он согласился. Пройти нужно было всего ничего. Даже шестилетний ребенок своими маленькими шажками преодолел бы это расстояние за несколько минут, а уж взрослый – тем более.

Все закончилось гораздо раньше.

Едва они поднялись на поверхность, как их атаковали гарпии – гигантские крылатые твари, ужас всех выбирающихся из метро. Чудища появились внезапно. Едва дочь заметила в небе три почти неразличимые на фоне серых облаков движущиеся точки, как те стремительно спикировали вниз, превратившись в жутких чудовищ с загнутыми, как восточные кинжалы, и такими же длинными когтями и еще более ужасными оскаленными пастями. Не прошло и секунды, как твари уже взмыли ввысь на своих огромных кожистых крыльях, унося в когтях захваченную добычу – трех самых дорогих старику людей.

Детский противогаз, который он раздобыл для внука, все равно оказался велик для шестилетнего ребенка и, когда гарпия сгребла мальчика своими лапами, слетел с головы мальчишки. Холодный воздух городских развалин прорезал пронзительный детский крик. Потом этот крик будил старика каждую ночь, выдергивая его из забытья, где он раз за разом переживал гибель своей семьи. Он бежал за гарпиями, пока не упал без сил на усеянную колотым булыжником мостовую, но чудовища так и не вернулись за ним. Им вполне хватило пойманной добычи. Худой, запыхавшийся от бега и раздавленный горем старик был им просто не нужен. Он никому не был нужен.

Старик не помнил, как вернулся в метро, как не помнил первые дни после трагедии. Целую неделю он пребывал в какой-то странной одури, пока у него не появилась цель. Последняя цель в его несправедливо затянувшейся жизни. Почти месяц ушел на подготовку, и вот сейчас до цели осталось менее одного квартала.

Старик миновал развалины жилого дома, настороженно озираясь и лавируя между перегораживающими проезжую часть остовами мертвых автомобилей, наискось пересек улицу и вскарабкался на кучу щебня, но, оказавшись на вершине, застыл на месте, пораженный увиденным. Перед ним простиралась выжженная равнина, в которую превратилась центральная площадь города, и в центре этой равнины возвышалось гнездо ненавистных чудовищ, которое те устроили в руинах оперного театра, считавшегося до Катастрофы главным символом и визитной карточкой Новосибирска.

От некогда красивейшего здания с величественной колоннадой, увенчанного легким, словно парящим в воздухе, куполом остался лишь выщербленный железобетонный каркас. Поддерживающие портик монументальные колонны не выдержали удара взрывной волны, а уникальный шестидесятиметровый купол треснул и обвалился.

Сейчас руины цирка напоминали пробитый и обглоданный человеческий череп.

Наверное, именно так в воображении художников и поэтов должно было выглядеть обиталище тварей, порожденных адовой бездной. Однако к происхождению настоящих гарпий сатана не имел никакого отношения. Крылатых чудовищ, равно как и всех других монстров, заполнивших развалины и подземелья Новосибирска, породили сами люди. Последняя развязанная ими мировая война, перепахавшая континенты ядерными взрывами, чудовищная радиация и поднятые в воздух тонны сажи и пепла обезобразили облик планеты. И этот обезображенный мир породил таких же безобразных обитателей, для которых люди стали всего лишь добычей. Но загнанная в угол, лишенная всего, что ей было дорого, жертва еще способна дать хищникам последний смертельный бой. И этой ночью гарпии, а вместе с ними и все остальные живущие в окрестностях монстры убедятся в этом.

Неловко перебирая ногами по осыпающимся камням, старик слез с кучи щебня и заспешил вперед. Забитый пылью фильтр хрипел, как прохудившиеся меха изношенного аккордеона, хотя, может быть, это хрипел сам его владелец. «Ничего, – успокоил он сам себя, – осталось всего ничего: пересечь площадь, и я на месте. Лишь бы какая-нибудь тварь не сцапала по пути…»

В другое время план старика заведомо был обречен на неудачу. Но краткий промежуток времени после заката, даже не часы, а минуты, давал надежду. Опытные сталкеры рассказывали (а прежде чем решиться на свой отчаянный бросок к гнезду гарпий, старик выслушал немало таких рассказов), что закат – это то время, когда утолившие голод дневные хищники возвращаются в свои норы, а ночные еще только собираются на охоту. Похоже, сталкеры были правы – он так и не встретил на пути ни одного монстра. Или это гарпии подъели вокруг своего гнезда всех прочих тварей? Тем хуже для них.

Старик еще помнил другую площадь перед театром: цветные афиши, свет огней, толпы зрителей у входа и ровные ряды оставленных на парковке автомобилей. Сейчас перед его взором предстали лишь ржавые скелеты разбитых и перевернутых машин, заляпанные лепешками помета обитающих по соседству крылатых тварей.

Поскользнувшись на одной из таких смердящих лепешек, старик не удержался на ногах и упал, разорвав о косо висящую дверь соседнего автомобиля свой прорезиненный плащ. Прежде такая неприятность его бы сильно расстроила, но сейчас не имела никакого значения. Старик снова поднялся на ноги, поправил на спине сползший на бок рюкзак и упрямо зашагал вперед, к развалинам театра, за многие годы превращенным обитающими внутри гарпиями в мрачную бесформенную громаду.

Вот она – его конечная цель, финиш рискованного маршрута и финал заканчивающейся жизни. Все пространство перед театром оказалось усеяно бетонными глыбами – надо полагать, обломками портальных колонн, уничтоженных ударом взрывной волны двадцать лет назад. Старик равнодушно взглянул на это нагромождение камня. Перебраться через него или обойти не было никакой возможности – не стоило и пытаться. Но в этом и не было необходимости. Остановившись перед завалом, старик снял с плеч рюкзак и поставил его перед собой, потом стянул с головы противогаз и, широко размахнувшись, с наслаждением отшвырнул его прочь. Стылый воздух ворвался в легкие, обжигая внутренности могильным холодом. Но старик был рад уже тому, что может свободно сделать вдох. Долго дышать он все равно не собирался. Тем не менее, следовало спешить.

Старик расчехлил рюкзак, открыв находящуюся там запечатанную стеклянную колбу. Этот резервуар только на вид казался хрупким, а в действительности мог выдержать удар кувалдой или выпущенную в упор автоматную очередь. Именно поэтому он и сохранил законсервированное внутри содержимое.

Старик поднял глаза к обвалившемуся куполу театра, откуда одна за другой взлетали крылатые твари – гарпии все-таки заметили его! – и принялся торопливо отвинчивать тяжелую крышку из толстого бронированного стекла. Наконец та отделилась от колбы, и старик с облегчением столкнул ее на землю. Внутри шевельнулся, словно почувствовав свободу, мохнатый черный клубок. Заметивший это движение старик судорожно сглотнул и, чтобы не видеть того, что находилось внутри распечатанной колбы, снова поднял глаза к небу. Там кружило уже не менее десятка крылатых чудовищ. А сколько еще находится в гнезде?!

– Всех до единого, – с ненавистью пробормотал старик и, стиснув зубы, просунул руку в отверстие колбы.

В тот же миг его лицо исказила гримаса боли. Еще через секунду старик закричал и выдернул руку из колбы. Но теперь это была уже не та рука, что еще секунду назад. Пальцы и кисть до запястного сустава покрывала подвижная масса, состоящая из множества переплетающихся черных волокон. Эти волокна стремительно росли, все выше и выше поднимаясь по руке человека.

Не переставая кричать, он отчаянно замахал рукой, но черную массу это остановить не могло. За считаные секунды паутина переплетающихся нитей добралась до его плеч, опутала голову и шею, накрыла лицо. Рвущийся из горла отчаянный крик вмиг оборвался. Старик зашатался на подгибающихся ногах, из последних сил взмахнул руками, превратившимися в толстые шевелящиеся паутинные коконы, и рухнул на усеянную каменными обломками растрескавшуюся землю. Через минуту его тело напоминало один рыхлый ком густой черной шерсти. А в темнеющем грязно-сером небе продолжали кружить гарпии, не решающиеся спуститься к странной добыче.

## Часть 1. Власть тьмы

### Глава 1. Беречь и защищать

Удар! Еще удар!

Широкий штык, выточенный из автомобильной рессоры умельцами-сибиряками и закрепленный на цевье «отбойника» – шестизарядного дробовика кустарного производства, глубоко вонзился в туловище зубатого. При каждом ударе вспоротое штыком тело клыкастого чудовища должно было брызнуть кровью, но этого не произошло, потому что зубатый был убит в туннеле еще вчера, и сейчас его подвешенная на растяжках туша выполняла роль чучела для отработки штыковой и прочих приемов ближнего боя с туннельными тварями. Под восторженные возгласы зрителей, большинство которых составляла местная детвора, жилистый светловолосый парень резким движением выдернул штык из тела монстра, перепрыгнул через завал из железнодорожных шпал с вбитыми между ними штырями заточенной арматуры, ловко уклонился от целящего в него деревянного шеста и, вскинув к плечу «отбойник», направил его на вынырнувшую из темноты голову упыря, насаженную на раскачивающуюся длинную пику.

Бах!!!

Раскатистый грохот выстрела заглушил заливистые крики мальчишек, и снесенная снопом картечи мишень сорвалась вниз и покатилась по дну туннеля. Парень облегченно перевел дух и, повернувшись к плотному широкоплечему мужчине в армейском камуфляже, молча наблюдавшему за ним с секундомером в руке, гордо доложил:

– Товарищ полковник, стажер Касарин упражнение закончил.

– Вольно, стажер, – разрешил тот. – Уложился в норматив. Но уходы и нырки надо выполнять мягко и плавно, в одно движение, а ты и то, и другое делаешь резко. Зачет я тебе ставлю, но нужно еще тренироваться.

Довольное выражение на лице паренька сменилось разочарованием.

– Есть еще тренироваться, – через силу выдавил он из себя и, подойдя к краю перрона, тяжело вскарабкался на станционную платформу. После прохождения полосы препятствий натруженные ноги дрожали, и он с трудом удержал равновесие.

Это или что-то другое не понравилось внимательно наблюдающему за ним полковнику, и он сказал:

– Сергей, подойди ко мне.

Парень медленно повернулся – только сейчас усталость по-настоящему дала о себе знать – и, осторожно ступая, подошел к начальнику.

– Товарищ полковник… – начал он, но мужчина остановил его. – Я хочу поговорить с тобой не как командир, а как отец. Ты чем недоволен?

– Знаешь, что?! – резко вскинул голову Сергей. – Когда другие попадают в мишень со второго выстрела – их можно хвалить, да? А многие и после второго мажут, но ты ничего, найдешь доброе слово и для косых. Только не…

– Сейчас речь не о них, а о тебе! – Полковник Касарин тоже завелся. – Считаешь, я не прав? Думаешь, сумеешь одолеть в рукопашной любого гада? Да зубатый только лапой махнет, и нет тебя. Или упырь артерию на шее прокусит. Заклинит оружие или закончатся патроны, и ничего ты против них со своими корявыми финтами не сделаешь.

Сергей насупился и хмуро уставился в пол.

– Что молчишь? – спросил отец.

– Думаю.

– Вот это правильно. – Полковник смягчился. – Это полезно. Мать не зря говорила…

– Полезно?!! – вспыхнул Сергей. Последние слова отца резанули по нервам, по незаживающей ране в его душе. – Ты знаешь, как полезно! Как лучше! Не твоя бы железная логика, не твоя гребаная ответственность – она бы была жива! Жива, понимаешь?!

Горло перехватил спазм. Сергей больше не мог продолжать этот разговор. Он резко развернулся и прямо через толпу прыснувшей в разные стороны детворы зашагал прочь.

С того дня прошло уже восемь лет, но Сережа не смирился с гибелью матери, как не забыл и свой последний разговор с ней в момент прощания, когда она уходила с группой сталкеров на поверхность.

Он помнил все: каждое произнесенное ею слово, ее улыбку и обещание вернуться до наступления темноты. Она так и не вернулась. И никто из ее группы. Отец уже тогда возглавлял службу безопасности, и Сережа, весь в слезах, умолял его помочь матери. Отец остался непреклонен. Спасательную экспедицию организовали лишь на рассвете, когда все на станции, даже двенадцатилетний Сергей, понимали, что спасать уже некого. Спасатели вернулись быстро. Оказалось, что погибшие сталкеры не дошли всего трехсот метров до входа в метро, когда их настигла стая наземных чудовищ. Мужчины до последнего защищали начальника медслужбы, но матери это не помогло. Сергей не смог даже проститься с нею. Отец, который руководил поисками пропавших, возвратившись на станцию, только помотал головой. Кто-то из дружков потом сообщил Сергею, что от материного тела почти ничего не осталось.

Сергей сам не заметил, как оказался возле гермозатвора, через который сталкеры выходили на поверхность и откуда его мать восемь лет назад ушла в свою последнюю разведку. Как и тогда, сейчас здесь тоже собрались люди. Сергей заметил в толпе несколько прорезиненных комбинезонов – значит, сталкеры, отправившиеся на рассвете в город, уже вернулись и, судя по светлым лицам встречающих, вернулись без потерь.

Оставалось только порадоваться за них, но Сергею почему-то было не весело. Секачу – командиру сталкерской группы, похоже, тоже.

– …А эта черная туча так и висит, – услышал Сергей его последние слова.

– На западе? – спросил кто-то из толпы.

Секач нахмурился и, как показалось Сергею, неуверенно кивнул.

– На западе… Но, вроде бы, к нам сместилась.

Черную тучу заметили еще неделю назад. На нее никто бы не обратил внимания, но в тот день ярко светило со, и туча густой жирной кляксой выделялась на фоне бледно-серого неба. Через несколько дней сталкеры снова отправились на вылазку и с удивлением обнаружили, что черная туча в западной части неба никуда не исчезла – наоборот, расширилась настолько, что накрыла полгорода. А теперь Секач обнаружил, что она еще и сдвинулась на восток, к Роще.

– А это, часом, не дым? – предположил одноногий Кузьмич.

Секач хмуро уставился на Кузьмича:

– Какой еще дым?! Откуда?!

Под грозным взглядом командира сталкеров инвалид растерялся, даже втянул голову в плечи.

– Ну, не знаю, – прошамкал он, сам понимая уже, что сморозил глупость. – Может, там горит что-то.

– Все, что могло гореть, сгорело давно, – отмахнулся Секач.

Сергей собирался еще послушать вернувшихся с вылазки сталкеров. Он давно просил Секача взять его к себе группу, но тот всякий раз под разными предлогами – как правило, надуманными, отказывал. Сергей подозревал, что и тут не обошлось без его отца. Мало кто в Роще отваживался пойти против мнения начальника службы безопасности. Поэтому вместо того, чтобы самому исследовать руины мертвого города, парню приходилось довольствоваться рассказами других. Но на сей раз даже это не удалось.

Кто-то с силой хлопнул его по правому плечу. Но когда Сергей обернулся, там никого не оказалось. Зато слева раздался насмешливый голос Дрона:

– Не спи – замерзнешь!

Дрон был уже без шеста, которым пытался достать Сергея на полосе препятствий, и как всегда широко улыбался.

– Ты офигел?! – воскликнул Сергей. – Больно же!

Но приятеля было не так-то просто смутить.

– Вот по хребту шестом огрести – да, больно, – усмехнулся он. – А это так, салочки.

– Иди вон Секача осаль, – показал Дрону кулан Серега. – И посмотрим… Да и на полосе, между прочим, за малым не достал. Я уж думал все, сейчас расколотишь мне башку, и хана.

– Ничего, – довольно оскалился Дрон. – Тяжело в учении, легко в бою. Ладно, че ты, как этот-то? Пошли, снимем напряжение. Ты вроде говорил, у вас есть чем.

Дрон был старше Сереги на два года. Он родился на поверхности, а не в метро, как Сережа и его сверстники, и еще застал мир до Катастрофы, пусть ничего и не помнил из того времени. При рождении родители назвали его Андреем, но он сам переделал прежнее имя в короткое и звучное Дрон. В силу его старшинства и большей опытности Сергей безоговорочно признавал за Дроном лидерство, вот и сейчас не решился отказать, хотя пить и не хотелось.

– Пошли, – вяло ответил он. – У отца еще пол-литра браги осталось. Только давай по чуть-чуть, чтобы не захмелеть.

– Ну, с пол-литра и захочешь, не захмелеешь, – хмыкнул Дрон и, подтолкнув Сергея плечом, добавил: – Давай, топай уже.

Тут он был прав. За исключением доставляемого сталкерами с поверхности спиртного, которого с каждым годом становилось все меньше, в метро с алкоголем обстояло небогато. Выбор был такой: самогон разной крепости и степени очистки, да силосная брага – нынешний суррогат вин, пива, ликеров и всех прочих существовавших до Катастрофы слабоалкогольных напитков. И то и другое производилось на станциях, где имелись плантации зелени, и Роща, благодаря постоянному электрическому освещению, относилась к их числу.

Электричество жители Рощи получали с соседней Маршальской. Разумеется, не просто так, а за то, что сдерживали мутантов, прущих из восточных туннелей. Самим «маршалам» недосуг было этим заниматься: в их обслуживании находились несколько собранных вручную турбин, приводимых в действие потоками грунтовых вод. Чтобы подвести воду к турбинам, людям пришлось проложить целую систему труб, которые, как и сами турбины, требовали постоянного ремонта, и жителям Маршальской просто некогда было отвлекаться ни на что другое. У них даже не было постоянной боевой дружины. Вместо этого все взрослые мужчины примерно раз в неделю ходили в караул, патрулируя станцию и прилегающие туннели с установленными там турбинами. По словам отца, это были не бойцы, а мастеровые, лишь изредка берущие в руки оружие. Понятно, что при таком положении жители Маршальской не могли самостоятельно сдерживать атаки монстров, которых в необитаемых туннелях восточнее Рощи развелось великое множество. Поэтому они поступили разумно, заключив военно-экономический союз с соседями, переложив на них защиту своих восточных рубежей, за что щедро снабжали союзников вырабатываемой у себя на станции электроэнергией. Остальное электричество, за исключением того, что тратилось на собственные нужды, маршалы поставляли Сибирской, взамен получая от руководства Союза необходимое оборудование, инструменты, оружие, снаряжение и, конечно, патроны, выполняющие в метро помимо своего основного назначения роль универсальной валюты. Такое положение всех устраивало. Во всяком случае, Сергей не раз слышал от отца, что без получаемого с Маршальской электричества им у себя в Роще пришлось бы туго.

* * *

Возле своей палатки Сергей столкнулся с Лидой.

– Привет… – зарделся он, но тут же встрял Дрон:

– Здорово, Лидка! Одна скучаешь? Заваливай к нам!

– У меня смена на ферме…

– Петрушку поливать? – усмехнулся Дрон. – Забей! Давай лучше посидим, выпьем по маленькой. Серж угощает. А до фермы мы тебя потом проводим.

Он шагнул к девушке и приобнял ее за плечи, но Лида высвободилась.

– Не могу, – ответила она, потом подняла голову и, глядя в глаза Сергею, добавила: – Может быть, в другой раз.

Серега моргнул, пытаясь проглотить ком в разом пересохшем горле.

Все равно ничего не выйдет: Лиде всего шестнадцать, а на всех четырех станциях Сибирского Союза браки разрешались строго с восемнадцати. Правда, Дрон и не оформляя отношений успешно переспал с дюжиной женщин, да и у Сергея пару раз случались приключения. Но все их партнерши были взрослыми женщинами, и им было гораздо больше восемнадцати. Или Дрон готов был и рискнуть? Серега кинул на него подозрительный взгляд.

Дрон отогнул полог палатки и, втолкнув его внутрь, сказал:

– Ну, чего мнешься на пороге, как девочка? Давай, наливай, раз предлагал.

Сегодня Дрон был какой-то не такой. Грубее обычного. Вроде улыбается, а глаза злые. Касарин уже жалел, что уступил, но не выгонять же теперь, в самом деле. Он открыл деревянный оружейный ящик, где отец хранил спиртное. Рядом с пол-литровой бутылкой браги там стояла бутыль самогона, и Дрон ее сразу заметил.

– О! Да у тебя и спиртяшка есть! – довольно воскликнул он и, опередив Сергея, выхватил бутыль из ящика.

Потом снял с фанерной этажерки две железные кружки и уже собирался разлить по ним спирт, но Сергей прикрыл свою кружку ладонью.

– Не, я лучше бражку.

Он не был большим любителем спиртного – и сейчас-то согласился выпить только за компанию.

Дрон, не настаивая, щедро плеснул в кружку самогона. Сергей наполнил свою брагой лишь на четверть. Нет, ничего запретного они не делали, но Сергею было не по себе. Со стороны-то это выглядело так, будто сын начальника службы безопасности и один из лучших бойцов станционной дружины наливаются спиртом прямо посреди рабочего дня.

Серега шагнул к выходу и опустил откинутый Дроном полог. В палатке сразу стало темно, пришлось зажечь подвешенную между изголовьями кроватей двадцативаттную лампочку. Внутреннее электрическое освещение было единственной роскошью, которую позволил себе отец. Ему, как начальнику службы безопасности, полагалось особое жилье – собранный из панелей щитовой домик, размером три на три с половиной метра, в каких жили комендант станции и начальники других служб. Кстати, мать, до своего последнего дня возглавлявшая в Роще медицинскую службу, тоже имела право на такой домик, которые на станции по какой-то древней, неизвестной Сергею привычке почему-то называли коттеджами. Но отец выбрал обычную брезентовую палатку, выбрав жить в тех же условиях, что и рядовые бойцы его дружины. Он установил в палатке две кровати: одноярусную, на которой спала мать, и двухъярусную, для себя с сыном. А когда мать погибла, просто снял со своей койки второй ярус – вот и вся перестановка.

– Эх, хороша спиртяшка! – объявил Дрон, опрокинув в себя содержимое кружки, а потом перевел взгляд на Сергея и удивленно спросил: – Ты чего не пьешь?

Тот пожал плечами, сделал глоток и снова поставил кружку на место.

– Нет настроения…

– Чего случилось-то? Давай, колись, – потребовал Дрон.

– Да отец постоянно цепляется! – Серегу прорвало. – Вот скажи честно: я ведь сегодня нормально полосу отработал?!

– Не то слово, – кивнул Дрон, подливая в свою кружку спирта.

– Вот! – тряхнул головой Серега. – А отцу все не так. Мне уже двадцать, а он меня по-прежнему считает ребенком, который даже пописать сам не может! Но знаешь, что я тебе скажу? Пусть считает! Я еще всех обставлю на полосе, вот увидишь!

– Угу. Давай, чтоб все вышло, – Дрон поднял свою кружку и, не дожидаясь Сергея, опрокинул себе в рот.

– А у твоего папаши губа не дура, – добавил он, довольно облизнулся и спросил: – Закусить чем есть?

Сергей поискал глазами закуску, но не нашел. Да ее и быть не могло – после смерти матери они с отцом сами не готовили и продукты дома не хранили, а питались в столовке, да в станционном баре. Не обнаружив ничего подходящего, Серега протянул Дрону мутный от времени графин с водой, который стоял на верхней полке сколоченной отцом этажерки.

– Извини. Только запить.

– Да ладно, – отмахнулся тот и, забрав сосуд, отхлебнул прямо из горлышка.

Лицо приятеля раскраснелось, недобрый блеск в глазах пропал, и Сергей решился задать не дающий ему покоя вопрос:

– Скажи, Дрон, а вот Лида…

Он не договорил. Висящая под потолком лампочка вдруг мигнула и погасла. В палатке сразу стало темно. Не так, как бывало, когда он или отец выключали лампу, – палатка погрузилась в непроглядный мрак, хотя обычно ее тонкие брезентовые стенки пропускали наружный свет с платформы. «Авария на линии, – сообразил Сергей. – И, похоже, серьезная, раз электричество отключилось по всей станции». Он отодвинул полог и выглянул наружу – там действительно стояла непроглядная темнота.

– Эй, что со светом?! Что происходит? – слышались с разных сторон встревоженные голоса.

Пока Касарин озирался, вглядываясь в темноту, Дрон, не теряя времени, запалил керосиновую лампу, которая хранилась в палатке как раз на такой случай. Лампа страшно чадила, потому что вместо керосина была заправлена самопальной соляркой, производимой химиками-самоучками с Сибирской. Настоящий керосин уже давно не встречался в метро, так как еще в первые годы после Катастрофы сталкеры перетаскали с поверхности все разведанные запасы. Несмотря на густой едкий дым, выделявшийся при горении, солярка была одним из самых востребованных в метро товаров, служа не только горючим для керосиновых ламп, но и топливом для генераторов. А на подавляющем большинстве обитаемых станций такие генераторы являлись единственным источником электричества.

В разных частях платформы замелькали пляшущие огоньки – напуганные темнотой люди зажигали фонари, керосиновые лампы, кто-то даже поджег смоченный соляркой самодельный факел. Всем было не по себе, но панике никто не поддался. Значит, жители уверены, что поломка быстро будет устранена и свет на станции обязательно дадут.

Дрон, чертыхаясь, выбрался из палатки и, подсвечивая себе путь зажженной лампой, двинул к центру платформы. Сергей последовал за ним. В случае любых чрезвычайных происшествий всему свободному от службы личному составу дружины следовало собраться там.

Они прибыли к месту сбора одними из первых. Но вскоре вокруг забурлила целая толпа.

– Хорошо, если просто обрыв кабеля, – предположил кто-то. – А что, если обрушение туннеля?! Помните, как в прошлом году? Шесть дней электричества не было!

– Да не шесть, а целую неделю! – поправили его из темноты. – Ток только на восьмой день дали.

– Удивительно не то, что свет отрубился, а то, что это еще раньше не произошло. Я ведь сам не раз бывал на Маршальской. У них все оборудование на коленке собрано, а детали старые. Вот оно и не выдержало…

– Если это у «маршалов» авария, пусть сами ее и исправляют!

– Чего вы суетитесь? Сейчас комендант или Касарин дозвонятся туда, и все узнаем.

Сергей поискал взглядом отца, но того нигде не было видно. Скорее всего, он обсуждал ситуацию с комендантом станции или действительно пытался дозвониться до Маршальской. Вместо отца откуда-то вынырнул Хорь, приятель Сергея по детским играм. В одной руке он держал ветхую истрепанную тетрадь с желтыми рассыпающимися страницами, а в другой – зажженный карманный фонарик. Свое прозвище Хорь получил от фамилии Харитонов и еще потому, что благодаря своему щуплому телосложению мог пролезть практически в любую щель. Сергей не знал, как это связано с его прозвищем, но сам Хорь утверждал, что давно, еще до Катастрофы, на земле жили такие верткие, необычайно пронырливые зверьки.

Хорь стрельнул глазами по сторонам и оскалил щербатый рот:

– Как думаете, это надолго?

– Что, Хорек, испугался? – усмехнулся Дрон. – Держись, в штаны не наложи!

Передние зубы Хорь потерял, когда упал на рельсы, убегая от преследующей его в туннеле пары зубатых. Чтобы уйти от погони, он выбросил рюкзак со снаряжением и свой двуствольный дробовик, за что с тех пор над ним не подтрунивал только ленивый. Серега с этим согласиться не мог: хотя Хоря нельзя было назвать бесстрашным, такого отношения он не заслужил.

Мало кто из бойцов станционной дружины выстоял бы в схватке с двумя зубатыми, имея при себе лишь нож и двустволку. Эти монстры весом со здорового борова и ростом с человека были на редкость живучи. К тому же они словно не чувствовали боли и даже раненые, истекающие кровью, продолжали бросаться в атаку. Однажды в восточном туннеле Серега своими глазами видел, как зубатый со вспоротым брюхом и вываливающимися наружу кишками штурмовал блокпост. Свалить этих тварей можно было только точным выстрелом в голову или в сердце, но на средней дистанции картечь уже не пробивала их толстую шкуру. И что оставалось делать Хорю? Единственное – оружие выбрасывать было не обязательно.

– Кончай, Дрон, – сказал он и, чтобы сменить тему, указал на тетрадь, которую Хорь бережно прижимал к груди: – Что это у тебя?

– А-а! – Лицо Хоря расплылось в довольной улыбке. – Песенник. Сейчас только у Секача купил. Старый, как… я не знаю что. Вот, гляди, тут дата: 1980. Это когда было-то: за тридцать лет до Катастрофы! Даже больше! Это же настоящий древний артефакт! На Сибирской за него бы целое состояние выложили. А мне Секач всего за двадцать пять патронов отдал. Ну не лох?

Сергей скептически покачал головой. Вряд ли яйцеголовых умников Сибирской заинтересовал ворох рассыпающихся пожелтевших страниц. Он вообще сомневался, что они заплатили бы за приобретенную Хорем старую тетрадь хоть какие-нибудь деньги.

Дрон оказался более конкретен.

– Это ты лошара, Хорек! – объявил он на весь перрон. – Да на двадцать пять патронов можно целый день гулять в лучших барах Альянса! А ты отдал их за какую-то рваную тетрадку, которой можно разве что подтереться.

Дрон явно перегнул палку. Но вопреки ожиданию Сергея Хорь не обиделся.

– Да вы только послушайте, какие тут слова!

Хорь раскрыл тетрадь и, подсвечивая себе фонарем, начал читать:

Он на маму смотрит нежно
И качает головой:
Я хочу увидеть небо
Голубое, голубое,
Я хочу увидеть небо,
Ты возьми меня с собой.

– Это же как будто про нас написано! Про всех тех, кто в метро.

– Хочу увидеть небо, – передразнил Хоря Дрон. – Вылези на поверхность да посмотри на это небо. Сразу расхочется.

Но Хорь был непробиваем:

– Или вот еще. Называется «Гимн уходящему солнцу»:

Уходит день, и солнца луч
горит в глазах твоих.
Оно свой трудный, длинный путь
прошло для нас двоих…

Хорь хотел продолжать, но Дрон оборвал его гнусным гоготом:

– Да ты, видно, на голову больной, Хорек. Где твое со? Клало оно и на тебя, и на меня, и на Сержа, и на того, кто это написал. На всех нас клало.

– Нет, – тихо, но упрямо сказал Хорь.

Когда Дрон оскорблял и унижал его, он молчал, но, стоило Дрону заговорить в том же тоне о светиле, сразу обиделся. Странный парень.

Дрон собрался возразить. Сергей еще не помнил случая, чтобы тот оставил в споре за кем-то другим последнее слово. Но тут под потолком одна за другой вспыхнули лампочки аварийного освещения, и слова Дрона потонули в возбужденном гомоне собравшихся на платформе людей. Почти сразу Сергей увидел отца. Полковник Касарин стремительно шагал по перрону, рассекая толпу.

– Становись! – подойдя ближе, коротко скомандовал отец.

Сергей занял привычное место в строю на левом фланге дружины рядом с Хорем и другими стажерами.

– У нас на станции все в порядке, – объявил Касарин, обращаясь к строю. – Электрики проверили разводку и запустили резервный генератор.

Он указал на тускло светящиеся лампочки аварийного освещения:

– Сейчас электричество идет оттуда. Значит, авария произошла в туннеле или… – полковник сделал паузу. – У наших соседей на Маршальской. Мне требуется команда добровольцев для обследования туннеля. С нами пойдет бригада электриков, которые будут искать повреждение. Наша задача их прикрывать. Кто готов идти, выйти из строя.

Почти вся дружина, включая Сергея, сделала шаг вперед. Отец понимающе кивнул, словно и не ожидал от своих бойцов иного, и объявил:

– Стажеры остаются на станции для усиления блокпостов и патрулирования. Остальным добровольцам подойти ко мне.

Сергей удрученно вздохнул. В кои-то веки представился случай проявить себя. Даже если боевому прикрытию ремонтной бригады ровным счетом ничего не придется делать, дальняя разведка туннеля, да еще с заходом на Маршальскую, – это событие. А вместо этого ему предстоит набившее оскомину дежурство на блокпосту или еще более скучный обход перрона. Но спорить с отцом, когда тот уже принял решение, бесполезно. Вот если бы он был не стажером, а полноправным бойцом дружины, как Дрон…

Его мысли прервал резкий окрик отца:

– Ты что, пьян?!

– Чуть расслабились с вашим сыном после тренировки. По глотку браги всего. Между прочим, это он…

Но отец не стал слушать оправданий Дрона.

– Остаешься на станции! – отрезал он. – Остальным получить оружие в оружейной. Через пять минут выдвигаемся.

Когда перрон опустел, Сергей подошел к Дрону:

– Не бери в голову. Ты же знаешь отца. У него принципы.

Вопреки его ожиданию, Дрон вовсе не выглядел обиженным или раздосадованным.

– Да и хрен с ним! – отмахнулся он. – Думаешь, мне охота в перегоне шпалы считать, да крысиный помет месить? Уж лучше здесь, в тепле и сухости.

– Зачем же ты тогда вызвался? – удивился Сергей.

– Зачем-зачем, – передразнил его Дрон. – Много ты понимаешь…

* * *

Красные светодиодные цифры станционных часов ярко светили в полумраке станции. Часы имели встроенный аккумулятор, поэтому не гасли даже при отключении электричества. Они служили не столько счетчиком времени, сколько символом организованности и порядка, не позволяя жителям Рощи провалиться в пучину хаоса. По словам отца, порядок поддерживался далеко не на всех обитаемых станциях. На некоторых из них царили совершенно дикие варварские обычаи. Там могли запросто избить до полусмерти, ограбить, а то и убить. Просто так, без всякой причины, лишь для того, чтобы завладеть чужим оружием, снаряжением, едой или понравившейся женщиной. Хаос наступал не сразу, а постепенно. И первым шагом на пути к нему, как правило, становилось нарушение устоявшегося распорядка дня, соблюдение которого было невозможно без точного подсчета времени.

Глядя сейчас на сменяющиеся цифры станционных часов, Сергей был уверен: на его родной станции люди никогда не допустят ничего подобного. Самостоятельно или вместе с жителями соседней Маршальской они обязательно исправят поломку, и в Рощу вновь потечет электричество. Возобновятся школьные занятия, где детей будут учить читать и писать, рассказывать им об истории человеческой цивилизации, уничтоженной два десятилетия назад ядерной Катастрофой. Лида и ее подруги будут выращивать на плантации салат, петрушку и прочую зелень, животноводы – ухаживать за свиньями, повара – кашеварить, челноки – торговать, а бойцы станционной дружины защищать этот маленький и хрупкий, но обжитой и по-своему уютный мир.

– О чем задумался, Серж? – вернул его к реальности голос Дрона.

– Да так, – неопределенно ответил Сергей. – Хорошая все-таки жизнь у нас на станции.

– Хорошая… – повторил за ним Дрон и неожиданно добавил: – Хорошая там, где нас нет.

Серега так и не понял, что он этим хотел сказать, но разговор выходил какой-то неприятный. Хорошо, Дрон не собирался его продолжать.

– Пойдем, что ли, заглянем на блокпосты. Все дело, – предложил он, и Сергей сразу согласился.

Когда они с Дроном явились к коменданту станции, караулы блокпостов уже были укомплектованы, и их обоих назначили в парный патруль. Дрону было все равно, а Сергей пожалел, что они задержались. В период усиления дежурные смены внешних блокпостов увеличивались до шести человек, и среди караульных вполне мог оказаться много повидавший, опытный человек, который мог бы поделиться массой познавательных историй.

Вот и сейчас, подходя к восточному блокпосту, Сергей услышал чей-то вкрадчивый, немного хрипловатый голос:

– У нас, конечно, всякое бывало. И упыри пару раз оборону прорывали…

Последний такой случай произошел в прошлом году, и всякий раз Сергей вспоминал о нем с содроганием. Большего ужаса ему еще видеть не приходилось. Упыри не зря считались одними из самых опасных туннельных монстров. Они не имели такой толстой шкуры, как зубатые, но, благодаря мускулистым задним лапам и растяжимой кожистой перепонке между туловищем и передними конечностями, были способны на стремительные и очень длинные прыжки – чуть ли не летали. К тому же цепкие когти и буквально впивающаяся в бетон жесткая щетина, покрывающая их лапы, позволяли им свободно передвигаться по стенам и даже потолочным сводам туннеля. Попасть в атакующего упыря было чрезвычайно трудно. И хотя защищающие восточный блокпост дружинники в тот роковой день уложили десяток монстров, шесть тварей все-таки прорвались на станцию. Они мчались по перрону, срывая палатки и набрасываясь на выбегающих оттуда людей – в основном детей и женщин. Кто-то пытался стрелять, но вести прицельный огонь в толпе было невозможно. И когда четырех из шести прорвавшихся на станцию монстров все-таки убили – еще двое скрылись в вентиляционной шахте, – они успели растерзать и смертельно ранить девять человек. Никто из раненых не выжил. У них началась гангрена от попавших в раны волосков упырьей щетины, и все погибли один за другим. Последней умерла женщина, на глазах которой монстры растерзали ее ребенка. Перед смертью она двое суток бредила и все умоляла врачей привести к ней сына.

– …но это все ерунда по сравнению с тем, что на Речном Вокзале творится, – продолжал рассказчик.

– А чего там такое? – спросил другой голос, помоложе.

Возле разведенного на блокпосту костра сидели пятеро: Митяй, Пашка, Ероха, Сенька-Косой и одноногий инвалид Кузьмич из бывших челноков-торговцев. Ногу он потерял в стычке с бандитами, напавшими на торговый караван. Именно его хриплый голос услышал Сергей, подходя к блокпосту. Еще двое дружинников – Глеб и Никита по прозвищу Шплинт – стояли за возведенной поперек туннеля баррикадой из мешков с песком, усиленной наклонно забитыми в землю заточенными штырями арматуры. Правда, в глубину туннеля вглядывался один Глеб, а Никита, как и сидящие возле костра, повернулся к рассказчику.

– Безголовые, вот чего! – объявил Кузьмич. – И откуда только такие твари берутся? Хотя, если подумать, чему удивляться. Там же рядом Река…

Видимо вспомнив о чем-то, он закатил глаза и мечтательным голосом произнес:

– Обь! Красивейшая, я вам скажу, река была: широкая, полноводная. По вечерам по набережной целые толпы гуляли, я как сейчас помню. Плавучие рестораны. Это вроде нашего бара, только огромные, все в огнях. Их на списанных теплоходах или баржах строили. Да…

Словно влажная губка прошлась по лицу Кузьмича, стирая с него мечтательную улыбку. Плечи инвалида опустились, и он сгорбился, прямо на глазах превратившись в дряхлого и немощного старика. Сергею даже стало жаль беднягу.

– А теперь в воде, да по берегам одни хищные твари живут, – добавил Кузьмич, угрюмо глядя в костер. Потом, видимо, вспомнил, с чего начал свой рассказ, и продолжил: – Но безголовые, это, я вам скажу, всем нечистям нечисть. Ты в этого монстра стреляешь, а ему хоть бы хны! А чего ему сделается, коли он и так безголовый? Сталкеры с Вокзала рассказывали, что вроде эти твари и не живые вовсе. Одно слово: нечисть! Подойдет к тебе такая тварюга и прямо живьем жрать начинает!

У Сереги от этого рассказа похолодело внутри. А Дрон вдруг неожиданно прыснул резким смешком и, обращаясь к Кузьмичу, спросил:

– Чем же она жрет, если у нее башки нет?

Кузьмич поднял на него глаза, но так и застыл в растерянности. А Дрон продолжал наседать:

– Чего замолчал, старый? Давай, трави дальше. Вешай пацанам лапшу на уши.

– Чего слышал, то и говорю, – угрюмо пробурчал тот и отвернулся.

На Кузьмича больше никто не смотрел. Внимание всех присутствующих переключилось на Дрона.

– Ну и брехня! Надо же такое придумать: безголовые! – нарочито громко произнес Митяй, до этого внимавший Кузьмичу с открытым ртом.

– Дрон, расскажи что-нибудь, – попросил Ероха. – Ты же даже на Сибирской бывал. Наверное, много чего видел.

– А от страха не уссытесь? – криво усмехнулся Дрон.

Парни загалдели, наперебой уговаривая его – один только Кузьмич молчал, и в конце концов Дрон величественно уступил.

– Чего ж вам рассказать? – спросил он, подсаживаясь к огню. – Может про бункер амазонок?

– Чего за бункер такой? – насторожился Митяй.

– Про каких еще амазонок? – нахмурился Пашка.

Дрон качнулся вперед и неуловимым движением отвесил Пашке звонкий щелбан.

– Ты чего?! – вскочил тот, потирая ладонью ушибленный лоб.

– Ничего! – осадил его Дрон. – Надо было на истории препода слушать, а не сиськи разглядывать. Племя такое было в древности. Одни бабы. Амазонками назывались. И никто их победить не мог, хотя многие пытались.

– Так это в древности, – попытался реабилитироваться Пашка. Лоб у него покраснел, а над переносицей вздулась здоровая шишка.

– Ты дальше слушай, – продолжал Дрон.

Сергей за его спиной переступил с ноги на ногу. Беспричинно уходить с маршрута патрулирования запрещалось. Проверив блокпост и убедившись, что там все в порядке, они с Дроном давно уже должны были двинуться дальше. С другой стороны, очень хотелось послушать про амазоночий бункер.

– Так вот. Есть где-то у нас в метро секретный бункер, где живут одни бабы, – уверенно начал Дрон, и Сергей понял, что не сойдет с места, пока не дослушает рассказ до конца. – Правительственное бомбоубежище. Только когда двадцать лет назад наверху вся эта катавасия случилась, никто из правительства туда эвакуироваться не успел. А обслуживающий персонал еще до начала войны согнали: медсестры, горничные, официантки, массажистки. В правительстве-то в основном мужики заседали. Вот они себе в обслугу баб и набрали покрасивей, да помоложе. Запасов разных завезли: жратвы, выпивки всякой на много десятилетий вперед. А сами в бункере так и не появились. И остались там девушки одни. А мужика-то хочется! Они там молодые, в самом соку, гормон играет. Вот и стали они из своего бункера выбираться да мужиков отлавливать. Поймают какого-нибудь челнока одинокого или парочку и к себе для утех, ну и вроде как для развода. Так и живут.

– Погоди, – вмешался в разговор до этого молчавший Никита. – Так за двадцать с лишним лет они там уже все состарились, а то и поумирали.

Дрон пожал плечами:

– Какие, может, и поумирали. Так зато дочурки подросли. Им теперь как раз лет по двадцать. И все как на подбор красавицы. Мамашки-то в свое время первыми красотками были.

– Эх! Я бы к этим амазонкам наведался с дружественным визитом! – мечтательно заметил Митяй.

Остальные слушатели довольно заулыбались. Только старик Кузьмич сердито плюнул себе под ноги и сказал:

– Больно ты им нужен. У них, небось, уже и свои жеребцы подросли.

– Не-а, – мотнул головой Дрон. – Они всех пацанов еще при рождении… кирдык! Чтобы сестренки от братишек не залетали.

– Одно слово: амазонки, – подражая Кузьмичу, закончил он.

После его рассказа у костра наступила тишина, и Дрон сразу поднялся:

– Ладно. Мечтать, как говорится, не вредно. Только смотрите в штаны не напустите от своих мечтаний. Пошли, Серж.

На обратном пути Сергей придержал друга за рукав:

– Скажи, а ты откуда все это знаешь: про бункер, про амазонок? – Так я был там, – невозмутимо ответил Дрон.

– Где?!

– У них в бункере. Пошел как-то с нашим караваном на Сибирскую, а там цыпа симпатичная приглянулась. Выпил с ней в баре за знакомство и сразу отключился. Пришел в себя: мать честная! Место незнакомое. Вокруг девки полуголые. Сиськами трясут, ручонки ко мне тянут. Что они два дня со мной вытворяли! Мама не горюй!

– Ну, а потом?

– А потом я не выдержал и сбежал. Все, знаешь ли, хорошо в меру. А когда вокруг два десятка голодных баб и все только одного хотят, это, знаешь ли…

Сергей нахмурился:

– Что-то я от челноков таких рассказов не слышал.

– И не услышишь, – покивал Дрон. – Они всех мужиков, которые к ним попадают, до смерти затрахивают, а потом съедают.

– Как съедают?!

– Так же, как своих новорожденных младенцев. И меня бы съели, если бы та цыпа, которая в баре опоила, меня потом из бункера не вывела. Видно, хорошо я ей доставил, раз она на это решилась.

Сергей застыл на месте, пораженный услышанным. Дрон по инерции сделал еще несколько шагов вперед, потом тоже остановился и повернулся к нему:

– Да расслабься ты. Пошутил я. Нет никакого бункера. И амазонок, которые по туннелям мужиков отлавливают, тоже нет. Хотя… – Он сделал паузу и прикрыл глаза. – Прикольно было бы там побывать.

– Вот ты, блин! – рассердился Сергей. – Гонишь, как это самое! А я чуть было не поверил!

Дрон усмехнулся уголком рта и, изменившись в лице, с серьезным видом многозначительно добавил:

– Не всему, Серж, что видишь и слышишь, надо верить.

### Глава 2. Воровка

С детства Серега трепетно относился к мифам и легендам. Наверное, потому что они вместе с рассказами челноков и сталкеров были единственным источником информации об окружающем мире. Мире жестоком, опасном и, что бы о нем ни говорили, враждебном людям. Вот и сейчас рассказ Дрона о племени амазонок и их бесчеловечных нравах не на шутку растревожил его воображение. Он попытался представить, как должны выглядеть эти безжалостные женщины-убийцы. Воображение рисовало стройные гибкие фигуры и безупречно правильные лица с холодными глазами. Нет! Глаза должны быть другими – голодными. Ведь эти женщины охотятся на мужчин и, только удовлетворив свой голод, убивают…

Усилием воли он вынырнул из пучины собственных грез и сразу увидел ее – амазонку! Девушка стояла в темноте, прижавшись к лестничному парапету, но, стоило Сергею случайно осветить ее своим фонарем, быстро пошла вперед, наискось пересекая платформу. Стройная фигура в плотно облегающем черном костюме, точеный профиль худого лица, плотно сжатые губы и большие, слегка прищуренные глаза. На голове черный платок-бандана, из-под которого выбивается хвост густых волос, а за спиной небольшой, туго набитый рюкзак, плотно прихваченный к груди и впалому животу широкими ремнями. Не стоило и пытаться вспомнить – он никогда не видел этой девушки. Откуда же она появилась и куда так спешит?! Чужаки крайне редко забредали в Рощу. Путь от Сибирской из центра Союза не близкий – все-таки два отнюдь не самых безопасных перегона. Да и те челноки, которые все же отваживались на столь рискованное путешествие, предпочитали сбывать свой товар на соседней Маршальской, где население все же было побогаче.

Сергей на миг прикрыл глаза, предположив, что незнакомка ему просто привиделась. Но Дрон тоже заметил ее.

– Ты гляди, какая цыпа! – восторженно прошептал он и, обращаясь к девушке, крикнул: – Эй, красотка, задержись на секунду!

Девушка его не услышала. Вернее, сделала вид, что не услышала, хотя ее пружинистая походка стала еще стремительнее. Сергей невольно залюбовался ее стройными ногами, обутыми в настоящие кеды на литой резиновой подошве, – не в тот убогий ширпотреб, что клепали из лоскутов брезента и старых автомобильных покрышек сноровистые ремесленники-обувщики. Даже на больших базарах добротная качественная обувь стоила очень дорого, а уж у челноков-торговцев тем более. Но, по-видимому, деньги не составляли для незнакомки проблемы.

Взгляд Сергея скользнул выше по затянутым в черное трико икрам и наткнулся на узкую рукоятку клинка, вставленного в пристегнутые к лодыжке девушки специальные ножны. Он изумленно выкатил глаза. Женщины Рощи не носили при себе оружия – защищать их было делом мужчин. Возможно, на других станциях действовали другие правила, но! Незнакомка должна была оставить все оружие, включая свой клинок, на блокпосту. Если она, конечно, проходила через блокпост!

– Дрон, держи ее! – крикнул Сергей напарнику, который как раз направился следом за девушкой.

Но произошло непредвиденное.

Стоило Дрону приблизиться к незнакомке, как она развернулась к нему. Неуловимо качнулась в сторону, уйдя от протянутых рук, сама схватила Дрона за отвороты пижонской кожаной куртки и толкнула вперед, выставив на пути свою точеную ножку. Это была классическая передняя подсечка, но выполненная настолько стремительно, что даже Дрон, имеющий богатый опыт всевозможных драк и рукопашных схваток, не успел среагировать. Словно подрубленный, он повалился на пол, нелепо размахивая руками, но так и не сумел сгруппироваться – и врезался лбом в гранитные плиты. Еще до того, как его тело шмякнулось на платформу, девушка сорвалась с места, спрыгнула на рельсы и помчалась к виднеющемуся впереди входу в служебный туннель. Этот туннель открывали только по необходимости, в остальное время он оставался заперт, но сейчас Сергей с изумлением обнаружил, что входная железная дверь – та самая дверь, ключи от которой имелись только у его отца, коменданта станции и начальника ремонтно-восстановительной службы, приоткрыта. Значит, ничто не помешает пробравшейся на станцию незнакомке так же незаметно уйти. Сообразив это, Касарин бросился наперерез девушке.

Она почти успела. Ухватившись за дверную ручку, лазутчица уже тянула дверь на себя, когда Серега в прыжке сбил ее с ног. Сцепившись, они упали на рельсы. Девушка вскочила первой, но Сергей поймал ее за ногу, рванул и снова опрокинул на землю, закрываясь локтем от удара другой ногой в лицо. Тогда незнакомка выхватила свой клинок – не примитивную кустарную заточку, а настоящий боевой сталкерский нож с вороненым остро отточенным лезвием. Судя по полыхнувшим ненавистью глазам, это была не пустая угроза – она собиралась пустить клинок в дело. Схватка сразу перешла на другой, смертельно опасный уровень.

У Сергея тоже было при себе оружие – револьвер в поясной кобуре, но до него еще нужно было добраться. Он откатился в сторону и, вскочив на ноги, встал в боевую стойку. В тот же миг его противница сделала длинный выпад, выбросив перед собой руку, удлиненную остро отточенным стальным жалом. Сергей рефлекторно отшатнулся, и нацеленное ему в живот острие клинка всего на несколько сантиметров не дотянулось до диафрагмы. Амазонка сейчас же нанесла новый удар, на этот раз сбоку. Но теперь Сергей был к нему готов. Он блокировал ее руку, вывернул кисть, а для верности еще и ударил по руке ребром ладони. Нож вылетел из разжавшихся пальцев и, отлетев в сторону, вонзился в железнодорожную шпалу. Девушка рванулась прочь, но Касарин не позволил ей вырваться из своего захвата: завернул за спину руку и прижал к себе.

– Стой спокойно, иначе вывихнешь плечо, – предупредил он.

Однако амазонка не послушалась. Изловчившись, она впилась зубами в ладонь парня. Но это был, скорее, жест отчаяния – от платформы к ним уже бежали караульные с западного блокпоста и впереди – злой как черт, всклокоченный Дрон.

* * *

– Ты кто такая? Как сюда попала? – спросил начальник караула у девушки, которую крепко держали за руки двое дружинников.